Лиза Таддео

Три женщины

Lisa Taddeo

THREE WOMEN

Copyright © 2019 by Woolloomooloo, LLC

© Новикова Т., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Посвящается Фокс

Тот, кто посмотрит с улицы через окно на освещенную комнату, увидит гораздо меньше, чем тот, кто заглянет в окно, закрытое шторой. Нет зрелища более сокровенного и таинственного, более возбуждающего фантазию, более изощренного и завораживающего, чем окно, освещенное изнутри свечой. То, что можно увидеть снаружи при солнечном свете, не настолько интересно, как то, что происходит по другую сторону оконного стекла. Там, в этом черном квадрате или в его освещенной глубине, сама жизнь живет, мечтает и страдает.

Шарль Бодлер

От автора

Это невыдуманная история. За восемь лет я провела тысячи часов с женщинами – героинями этой книги: я общалась с ними лично, разговаривала по телефону, писала им сообщения и электронные письма. Дважды я переезжала в другие города, к моим героиням, и жила там, чтобы проникнуться их повседневной жизнью и понять ее. Многие моменты, описанные в этой книге, были пережиты мной лично. Но, если приходилось рассказывать о событиях прошлого или о том, чему мне не довелось быть свидетелем, я полагалась на воспоминания женщин, их дневники и письма. Я разговаривала с их друзьями и родственниками, следила за их аккаунтами в социальных сетях. Но чаще основывалась на материалах из личных бесед с ними.

Я использовала судебные документы и статьи из местных газет, общалась с репортерами, судьями, адвокатами, следователями, коллегами и знакомыми – чтобы сопоставить по времени и подтвердить события. Почти все цитаты взяты из юридических документов, электронных и обычных писем, стенограмм и интервью с тремя женщинами и другими персонажами книги. Единственное исключение – это сообщения и письма, которые уже недоступны. В таких случаях приходилось довольствоваться рассказами о них из разных источников.

Мой выбор этих трех женщин основывался на актуальности и остроте их историй, а также на цепочке событий, произошедших в прошлом и повлиявших на их дальнейшую жизнь. Я беседовала только с теми, кто был готов бесповоротно раскрыть мне свои истории под запись. В процессе работы несколько женщин испугались предельной откровенности, которой я добивалась, и отказались от участия в проекте. У других героев в этом тексте нет собственного голоса, потому что эти истории принадлежат тому, кому принадлежат, – трем женщинам. Но я решила защитить и тех, чьи голоса не слышны: я изменила почти все имена, места действия и характерные детали в двух историях, которые пока еще не стали публичными: имена тех, кто не играл никакой общественной роли, а также тех, кто в то время был несовершеннолетним.

Я убеждена, что эти истории донесут до людей жизненно важную вещь: правду о женщине и ее желаниях. Конечно, речь идет о трех конкретных женщинах, о трех отдельно взятых и изложенных в письменном виде судьбах. Истории бывают разные. Но эти истории – их.

Пролог

Когда моя мама была молодой, каждое утро по дороге на работу ее преследовал мужчина. Он придерживался расстояния в пару шагов позади нее и мастурбировал. У мамы было всего пять классов образования и приданое, состоявшее из потрепанных кухонных полотенец, но она была очень красивой. Как только я думаю о ней, сразу представляю себе эту красоту. Волосы у нее были цвета шоколада из Тирольских Альп. Она всегда делала одну и ту же прическу – взбитые короткие кудри. Кожа у нее была не оливковой, как у всех родственников, а какого-то необычного оттенка, цвета бледно-розового недорогого золота. Карие глаза смотрели на мир с игривым сарказмом.

Она работала кассиром в магазине фруктов и овощей в центре Болоньи, на улице Сан-Феличе, проходившей через модный квартал. На этой улице располагались обувные и ювелирные магазины, парфюмерные салоны, табачные лавки и роскошные бутики одежды для женщин, которым не нужно было работать. Мама проходила мимо всего этого великолепия каждый день, утром и вечером. Она любовалась витринами: изысканной обувью из нежной кожи, сверкающими ожерельями.

Но прежде чем войти в этот торговый квартал, ей нужно было выйти из квартиры, спуститься по узким улочкам мимо кузнечной мастерской и козлиной бойни. В переулках воняло мочой и застоявшейся тухлой водой, которая скапливалась меж камней. Вот на этих улицах ее и преследовал тот мужчина.

Когда он впервые ее увидел? Думаю, в магазине. Красивая женщина в окружении роскошных свежих фруктов и овощей – посреди груд каштанов и сочных персиков, спелого инжира, белоснежных головок фенхеля, брокколи, гроздей томатов, на которых еще сохранилась огородная пыль, пирамид блестящих фиолетовых баклажанов, мелкой, очень сладкой клубники, блестящих вишен, винограда, хурмы… В этом же магазине торговали крупами, хлебом, таралли, фризелле, багетами, медными мисками и плитками шоколада для кулинарии.

Мужчине было за шестьдесят: лысеющий, с крупным носом и седой щетиной на впалых щеках. На голове бейсболка, как и у других стариков, которые с тросточками выходят на улицу для ежедневной прогулки.

Затем ему удалось проследить ее путь до дома, потому что, когда одним ранним майским утром мама открыла тяжелую дверь своего дома и вышла из мрака на яркий свет (в Италии почти во всех домах очень темные коридоры, свет там включается и выключается по таймеру, чтобы сократить расходы, а солнце не проникает сквозь толстые, холодные каменные стены), ее поджидал старик, которого она никогда не видела.

Он улыбнулся ей, она улыбнулась в ответ. А потом она пошла на работу, слегка размахивая недорогой сумочкой, в юбочке до середины икры. Мамины ноги даже в почтенном возрасте были поразительно женственными. Могу представить, что творилось в голове этого мужчины, когда он увидел ноги моей матери и пошел за ней. Мы веками жили под мужскими взглядами, и теперь гетеросексуальные женщины часто смотрят на других женщин так же, как это всегда делали мужчины.

Она, вероятно, чувствовала его присутствие, пересекая кварталы, проходя мимо торговца оливками, мимо винной лавки, где продавали портвейны и хересы. Но старик не просто шел за ней. Сворачивая за угол, мама боковым зрением уловила движение. В такой час на мощеных мостовых было пусто – еще только занимался рассвет. Мама повернулась и увидела, что из брюк мужчины торчит пенис, длинный, тонкий, твердый. Мужчина энергично наяривал рукой вверх-вниз, не отрывая взгляда от мамы. Он смотрел на нее так пристально, что могло показаться, что все происходящее ниже пояса управляется каким-то посторонним разумом.

В тот момент мама испугалась, но позже, за годы, прошедшие с того майского утра, ее страх поблек и превратился в сардоническое развлечение. За месяцы преследований этот человек появлялся возле ее дома несколько раз в неделю, а потом стал провожать ее от магазина до дома. На пике этих странных отношений он следовал за ней дважды в день.

Мама уже умерла, и я не могу спросить, как же она позволяла такое изо дня в день. Но я спросила мнение старшего брата, почему она ничего не сделала и никому ничего не сказала.

Дело было в Италии в шестидесятые годы. Полицейский просто ответил бы: «Ma lascialo perdere, e un povero vecchio. E una meraviglia che ha il cazzo duro a sua età» («Брось, это просто бедный старик. Удивительно, что в таком возрасте у него еще стоит»).

Мама позволяла этому мужчине мастурбировать, глядя на ее тело и лицо, прямо на улице, по пути на работу и обратно. Она была не из тех женщин, кому такое доставляет удовольствие. Но наверняка я не знаю. Мама никогда не говорила о своих желаниях. О том, что ее заводит, а что вызывает отвращение. Иногда казалось, что у нее вовсе нет собственных желаний. Что ее сексуальность – это лесная тропинка, никем не проторенная, которую можно угадать только по примятой высокой траве. А примял эту траву мой отец.

Отец любил женщин по-особому, и они считали его очаровательным. Он был доктором. Если медсестры ему нравились, он называл их «сладенькими», а если нет – «милочками». И он очень любил мою мать. Его влечение к ней было настолько очевидно, что мне даже неловко об этом вспоминать.

Хотя у меня не было повода спрашивать отца о его желании, в очевидной силе этого чувства, в силе мужского вожделения было нечто такое, что меня завораживало. Мужчины не просто хотели. Им это было необходимо. Мужчина, который каждый день преследовал мою маму, нуждался в этом. Президенты лишаются славы ради минета. Мужчина готов поставить на кон всю свою жизнь ради мгновенного наслаждения. Я не верю в то, будто у могущественных мужчин мира сего настолько мизерное эго, что они не способны понять: об их похождениях может стать известно всему свету. Я думаю, что просто их желание в тот момент настолько сильно, что все остальное – семья, дом, карьера – меркнет и превращается в каплю, холоднее и прозрачнее спермы. Превращается в ничто.

Начиная писать эту книгу, книгу о человеческом желании, я думала, что это будут истории о мужчинах. О жажде страстей. О том, как мужчины готовы перевернуть империю ради девушки, сидящей перед ними на коленях. И я начала разговаривать с мужчинами: философом из Лос-Анджелеса, учителем из Нью-Джерси, политиком из Вашингтона. Их истории поразили меня. Я пристрастилась к их рассказам, как человек может пристраститься к одному и тому же блюду из меню китайского ресторана.

История философа, красивого мужчины средних лет, началась с жалобы – жена больше не хотела с ним спать. Да и он больше не пылал к ней страстью: с годами ее привлекательность в его глазах поблекла. Позже он стал одержим татуированной массажисткой, к которой обратился по поводу боли в спине. Ранним утром он прислал мне сообщение: «Она говорит, что хочет сбежать со мной на Биг Сур». Когда мы с ним встретились в кофейне, он пылко описывал мне бедра этой массажистки. Его страсть не выглядела достойной, особенно учитывая непоправимые потери, которые он понес бы в браке. Скорее казалась поверхностной.

Мужские истории стали неумолимо бледнеть. В некоторых случаях было долгое ухаживание, иногда ухаживание, граничащее со сватовством. Но чаще всего истории заканчивались ослепляющим пульсированием оргазма. Однако если на заключительных вспышках заканчивалась и мужская прыть, то, на мой взгляд, женская зачастую только пробуждалась. В восприятии женщины намного сложнее выглядели те же самые события, и красота любовного акта могла обернуться насилием. В этом отношении именно женские чувства отражают то, как выглядят в Америке страстное желание и душевные порывы.

Конечно, женское желание могло быть таким же напористым, как и мужское. И все же, если желание было движущей силой на пути к определенному финалу, если оно было осознанным, мой интерес ослабевал. Но истории, в которых страсть не поддавалась контролю, где объект желания будто диктовал рассказчику саму историю, – именно здесь обнаруживала я и истинное величие, и страдание. Была в них беспомощность и тщетность, как во вращении педалей велосипеда назад, были в них боль, и агония, и даже уход в мир иной.

Чтобы разыскать эти истории, я шесть раз исколесила страну. У меня не было определенного маршрута. Обычно я приезжала куда-нибудь вроде Медоры в Северной Дакоте. Усаживалась в кафе, заказывала тост с кофе и начинала читать местную газету. Так я нашла Мэгги. «Толстой шлюхой» молодую женщину называли даже те, кто был гораздо моложе ее. Предполагалось, что она состоит в связи с женатым учителем старших классов. Что удивительно, реальное сношение в ее истории отсутствовало. Она рассказала мне, что у них с учителем был оральный секс и он не позволял ей расстегивать его джинсы. Он оставлял записки в ее любимой книге «Сумерки». В этих записках он проводил параллели между отношениями героев книги и их собственными. Более всего поражало и возбуждало молодую женщину огромное количество этих записок и их детальность. Она не могла поверить, что учитель, которым она так восхищается, прочел всю книгу и нашел время написать такой проницательный комментарий – словно он вел специальный курс по углубленному изучению любви между вампирами. А еще он, по ее воспоминаниям, опрыскивал страницы своим одеколоном, зная, что ей нравится этот аромат. Получать такие записки, переживать такие отношения – и внезапно, вдруг всему конец. Могу представить, какая пустота возникла в жизни этой молодой женщины.

Я узнала о Мэгги, когда ее ситуация из плохой стала просто кошмарной. Передо мной была женщина, чью сексуальность и сексуальный опыт отрицали самым ужасным образом. Я буду рассказывать историю так, как ее видела Мэгги, хотя версия, которую услышали присяжные, была совершенно иной. История Мэгги подскажет читателям ответ на распространенный вопрос: кто, когда и почему верит женским откровениям – и при каких обстоятельствах – и кто в них не верит.

* * *

Во все времена мужчины разбивали и разбивают женские сердца особым способом. Сначала мужчины любят или слегка влюблены, потом их это начинает утомлять – и они прячутся в своих раковинах на недели и месяцы, не давая о себе знать. Они охладевают и перестают звонить. А женщины ждут. Чем сильнее они влюблены и чем меньше у них шансов, тем дольше они ждут, надеясь, что он вернется с разбитым телефоном и разбитым лицом и скажет: «Прости, меня похоронили заживо, и единственное, о чем я думал, была ты, я боялся, что ты подумаешь, что я бросил тебя, но на самом деле я всего лишь потерял твой номер, потому что мой телефон украл тот тип, который похоронил меня заживо, и я три года рылся в телефонных книгах, пока не нашел тебя. Я не исчез, мои чувства к тебе не изменились. Ты имеешь право думать, что все это жестоко, непростительно, невозможно. Выходи за меня замуж».

Преступление, в котором обвинили того учителя, разрушило жизнь Мэгги, хотя у нее было нечто такое, что редко бывает у оставленных женщин. Она обладала властью, продиктованной силой ее возраста в сочетании с родом занятий ее бывшего любовника. Мэгги считала, что ее власть вполне законна. Но на самом деле это было не так.

Некоторые женщины ждут, потому что им кажется, что если они перестанут ждать, то все исчезнет. Объект желания становится для них единственным, и другого им не надо. Проблема может быть и экономической: ведь революциям требуется немало времени, чтобы докатиться до населенных пунктов, где люди больше интересуются рецептами из журнала «Сельская жизнь», чем статьями о том, как положить конец зависимому положению женщин.

Вот Лина – домохозяйка из Индианы. Ее много лет не целовали, но она не уходила от мужа, потому что у нее не было денег, чтобы жить самостоятельно. Поэтому она ждала, когда младший ребенок подрастет и она сможет выйти на работу, начать себя обеспечивать. А потом ждала, когда другой мужчина оставит ради нее свою жену. А потом она ждала еще чего-то…

Ветры перемен в нашей стране заставляют нас задумываться, кто мы есть в нашей собственной жизни. Часто ожидающие ищут одобрения своего поведения от других женщин. И тогда они получают право одобрять собственные действия.

А вот Слоун – спокойная и уравновешенная хозяйка ресторана, которая позволяла мужу смотреть, как она занимается сексом с другими мужчинами. Иногда они оказывались в постели втроем или вчетвером, но чаще всего муж наблюдал, как она имеет других мужчин – в видеозаписи или собственными глазами. Слоун очень красива! Муж наблюдает, как она занимается сексом с другими, а за окнами спальни разбивается о скалы океанский прибой… А вдали пасутся овечки соломенного цвета… Моя подруга, которая считает отношения «свингеров» достойными презрения, сочла, однако, историю Слоун жизненной и поучительной. А жизненность истории всегда заставляет нас сочувствовать ей.

Я думаю о том, что я – дочь женщины, которая позволяла мужчине каждый день мастурбировать, глядя на нее. Я думаю о том, что сама позволяла делать с собой. Все это было не столь отталкивающе, но тоже вписывалось в общую схему. Еще я думаю о том, как много я хотела от мужчин. И сколько из этих желаний было тем, что хотела от себя самой или, может, от других женщин. И как много из того, что я хотела от любовника, мне было нужно от собственной матери. Потому что множество услышанных мной историй показали, что женщины зависят друг от друга больше, чем от мужчин. Женщины могут заставить нас чувствовать себя неряшливыми, старомодными, распутными, нелюбимыми, некрасивыми. В конце концов, все сводится к одному – к страху. Нас запугивают как женщины, так и мужчины. Иногда мы так много думаем о своих страхах, что достигаем оргазма только наедине с собой. Мы притворяемся, что хотим того, чего вовсе не хотим, чтобы никто не понял: у нас нет того, что нам на самом деле нужно.

Моя мать боялась не мужчин. Она боялась бедности. Она рассказала мне однажды другую историю, и, хотя я не могу вспомнить точные обстоятельства этого разговора, помнится, она не предлагала мне сесть. Не было элегантных закусок и розового вина. Скорее так: на кухонном столе лежала пачка сигарет, окно было открыто, собака терлась о мои колени, часто моргая от сигаретного дыма. А мама надраивала салфеткой стеклянный стол.

Это был рассказ о жестоком мужчине, с которым она встречалась до знакомства с моим отцом. Мама употребила достаточно слов, которые меня интриговали и пугали одновременно. И «жестокость» было одним из них.

Мама выросла в очень бедной семье. Она писала в горшок, а потом протирала мочой веснушки, потому что считалось, что это ослабляет пигментацию. Вся семья – мама, две ее сестры и их родители – жили в одной комнате. Потолок в доме протекал, и вода часто капала маме на лицо, когда она спала. Она почти два года провела в санатории, борясь с туберкулезом. Ее никто не навещал, потому что никто из семьи не мог позволить себе такую дальнюю поездку. Ее отец работал на виноградниках и был алкоголиком. Младший брат умер в младенчестве, ему еще и года не было.

Со временем мама перебралась в город, но накануне ее отъезда, в феврале, заболела ее мать. Рак желудка. Ее положили в местную больницу, откуда она уже не вышла.

Как-то вечером повалил снег. Брусчатка стала очень скользкой. Мама была с тем жестоким человеком, когда ей сообщили, что ее мать умирает и может не дожить до утра. Жестокий мужчина повез маму в больницу через сильную метель. В машине они серьезно поссорились. В детали мама не вдавалась, но сказала, что в конце концов он попросту вышвырнул ее из машины – в темноту ночи, в пургу. Она смотрела, как исчезают огни автомобиля. Других машин на обледенелой дороге не было. Мама не успела – когда ее мать скончалась, ее не было рядом.

Я и сейчас не знаю, что мама имела в виду под словом «жестокость». Не знаю, избивал или насиловал ее тот мужчина. Я всегда полагала, что в ее мире жестокость подразумевала какую-то сексуальную угрозу. В самых мрачных своих фантазиях я представляла, как он заставлял ее заниматься сексом в ту ночь, когда умирала ее мать. Я представляла, как он сжимал и кусал ее. И все же мама оставалась с ним – это был страх перед бедностью, а не перед этим жестоким мужчиной. Она не могла вызвать такси и поехать в больницу. У нее не было ни сил, ни средств.

Примерно через год после смерти моего отца, когда мы научились проживать день без слез по нему, мама попросила научить ее пользоваться интернетом. Она никогда в жизни не пользовалась компьютером. Набор одного предложения занял у нее несколько мучительных минут.

В конце дня, проведенного перед экраном, я сказала ей, чтобы она просто объяснила мне, что ей нужно. Мы обе были измучены.

– Я не могу, – ответила мама. – Я должна сделать это сама.

– Что?

Я знала о ней все. Я видела все ее счета, письма, даже ту записку, написанную от руки, которую я должна была бы обнаружить в случае ее неожиданной смерти.

– Я хочу разузнать об одном человеке, – тихо сказала она. – О мужчине, с которым я была до твоего отца.

Я была поражена, причем неприятно. Мне хотелось, чтобы мама навсегда осталась вдовой моего отца. Я хотела, чтобы отношения родителей сохранялись незыблемыми даже после смерти, даже ценой маминого счастья. Я не хотела ничего знать о желаниях моей матери.

Этот жестокий мужчина, хозяин большой ювелирной империи, любил маму так сильно, что даже пришел в церковь и попытался остановить венчание моих родителей, когда оно было в самом разгаре. Давным-давно мама подарила мне ожерелье из рубинов и бриллиантов. Она решила расстаться с ним, чтобы не хранить у себя и тем самым не показывать, насколько оно ей дорого. Я сказала ей, что она может попытаться разобраться с компьютером самостоятельно, но, прежде чем она смогла это сделать, она заболела.

Я думаю о маминой сексуальности и о том, как она проявлялась. Я чувствовала это в мелочах – как она прихорашивается перед тем, как выйти из дома или открыть дверь. Я могла расценивать это как силу или слабость, но никогда не считала это велением сердца. Как же я заблуждалась…

До сих пор удивляюсь, как женщина могла позволить мужчине в течение многих дней мастурбировать за своей спиной. Я думаю, плакала ли она по ночам? Возможно, она оплакивала того одинокого старика. В нюансах желаний скрывается истина о нас, каковы мы есть в самые откровенные моменты жизни. Я хотела бы поймать и зафиксировать само пылающее жало женского желания, чтобы мужчины и женщины попытались понять, прежде чем осуждать. Потому что каждая минута нашей жизни остается с нами навсегда. Эти минуты расскажут, кем мы были, кем были наши матери, наши соседи – ведь мы слишком упорно считаем, что в мире нет никого, похожего на нас. Итак, перед вами три истории.

Мэгги

Этим утром ты собираешься как воин, который готовится к сражению. Твоя боевая раскраска – макияж. Отрешенный дымчатый взгляд из-под густых ресниц. Темно-розовые румяна, губная помада естественного цвета. Твои длинные волосы слегка подкручены, чтобы казаться более объемными. Ты научилась делать прическу и макияж самостоятельно. Ты стоишь перед зеркалами, а в комнате гремит Linkin Park и Led Zeppelin. Ты – одна из тех девушек, которые инстинктивно понимают, как пользоваться косметикой и аксессуарами, как орудовать заколками-невидимками, чтобы они исчезли в прическе.

Ты надеваешь туфли на танкетке, легинсы и топ с рукавом-кимоно. Ты хочешь, чтобы он понимал: перед ним больше не ребенок. Тебе уже двадцать три.

Конечно, тебе хочется, чтобы он по-прежнему тебя желал, чтобы пожалел о том, что потерял. Тебе хочется, чтобы, сидя за ужином, он вспоминал твои танцующие бедра.

Шесть лет назад ты была изящней, и он любил твои маленькие ручки. Тогда его пальцы танцевали внутри тебя. Многое изменилось. Твой отец умер – в августе он вскрыл себе вены на местном кладбище. Ты рассказывала ему об отце, о проблемах с родителями. О том, как один разыскивает другого по барам, чтобы вытащить его оттуда. Оба были алкоголиками, но отец пил сильнее. Ты чувствуешь, что он мог бы понять, что звук дождя, который колотится о землю над могилой отца, причиняет тебе боль. Ах, как там сыро… тебе мерещится, что отец недоумевает, почему ты оставила его в холодном черном ящике… Разве смерть не затмевает того, что происходит в зале суда? Разве смерть не затмевает весь этот бред, всех этих копов и адвокатов? Разве не осталось на свете такого места, где вы все еще вместе, только вы вдвоем?

Ты едешь в суд округа Касс вместе с братом Дэвидом. По дороге ты выкуриваешь несколько сигарет. От тебя исходит запах чистого тела и геля для душа вперемешку с ароматом духов и сигаретным дымом. Он терпеть не мог, когда ты курила, поэтому ты обманывала, уверяя его, что курят родители, а табачный дым просто въелся в твои волосы и ткань твоих кофточек. В католической церкви ты даже поклялась бросить курить – ради него. Он заслуживал всего того, что ты могла ему дать, даже того, чего ты давать не хотела бы…

Ты могла бы сделать так, что он не появился бы тут сегодня – даже несмотря на то, что он, как утверждают адвокаты, имеет право быть здесь. В глубине души тебе хочется, чтобы он появился. Ты понимаешь, что и в полицию ты пошла именно для того, чтобы снова увидеть его лицо. Потому что (и большинство согласятся с этим), когда любовник уходит, отказывается видеть тебя, бросает на произвол судьбы свою зубную щетку и хорошие ботинки, не отвечает на электронные письма, покупает себе новые хорошие ботинки, потому что это намного выгодней, чем снова угодить в мышеловку под названием «ее непреходящая боль», – тогда кажется, что тебе заморозили внутренние органы. Становится так холодно, что нечем дышать. Шесть лет он не появлялся. Но сегодня он придет, и на судебные разбирательства тоже явится, так что совершенно ясно: ты делаешь это только ради возможности увидеть его еще шесть раз. Такая идея покажется нелепой всем, кто не знает: человек может уничтожить другого одним лишь своим исчезновением.

Ты беспокоишься, что все еще хочешь его. Наверное, его жена переживает. Ты представляешь себе, как она, рассеянно играя дома с детьми, все время смотрит на часы.

Ты паркуешь машину и выкуриваешь еще одну сигарету, прежде чем войти внутрь. На улице довольно холодно, но в такую погоду приятно курить. Иногда кажется, что Фарго – просто начало всех начал. Серебристые грузовики со свистом проносятся по трассе. У них есть пункт назначения, координаты, к которым следует стремиться. Красивее и свободнее грузовиков только поезда. Ты делаешь глубокий вдох, и холодный воздух наполняет легкие.

Ты приходишь в зал первой. Слава богу. Здесь только ты, Дэвид, прокурор Джон и его помощник Пол. Мысленно ты называешь их по имени – и обращаешься к ним так же. Им кажется, что ты нарушаешь субординацию. Они не представляют твои интересы: они представляют штат Северная Дакота. Не думай, что прокуроры – твоя защита. Они – твоя тень, это больше похоже на правду.

Входит судебный репортер.

А потом входит Он. Со своим адвокатом, скользким типом по имени Хой.

Он садится напротив тебя. На нем та же одежда, в какой он обычно ходил в школу. Рубашка на пуговках, галстук, слаксы. Странно. Ты ожидала, что он придет в костюме. Хотя бы в чем-то более элегантном и солидном. Но его внешний вид вдруг делает его до боли знакомым. Ты задумываешься, не ошибалась ли ты все эти годы. Его молчание ты принимаешь за безразличие, но, быть может, он, как и ты, погружен в потусторонний страх. Говорят, у него родился третий ребенок. Мысленно ты представляешь качели, румянец на щеках его жены и новую жизнь, которая в ней зародилась, в то время как ты дрожала, сидя в ледяной ванне самоуничижения. Ты отяжелела, твой макияж отяжелел, стал более густым и многослойным. Но, может быть, все эти годы он тоже умирал от тоски по тебе. Как поэт, обрекал себя на десятилетия страданий. Качели заржавели. Ограничения среднего класса стали забором его тюрьмы. А жена – надсмотрщиком. А дети – да! – они всему причиной: ради них он предпочел жить без тебя и быть несчастным.

На мгновение тебе хочется дотянуться до него маленькими руками, которые он так любил… Любит ли он их до сих пор? Куда уходит любовь рук, когда все умирает? Тебе хочется взять его лицо в ладони и сказать: «Черт, прости меня, что я тебя предаю. Мне было ужасно больно, и я разозлилась – ведь ты украл у меня несколько лет жизни! Все, что ты делал, было неправильно. А теперь я здесь. Посмотри на меня. Я нанесла боевую раскраску, но под ней мне страшно, я напугана, я устала. Я хочу тебя, я люблю тебя. Я набрала три килограмма. Меня несколько раз исключали из колледжа. Мой отец только что покончил с собой. Я принимаю все эти таблетки, загляни в мою сумку – чертова куча таблеток. Я – девочка с горстью таблеток, как старуха. Я должна встречаться с парнями, от которых пахнет травкой, но вместо этого я полностью сжилась со своей ролью жертвы. Я писала тебе. Ты ни разу не ответил».

Ты уже почти тянешься к нему. Тебе безумно хочется сказать, что тебе жаль, хочется умолять его, чтобы он позаботился о тебе. Никто не может позаботиться о тебе так, как он, ты это знаешь. Никто не умеет слушать так, как он. Слушать часами. Как отец, как муж, как учитель, как лучший друг. Он отрывает свой взгляд от стола и смотрит в упор на тебя. У него холодные, черные, мертвые глаза. Небольшие агаты, суровые и блестящие. Старше, чем ты запомнила. Ты вообще не помнишь таких глаз. Раньше они были наполнены любовью и вожделением. Он забирал твой язык в рот и сосал его с такой страстью, словно хотел сделать своим.

Теперь он ненавидит тебя. Это ясно. Ты вытащила его сюда, вырвала из уютного дома, где его ждут трое детей и жена, которая последует за ним куда угодно. Ты вытащила его в эту чертову январскую слякоть, привела в эту мерзкую комнату и заставила тратить деньги и сбережения родителей на скользкого и неприятного адвоката. Ты зациклилась на том, чтобы разрушить его жизнь. Все, что он построил. Все электронные доски, которые он включает в классах в семь утра. Из-за тебя ему уже пришлось продать один дом и купить другой.

Сегодня в Северной Дакоте Аарон Нодель – учитель года. Во всем штате он считается лучшим в своем деле. И вот появляешься ты, убогая бродяжка, отродье алкашей, дитя самоубийцы, девица, которая и раньше была со взрослыми мужчинами и втягивала их в неприятности. Ты портила жизнь военным, оплоту Америки. И вот ты снова тут, грязная шлюха, чтобы погубить репутацию учителя года. Он презрительно фыркает. Ты чувствуешь яичный запах.

Совершенно ясно одно – ты должна перестать думать о нем. Немедленно. Если не сможешь, то никогда не выйдешь из этой комнаты. Ты ищешь предел своего сердца и, как это ни невероятно, находишь его. Потрясенно ты благодаришь себя и Бога. Часто ли ты чувствовала, что поступаешь правильно? Сегодня такой день. Может быть, единственный. Ты думала, что все еще хочешь трахаться с ним. Ты преследовала его в Сети – сегодня это даже не преследование: открываешь компьютер – и все обрушивается на тебя. Тебе не скрыться от угодливых статей в местных газетах. Фейсбук подсовывает тебе ссылку на магазин, где твой бывший любовник покупал перчатки. Свежие фотографии заставляют вздрагивать, тормошат в тебе былую страсть… Но теперь ты сидишь здесь – и ничего не чувствуешь. Ты видишь его плотно сжатый маленький рот. Его неидеальную кожу. Его губы больше не кажутся тебе чувственными: они сухие и тонкие. Он выглядит болезненно, словно целыми днями ел маффины, пил растворимый кофе и кока-колу и сидел в подвале, хмуро уставившись в стену.

Его адвокат Хой желает всем доброго утра. Он ужасен – дикие усы топорщатся во все стороны. Он заранее объявил журналистам, что его клиент прошел тест на детекторе лжи, хотя такое доказательство суд вряд ли примет.

Даже усы Хоя демонстрируют осуждение. Он из таких типов, которые дают тебе почувствовать себя необразованным плебеем, куском дерьма, с машиной, которая не заводится в морозное утро вроде сегодняшнего.

– Не могли бы вы назвать свое полное имя под запись? – говорит он.

Судебный репортер набрасывается на клавиатуру. Брат Дэвид дышит в унисон с тобой. Ты произносишь свое имя:

– Мэгги Мэй Уилкен, – и откидываешь назад длинные, продуманно уложенные волосы.

Первый раунд вопросов должен тебя успокоить и заставить расслабиться. Хой спрашивает про время, которое ты провела в штате Вашингтон со своей сестрой Мелией. Мелию и ее мужа Дейна, военного, ты навещала и на Гавайях, но Хой спрашивает про то время, когда они жили в Вашингтоне. Это было после Аарона. Потому что жизнь твоя делится таким образом. До Аарона и после Аарона. Ее можно было бы разделить на жизнь до самоубийства отца и после, но именно Аарон является главной вехой – если уж говорить честно.

Хой спрашивает о посещении сайта знакомств Plenty Of Fish. Ты и правда разместила там свою анкету, когда была в Вашингтоне. Но адвокат говорит так, словно ты продавала собственное тело за банку пива. Ты знаешь, что именно такие, как он, пишут законы, по которым ты обязана жить. Мужчины, которые говорят так, словно сайты знакомств – это рекламные объявления борделя. Словно ты – девушка, которая публикует свои фотографии в самом непристойном виде.

Ты действительно встречалась с несколькими парнями с этого сайта, но все они оказались жалкими неудачниками. Ты ни с кем из них не спала и за напитки заплатила сама. Было даже неловко. Но все это происходило до того, как люди стали размещать фотографии в Инстаграме, чтобы вызвать зависть. Это было раннее, медленно раскачивающееся время начала новой эпохи. Хой спрашивает про сайт, название которого не может произнести правильно.

– Что это? – уточняешь ты.

– Я не знаю, но вы-то бывали на этом сайте? – говорит он.

– Нет, я не знаю, что это такое.

«И ты это понимаешь, урод», – думаешь ты. Но в такой обстановке лучше не спорить. Наверняка жена и дети давно научились ему врать, чтобы избежать мучительных допросов, способных разрушить душу.

Он спрашивает о твоем конфликте с отцом. С твоим дорогим умершим отцом, который там, под глиной и дождем. Раньше вы часто ссорились, и ты говоришь об этом как есть.

– Из-за чего вы ссорились? – спрашивает Хой.

– Из-за чего угодно.

Ты ничего не утаиваешь, что бы это тебе ни сулило и что бы они о тебе ни подумали.

Он спрашивает о братьях и сестрах, о том, почему все они рано покинули отчий дом. Ты пока этого не знаешь, но твои слова могут быть использованы против тебя. Они выстраивают защиту на твоих собственных высказываниях. Они хотят показать, из какой ты нехорошей семьи. И какая ты распущенная. Сайты знакомств, дурная семья. Твои родители – обычные алкоголики, заделавшие детей по пьяни, а потом отправившие их на все четыре стороны, чтобы они принесли с собой проблемы в разные штаты. Ты живешь не в престижной западной части Фарго, как мистер Нодель, учитель года Северной Дакоты. Ты ютишься в неблагополучном районе, а он живет в привлекательном, благородного цвета доме, где имеется аккуратно свернутый шланг, из которого никогда не забывают поливать газон.

Все это время ты смотришь на него. И думаешь о том, что между вами было. Ты думаешь: «Если бы время замерло! Если можно было бы вернуться назад, где все было так просто, где все были живы. Где наши руки все еще дружили…»

Хой говорит:

– Вы сказали, что были близки с мистером Ноделем еще до первого года в старшей школе…

– Правильно, – подтверждаешь ты.

– Как это произошло? – спрашивает Хой.

Ты задумываешься, как ответить на этот вопрос. Ты мысленно закрываешь глаза. И сразу переносишься из черной смерти своего настоящего в райские просторы прошлого.

Судьба Мэгги объявилась в один прекрасный день без предупредительного звонка. Мягкой кошачьей поступью, как все в этом мире, что может разрушить твою жизнь.

До нее доносились только слухи о нем. Некоторые девочки говорили, что он «секси». Гладкие темные волосы, словно застывшие с помощью геля в постоянном салюте. Красивые темные глаза. Такой учитель, ради которого хочется идти в школу даже в холодное дакотское утро. Его имя восторженным шепотом проносилось по коридорам – словно произносящие его были околдованы. Мистер Нодель.

Мэгги не относилась к тем, кто принимает на веру чужие слова о чьей-то сексуальности. Она никогда не разделяла общее мнение только для того, чтобы не выделяться. Подруги знали, что она не фильтрует выражений и может сказать мужчине все что угодно. Они посмеивались, но втайне радовались, что такая девчонка, которая способна сказать парню: «А ну, пойдем выйдем!» – не думая о последствиях, в их команде.

Наконец в тот самый день, между второй и третьей учебными парами, она наткнулась на него, когда он шел по коридору. На нем были брюки цвета хаки, строгая рубашка и галстук. Это был не тот момент, который ярким метеором врывается в жизнь. Вообще встреча с важной персоной в твоей жизни редко бывает похожа на взрыв. Тогда она сказала подружкам, что он, конечно, симпатичный, но сходить с ума не от чего.

Но привлекательных мужчин-учителей в школе было немного. То есть совсем не было. Вообще в школе их было трое – мистер Мерфи, мистер Кринк и мистер Нодель, и все они дружили. Они общались не только друг с другом, но и с учениками: могли отправить им сообщение или электронное письмо. Мистер Мерфи и мистер Нодель руководили студенческим конгрессом, а мистер Кринк и мистер Нодель вместе вели курс риторики и публичных выступлений. После школы они порой заглядывали в ресторанчики и бары, где можно было выпить хорошего пива – Spitfire Bar & Grill, Applebee’s, TGI Friday’s. Они смотрели футбол и выпивали по несколько кружек. В учебное время они перекусывали в комнате мистера Ноделя. Это был своеобразный клуб, где за сэндвичами разгорались горячие дискуссии о футбольных играх.

Из троих друзей мистер Нодель был самым ярким. Высокий, крупный, с темными волосами и карими глазами. Впрочем, нацелиться на него как на классическую добычу вряд ли удалось бы – он был женат и имел детей. Но он был самым привлекательным из всего учительского коллектива в сорок человек. Если не можешь поехать в Лас-Вегас, приходится довольствоваться местным казино, не так ли?

Во втором семестре в старшей школе мистер Нодель вел у первокурсницы Мэгги английский язык и литературу. Эти предметы сразу заинтересовали девушку. Она внимательно слушала, поднимала руку и постоянно улыбалась. После уроков они часто разговаривали. Он смотрел ей в глаза и слушал, как подобает хорошему учителю.

Все сложилось само собой. Когда в футбольном полуфинале Западный Фарго сошелся с Южным Фарго, тренер вызвал Мэгги, и она затрепетала как птичка. Тренер сказал, что им нужны ее мышцы. Они проигрывали, но благодаря ей почти не проиграли. Воздух был бодрящим, сияло солнце. Мэгги помнит, что в тот день ей было радостно думать, что у нее впереди целая жизнь, чтобы сделать все, что ей захочется. В комнате ее висели плакаты Мии Хэмм и Эбби Уомбак. Мама расписала изголовье ее кровати, как сетку футбольных ворот, Мэгги бредила Дэвидом Бекхэмом. Она страстно хотела получить спортивную стипендию в колледже. Ей не было дела до мальчиков, вечеринок и сплетен. Она мечтала об огромных стадионах, куда люди будут приходить, чтобы увидеть игру ее команды. И вот она оказалась на перепутье. У нее сохранились детские мечты, но теперь у нее появлялись взрослые возможности для их реализации.

На вечеринку в честь завершения первого года Мэгги с подружками протащили в зал спиртное в бутылках из-под газировки, а потом все отправились к одному из одноклассников, родители которого уехали из города. Там накинули еще. Закуски почти не было, все страшно проголодались и поехали в «Перкинс» – что-то типа благотворительной кухни, где кормят супом. У здешних клиентов были красные рожи, а прокуренные официантки надрывно кашляли. Но когда ты молод и пьян и среди ночи разыгрался аппетит, то тебя ничто не смущает. Когда ты молод, то можешь сделать что угодно и жалеть об этом не будешь.

Где-то вдалеке раздался протяжный гудок поезда. Мэгги оживилась – она представила, как когда-нибудь купит билет в один конец и уедет из Фарго навстречу карьере и красивой квартире в стильном большом городе. Ей рисовалась ее будущая жизнь – может, конкретный путь она представляла весьма расплывчато, но возможностей было море. Она может стать астронавтом, звездой рэпа, бухгалтером. Она может стать счастливой.

Хой спрашивает об одноклассниках и близких друзьях. Ты называешь Мелани, Сэмми, Тессу, Лиз и Сноклу.

– Снокла, – произносит адвокат, будто пробуя холодный десерт. – Это девочка?

– Да, это девочка, – отвечаешь ты.

– Можете назвать ее фамилию?

Ты запинаешься, потому что ее фамилия просто вылетела у тебя из головы, и тут впервые заговаривает Аарон. Человек, который когда-то облизывал каждый закуток твоего тела, а потом не только прекратил это делать, но и вообще перестал признавать твое существование, впервые за шесть лет он заговорил с тобой.

– Ее фамилия Джефферсон.

Он говорит это так, что нет смысла сомневаться, нет смысла перепроверять. Мужчина, который так выглядит и так говорит, никогда не допустит ошибок. Никогда не подцепит венерической болезни, сколько бы шлюх не перебывало в его постели. Этот мужчина никогда не уйдет с ярмарки, не выиграв целой кучи дешевых мягких игрушек. Рука его всегда будет гордо подниматься ввысь в знак победы.

– Значит, ее фамилия Джефферсон? – переспрашивает Хой, глядя тебе в глаза.

– Ну да, вам же уже сказали, – отвечаешь ты и краснеешь.

Когда-то он был твоим возлюбленным, но по-прежнему остается и останется навсегда твоим учителем, то есть авторитетом. Иногда он употреблял такие мудреные выражения, что ты чувствовала себя полной дурой, потому что вообще не понимала их смысла.

– Я просто удивлен, что вы сами не вспомнили фамилию девочки, которую называете своей подругой, – говорит Хой.

– Что ж, нам повезло, что с нами мистер Нодель, который так хорошо помнит всех девочек-старшеклассниц.

Ты становишься язвительной, чувствуя, что тебя загоняют в угол.

– Ладно, ребята, – говорит Хой. – Мы слишком заостряем на этом внимание, давайте двигаться дальше.

Потом ты спросишь, почему никто не счел странным, что Хой ведет себя как друг, пытающийся примирить поссорившуюся пару, а не как адвокат, защищающий невиновного.

Но странно ведет себя не Хой, а ты. Это ты – чокнутая девчонка. Хочешь денег – так о тебе думают люди. Хочешь заставить этого мужчину заплатить за то, чего он не делал. Ты чокнутая и разбитая, как твоя машина и твоя психика. Как всегда, негодяи побеждают. Аарон сильнее тебя. Эта мысль вызывает не боль, а какое-то разъедающее изнутри ощущение, как будто в тебе поселяется ноющая злокачественная опухоль и она хочет тебя сожрать. Ты пожимаешь плечами.

Мэгги вспоминает, что на первом курсе вместе с ней в классе английского занималась Табита. Она вспоминает это, потому что мистер Нодель как-то во время урока сказал, что у него рак яичка. Это трогательно, конечно, когда учителя делятся с учениками такими интимными вещами, но и жутковато. Учителя перестают быть только учителями. Они становятся людьми, которые ходят по той же земле, так же схватывают простуду, так же хотят того, чего не могут себе позволить, так же не всегда чувствуют себя привлекательными.

Так, Табита взяла и спросила мистера Ноделя, означает ли это, что у него только одно яичко. Нет, она спросила не столь вежливо. Она просто сказала:

– У вас что, одно яйцо?

Мистеру Ноделю это не понравилось, и он сурово ответил:

– Мы можем поговорить об этом после уроков.

Мэгги расстроилась из-за мистера Ноделя – Табита смутила его. Как она могла задать такой ужасный вопрос? Кто вообще задает такие вопросы? Мэгги тоже бывает грубоватой и чрезмерно откровенной, но не жестокой. И в нечуткости ее не обвинишь.

Спустя какое-то время мистер Нодель взял отпуск по уходу за ребенком: ученики шутили, что он решил продемонстрировать, что заболевание не сделало его неполноценным мужчиной. Его жена родила ему второго ребенка. Во время отпуска его заменял мистер Мерфи. Когда мистер Нодель вернулся, уже в качестве молодого отца, он словно раскрылся. Он был полон жизненных сил, он стал совсем другим: сияющим, добродушным, душа нараспашку – ну просто свежая устрица!

Мэгги не помнит, как заговорила с ним после уроков о своей жизни. Она задержалась зачем-то в классе… Или она уже направлялась к двери, а он задал ей какой-то вопрос… «Мэгги», – позвал он ее, глядя на нее своими невероятно честными глазами, и она вернулась. А потом она стала рассказывать ему все. Отец ее часто бывает слишком пьян, чтобы доехать до дома из бара. А прошлым вечером они поссорились, и она не захотела его слушаться, потому что как можно слушаться отца, который просит купить ему упаковку пива?

Если она упускала в своем рассказе какую-то мелочь, он подталкивал ее к продолжению. Он мог просто спросить: «Как там у вас дома, все в порядке?» И Мэгги возвращалась и рассказывала ему все. Он был хорошим учителем, всегда заботился об учениках. А иногда человеку больше всего нужно, чтобы кто-то его искренне спросил, как дела…

Лина

Лина знает, что пятнадцатилетние девочки делятся на два типа, и она относится к тем, кому нужно нечто большее, чем французские поцелуи. У себя в спальне она, закрывая глаза, представляет, что влюблена. Этого ей хочется больше всего. Она считает, что девчонки, которые говорят, что успешная карьера для них важнее любви, попросту врут. Внизу, на кухне, мама готовит мясной рулет. Лина его ненавидит. Она ненавидит этот запах. Весь дом пропитался мясным рулетом, и запах сохранится еще на несколько дней. И даже пыль на перилах – и та перемешается с этой бурой вонью.

На лбу у Лины вскочил прыщ, большой, кроваво-оранжевый. Сегодня пятница, пятница все-таки приятнее вторника. А если вторники чем-то и лучше пятниц, так это тем, что по вторникам никто никуда не выходит, впрочем, как и Лина. Сидят себе по своим трейлерам или модульным домам. Лина хотя бы живет в приличном доме. Кому-то всегда хуже, хотя всегда найдутся те, кому лучше.

Но эта пятница будет совсем другой. Лина еще этого не знает, но эта пятница навсегда изменит ее жизнь.

Несколько недель назад подруга Лины, Дженнифер, признанная красотка, начала встречаться с новым парнем, Родом. А Род – лучший приятель Эйдена. А Лина с ума сходит по Эйдену – так всегда и бывает: серые мышки влюбляются в самых популярных парней. Эйден сильный, привлекательный и впечатляюще молчаливый. Если уж скажет – как золота отвесит. Впрочем, влюбленность Лины – катастрофа среднего уровня. Ведь она почти его не видит. Они учатся в одном классе, но никогда не разговаривают. Он встречается с девчонками с пухлыми губами, большой грудью и с мягкими прямыми волосами. Он встречается только с крутыми девчонками.

Лина не страдает дисморфофобией. Не думайте, что она смотрит в зеркало и видит там уродца. Она видит себя в зеркале такой, какова она есть: вьющиеся светлые волосы до плеч, серо-голубые глаза и красноватая кожа с мелкими прыщиками вдоль линии роста волос. Она нормального роста, и тело ее вполне нормальное: бедра у нее не слишком широкие, а если пропустить ужин, то и живот будет вполне плоским. Но она не красавица. Если бы она, к примеру, неожиданно стала подружкой Эйдена, то вряд ли кто-нибудь из парней сказал бы: «О, Эйден обзавелся горячей цыпочкой».

А недавно она поняла, что в мире нет ничего более важного. Все остальное не важно. Или скорее все остальное станет важным, потому что если ты – «горячая цыпочка», у тебя появятся свобода и возможность сосредоточиться на всем остальном, а не только на себе. Ты – горячая цыпочка, поэтому тебе не нужно часами крутиться у зеркала, чтобы хорошо выглядеть. Не нужно пытаться заставлять кого-то влюбляться в тебя. Не нужно больше плакать – только если кто-то умер. Но тогда даже плакать ты будешь сексуально.

Как бы то ни было, она не горячая цыпочка. Более того, она не получает даже того внимания, которое получить легко. От парней, работающих в 7-Eleven или Tastee-Freez. От работяг со стройки, которые в полдень перекусывают на лавочках жареными пирожками, запивая крепким чаем в пластиковых стаканчиках. Даже они не задерживают на ней взгляд.

Но теперь, когда Дженнифер стала встречаться с Родом, у Лины появился шанс. Единственное, что радует Лину в дружбе Дженнифер с этим популярным бойфрендом, – это стратегия. А для разработки хорошей стратегии нужно на практике быть одержимой своей идеей.

За несколько недель Лина разузнала о нем все. «Знали бы парни, – со смехом говорила она Дженнифер, – что мы постоянно думаем о них!» Лина всегда честна в этих вопросах. Но Дженнифер не стала бы признаваться в подобном. Ей-то не нужно разузнавать все о парне, с которым она даже ни разу не говорила.

Адрес.

Телефон наизусть. За две недели ты, наверное, тысячу раз набирала первые шесть цифр, и сердце твое взрывалось перед седьмой, и палец дрожал над ней, но так ни разу и не нажал кнопку. Наверное, так же на мышцы действует героин.

Родители – их имена, чем зарабатывают на жизнь, место их работы.

Собака – как ее зовут и когда с ней гуляют. И где с ней гуляют – чтобы можно было случайно выйти со своим плеером в тщательно выбранном костюме. И ты идешь и всякий раз, когда сворачиваешь за угол, твое сердце заходится.

Размер одежды.

Девочка, с которой он поцеловался в первый раз. Стоя под душем, ты придумываешь историю о том, как она с ним сосется и как он не хочет даже говорить о ней, потому что оно того не стоит. Что он почти забыл ее имя. А вот ты никогда не забудешь.

Любимые группы, любимые фильмы, все, что обычно узнают о человеке уже после знакомства.

Его расписание, на каком месте он сидит в вашем классе. Как прийти раньше, чтобы он не подумал, что ты пытаешься сесть поближе к нему.

Все это становится важнее дыхания. Потому что Лина знает: если она сумеет заполучить этого идеального парня, то все будет хорошо. Даже притом, что она не горячая цыпочка. Все будет хорошо, и все остальное дерьмо не будет иметь никакого значения.

Как то, например, что мама Лины вечно заставляет ее чувствовать себя идиоткой, потому что якобы она претендует на большее, нежели заслуживает. Вот эти мамины фразы: «Это глупая идея, Лина» и «Откуда такое у тебя в голове, Лина?»

Или то, что мама категорически против того, чтобы отец взял Лину охотиться на уток, Лине до смерти этого хочется, но нет: мама желает, чтобы Лина и ее сестры были настоящими леди.

Мама задает слишком много вопросов. Она вечно следит за Линой. Она всегда на хвосте. Лина часто думает: «Да живи ты уже собственной жизнью! Живи своей чертовой жизнью! Хоть бы раз вернуться из школы и обнаружить, что ни хрена никого дома нет и можно наконец побыть одной!»

Но, конечно, ее бы это так не беспокоило, если бы она могла пойти к своему бойфренду Эйдену Харту, и смотреть с ним кино в полной темноте, и страстно, молча обниматься под колючим шерстяным одеялом, не думая ни о чем, кроме их абсолютной любви. А само это слово – бойфренд. Оно не укладывается в ее голове. Это что-то далекое и недостижимо прекрасное. Если у нее когда-нибудь будет бойфренд, она не будет воспринимать это как должное, каждое утро она станет просыпаться и говорить: «Чтоб я сдохла, у меня есть бойфренд!»

Если бы он только знал, как идеально она ему подходит. Он погладил бы ее по щеке и сказал бы: «Малыш, как жаль, что мы потеряли столько времени. Нужно все вернуть. Всю оставшуюся жизнь, каждую минуту я хочу касаться твоего тела».

А она положила бы палец ему на губы, как делала крутая девчонка в одном фильме: тсс, дружочек… И поцеловала бы его…

Вечером этой пятницы она предается своим фантазиям. Она лежит в постели в своей комнате, под одеялом. Свет потушен. На ней белые трусики. Ее ноги идеально сдвинуты, как деликатесное мясо в нарезке. Лина представляет свою жизнь, как сцены из фильма. Вот она целует его под дождем, вот на футбольной тренировке, вот в кинотеатре, а вот на белой скамейке в кафе-мороженом. Сейчас на ней только бюстик и трусики, и он лежит рядом с ней, его большие руки гладят ее белое тело, его палец ласкает ее пупок, а она начинает его целовать в губы. Вот их языки встречаются, скользят, ласкают друг друга, и она ощущает каждый его сосочек…

Раздается звонок телефона. Мама снизу зовет ее:

– Лина!

Сейчас шесть вечера. Лина берет трубку.

Это Дженнифер.

– Привет, – говорит Дженнифер. – Эйден говорит, что ты симпатичная, и мы собираемся сегодня устроить двойное свидание.

Эти слова переворачивают мир. Позабыты пятницы, похожие на вторники, позабыт мясной рулет и весь этот бред… Начинается совершенно новая жизнь.

Все, что произойдет этим вечером, она запомнит на всю жизнь. Ведь она наконец получит то, о чем мечтала. Это произойдет! Мечта станет реальностью!

Сентябрьский вечер теплый и безветренный. Они должны встретиться в кинотеатре. Их подвозят туда родители Дженнифер. Свежевыбритые ноги Лины всю дорогу дрожат. Она надела джинсовые шорты и розовую рубашку. Светлые волосы, как никогда, красиво рассыпались по плечам.

Машина подъезжает к кинотеатру. Их ждут двое парней. Лина поверить не может, что это происходит с ней. Она выходит из машины, опустив глаза, избегает смотреть ему в лицо. Она боится, что он взглянет на нее и подумает, что она недостаточно красива. Но потом что-то заставляет ее поднять глаза, что-то рассеивает ее страх.

Эйден.

Он стоит там, как настоящий мужчина. Он взрослеет быстрее остальных парней.

Она влюбилась в него давным-давно. Но на этот раз все происходящее – реальность. Между ними возникает химия. Их тянет друг к другу, словно магнитом. Вблизи он кажется застенчивым.

– Рад встрече, Лина, – говорит он.

– Я тоже рада, – отвечает она.

Эйден протягивает ей руку. Она чуть в обморок не падает, видя это.

Внезапно все перестает быть недостижимой мечтой. Это случилось не по ее воле. Она не добивалась, и это прекрасно. Она вспоминает, как думала, что в ее жизни никогда не будет счастья.

Лина берет его руку с уверенностью девушки, которая знает, что ее рука достаточно красива. Он улыбается и облегченно вздыхает. Род и Дженнифер уже целовались по-французски, а может быть, и не только. Их отношения уже не такие романтические. Лина всегда думала, что Дженнифер красивее ее, но сегодня ей так не кажется.

Парни уже купили билеты, и они вчетвером проходят прямо в кинотеатр. Девушки садятся рядом. Род садится рядом с Дженнифер, а Эйден с Линой. Она чувствует тепло его тела, и ей трудно справиться с волнением. Как хорошо, что они пришли не слишком рано и свет в зале уже приглушили. Он не видит ее пылающего лица, прыщей на лбу, ее восторга.

«Семь» – не из тех фильмов, что нравятся Лине. Много крови и насилия. На сцене, когда мужчину, повинного в грехе похоти, заставляют заниматься сексом с женщиной с помощью жуткого приспособления с кинжалом, который уродует несчастную, Лина не выдерживает. Ей настолько неприятно, что это сильнее желания сидеть рядом с Эйденом. Она поднимается. Он, не говоря ни слова, поднимается вместе с ней.

Она направляется к выходу, с торжествующей радостью чувствуя, что парень идет за ней. С ней никогда такого не случалось. В своей спальне она всегда была серой мышкой. Она идет быстрее и слышит, что он тоже прибавляет шаг. А потом он окликает ее тем словом, которое будет преследовать ее в мечтах.

– Эй! Эй, малыш, подожди. Все нормально?

Она оборачивается. Они стоят на свету под навесом. Ей кажется, что они попали в 1957 год. Мимо проносятся «Паккарды», и Кэри Грант говорит: «Привет, красотка!» – а Бетт Дэвис отвечает: «Йу-ху, леди!» Прямо здесь.

Он берет ее за руку. Она смотрит на него.

– Ты только что назвал меня «малыш»?

– Да.

– Мы же учимся в одном классе.

– Да.

– Ну?

– Тебе не нравится?

– Нет, – отвечает она, широко улыбаясь. – Мне нравится. Мне очень нравится.

И тогда это случается, самый романтический поцелуй в истории мира. Он проводит ладонью по ее щеке, медленно и неуверенно, как мальчик, хотя он больше похож на мужчину, чем любой парень из их класса. Она чувствует, что лицо ее охватывает пламя. Тысяча образов проносится в ее голове – говорят, так бывает, когда ты умираешь, а не во время первого поцелуя. Она видит маму внизу, у лестницы, и она называет ее ленивой. Она видит, как отец выходит из двери, он выходит, и дверь захлопывается за ним, а мама говорит: «Лина, убери грязь за собой! Лина, о чем ты думаешь? Лина, когда ты встанешь? Почему ты все еще в ванной?» Она видит, как сестры смотрят на нее злыми глазами. Она вспоминает ту ночь, когда умер ее кролик, а утром мама заставила выбросить его. Она хотела похоронить его, но она видит, как отец выносит кролика в мусорном мешке за дверь… И вдруг губы этого красивого парня оказываются на ее губах, она чувствует, как его язык проскальзывает ей в рот, и вот оно, то, о чем она только мечтала и читала в книжке «Как целоваться», которую дала ей подружка. В книжке говорилось, что языки движутся, как золотые рыбки, но их языки вовсе не рыбки, да и не языки, а души, души, которые бьются о влажные зубы. Лине кажется, что она сейчас умрет, и, если бы это действительно произошло, ее жизнь была бы полной.

– Эйден, – выдыхает она ему прямо в рот.

– Что, малыш?

Для некоторых женщин подготовка к встрече с любовником столь же благословенна, как и сама встреча. Порой даже лучше, потому что со временем любовники уходят, интерес ослабевает, но нежные моменты предвкушения останутся навсегда. Так и Лина: ей приятней вспоминать красоту падающих снежных хлопьев, чем серую слякоть под ногами.

Обнаженная Лина стоит за желтой шторкой в прямоугольной душевой кабинке. Она подставляет рот под струю воды, откидывает мокрые волосы назад, как это делают девушки в кино – большие пальцы заложены за уши, а ладони обхватывают макушку. Потом она приглаживает волосы. Она бреет ноги и лобок, оставляя то, что девушки постарше называют «взлетной полосой». Она намыливается душистым мылом, уделяя внимание всем местам, где он может ее поцеловать. Эти места она трет особенно сильно, тщательнее, чем следовало бы.

Время она выбрала идеально – сестра сейчас пойдет в ванную по пути в их общую спальню, так что Лину никто не потревожит. Обнаженная, она ложится на постель поверх полотенца и начинает втирать розовый лосьон в кожу, не пропуская ни единого участка. Потом она наносит макияж, но не слишком вызывающе – однажды она слышала, как Эйден заметил, что сильно накрашенные девушки хотят казаться старше, а становятся похожими на шлюх.

Она расчесывает и сушит волосы, чтобы они стали прямыми, но сохранили объем и красиво рассыпались по спине и плечам при ходьбе.

Лина душится за ушами, под коленями и на внутренней стороне запястий. Лимонно-цветочный запах напоминает о пляже, чае со льдом и мятой, свежем океанском бризе. Духи – это последний штрих, они должны сохраниться надолго. Если по дороге Лине придется пройти мимо курильщика, она вся изведется в молчаливом негодовании. Эйден курит, но ей хочется прийти к нему чистой, без запаха табака, хотя вполне возможно, что он будет курить, когда она придет.

Она нервничает. В животе странное ощущение, словно она не ела несколько дней. Она действительно ела меньше обычного, потому что такова любовь. Лина начинает это понимать. Любовь одновременно питает – и заставляет ощущать голод, так что ты полон и в то же время опустошен. Ты не хочешь ни есть, ни общаться с другими. Ты хочешь только того, кого любишь, и думаешь только о нем. Все остальное – пустая трата энергии, денег, дыхания.

Тайное место – это река, но это нечто большее, чем река. Даже сейчас, спустя двадцать лет, Лина, думая о тайном месте, вспоминает слово «река», хоть оно и не совсем подходит. Проблема в том, что лучшего слова нет. Как все лучшее в жизни, это не имеет названия. Никто из них не называл тайное место. Не называл вслух. Так Лина называла это мысленно. Вообще-то было и более простое название, проще, чем «река».

Там.

Я встречусь с тобой там.

Увидимся там в десять.

Сойти с автобуса – и вот это место, всего в четверти мили, в лесу, но не слишком далеко, рядом с двухполосной дорогой, которая пролегает по равнине.

В лес ведет тропинка, не дорожка, но достаточно заметная узкая тропинка, проторенная в траве кедами и ботинками.

Лина шагает в белых кроссовках и думает, что и она теперь причастна к созданию этой тропинки. Она думает обо всех тех, кто прошел этим путем до нее.

Вот это место. Поляна, заросшая высокой травой, узкий извилистый ручей в тумане. Самый лучший момент – увидеть его машину, старую и потрепанную, серую до незаметности. При виде этой машины сердце Лины начинает колотиться как безумное.

Они начали встречаться осенью, но скоро наступит зима. Эйден говорит, что нужно запастись одеялами – слишком дорого будет держать мотор включенным. Он сказал это в сентябре, когда до зимы было еще очень далеко. И глаза Лины увлажнились оттого, что он мысленно связывает свое будущее с ней. Очень долго она была удовлетворена одним только осознанием того, что объект ее любви видит в ней бьющееся сердце, живое существо, что включает ее в свою орбиту.

Лина видит, что его машина уже здесь, она слышит пение птиц в ветвях деревьев, хруст сучков под ногами. Она чувствует запах влажной земли и автомобильных выхлопов. В этом тумане голова идет кругом. Она заправляет волосы за уши – она много раз тренировалась перед зеркалом и знает, что так выглядит лучше всего. Все эти звуки, запахи, атмосфера… Это ее прелюдия.

Там, в машине, глядя куда-то вдаль сквозь деревья, в сизом облаке сигаретного дыма, сидит ее миф: парень, который всецело принадлежит ей, он ждет ее, он ценит самую ее сущность. Он – смысл ее жизни, ради него она забывает о матери, сестрах и об отце. Только он.

Там.

Когда-нибудь Эйден будет слишком много пить, у него будут дети, работа и зарплата, которой не хватает даже на газовый баллон для барбекю для летней вечеринки в день рождения. Когда-нибудь у Эйдена появится большой живот – и горькие сожаления. Он не станет ни десантником, ни астронавтом, ни бейсболистом. Он не будет петь в знаменитой группе, он не увидит Тихого океана. Он будет жить только для жены и детей, делать все, что в его силах (хотя считается, что мужчине всегда нужно заниматься чем-то вне семьи и работы), но он не сделает ничего такого, что запомнится навсегда. Только одна женщина будет помнить, кем он был для нее. Потому что для нее он был всем.

Дорогой дневник!

Я влюблена в Эйдена Харта, а он влюблен в меня!

Клянусь, я точно это знаю. На земле нет человека счастливее меня. Стоит мне проснуться, и мне кажется, что я сейчас взорвусь от радости. Я так счастлива, что могла бы умереть. Наконец-то я знаю, что значат эти слова. Я могла бы умереть.

Приближается зима, и бешеная скачка их любовной истории начинает затихать. Лина ненавидит зиму. Она ощущает ослабление своей страсти так остро, словно лишилась одной из конечностей.

Школа и другие обязательства давят на нее. Мамины замечания становятся невыносимыми. Ей не нравится зимнее пальто, у нее нет настроения читать и учить что-то новое.

Примерно в то же время Лина узнает, что приятель ее старшей сестры запал на нее. Это одновременно и удивляет ее, и кажется совершенно естественным. Кажется, что из-за Эйдена она стала видимой для мира. Она популярна. Она знала, что так и будет. Она всегда знала. Но это знание не утешает, а ровно наоборот.

Этот приятель не то чтобы красавчик, но он старше, у него много друзей, он ходит на все вечеринки. В коридоре он подходит к Лине, когда та роется в своем шкафчике. Она чувствует на кончике носа его горячее дыхание. Он странно смотрит на нее – непохоже, что он на нее запал. Непохоже, что она вообще ему нравится.

Он рассказывает ей о вечеринке в выходные. Спрашивает у нее так, словно она уже приглашена. Она чувствует, что у нее кружится голова. Она боится отказаться. Это непохоже на свидание, но сама идея, что кто-то еще находит ее привлекательной, ей нравится. Она словно лампа в магазине, которая не была включена в розетку, но теперь она вспыхнула: и неожиданно покупатели стали останавливаться и подходить ближе. Взгляни-ка, дорогая, а может быть, эту?

Она влюблена в Эйдена, но ей кажется, что было бы неплохо повеселиться. Да и он может где-нибудь развлечься. Вообще-то в этом кроется серьезная проблема. В последнее время она не понимает, чем он занимается по вечерам. Она и раньше об этом не знала, но вдруг ей стало ясно, что ничего не изменилось. Они не стали настоящей парой, неразлучной, как Дженнифер и Род.

Лина убеждает себя, что приглашение на вечеринку – это здорово. Хорошо будет выбраться из дома. Но в действительности, если признаться себе честно, она идет на это, потому что Эйден не звонил ей уже несколько дней, а в школе хоть и улыбался, но был каким-то отстраненным – Лина просто пока еще об этом не размышляла. Но в подсознание эта мысль запала, как завещание матери. Воспоминания путаются. Парень, который пригласил ее, который вроде бы влюблен в нее, он не единственный. Она это знает точно.

Он привозит ее в дом приятеля, где вообще-то нет никакой вечеринки. Просто четыре парня сидят и выпивают. Она думает, а когда же мы поедем на вечеринку… И вдруг приятель ее сестры, который привез ее сюда, уходит… Или он уходит из воспоминаний? Теперь остались только комната, три пьяных парня и Лина.

Один из парней, теперь она называет его первым, протягивает ей выпивку в красной кружке. Она не уверена, что это спиртное. В кружке что-то фиолетовое или темно-синее, как океан. И на вкус это не спиртное. Вкус темный, густой, теплый. Лина никогда не пробовала спиртного, так что, даже если бы это был какой-нибудь ликер, она не поняла бы этого со стопроцентной уверенностью.

«Первый запомнился мне лучше всего, – скажет она потом, став старше, – и я знаю, что он был первым. Я запомнила его на всю жизнь. Мы сделали это. Я не знаю, как все случилось. Я просто почувствовала, что кто-то оказался на мне, и я знала, что это был секс. А потом, я помню, он скатился с меня, и я лежу на животе. Потом на меня залез другой парень. Я слышала, как он сказал: «О нет, это же младшая сестра Эбби! Я не могу!» – и ушел. А потом был третий, но с этого момента память отключается. Я не сопротивлялась, насколько помню. Я просто расслабилась. Я думала, что не хочу сейчас никому говорить «нет», я хотела, чтобы меня все любили. Я не хотела давать им повода не любить меня».

На следующий день, а после него еще много дней подряд, все обсуждали только одну сплетню: что Лина трахалась с тремя парнями одновременно.

Слоун

У Слоун Форд очень длинные, очень красивые каштановые волосы. Невероятно теплый оттенок коричневого. Но она их не красит.

Она очень худенькая. Хотя ей слегка за сорок, она выглядит как первокурсница. В спортивный зал она ходит гораздо чаще, чем обедает с другими мамочками. Она одновременно и похожа, и не похожа на женщину, о которой ходят сплетни. Она вроде кажется искренней, но и немного скрытной. Она часто говорит что-то вроде: «Меня увлекает политика служения». Для нее обычный ужин – это микрокосмос динамики отношений между людьми близкими и незнакомыми в условиях, когда одна сторона связана с другой определенным договором, по крайней мере на несколько часов.

В определенном свете Слоун может показаться настолько самоуверенной, что это пугает, и люди остерегаются общаться с ней. А в другие моменты она открыта и щедра и кажется настолько маленькой и хрупкой, что друзья стараются ни в коем случае не огорчить ее. Сочетание таких качеств поразительно – и это очень притягивает.

Слоун замужем за Ричардом. Ричард не так красив, как она. У них две дочери, яркие и энергичные, как их мать. Третий ребенок в семье – Лайла, дочь Ричарда от первого брака. В семье они вполне искусно друг с другом повязаны, но в этом ансамбле присутствует определенная дружеская дистанция, которая позволяет каждому члену семьи ощущать себя самостоятельной личностью.

Они живут в Ньюпорте, на берегу залива Наррангансетт, где изысканные георгианские особняки выстроились вдоль скалистого берега. Их дом стоит на оживленной, но очень красивой улице, где люди летом покупают свежую рыбу и лобстеров на рыбном рынке. У Ричарда и Слоун ресторан, расположенный в нескольких кварталах от берега, где в порту на легких волнах покачиваются яхты. Ричард – шеф-повар, а Слоун ведет зал. Она идеально справляется с этим делом – такие женщины свободно носят длинные, в пол, платья и не теряются в них.

Главное время года для них, как и для всех на острове, – это лето. Летом зарабатываются основные деньги, а зима – мертвый сезон. В январе и феврале местные жители запираются дома, проводят время с семьей, тратя летние заработки и питаясь заготовленными овощами и соусами.

В холодное время года жители больше времени уделяют своим детям, их школьной рутине, концертам и спорту.

Но Слоун не из тех, кто только и говорит о своих детях, – по крайней мере, она не идет путем тех женщин, график жизни которых вращается вокруг расписания их детей.

Когда Слоун поблизости нет, люди говорят о ней. Для маленького городка это очень необычно, что человек предпочитает проводить время в спортивном зале, а не за уличной болтовней над корзинками со свежей зеленью. Но это не единственный повод обсудить Слоун. В городе ходят слухи, что Слоун спит с другими мужчинами на глазах собственного мужа. Иногда она делает это вне дома или вообще на другом острове, записывает на видео и отправляет записи мужу. Если Слоун не с ним, то она пишет ему подробные сообщения, чтобы он знал, как и что происходит. А иногда она спит с парой.

Не сразу становится понятно, почему она действует именно так. Она живет в этом городе круглый год, что странно само по себе. Семьи приезжают сюда только летом, чтобы провести пару недель на море. Иногда они живут здесь все лето, чаще с детьми остается только мать, а отец семейства приезжает по выходным. Но жить здесь постоянно, всю зиму – это чистой воды безумие. Здесь даже нет торговых центров и больших магазинов, где можно бродить часами. Выезжая из дома, надо составлять списки покупок и дел, которые нужно сделать во внешнем мире.

Путь к взрослой жизни у Слоун начался с рождественского банкета в доме босса ее отца, одного из богатейших людей Нью-Йорка. Дом с колоннами и персидскими коврами в престижном районе Вестчестер. Хрусталь и позолота. Стильные женщины в вечерних туалетах.

Снаружи пустынные улицы, ветки деревьев покрыты льдом. Слоун была спутницей отца, а ее сопровождал парень по имени Бобби, симпатичный, как все парни, с которыми она встречалась. Слоун исполнилось двадцать два года. Она только что оставила ресторанный бизнес, решив заняться театром. Почти каждый вечер она куда-то ходила, и ее ежедневник был переполнен разными событиями – от теплого пива в захудалых музыкальных клубах до холодного мартини в роскошных домах вроде этого.

Хозяйка дома, Сельма, элегантная женщина с серебристыми волосами, сразу же сказала:

– Кита и Слоун мы посадим рядом.

Она сказала это прямо в присутствии спутника Слоун, Бобби. А что такого, все совершенно ясно. Кит – сын хозяев дома. Слоун – дочь правой руки хозяина дома, красивая, стройная, прекрасно воспитанная. Отлично подходящие для размножения партнеры, как две породистые лошади. И живут в двух кварталах друг от друга. Как можно было не подумать об этом раньше!

Слоун не слишком интересовали деньги. Хотя у этого молодого человека, Кита, денег было предостаточно. Его семья активно участвовала в финансировании различных проектов в мире искусства.

Через несколько недель Слоун уехала куда-то с Китом. Она была рада сделать это для своего отца. Понимая, что ее сексуальная энергия приносит пользу в мужском бизнесе, она чувствовала себя могущественной.

Кит спросил, куда бы ей хотелось пойти, и Слоун сразу же ответила:

– В «Вонг».

Она всегда знала, куда ей хочется пойти.

– Забавно, – ответил Кит. – Мой лучший друг работает там управляющим.

Слоун надела оливковую водолазку, узкие бархатные брючки и вечерние туфли. Они сидели за лучшим столиком, в алькове. Стол был рассчитан на шестерых, но в тот вечер его забронировали только для них двоих. Впрочем, Слоун привыкла быть особым гостем. В ушах ее сверкали маленькие сережки. Ресторан бурлил и жил своей интенсивной жизнью. Энергетика этого модного места ощущалась почти физически. Официанты двигались быстро и бесшумно. Они легко огибали друг друга, словно половина из них была призраками. Каждая тарелка представляла собой произведение искусства – белые и серые прямоугольники рыбы, увенчанные пирамидами овощей, глазированных чем-то красивым, сладким и блестящим. Запахи кислоты и жара. Радиаторы щедро согревали зал – о расходах никто не думал.

Лучший друг Кита подошел, чтобы узнать, не хотят ли они получить специальное дегустационное меню от шефа. До ужина Кит и Слоун курили травку. Слоун всегда идеально выбирала дозу любого наркотика. Иногда такая доза была чрезмерной, но она позволяла себе и это. Например, в отношении спиртного. Она точно знала, что порой неплохо быть слегка пьяной.

Им подали пять блюд, и каждое следующее было еще более интересным, чем предыдущее. Но самое большое впечатление на Слоун произвело последнее, перед десертом. Черный морской окунь со спаржевой фасолью в роскошном соусе из черных бобов.

– Это просто потрясающе, – сказала она Киту.

А Кит улыбался и посматривал то на нее, то на официанта, разделывающего рыбу. Стремительное развитие событий его развлекало. Слоун знала, что для таких парней, как он, это всего лишь очередной изысканный ужин с очередной красивой девушкой. Когда-нибудь у него будет бильярдная на первом этаже, сигарный дым, сыновья. А этот окунь станет палтусом или тунцом. А Слоун сменит Кристина или Кейтлин. Но в тот момент, как и почти всегда, Слоун предпочитала находиться выше уровня своей головы.

– Чертов окунь! – воскликнула она, беря Кита за запястье. – Какой потрясающий окунь!

Изысканная еда всегда позволяла Слоун соединиться с другим миром, где ей не нужно было быть элегантно-сдержанной. В том мире сок окуня струился у нее по подбородку.

Когда Слоун и Кит почти прикончили окуня, к ним подошел шеф-повар. Косточки рыбы аккуратно лежали на блюде. Кит и Слоун были сыты и теперь от души веселились; Слоун сказала шефу, что его блюда были восхитительны, но особо рассыпаться в комплиментах не стала. Она проявила поразительное хладнокровие. Она даже не сказала, как взбудоражила ее приготовленная им рыба. Она бросала на шефа взгляды, но не очаровывала его – хотя могла бы, если бы захотела.

Шеф-повар в своем белом колпаке не произвел на нее большого впечатления. Но он улыбался, был симпатичным, и его блюда ей понравились. Ужин оказался идеальным, а общение с Китом было именно таким, каким и должно было быть общение с любым партнером в ее жизни.

Шеф вернулся на кухню и прислал им десерт. Шоколадный мусс с имбирным печеньем и ягодным соусом. Кит и Слоун выпили кофе, потом дижестив. Слоун отлично понимала, что большинство девушек ее возраста никогда не ели и никогда не будут есть таких блюд, пока не выйдут замуж, годам к тридцати.

На выходе Слоун повернулась к Киту и сказала:

– Если я когда-нибудь снова буду работать в ресторане, то это будет такое место.

Кит только за ужином узнал о ресторанном прошлом Слоун.

Конечно, слово «прошлое» было глупым. Но использование этого слова только подкрепляло мысль о том, что для такой юной женщины, как Слоун, работа в ресторанах – забавная причуда, не более того. Она выросла в состоятельной семье, жила в престижном пригороде Нью-Йорка, училась в школе Хораса Манна, откуда выходили будущие губернаторы и генеральные прокуроры. Но, хоть она и не нуждалась в деньгах для покупки одежды или блеска для губ, в пятнадцать лет Слоун пошла работать официанткой. Она заполнила заявление, а в графе «опыт работы» указала, что часами заполняла документы в отцовском офисе, а вечерами сидела с соседскими детьми.

Ее тянуло в рестораны. Ей нравилась атмосфера. Обслуживать людей. Надевать черные брюки и белые блузки и быть полностью ответственной за свои столики. Она видела, как другие юноши и девушки переходили от столика к столику, раздраженные, скучающие, нервные. Знала, что большинство из них не привлекает эта работа. Они не были поглощены своей ролью в этом действии. А ведь это была роль. Официант – мастер церемонии. Он становится управляющим столиком – и представителем кухни в зале. Конечно, деньги ей тоже нравились. Деньги – это оценка ее игры, комплимент, который может лишить дара речи, но никогда не заставит покраснеть. Все мужчины делали это. Оставляли на столике несколько двадцатидолларовых купюр, сложенных и сладострастно придавленных тяжелым стаканом.

Поначалу Слоун пыталась пойти правильным путем. Она подала заявление в Хэмпшир, и ее приняли. Она жила в общежитии с соседкой. Она носила сапоги для верховой езды и ходила по мостикам над замерзшими прудами и вдоль живых изгородей в академии Новой Англии. Она ходила на свидания, участвовала в жизни женской общины университета.

Хэмпшир она бросила, потом вернулась. Потом снова бросила. Все эти передвижения не были для нее ни тяжелы, ни мучительны. Просто она была молода и не уверена в себе. У нее был брат Гейб, который жил точно так же. Как только один из них поступал правильно, другой тут же шел кривой дорожкой. Когда родители могли наконец утешиться успехами одного, им приходилось серьезно беспокоиться за другого.

Работая в ресторанах, Слоун окончила несколько курсов, но никак не могла привыкнуть учиться. Она смотрела на своих соседей по студенческой аудитории: внимание, с каким они слушали лекцию, ее поражало. Такое состояние разума казалось ей недостижимым. Она гораздо комфортнее чувствовала себя в своем ресторанном мире, где жизнь бьет ключом, где непрерывно звенят бокалы, – и всегда возвращалась туда.

И все же этот вечер был особенным. Она снова почувствовала непреодолимую тягу – словно включился мощный магнит. Слоун уже несколько лет не работала официанткой. Вернулась в университет, стала посещать театры в центре города, подумывала о карьере продюсера. Она знала, как нужно разговаривать с людьми, умела заинтересовать чем-то новеньким скучающих богачей вроде друзей отца. Смотрела им прямо в глаза и говорила, что они пожалеют, если не вложатся в выставку этого художника или не поучаствуют в выпуске одежды для гольфа той фирмы. Слоун смело пользовалась своей внешностью: волосами, улыбкой, молодостью и своим положением в этом мире. Проигнорировать ее было невозможно.

И вот теперь она была в ресторане с Китом, сыном отцовского начальника. Именно этого отец от нее и хотел. И мама тоже. Скатерти с монограммой. Корзинки для пикника в багажнике «Рейндж Ровера». Близнецы в воротничках Питера Пэна. Слово «экрю». Сент-Джон. Рождество в Аспене. Теллурид[1].

Если я когда-нибудь буду снова работать в ресторане, то это будет такое место.

Видимо, она сказала это достаточно громко, чтобы управляющий ее услышал.

На следующей неделе он позвонил ей и предложил работу. Она с радостью приняла предложение. Она все еще не осознавала, даже сейчас, как скучала по ресторанному миру, по его суете, шуму, по его значимости. Это было сродни политике.

Хотя работала она в зале, Слоун постоянно пропадала на кухне – это было частью ее профессиональной подготовки. В ресторане считали, что все сотрудники должны обладать достаточными познаниями чтобы, когда клиент спросит, как приготовлен морской окунь, официанты могли бы дать компетентный, исчерпывающий ответ.

Обычно новичков отправляли поочередно на разные этапы готовки – холодные закуски, горячее, десерты и т. п. Но Ричард, шеф-повар, поступил с ней иначе.

Он встретил ее в зале. Вытер руки влажной тряпкой. У него были резкие, угловатые черты лица и глаза, которые могли лучиться попеременно то теплом, то лукавством.

Ричард улыбнулся и предложил:

– А что, если нам сделать шарики из мацы?

Слоун засмеялась. Шарики из мацы? Она огляделась вокруг. Они были в обеденном зале ресторана французской и тайской кухни. Звучала тихая музыка. Слоун опустила глаза на ковер. Его орнаменты и расцветки вдруг навели ее на мысли о пирамидах посреди песчаной пустыни в тех странах, которые никогда не видела. Иногда Слоун представляла, что возникает ниоткуда и любое место, где она окажется, могло быть другим. И что никто не скучает по ней ни дома, ни в университете. Но все же знала, что часто именно она становится центром вечеринки. Знала, что, не увидев ее до десяти вечера там, где она должна быть, люди начнут спрашивать о ней. Ей мерещилось, что однажды другие женщины скажут: «Хотелось бы мне, чтобы Слоун была моей мамой», – после того как она устроит изысканный прием в честь дня рождения своего сына-третьеклассника.

И вот она стояла в этом ресторане, чувствуя, что находится в теле человека, которого до конца не понимает. Отчасти это чувство было связано со страхом отсутствия самоидентичности. Она никогда не знала точно, кто она такая, и поэтому изо всех сил старалась сосредоточиться на том, чтобы хотя бы не быть скучной. Иногда она совершала странные, совершенно не похожие на нее поступки, лишь бы только никто не назвал ее скучной. Но из-за этого же она чувствовала себя неспособной на любовь, холодной и испорченной.

А рядом был Ричард. Шеф ресторана. Он старше ее, но не настолько, чтобы казаться по сравнению с ней стариком. Он не был богат, не был эксцентричен. У него не было личного самолета. Он не был развращен. Он не был похож ни на одного из мужчин, которые окружали Слоун. Особенно в тот период, когда ее тянуло к плохим парням, гитаристам и мрачным неухоженным типам на мотоциклах.

Ричард был не таким. Чисто выбритый шеф-повар в белоснежном колпаке, занимающийся любимой работой. Она слышала, что он живет с маленькой дочерью.

Он привел ее на кухню. Длинный стол из нержавеющей стали сиял так, что она видела отражение собственного подбородка. Отражения не тревожили ее. Она знала, как ей повезло. У нее были подруги, которым собственные отражения не нравились. Они всегда старались держаться подальше от зеркал или же рассматривали себя с мазохистским удовольствием. Слоун этого не делала. Заметив свое отражение в витрине или на сверкающем сталью столе, она лишний раз убеждалась в том, что и без того знала. Ей всю жизнь говорили, что она красива. Началось это еще в детстве. Об этом говорили и тетушки, и незнакомые люди. Ее гладили по волосам, словно она была ретривером на лужайке перед замком Фортуны.

Ричард достал коробки с мацой. Слоун всегда нравилось в ресторанах это несметное количество опрятных коробочек с разными полезными вещами. Например, томатный соус. Можно было окружить всю кухню по периметру одинаковыми банками соуса, повторяющимися до бесконечности.

Чтобы приготовить блюдо, они растолкли мацу. Ричард достал чеснок, соль, разрыхлитель. Все ингредиенты он смешал в большой миске. В другой он стал взбивать яйца и смалец. Укроп он нарезал заранее. Слоун поняла, что он рассчитывал на ее согласие делать шарики из мацы, и ей это понравилось. Слоун уважала решительных людей. Ей также нравилось, когда решения принимались за нее. Она надела предложенный фартук – стандартный, но красивый.

Ричард смешал содержимое обеих мисок, показал, как перемешивать компоненты вилкой – не слишком энергично. А потом научил ее делать шарики с помощью холодной ложки. Их руки встречались. Слоун чувствовала тепло его притягательности. Но чувствовала она и что-то новое. Страсть и вожделение она испытывала и раньше. Она кидалась из одной кровати в другую и ощущала себя одновременно и в церкви, и в аду. Но это чувство было иным.

Они выложили шарики на поднос и убрали в холодильник. Ожидая, пока шарики застынут, они разговаривали. Ричард показывал ей свою кухню, и они рассказывали друг другу свои истории. Рядом никого не было – работники входили и выходили, но они их не замечали.

Ричард рассказывал ей о своем еврейском происхождении. И Слоун поняла, что шарики из мацы были его способом сказать: «Вот кто я, вот откуда я». Он рассказал ей о своей дочери Лайле. Как большинство девушек ее возраста, Слоун не представляла, каково это – иметь детей. Мысль о беременности повергала ее в ужас, когда она оглядывала комнату в общежитии или квартиру, которую делила с подружкой или бойфрендом, и пыталась представить, где тут можно поставить колыбельку. Она смотрела на оставшиеся после выходных бутылки Grey Goose и глянцевые стопки журнала Vogue и теряла дар речи. Племянников, для наглядного примера, у нее тоже не было.

Когда шарики из мацы были готовы, они достали их из холодильника и стали опускать в кипящий бульон. По кухне распространился сочный хлебный аромат. Слоун это нравилось. Это был запах дома. Дома, которого она еще не знала, но ведь дома пахнут именно так.

Она чувствовала на себе взгляды Ричарда: он смотрит на нее, ловит движения ее рук над кастрюлей с бульоном. Она уверена, что он не даст ей обжечься и, если кастрюля внезапно перевернется, он, как ниндзя, изменит траекторию полета кастрюли или даже обожжется сам, позволив бульону просочиться сквозь его тонкие черные брюки, и на ошпаренных ногах останутся раны цвета сырой свинины…

Когда шарики сварились, они положили их в суп, и весь персонал уселся по-семейному за обед. Слоун посматривала на обедающих. Официанты, хозяйки зала, управляющий – все они казались ей менее опытными в жизненных взлетах и падениях, нежели она сама. По крайней мере, так ей казалось в тот момент. Она чувствовала себя маленькой богиней. Уникальной, не принадлежащей ни к какой категории. Великодушной и жестокой. Прекрасной и пошлой. Богатой и бедной. Верующей и безбожной. Она представляла собой баланс противоречий, как все эти девушки, бомбы замедленного действия, у которых крутые богатые отцы и хрупкие, пугливые матери. Она всегда оказывалась не там, где хотела оказаться, однако имела все, чего желала. Бо́льшую часть из двадцати лет жизни она была призраком в легких одеждах. Она пила апельсиновый сок за элегантными столиками, изысканно наряжалась на Пасху. Но впервые она почувствовала, что если сейчас покинет эту комнату, то всегда будет сожалеть об этом. Именно здесь она должна быть – она чувствовала это всем своим существом. Она ела суп, и суп согревал ее.

По прошествии дня, проведенного на кухне с шариками из мацы, Слоун окончательно освоилась в ресторане. Ресторан стал ее местом, и она заняла в нем достойное положение. Ресторан поглотил всю ее жизнь. Впрочем, так и бывает с работой в той или иной степени, но когда работаешь в ресторане, то в силу самого характера такой работы, которая захватывает твои часы по вечерам и выходным, эта работа становится твоей настоящей жизнью. Она становится центром, вокруг которого вращается все остальное. Когда Слоун предстояла длинная смена в ресторане, она тратила на прическу уйму времени – ведь волосы должны оставаться чистыми и красиво уложенными целых десять часов.

Как-то ранним вечером, когда солнце клонилось к закату, она почувствовала, что на нее смотрят. Она подняла глаза и увидела Ричарда. На ней были модные облегающие брючки. Слоун ощущала себя высокой, красивой и полезной. Она медленно направилась к стойке, чтобы поставить в канделябры ароматические свечи. Она знала, что в этой позиции Ричарду будут лучше всего видны ее прелести. Она специально наклонилась над канделябром именно так. Ей не нужно было оглядываться, чтобы убедиться, что он смотрит, – его взгляд прожигал брючки и покалывал ей кожу.

По утрам Слоун часто подрабатывала в кофейне, расположенной в книжном магазине. Не потому, что ей нужны были деньги. Просто ей хотелось охватить больше возможностей для применения своей нерастраченной энергии. Она наслаждалась изучением разных моделей бизнеса. Ей нравилось повсюду запустить свои щупальца. В кафе заходили студенты из Нью-йоркского университета. Они ели гранолу, йогурты и сальвадорские кукурузные лепешки. То они приходили мрачными, явно с похмелья, а то жизнерадостными и веселыми. Она прислушивалась к их разговорам, наблюдала за ними, держа весь зал под прицелом. Так ей становилось понятней, как можно управлять их эмоциями, чем сидя рядом с ними в аудиториях и удивляясь, как им удается усваивать всю эту информацию.

Слоун все чаще размышляла о том, как она начнет собственное дело. В книжном магазине у нее был один коллега, с ним она обсуждала покупку помещения, которое они могли бы превратить в ресторан и клуб. Она мечтала совместить хорошую кухню с живой музыкой в стильном и модном заведении. В таком местечке, где компания могла бы провести целый вечер. После стейка и артишоков друзья могли бы остаться, чтобы выпивать, танцевать и слушать выступление какой-нибудь группы.

Она присматривалась к Западному Бродвею, где в то время за Каналом располагались парковки, табачные лавки и теснились ветхие дома. Теперь это модный район, где у подъездов стоят швейцары, а на крышах раскинулись сады, где в овощных бутиках продают латук, выращенный на гидропонике, а парни в стильных темных очках делают селфи на фоне местных достопримечательностей. Слоун всегда умела оценить потенциал хорошего места, опередив всех.

В те немногие свободные часы в своем графике Слоун встречалась со своим экс-любовником Джаддом или с девушкой по имени Эрика. У Джадда были темные глаза, бледное лицо – и мотоцикл. Слоун нравилось, что после ночи, проведенной с Джаддом, ее волосы были растрепанными. Но он не всегда перезванивал так быстро, как ей хотелось бы. С Эрикой все было более предсказуемо. Хотя с женщинами и непросто, в отношениях с ними есть хоть какая-то определенность. Они чаще звонят, быстрее отвечают.

Эрика была не первой женщиной Слоун. В Хэмпшире была девушка по имени Лиа. Они встречались, как многие встречаются в колледже. Как-то зимним вечером Лиа заявила, что ей нужен пенис. Они позвонили молодому человеку, с которым обе встречались когда-то в прошлом, порознь. Втроем они больше хохотали, чем занимались чем-то еще. Но в тот вечер все смешалось. Слоун возбуждали многочисленные следы слюны на ее бедрах.

В Нью-Йорке, с Эрикой, все было серьезнее. Кроме того, Эрика не признавала мужчин. Иногда Слоун ощущала дисбаланс в отношениях двух женщин, одна из которых любила спать с мужчинами, а другая – нет. Потому что вторая считала первую предательницей. Ей казалось, что той нужно больше, чем пенис, чем то, что можно заменить обычным фаллоимитатором, – но сама идея мужчины, идея существа доминирующего, идея экстатического подчинения маскулинной энергии…

Слоун не хотела мужчину подобным образом и не нуждалась в этом, но от жизни она жаждала больше, чем мог дать ей один человек. Грандиозного опыта. Чтобы вечер перерос во что-то более сложное. Она пригласила Эрику в «Вонг», где та стала официанткой. Слоун всегда смешивала свои миры. Она не боялась этим все испортить – потенциальный хаос ее возбуждал. После работы все они собирались вместе, выпивали, говорили об успехах и неудачах. Словно околдованные энергетикой этого места, они обсуждали, как на следующий вечер сделать ощущения клиентов еще более приятными. Присутствовал и сексуальный элемент. В ресторанном мире Слоун всегда чувствовала себя по-настоящему живой.

Но иногда атмосфера ресторана начинала казаться тесной и душной, а присутствие Эрики – навязчивым. И тогда Слоун исчезала на несколько вечеров: уходила к Джадду. С ним она пила, принимала наркотики, трахалась где попало. Джадд напоминал ей чердак, мрачный и холодный. Порой в эту историю вовлекали Сида и Нэнси. Слоун не понимала, можно ли назвать Джадда ее бойфрендом, хочет ли она, чтобы это было так. Но ей нравилось, как она начинала волноваться из-за того, что он ей не звонит. Ей нравилось быть готовой откликнуться на его зов. Тушь для ресниц, прозрачный тюбик блеска для губ.

В этом круговороте их мотало несколько месяцев: они расставались и встречались снова, то жили вместе, то бросали друг друга и снова возвращались. Он был безумен, и она становилась безумной рядом с ним.

А потом начались третьи отношения – с Ричардом, шеф-поваром «Вонга». Хотя поначалу все было как-то не так. Не было ни грандиозного секса, ни вечера с виски, ни неловкости, когда все произошло. Химия между Ричардом и Слоун была взрывной, но в то же время ясной и чистой. Он был уже не ребенком. Дома у него была восьмимесячная дочь от женщины, с которой он все еще был близок, но любви между ними не осталось. Он был отцом, хотя Слоун никогда его так не воспринимала. Он казался тем, на кого можно спокойно положиться. Слоун чувствовала, что и ей нужно повзрослеть. Нет, скорее она знала, что ей нужно повзрослеть. Хотя она не понимала, кем хочет быть, но всегда знала, каких ориентиров надо держаться, чтобы добиться своего. Это знание было побочным продуктом происхождения из такой семьи, как у нее.

Она не говорила Джадду, что между ними все кончено. Они отдалялись друг от друга постепенно, маленькими шажками. Она усвоила, что важно никогда не быть честной, но и никогда не лгать. Она стала дольше задерживаться в ресторане, выпивать в баре, пока Ричард готовил для нее и других официантов свои экспериментальные блюда. Блинчики с начинкой из пикантной свинины, украшенные перышками зеленого лука. А потом настал вечер, когда Слоун не стала встречаться с Джаддом. Он звонил, и звонил, и звонил… Когда ей этого хотелось, он ни разу не был так настойчив. На следующий вечер она ушла домой с шефом.

Утром Слоун открыла глаза. Ричард уже проснулся и смотрел на нее. Взгляд его был таким особым и сосредоточенным, что она шутливо спросила:

– Думаешь, что нам нужно стать парой?

На полках аккуратно лежали детские игрушки. В кухне стояли коробки с воздушным рисом, а на стойке сушились детские бутылочки и соски.

Ричард подпер голову рукой. Солнечный луч высветил пыль на полу.

– Я думаю, что мы уже пара, – сказал он.

Начало их отношений не было столь драматичным, как это случалось со Слоун почти всегда прежде. Тут ей сразу стало ясно, что все под контролем. Ей не пришлось идти на хитрости, чтобы Ричард раскрыл ей тот кусочек внутри себя, который в Джадде и других мужчинах всегда был за семью печатями. Этот кусочек был даже не любовью, а скорее стабильностью. Это была суть другого человека, терпеливо ожидавшая, когда она приспособится к ней. Ричард был уверенным в себе, сильным, властным мужчиной. Он никогда не ревновал, не проявлял злобы. Он был талантливым и надежным. На кухне он отдавал приказы своим подчиненным спокойно и решительно. А главное, он страстно желал ее. Он желал ее всегда. Конечно, она тоже желала его, но его бешеная ненасытность заставляла ее чувствовать себя самой желанной женщиной в мире.

Их объединяли и жизненные цели. Оба хотели открыть ресторан. Кроме того, он мог бы взять на себя кухню, а она – зал. Все было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Через семь месяцев, в июле, Слоун пригласила Ричарда в Ньюпорт, в летний дом родителей. Город произвел на Ричарда огромное впечатление, как на всех новичков. Когда машина въезжала на гравийную дорожку, которая вела к шикарному белоснежному дому в частных владениях на скалистом берегу, можно было наконец позабыть о толпах народу на пляже и в городе. На небольших прилавках без присмотра фермеров здесь можно было купить яйца и зелень, оставив деньги в специальном ящичке.

В этом месте был один недостаток, как и во всех местах, которые слишком любимы туристами. Июль – разгар сезона, и было очень трудно найти место, чтобы поесть. Приезжие заполняли лучшие рестораны на набережной, шефы и официанты не справлялись с наплывом гостей.

Когда им наконец достался столик, скатерть была в пятнах. Перед тем как посадить следующих клиентов, скатерти не меняли. Слоун посмотрела на Ричарда, который сидел над тарелкой, где лингвини плавали в жидком соусе из моллюсков цвета пляжной воды. Он посмотрел на нее. Решение было принято в центре пересечения этих взглядов.

К сентябрю они купили красивый дом цвета мяты в центре города. К дому был пристроен ресторан. Да, может быть, это было опрометчиво, и в этом Слоун соглашалась с некоторыми друзьями, но уж вовсе не глупо. Лучшего шефа, чем Ричард, не найти. Она поняла это в первый вечер, в тот самый момент, когда был подан приготовленный им окунь. Она не знала, станет ли он для нее идеальным партнером, но была готова попробовать.

Вот так бывает, когда видишь своего мужа с другой женщиной. Тебе хотелось бы отключиться, но напиваться нельзя. Если напьешься, тебя охватит иррациональная ревность. Ты перестанешь мыслить трезво. У тебя отключится та часть мозга, которая твердит: «Нет, он любит тебя, а это всего лишь забава».

Муж должен быть целиком и полностью сосредоточен на тебе. Да, предположим, с ним что-то происходит, но это лишь физиология, ему нужно это прочувствовать, пережить, насладиться. Но мысленно он должен быть сосредоточен на тебе. Он должен чувствовать твое присутствие – и в этой комнате, и у себя в мозгах.

Девушка может делать, что захочет. Управлять девушкой невозможно. Она должна быть очень привлекательной, но не такой привлекательной, как ты, – ни в твоих глазах, ни в глазах твоего мужа.

Эта сцена не может быть порнографической. Это то, что вы решили пережить вместе, внутри ваших любовных отношений. Ты все проверила, ты отдаешь себе отчет в происходящем.

Осознание. Тебе казалось, что ты понимаешь это слово, но его нужно впитать в себя. Муж должен осознавать тебя так, словно находится в твоем мозге. Это должно возбуждать тебя, а не другую женщину. И даже если он трахает эту другую женщину, он должен мысленно трахать тебя. Каждый толчок внутри этой женщины – толчок внутри тебя. Это не обычный групповой секс, даже если кто-то так это называет. «Групповой секс» – это относится к другому времени, к другим людям, но не к Слоун. Она – женщина изысканная, и таков же ее мир, ее простыни, ее мысли.

Это похоже на безграничную сексуальность, но не в том смысле, в каком ее понимают гедонисты или хипстеры. Если сравнивать сексуальную жизнь с накрытым столом, то стол должен быть длинным и прочным, пышно украшенным рогами и цветами. В бокалах – вина и портвейны, а гостям подают десерт и салат одновременно. За столом должны стоять как кресла с бархатной обивкой, так и простые барные стулья, впрочем, гости могут сидеть и на столе, обнаженными или в причудливых нарядах.

Все началось в ее двадцать седьмой день рождения. В первую неделю июля, более десяти лет назад. Ресторан работал уже два года. Белые карнизы, солнце. Она была довольна тем, что построила. Она чувствовала, что сделанное ею было не напрасным и имело смысл.

Было жарко. Ньюпорт гудел, как обычно в летние выходные. Четвертое июля – главный уик-энд сезона. Туристы покупают цветы на фермерском рынке. Они несут их в свои машины с кондиционерами, в трейлеры, в старинные кабриолеты – со стеблей капает вода. Ржавчина на машинах – это новый шик, это заявление. Молодые девушки с длинными волосами расхаживают в откровенных топах и свободных брюках. Каждый год в моду входят сандалии нового вида.

Утром Слоун пришла в ресторан, чтобы поработать с документами.

Она провела рукой по стальному столу на кухне, полюбовалась холодильником, полным летних овощей. Кухонными устройствами, блендерами, идеально заточенными ножами. Все это принадлежало ей. Она могла за один вечер накормить сотни человек.

В другом конце комнаты раздался какой-то шум. Она подняла глаза и увидела Карин. Слоун мало что знала о ней, только то, что девушка недавно окончила колледж. Как многие девушки, которые не знают, чем заниматься и где жить, Карин стала работать в Ньюпорте, где отдыхали родители ее друзей. Она несколько раз была здесь в детстве и знала, к чему можно стремиться. У нее были очень темные волосы и темные губы. Почти как у вампира. Словно они были полны свернувшейся крови.

Стройная, сексуальная Слоун прямо на кухне стала думать о том, в чем она лучше Карин и в чем Карин лучше ее. Слоун была стройнее, Карин – моложе. Слоун была хозяйкой ресторана, а Карин просто здесь работала. Но все могло бы быть и наоборот. Лучше бы Карин оставалась наемным работником, красивой девушкой, подчиняющейся приказам. «Разве не о таких мечтают мужчины?» – думала Слоун. Нет, Слоун была уверена в себе. Она – альфа, сильная и уверенная, любит развлекаться, но возвращается домой вовремя, чтобы ее не искали. Карин была ребенком, с ней не о чем говорить, разве сходить на концерт, она хороша в спальне только в первые пятнадцать минут, прежде чем наскучит смена позиций. Слоун понимала, что эта девушка слишком много двигается, слишком много показывает, слишком много смеется. В ней все было ярко и привлекательно, но как-то чересчур – она слишком спешила увлечь мужчину. Слоун же, с ее длинными волосами, гибкой фигурой и пугающей красотой, была куда как многограннее. Любой мужчина в мире пошел бы за ней – и остался с ней навсегда.

– Привет, – сказала Карин.

Это прозвучало необычно, тепло и дерзко.

– Привет, – ответила Слоун.

Это тоже прозвучало в особой манере: с любопытством, осуждением – но и с налетом чувственности.

– Сегодня ваш день рождения?

Слоун кивнула. Она почувствовала на губах улыбку. «Неужели все так просто?» – подумала она. Достаточно кому-то сказать, что у тебя день рождения, и твоя оборона рухнула. Словно тебе семь лет и ты надела новое платье в горошек.

Слоун не знала, что за несколько дней до этого Карин сделала Ричарду предложение. «А что, если я присоединюсь к вам с вашей женой в спальне?» – сказала она. Конечно, сказано это было не совсем так. Если нет аудиозаписи той фразы, то никогда не поймешь, в чем заключался реальный вопрос. На него невозможно ответить. Нельзя адекватно оценить, как именно это было сформулировано. Слоун знала, что между тремя не бывает абсолютной честности – в любом виде секса.

Слоун представила, как Ричард поднял брови, занервничал, смутился. Жены рядом не было. Он был хорошим мужем. «Можете предложить это Слоун, если хотите», – ответил он. И он вернулся к своей работе – продолжил готовить еду для сотен гостей.

Карин предложила устроить выходной, раз такое дело. Она недостаточно хорошо знала Слоун, чтобы фамильярно предлагать уйти с работы, и поступила так именно по этой причине. «Возьмем бутылку шампанского и поедем на пляж», – сказал она, беря Слоун за руку.

Слоун взяла с собой собаку, они прихватили шампанского и поехали в Напатри-Пойнт. Две женщины расстелили полотенца. Ногти на ногах у них были покрашены, ноги и ступни покрывал идеальный загар. Океан был прохладным, спокойным. Как снегопад застилает мир покрывалом, так и океан накрывает всё своим белым шумом. Женщины пили шампанское, ели виноград, слушали музыку, и Слоун чувствовала себя девочкой. В Карин было что-то такое, что заставляло Слоун ощущать себя не просто юной, а ребячливой. Карин командовала. Наверное, потому что Слоун ей это позволяла – ей было приятно, что она может расслабиться и подчиниться кому-то, просто ради разнообразия.

На закате они вернулись в дом Слоун и Ричарда.

После дня, проведенного на пляже, присутствие посторонней женщины в доме показалось странным. Какой-то едкий запах, словно от увядших роз. На языке Слоун ощущала пепельный вкус засохших розовых лепестков. Она вся горела от песка и солнца, кожа казалась одновременно шершавой и влажной. Казалось, ночь может завести их куда угодно, хотя, конечно, путь вполне знаком. И бесповоротен.

Сначала женщины находились в доме одни. Слоун хотела отправить Карин домой до возвращения Ричарда. Но ее что-то остановило. Спиртное, для начала. Иногда нечто дурное кажется безобидным, как гомеопатия.

Через час они услышали, как подъехала машина. Ричард присоединился к ним за столом. Он не принес торт. Пару дней назад весь город отмечал Четвертое июля так, словно это главный день года в жизни этих людей. Слоун устала праздновать и не хотела отмечать свой день рождения, и поэтому в доме не было ничего, кроме алкоголя и легких закусок.

Они втроем пили коктейли и вино. Слоун была уверена, что при таком развитии событий нужно пить. Выпивка в этом случае даже важнее участников вечеринки. Она хотела дойти до идеального опьянения. Белое вино было хорошим, мягким. А кроме алкоголя для отношений втроем нужно еще что-то. Слоун знала. Нужны слова.

Одно ведет к другому.

Вовлеченные в игру редко могут сказать, в какой конкретный момент все началось. Потому что это невозможно. Нужно признаться в том, что ты добиваешься чего-то сомнительного, чуждого. Муж, который желает войти в другое тело, сжать другую грудь. Жена, которой надо увидеть, как ее муж хочет другую женщину, чтобы захотеть его так сильно, как она мечтает. Третья персона (в открытом топе), которую, в общем-то, никто здесь не любит, которая явилась сюда как неразгаданный шифр. Муж, который делает первый шаг. Жена, которая закрывает глаза на первый шаг. Третья персона, которая весь день ничего не ела. Кто-то включает музыку. Кто-то наливает вино. Кто-то поправляет губную помаду. Кому-то больше нравится эта позиция. Кому-то не настолько больно, как должно было быть. Кто-то пугается чьей-то ненасытности. Кто-то боится показаться недостаточно сексуальным. Кто-то зажигает свечу. Кто-то закрывает застекленную дверь. У кого-то падает сердце. Все это происходит с телами, и в то же время с телами не происходит ничего.

Одно ведет к другому. Слоун заигрывает с Карин. Это слово означает объятия, поцелуи, физическую близость с человеком, с которым у тебя нет отношений. Заигрывает – никакого особенного подтекста, никакого смысла. Скорее это означает неосторожность, ошибку. Но это слово небезосновательно врезается в память Слоун.

Одно ведет к другому. Слоун заигрывает с Карин, а потом приходит Ричард. Он целует Слоун в плечо, пока Карин целует ее в губы.

Слоун всегда любила играть с девушками. Это было не просто притягательно, но еще и легко. Она никогда не думала: «Боже, я целуюсь с девушкой!» Даже в колледже, когда ее первой партнершей стала Лиа. Слоун всегда считала, что отсутствие четкой линии между полами и в собственной ориентации – это признак зрелости.

Но сейчас она замужем. И это не просто девушка, это ее муж и другая девушка.

Она осмыслила это и сказала себе: «Эта девушка пришла ко мне. Это не Ричард сказал: «Я хочу, чтобы ты трахнула эту девушку». Это мы с ней были на пляже. И сначала были он и я, а эта девушка – лишь дополнение. Это забавно».

Два года назад, когда Слоун решила переехать в Ньюпорт – точнее, когда она решила не быть такой, как ее мать, – она прокатилась на соседний Блок-Айленд. Она припарковала машину внутри парома и поднялась на верхнюю палубу. Стояла и смотрела на темную, синюю воду. Холодный соленый воздух трепал ее волосы. Слоун думала, какой женщиной хочет быть. Всю жизнь она думала об этом. Одри Хепберн в «Завтраке у Тиффани», Ким Новак в «Головокружении». Эти женщины были всегда окутаны сигаретным дымом и интригой. Но самым вдохновляющим было то, что они не собирались приносить извинений за свои действия. Даже Холли Голайтли, которую жизнь швыряла как в шторм по волнам, по утрам всегда договаривалась с собой в своей маленькой ванной – и решала выйти на ринг одна против всего мира.

В тот день, на пароме, Слоун решила, что хочет быть безукоризненной. Ничто не сможет сбить ее с пути. Она будет держать себя в руках. Будут моменты испытаний, но каждый из них станет для нее уроком. И вот он – один из таких моментов. В ее доме сидит чувственная молодая девушка с бокалом вина в руке.

И все же Слоун недостаточно хорошо знала своего мужа. Они были женаты лишь несколько лет, и половину этого времени они посвящали его дочери, а остальное время – своему ресторану, который нужно было строить, создавать, сочинять меню, нанимать и увольнять персонал. Это была сплошная гонка. Слоун не была уверена, что мужу нужна только она, одна она во всем мире. А вообще, можно ли быть уверенной, что ты знаешь мысли и чувства другого человека?

Но одно она знала точно: Ричард прежде ничего подобного не делал. Сначала он был не уверен, даже встревожен, потом кто-то сказал что-то глупое и обезоруживающее, оборона пала – и одно повело к другому.

Все происходило медленно. Женщины начали целоваться, а потом они обе расстегнули ремень Ричарда и сняли с него брюки. Стали по очереди сосать, вежливо улыбаясь. И все сразу стало легко, глаза заблестели от абсурдности и возбуждения. Одно вело к другому, и неожиданно муж Слоун оказался позади этой другой женщины. Он трахал ее, и что-то внутри Слоун остановилось. Не сердце, но что-то, что управляло ее телом. Она чувствовала, что ее душа таяла и уходила куда-то далеко. Физическое ее тело ослабело, и она рухнула на постель.

Ричард сразу это заметил. Он немедленно извлек себя из другой, приблизился к жене, спросил:

– Что случилось?

– Мне тяжело это видеть, – ответила Слоун. Она смотрела за него, на свечу на ночном столике. В воздухе пахло инжиром. – Похоже, я еще не готова.

Она подумала, что глупо использовать слово «готова». Когда можно быть готовой к чему-либо? Или жизнь – это цепочка событий, к которым нужно готовиться, и только идеальная подготовка позволяет тебе нормально существовать в настоящем?

Слоун уже не понимала, что делала в тот момент девушка. Ей было все равно. В тесной комнате были она и ее муж. Ей нравилось, что Карин молода, намного моложе Слоун, но было ясно, что она делала это не впервые – это нечто очень взрослое. Девушка ждала в постели. Она явно знала, как все будет происходить. И чем все закончится.

Слоун была смущена. Да, она фантазировала о том, как ее муж будет трахать другую женщину на ее глазах, но никогда не говорила об этом вслух. И все же она часто думала об этом, даже в самые неподходящие бытовые моменты. Неожиданно все показалось ужасной ошибкой. Вскоре она снова будет представлять, как Ричард трахает другую девушку, и это будет ее заводить, но сейчас она чувствовала, как жизнь утекает из нее. Ее муж утешал ее – что за бред! – с восставшим пенисом, который только что побывал в другой женщине, работнице их ресторана.

Одно вело к другому, и они как-то это пережили. Слоун решила, что она выдержит. Ведь это уже случилось. Ее муж был внутри другой, у нее на глазах. Она видела, как содрогается его спина. Путь назад отрезан. Даже в самых сложных и запутанных фантазиях Слоун не могла себе представить ту машину времени, которая помогла бы им вернуться в прошлое, где ничего этого не было.

Мэгги

Впервый же год учебы в старших классах Мэгги стала тетей. У нее появилась племянница Эмили. Мэгги страшно гордилась этим красивым и излучающим счастье ребенком. Но близость с малышкой порой ее пугала. Стоило ей отлучиться на пару минут, как ребенок начинал кричать. И в футбольной команде у Мэгги что-то не складывалось. Старый тренер ушел, его заменили два новых: мужчина и женщина. Новые тренеры, понаблюдав за ней, отправили ее в запас. Ее вызвали в учительскую. Она пришла. Тренеры стояли плечом к плечу. Ей сказали: «Послушай, мы решили отправить тебя в запас. У тебя прекрасное видение, но ты не умеешь отправлять мяч туда, куда нужно». Мэгги не понимала, справедливо ли это. А тем временем в команду приняли других игроков, в том числе и тех, кто только пришел в школу. Мэгги была расстроена и унижена.

Мэгги сдалась. Она всегда так поступала, сталкиваясь с трудностями. Когда кто-то критиковал ее, не давая себе труда при этом ободрить, что, мол, она не совсем безнадежна и бесполезна, – она все бросала и не пыталась исправиться. Она просто говорила: «Ну и черт с ним! Черт с ними со всеми!» Она бросала все, что любила. У нее не было советчиков, которые посоветовали бы ей расслабиться, встряхнуться и все обдумать. Например, начать играть в команде по-другому и доказать тренерам, что они ошибались. Ее отец был сильным, но слишком много пил. Когда его уволили оттуда, где он проработал всю жизнь, он пытался найти новую работу, но не знал, как это сделать.

Мэгги понимала, что новые тренеры считают ее нахальной выскочкой. Они думают, что она себя переоценивает. В Фарго не любят слишком самостоятельных, выбивающихся из общего ряда. Америке нужно, чтобы ты платил свои налоги. Мэгги повсюду мерещилась одна лишь несправедливость. Но все-таки были такие учителя, которые понимали, как с ней разговаривать. Мистер Нодель был таким. Есть люди, похожие на сверкающие экспрессы, стремительно несущиеся вперед, не сворачивающие в сторону. И она хотела быть такой же. Но иногда Мэгги напарывалась на острие собственных желаний. И лежала, израненная, а раскаиваться было слишком поздно и неуместно, да и не находилось никого, кто хотел бы ее спасти.

– Мистер Нодель преподавал у вас сначала литературу, потом вел уроки риторики и дискуссий. Почему вы начали общаться с ним на личные темы?

Ты думаешь: «Как отвратительны кустистые усы Хоя!» Сухощавые старики вызывают у тебя отвращение. Они напоминают о бабушке по отцовской линии. В твоем детстве она появлялась словно из-за угла, чтобы застать тебя за чем-то недозволенным. Хою тоже часто удается застать тебя врасплох. Он смотрит на тебя как на неудачницу. После школы ты, конечно, прибавила в весе. Может быть, он знает, что его клиент виновен. Он наверняка это знает. Как бы то ни было, он смотрит на тебя так, словно удивлен, что Аарон мог на тебя польститься. Иногда тебе хочется швырнуть ему в лицо свои школьные фотографии. Чтобы люди увидели на них твою улыбку, твое миниатюрное тело. Тебе хочется сказать Хою, что он старый кретин. Наверняка у его жены во время секса болит голова – чаще, чем у любой другой женщины за всю историю неутоленных желаний.

– Извините, я не…

– Почему вы решили довериться ему и рассказали о своем опыте общения со взрослым мужчиной на Гавайях…

– Протестую, – вскакивает прокурор Джон Байерс. – Это противоречит закону о защите жертв изнасилования.

Ужасно, когда испытываешь благодарность к тому, кто должен тебя защищать, за то, что он наконец-то начинает это делать. Закон о защите не позволяет допрашивать жертв изнасилования о других сексуальных контактах. Нельзя предъявлять доказательства, что женщина шлюха по определению.

Билет на самолет купил для нее муж ее сестры Мелии. Ей впервые предстояло лететь над океаном. Пятнадцать часов. Сама продолжительность полета была настоящей экзотикой.

Дейн и Мелия жили на Оаху. Дейн служил в Скофилде, а загорелая сестра ухаживала за маленькой дочерью. Мэгги еще не привыкла к тому, что теперь есть «Дейн и Мелия». В Фарго, где зимы кажутся бесконечными, Мэгги и Мелия были неразлучны. Старшая сестра больше не принадлежала Мэгги. Кроме того, она поселилась в тропической утопии, и от этого Мэгги страдала еще больше.

Поженились они в Фарго. Свадьбу устроили летом в соседнем Уайлд-Райсе. Мэгги была подружкой невесты. Ее платье шоколадного цвета было очень интересным: без бретелек, со множеством деталей и слоев. Более всего оно напоминало платье Белль из «Красавицы и чудовища».

После свадьбы Дейн первым полетел на Гавайи, без жены с ребенком. Так часто бывает, когда мужчина отслужил в армии и она изменила его. Он делал все наперед, уезжал, чтобы утвердить права на землю или починить сломанный водопровод.

Перед отъездом Мелия с Мэгги отправились за покупками. Мелия сказала, что на Гавайях все одеваются очень свободно. Никаких каблуков, только симпатичные сандалии и свободная, яркая одежда. Мэгги купила себе несколько топов и широких, летящих юбок. Особенно ей понравился бирюзовый топик без бретелек, который облегал и подчеркивал грудь и расширялся книзу. Его можно было носить как платье или с джинсами. К концу дня Мэгги прижимала к бедрам полиэтиленовые пакеты, словно перевернутые букеты. Она держала их крепко, с чувством благодарности, как будто эти покупки, пока еще не распакованные, были обещанием какого-то судьбоносного опыта.

Гавайи очаровали Мэгги с момента приземления самолета. Изумрудные деревья, яркие цветы. Красивый аэропорт. Мэгги впервые осознала, что белая кожа выдает в ней приезжую. Фарго был вакуумом. Или там просто было слишком холодно, чтобы остановиться и присмотреться. Теплые солнечные дни они проводили на пляже, наблюдая за малышкой и наслаждаясь жизнью. Девочка набирала полные горсти песка и рассыпала его, а потом бежала пробовать на вкус море. Мэгги и сама чувствовала себя новорожденной. Все вокруг было незнакомым. Птицы пели, как на другой планете. А такого тепла она вообще никогда не ощущала. А океан! Мэгги всегда любила плавать, но в такой воде еще никогда не бывала. Прозрачная синева, сверкающие стайки рыб. Мэгги с содроганием думала о ледяной Северной Дакоте, о темных и холодных озерах.

Однажды она отправилась к небольшому водопаду. Бурная темная вода падала с зеленой горы, разделяя ее вершину пополам, как живой трюфель. Гавайи оказались местом, где Мэгги постоянно приходилось носить купальник – возможности поплавать открывались буквально на каждом шагу.

Мэгги иногда думала, что некоторые люди живут так, словно знают: впереди их ждет следующая жизнь. У них будет новый шанс быть стильными, популярными, умными, богатыми и заниматься сексом. Они ведут себя так, словно в этой жизни можно что-то и упустить, и просто наблюдать за ней, как в кино. Мэгги была благочестивой католичкой и в перерождение душ не верила. Она хотела получить максимум от этой жизни. Она хотела испытать все, но не собиралась нарушать скрепы своей религии. Когда Мелия сказала ей, что беременна, Мэгги расстроилась. Заниматься сексом вне брака неправильно. Но малышка Эмили была совершенно невинной и милой девочкой. Невозможно представить, что она была рождена во грехе. Зато теперь у Дейна и Мелии общая фамилия. У них есть блендер. Ничто так не согласуется с католической верой, как чистый белый блендер.

Черный и белый цвета всегда привлекали Мэгги, но на Гавайях подобная ограниченность казалась неинтеллигентной. Гавайи со своими противоречиями заставили Мэгги задуматься. Она целыми ночами размышляла о себе. Долго гуляла по пляжу, смотрела, как пальцы зарываются в песок, и думала, как удивятся домашние, когда она вернется такой, какой стала здесь.

Пару раз Мэгги оставалась с племянницей, чтобы новоиспеченные родители могли провести вечер вместе, а иногда Дейн брал с собой Мэгги к его друзьям. Мужчины были высокими, коренастыми, громкими. Мэгги смело пила и много смеялась. Она знала, что это хороший способ влиться в любую компанию.

Как-то вечером Мэгги сказала, что собирается на вечеринку к одному из тех, с кем познакомилась через Дейна. Мелия попросила мужа присмотреть за Мэгги и не спускать с нее глаз. Мэгги и Дейн приехали на вечеринку одетыми как обычно, но все оказались в тогах и халатах. Красные бокалы сверкали среди белых халатов, как яркие лампочки.

– Черт, – сказала Мэгги своему зятю. – Ты что, не знал, что на этой вечеринке все должны быть в тогах?

– Я забыл, – ответил Дейн.

К ним подошел товарищ Дейна по армии, Матео. Он хлопнул Дейна по плечу, представился Мэгги. Он был настоящий кубинец. Широкоплечий, обаятельный мужчина.

– Да вы не одеты! – воскликнул он.

– Это он виноват, – ответила Мэгги, указывая на Дейна.

Дейн и Мэгги вслед за Матео прошли в его темный, полупустой дом, и он достал им из маленького комода две белые простыни. Мэгги переоделась в ванной. Она накинула простыню на плечо и завязала узел за шеей. В миниатюрном душе стоял единственный большой флакон шампуня – ни чистящих средств, ни сеточки, задерживающей выпавшие волосы. В ванной пахло чистым мужчиной.

Она вернулась к гостям, выпила «Малибу». Коктейль скользнул в ее горло, как гель. Она снова много смеялась и чувствовала себя ослепительной шестнадцатилетней девушкой.

Матео сказал, что она забавная и ему нравится ее смелость. Они много смеялись. Когда она говорила, он смотрел ей в глаза. Матео рассказал, что только что расстался с женой и все еще переживает. То ли он произнес «переживает», то ли об этом говорила Мелия… Матео был тридцать один год. Для Мэгги в ее шестнадцать это было все равно как пятьдесят семь. У него было время жениться и развестись, как у нее было время зачитываться книжкой вместо того, чтобы выполнять домашнее задание.

Мэгги выпила слишком много, и ей стало плохо. Она спряталась за припаркованной машиной и склонилась над газоном, одной рукой удерживая волосы. Появился зять с одним из приятелей. Увидев ее, они засмеялись. Мэгги подняла голову. Она ничего не имела против шуток, потому что умела с ними справляться. Но ей было радостно, что в этот неудачный момент ее не застал Матео. Все остальные были ей как братья.

Мелия и Дейн не удивились, когда через пару дней в их доме появился Матео. Одет он был приличнее, чем обычно. От него пахло одеколоном – мужской запах джунглей и зелени. Матео пригласил Мэгги поужинать. Он произвел на девушку огромное впечатление. Был такой красивый. Приехал на настоящей мужской машине, в которой пахло освежителем воздуха и тем же одеколоном. Мэгги вспомнила парней из Фарго, которые никогда не помогали ей даже прикурить. Матео открыл ей дверцу машины. Они поехали в «Эпплбиз». Она заказала любимое блюдо: жареного цыпленка. Матео спросил, не хочет ли она еще что-нибудь, чтобы убедиться, что она не стесняется.

– Ты уверена, что больше ничего не хочешь? – спросил он. – Можешь не изображать принцессу. Я сам ем страшно быстро.

Рот у Мэгги был набит едой, поэтому она лишь улыбалась. Она вообще много улыбалась в тот вечер. Матео расплатился. Мэгги привыкла жить в холодном, сером месте, где парни никогда не интересовались, сыта ли она и счастлива ли. А сейчас она была на Гавайях, с настоящим мужчиной, на настоящем свидании. Вдали шумел прибой. Воздух благоухал, и все вокруг пахло так же, как ее любимый ананасовый блеск для губ.

После ужина они пошли на соседний пляж. Прохладный песок казался шелком под ее ногами. Когда-нибудь она узнает, что многие мужчины так делают: любуются женщинами во время прогулки. Но Мэгги было всего шестнадцать. Матео казался ей уникальным. Голову ей кружил ром. Она чувствовала, что походка стала нетвердой, но ей казалось, что она все контролирует.

Матео предложил сесть и полюбоваться океаном. Они сели, прижав колени к груди, и стали смотреть на океан, как люди с картины Сёрá. Мэгги пыталась сконцентрироваться на набегающих темных волнах. Матео придвинулся ближе. Он широко улыбался, но рот его был закрыт. Как многие девушки ее возраста, Мэгги представляла собой пустой, непуганый, девственный мир. Мужчины вступают в этот мир и превращают девушку в город. Когда они уходят, после них остается след – как дерево теряет цвет под лучами солнца, прожигающими его листву в одном и том же месте.

– Почему ты улыбаешься? – спросила Мэгги.

– Потому что, – ответил Матео, – мне хочется тебя поцеловать.

Как-то ярким гавайским утром Матео заехал за Мэгги на мотоцикле. Он привез ее в мотоклуб, где среди зеленых холмов байкеры устраивали завтрак в складчину. Мэгги оказалась единственной столь юной девушкой. Остальные женщины были настоящими байкершами, суровыми и жесткими, в черной коже. Мэгги почувствовала себя не в своей тарелке, но ей это нравилось.

Она надела свой бирюзовый топ, как платье. Ее загорелые ноги подрагивали рядом с ногами Матео под рев мотора. Первые повороты ее напугали, но скоро она перестала думать об опасности. Каждый поворот давал возможность отклониться в другую сторону и вытянуться. У Матео была мускулистая фигура и мелкие морщинки в уголках глаз. Ей нравилось прижиматься к его спине. Там, в Фарго, ее родители наверняка пьянствуют. Когда она дома, ей нужно думать о каждом их шаге. Но здесь, на Гавайях, она свободна. Она взяла отпуск от страха и несправедливости.

Они катались весь день. В какой-то момент она почувствовала острую боль. Ей показалось, что ее укусила пчела, но потом она поняла, что это камешек отлетел с дороги и впился ей в руку. Она не стала жаловаться. Ей не хотелось ни делать, ни говорить ничего неприятного. Мотор умолк, когда Матео подъехал к своему дому в тенистом тупике. Все дома здесь были на сваях, как сказочные деревья на домах серферов-хиппи.

Матео жил с соседом, но его не оказалось дома. Мэгги видела, что в этом доме Матео прожил недолго. Комната его была пустой и темной. Перевернутые мусорные корзины служили столиками и тумбочками. Похоже, он не захватил ничего из прежней жизни – лишь зажигалку и несколько брюк. Мэгги недавно побывала на свадьбе сестры. Ей казалось диким, что этот мужчина женился на женщине, а теперь живет в пустой комнате, где кровать придвинута к стене. А в холодильнике только пакеты с уткой в соусе, пиво и черствый хлеб.

Мэгги хотела того, что должно было произойти, больше, чем он. Матео не знал, что она девственница. Что всего несколько месяцев назад она разругалась с сестрой из-за того, что та забеременела вне брака.

Мэгги легла на кровать первой. Они трахались двадцать минут. И больше, и меньше, чем она ожидала. С одной стороны, физическое действие было знакомо, разбито на понятные части. Само совокупление оказалось более непристойным, чем она представляла. Но теперь она была в клубе. Она – одна из тех, кого толкают в постель и кто лежит на влажных пятнах.

Больше всего ее поразили вещи неощутимые. Секс для Мэгги был в том, что он заметил порез от камешка на ее руке. В том, что он встревожился из-за того, что она не плакала и молчала о своей боли. В том, как он снял свои трусы. В странной нежности кожи. Все это она запомнит на долгие годы.

Когда все кончилось, он не повез ее домой сразу. Они долго лежали в постели и разговаривали. Он расспрашивал ее про Фарго и рассказывал про Кубу. Она слушала его, ее рука лежала на его груди, а грудь поднималась и опускалась, как у животного. Она вся сосредоточилась на своей руке, боясь, что та слишком сильно давит ему на грудь – или, наоборот, слишком слабо, как детская. Ей не хотелось показаться ему неопытной девственницей.

В конце концов, она больше не девственница.

Байерс отклонил вопросы про Гавайи.

– Это вопросы о сексуальных отношениях.

– Я спрашивал, доверяли ли вы моему клиенту настолько, чтобы рассказать об этом?

– Да, – отвечаешь ты.

– И как вы рассказали об этом?

– Я написала ему письмо.

– Отлично. Почему именно мистеру Ноделю?

– Потому что мне было очень стыдно, а он уверял, что не будет осуждать.

– Отлично. И чего вы ожидали от мистера Ноделя, написав ему это письмо?

Ты думаешь об этом. На некоторые вопросы отвечать в присутствии брата неловко, хотя он почти все знает. От таких мыслей у тебя волоски поднимаются на руках. Все узнают о твоих глупых, непристойных, психотических поступках. Ты вспоминаешь, как написала письмо дома и передала ему после урока. Ты помнишь, как приятно было рассказать обо всем человеку, который не осудит твой выбор. Все в мире осудили бы тебя, кроме этого мужчины. Твои подруги смотрели бы на тебя, как будто ты собираешься отнять у них парней. Мать посмотрела бы на тебя так, словно в твоем животе уже что-то растет, эмбрион с головой взрослого мужчины. Отец смотрел бы на тебя так, словно решил больше никогда тебя не обнимать.

Но мистер Нодель хотел, чтобы тебе было хорошо. Он не набросился на тебя. Он остался твоим учителем. А тебе было так нужно, чтобы тебя кто-то выслушал! Ты хотела сказать: «Да, я занималась сексом с тем парнем на Гавайях, и это было здорово, и океан шумел, и я думала, что люблю его, а он не полюбил меня, но я чувствовала себя любимой, сексуальной и красивой – и самой собой». Вот так: «Это Мэгги!» Как этот ублюдок Хой может спрашивать об этом? Или он из тех, что любят рассказывать своим женам истории в стиле порно? Ему, наверное, приятно узнать подробности.

Но ты ничего этого не говоришь. Потому что Хой и все остальные живут в отрицании. Они даже в мыслях своих не бывают откровенны, не то что в зале суда, где все, что ты скажешь, может быть использовано против тебя. В людях нет ничего человеческого. Ты проводишь ладонью по руке, чтобы пригладить волоски, вставшие дыбом под напором ненависти к себе.

– Я хотела, чтобы он знал, что этот семестр будет для меня сложным… – говоришь ты. – Да, тот семестр был для меня сложным…

А потом тебя спрашивают, какие таблетки лежат в твоей сумочке. Ты отвечаешь, как на иностранном языке:

– Виванс, 50 мг, от синдрома дефицита внимания; ондансетрон, 4 мг, противорвотное; дулоксетин, 60 мг, дженерик симбалты, антидепрессант; абилифай, 2 мг, в поддержку дулоксетина от тревожности и депрессии; клонопин, 1 мг, еще один антидепрессант.

Юристы скрипят перьями. Ты смотришь на них и вся подбираешься.

В школе Мэгги почувствовала себя ужасно одинокой. Она уже не могла с этим справиться. Она совершила ошибку и теперь стала изгоем. Теперь ей приходится пить в углу молоко из пакетов. Хуже того, она лишилась не только друзей, но и семьи. Старшие классы она будет вспоминать как время, когда она была еще настолько наивна, что доверялась людям, которым нельзя было доверять.

Хизер С. – невзрачная, носит очки, любит танцы и сплетни – всем растрезвонила о поездке Мэгги на Гавайи. Она рассказала все то, что люди обычно обсуждают только за спиной. Глупая шлюха, стерва и геронтофилка. Если бы Мэгги услышала все те грязные пересуды, что велись за ее спиной, собрала бы их в фильм и увидела на экране, то, наверное, покончила бы с собой. Хизер рассказала Риз, лучшей подруге Мэгги еще с детского сада, про Матео. Это было бы еще ничего, но трещина уже появилась. А потом она рассказала Зое, страшной сплетнице, на год старше Мэгги. А еще Хизер сказала Зое, что Мэгги называла ее грязной мексиканкой, хотя это была неправда.

Огонь разгорался в окрашенных бледно-желтым коридорах, в спортзале, в вонючей столовой. Парни подходили к Мэгги и говорили, как если бы это было на сорок лет раньше: «Слышал, что тебя трахнул латинос!» Девчонки еще хуже. Они ничего не говорили в лицо. Они лишь переглядывались. От них исходила угрожающая энергия, а Мэгги все еще пыталась вести себя так, словно оставалась одной из них. Но под этими взглядами она чувствовала себя запачканной. Они считали ее шлюхой, отдавшейся какому-то грязному темному типу, не лучше наркомана. Какая сучка на такое способна?

Мэгги не могла ничего сказать старшим девочкам, которые были изящнее, красивее и мудрее. Однажды, в первую неделю учебы, она была в туалете, когда туда зашли старшеклассницы и заговорили про Матео: «Наверное, он настоящий извращенец, раз захотел быть с Мэгги». Они говорили о мужчине, который был внутри ее, так, словно знали его и считали ничтожеством. Когда они ушли, она натянула трусики, но не вышла из кабинки. Она проплакала всю перемену.

Она чувствовала себя нечистой и вульгарной. Но гораздо сильнее мучили ее мысли о мужчине, с которым она лишилась девственности. Она не могла поговорить с ним. Не могла написать ему электронное письмо или сообщение в фейсбук, не могла увидеть его лицо в скайпе – вообще ничего не могла. Она не могла рассказать об этом родителям – да и не хотела. Родители, само их существование заставляло ее чувствовать себя проституткой. Одноклассники относились к ней как к прокаженной. Никто во всем мире не хотел быть на ее стороне.

Дома она не улыбалась и не ела, но старалась вести себя как обычно, чтобы родители не думали, что она скучает по своему насильнику. Она перекладывала еду на тарелке, чтобы сделать вид, что она что-то съела.

Как-то вечером, перед сном, она села за стол в своей комнате и почувствовала себя самым одиноким человеком во вселенной. И вдруг ей в голову пришла мысль – и показалась разумной. Ей явился образ возможного спасителя.

Она начала писать письмо от руки. Ей всегда нравилось писать – так ей лучше думалось. Она писала письма отцу, когда он выводил ее из себя. И в письме тон ее смягчался.

«Нодель, – писала она (потому что для нее он был Нодель или А.Н., а не мистер Нодель – ведь он оставался учителем, но уже был другом), – разрешите мне рассказать, почему этот семестр будет трудным…»

А потом она описала секс с Матео, рассказала, что это был ее первый раз и это могло стать чем-то важным, но не стало. После этого она больше не чувствовала себя чистой. Она перестала быть чадом Божиим. Чистота исчезла, и на ее месте появились совершенно новые чувства. То, как он позаботился, наестся ли она цыпленком. То, как он протянул ей свою простыню, чтобы она сделала себе тогу, – тогда они еще не были близки. Как он расстроился, что она не сказала ему про камешек на дороге. Как он смеялся над ее шутками. И как он смотрел на нее, словно на только что пойманную рыбу. И как он, в отличие от парней из школы, не стеснялся своего желания. Кроме того, она описывала себя его глазами… Ее длинные, разметавшиеся волосы… Ее сильные бедра и нежную грудь… Она много что рассказала Ноделю о чувствах, возникших во время секса, о том, что она раньше об этом слышала и считала избитым клише, пока все это не случилось с ней… Она рассказала, как пробудились ее чувства – почти сразу же, как только они переспали.

А еще она рассказала о том, как все закончилось.

Через несколько дней после этого события Мелия высадила Мэгги у дома Матео, где они собирались устроить пикник. Дом на сваях приветливо светился в сумерках.

– Во сколько тебя забрать?

Мэгги сказала, что ей хочется остаться.

– Я буду спать на диване, – сказал Матео.

А когда они оказались в постели, Мэгги сказала то, чего не собиралась. Слова сами собой слетели с языка.

– Думаю, я люблю тебя, – сказала она.

Да, точно, так и сказала. И сразу почувствовала, как вспыхнули от стыда щеки. Она знала, что он не ответит. И заплакала.

– Эй, – сказал он.

Ей не хотелось смотреть на него. Может быть, он выглядит теперь еще лучше, чем двадцать секунд назад, когда она еще могла замечать его недостатки.

Он обхватил ее лицо. Сказал, что она много для него значит, но пока что он не может ее любить.

Боль не исчезла, но изменилась. Как розовый цвет после удара становится синяком.

Мэгги написала учителю, что несколько недель жизнь протекала своим чередом, она часто встречалась с друзьями Матео. Она не была его подружкой, но и не была посторонней. Каждый день, когда они были вместе, возникали новые маленькие ритуалы. Надо причесаться, увлажнить кожу. Оаху – это гигантская ракушка. Она жила внутри ее, видела синеву большого мира в щель между створками и бродила по перламутровым сводам.

Все кончилось в солнечный день. В доме Дейна и Мелии устроили барбекю. Они украдкой поцеловались, но кто-то их увидел. Мелии сообщили, что ее младшая сестра целовалась взасос с Матео, разведенным армейцем. Мелия рассказала Дейну, он кинулся искать Матео, но тот уже сбежал.

– Тебе лучше все рассказать, – сурово сказал Дейн Мэгги. – Если солжешь, я никогда больше не буду с тобой разговаривать.

Его слова не показались ей жестокими. Вроде это было заслуженно. Но она не знала, что в этом случае надо чувствовать. Когда Дейн кинулся искать Матео, Мэгги перестала соображать, кто в чем виноват. Она решила, что все это ее вина, потом подумала, что ничьей вины тут нет. Можно подумать, другие не ошибаются. Ей даже не казалось, что она поступила неправильно. На Гавайях возраст согласия – шестнадцать лет. В армию можно идти в шестнадцать. Ей шестнадцать. Даже юридически они не сделали ничего плохого. Вот только в Северной Дакоте возраст согласия – восемнадцать. Но в постели об этом не говорят. И если она плакала, это никак не было связано с возрастом.

Дейн не нашел Матео. Мелия позвонила родителям. С востока полился поток дерьма. Ветры Дакоты проникли в ракушку Оаху. Мать через сестру заставила Мэгги сделать тест на беременность и пройти проверку на все венерические болезни. Частицы стыда осколками разлетелись во все стороны.

– Я же говорила тебе, что это ненормально! – кричала на мужа Мелия. – Девушки не дружат со взрослыми мужчинами!

За обедом щеки у Дейна пылали. Все хотели пнуть друг друга, чтобы не признавать собственных ошибок. Мэгги забилась в угол. Она не могла даже Богу молиться. Отец по телефону разговаривал с ней не так сурово, как мать. Но он хотел сообщить обо всем армейскому командованию. Все хотели, чтобы с этим разбиралась армия. Мэгги оставалось еще две недели на Гавайях. Дни тянулись невыносимо долго. Океан был ослепительно хорош. Птицы продолжали ворковать как ни в чем не бывало. Солнце светило даже тогда, когда шел дождь.

Но и дома уже все рухнуло. Даже подруги злились.

– Тридцать один? – ахнула Сэмми, когда Мэгги рассказала ей по телефону. – Ты с ума сошла? Он же старик!

Мэгги перестала есть. Все считали, что ее нужно отправить домой. Но ей пришлось ждать эти две недели – поменять билет на самолет стоило слишком дорого. Мать Мэгги хотела поскорее забрать дочь подальше от места ее грехопадения, но некоторые семьи просто не в состоянии заплатить за то, чтобы ребенок вернулся домой пораньше. Самое худшее в мире – невозможность решить проблемы собственных детей.

Когда настало время уезжать, прощание было натянутым. Малышка была по-прежнему прекрасной, но даже в ее глазках магический блеск померк. Эта перемена во всем была ощутимой.

Остаток лета в Фарго Мэгги просидела дома. Родители считали потерю девственности дочери настоящей трагедией и хотели, чтобы она воспринимала это так же. Когда Мэгги осторожно спросила, есть ли новости о Матео, отец твердо отрезал, что армия решит его судьбу.

Письмо к мистеру Ноделю она подписала Мэгги.

Она сложила листок и сунула в рюкзак. Теперь рюкзак казался частью ее самой – и даже большей частью.

В классе риторики и дискуссий занимались тридцать человек. Сюда стремились все, но принимали только лучших, так что атмосфера была довольно привилегированной. Создавалось впечатление, что ты оказался на лыжном уик-энде.

Нодель вставал перед классом и несколько минут ораторствовал. Потом ученики разбивались на группы и начинали обсуждать свои темы.

Мэгги страшно нервничала, но Нодель несколько раз ей улыбнулся, и эти улыбки окутали ее, как теплым пледом. Она поняла, что довериться можно только ему. Передав ему письмо, она включит его в свой круг доверия – вообще-то теперь это уже не круг, а одна лишь точка. Передав ему письмо и позволив узнать себя по-настоящему, она перестанет чувствовать себя отверженной.

Когда урок закончился, она стала медленно собираться. Дождаться, когда все уйдут, было сложно. Все хотели поговорить с учителем. Он помнил все и про всех, и, когда он что-то говорил, каждый чувствовал себя особенным. Неудивительно, что через несколько лет его назовут учителем года Северной Дакоты. В спортивном зале Нодель поднимется на подиум под гром аплодисментов. Аплодировать будут и ученики, и учителя, и приглашенные. Губернатор с широкой улыбкой пожмет ему руку. В спортивном зале повеет парфюмерными ароматами аплодирующих матерей. Он, одетый в фирменный пуловер, будет смущенно улыбаться, словно всеобщее поклонение застало его врасплох.

Когда почти никого не осталось, Мэгги поднялась. Она подошла к дверям и сунула любимому учителю свое письмо.

– Это вам, – сказала она.

И покраснела, потому что поняла, что совершила безумный поступок. Она только что отдала мужчине-учителю письмо о том, как потеряла девственность. Он улыбнулся немного смущенно, но в его улыбке было нечто такое, что позволило ей ответить улыбкой.

На следующий день он сказал ей:

– Я прочел твое письмо. Тебе следовало сразу мне все рассказать.

В огромной толпе учеников Нодель умел обращаться к кому-либо так, что его слышал только этот человек.

На сей раз Мэгги дождалась, когда уйдут все. Она нервно потирала ладони. В старших классах можно быть разной. Можно быть ботаником, оторвой, стервой или клевой девчонкой. Теперь же она стала фриком. Мэгги представила, как лет через пятнадцать будет жить одна, с пятью или семью котами, как будет затаскивать в маленькую квартирку тяжелую экономичную упаковку наполнителя для кошачьих туалетов.

Она дохнула на ладонь и поняла, что изо рта уже не пахнет жевательной резинкой.

– Ну же, – сказал он, когда последний ученик ушел, и поманил ее рукой.

По его тону она поняла, что он тоже ждал, когда уйдет последний ученик. Как приятно, когда кто-то преследует пусть маленькую, но такую же цель, как и у тебя. Такие мелочи согревают твою повседневность.

– Я прочел твое письмо, – сказал он.

Он уже это говорил. Мэгги кивнула.

– Как ты? – спросил он.

Он сидел за столом, а она стояла перед ним. Дома родители начнут пить уже через час – один из них или оба. На Гавайях Матео, наверное, сел обедать на военной базе. Тарелки стоят на сером подносе, приборы взяты из алюминиевых сеток. Ее племянница, Эмили, сейчас спит. Мэгги – одна из миллиардов людей на земле. Как Господь может уследить за ней и ее любимыми? Здесь, в этом классе, рядом с учителем, Мэгги почувствовала, что Бог назначил его присматривать за ней – чуть внимательней, чем положено учителю.

Он сказал ей, что она не сделала ничего плохого. Спросил, почему ее родители не возбудили дело, расспросил про отношения с ними. На Мэгги были джинсы и рубашка, которая ей особенно нравилась. У них не было денег на красивую одежду из больших городов, Миннеаполиса и Сент-Пола, или на что-то из модных журналов. И Мэгги научилась грамотно использовать то, что у нее было. Разговор продлился дольше, чем когда-либо раньше. Он не давал ей никаких советов, но рядом с ним она снова почувствовала себя нормальной. Иногда достаточно, когда другой человек кивает и ведет себя так, словно ничего не случилось, словно такое бывает каждый день, ничего особенного, ты не фрик и не шлюха. Тебе не нужны двадцать кошек. В произошедшем нет ничего странного, и ты понимаешь, что единственное, что тебе нужно, – это теплое объятие.

Сестра Мэгги, Николь, с мужем недавно переехали в Денвер, и на Рождество вся семья решила собраться в Колорадо. Они сняли небольшой домик в горах, в паре часов езды от города. К концу 2008 года все в жизни Мэгги наладилось. Девочки в школе снова стали друзьями и перестали обсуждать ее похождения на каникулах, а в семье она вдруг стала старшим ребенком и с удовольствием взяла на себя эту новую ответственность.

Вечером накануне отъезда Мэгги пыхтела над чемоданом, набитым одеждой, пытаясь уместить все: термобелье, носки, повязку на голову, еще одну пару белья. Все сложено аккуратно, кроме того, про что вспомнилось в последнюю минуту. Телефон тихо тренькнул, поприветствовав прибытие текста, – пришло сообщение.

В школе часто обменивались сообщениями – и с одноклассниками, и с мистером Ноделем. Но в тот вечер Мэгги поразило сообщение от учителя, которое не содержало ни темы, ни намерений.

«Привет, как дела?»

«Хорошо, спасибо, – ответила она. – А у вас?»

Он спросил, собралась ли она, и Мэгги ответила: «Да, остались последние мелочи».

Сообщения чередовались, как кирпичики в «тетрисе». Простые, теплые вопросы, на которые легко отвечать. Некоторые сообщения Мэгги ответов не требовали, но Нодель находил лазейку, подхватывал и начинал новый разговор.

Это длилось допоздна. Мэгги хотела лечь пораньше, чтобы утром легче было проснуться и ехать в аэропорт. Около одиннадцати Нодель написал, что отправляется в кровать. Мэгги улыбнулась и набрала: «Вы старик!»

Нодель ответил странно – его слова немного ее встревожили, но в то же время пробудили любопытство.

«То, что кто-то идет в постель, – написал он, – еще не означает, что он будет спать».

В Колорадо Мэгги снова задумалась о своей жизни. События прошлого года постепенно сгладились – зимой, самим временем.

Дом был как из книжки: полностью деревянный, но при всех современных удобствах. Достаточно большой, чтобы в нем поместились мистер и миссис Уилкен, две ее старших сестры с мужьями, двое братьев и все маленькие дети. Они не собирались так уже много лет. У Мэгги была собственная постель, но Эмили или Марко любили забираться к ней, чтобы пообниматься. Все они любили друг друга. Мистер Уилкен принялся за готовку. Он приготовил огромную кастрюлю своего знаменитого соуса для спагетти. Все хотели получить его рецепт. Но, даже зная состав и точное количество ингредиентов, невозможно приготовить такой же соус, как у Марка Уилкена. Когда Мэгги была маленькой и денег в семье не хватало, он добавлял в соус пеперони – но чуть-чуть, так как это слишком дорого. Ломтики перчика назывались «призами». Мэгги и ее братья и сестры соревновались друг с другом, кому больше достанется.

Днем все катались на санках с детьми. Солнце сверкало на больших сугробах. Не было ни печали, ни страха. Спустя годы после скандала и смертельного удара она будет думать, что в Колорадо этого никогда не случилось бы – это просто невозможно среди такой красоты и покоя.

В Колорадо можно целый день кататься на лыжах и целый вечер хохотать. И каждое утро просыпаться счастливой, пить кофе из большой кружки и обниматься с детьми. Тихими вечерами, когда дети уходили спать, братья Мэгги и Дейн включали телевизор и развлекали всю семью шутками из «Полета конкордов». Тяжелые воспоминания о Гавайях остались где-то в подвале, со всяким хламом, о котором забыли на девять месяцев. Мэгги успокоилась и снова стала всем лучшим другом. Она отлично ладила с парнями, как никто из девушек. Она смеялась над видео из ютьюба и смешными мемами.

В первый вечер в Колорадо телефон Мэгги звякнул. Это был он. Она испытала странное ощущение в животе. Этот человек сумел заставить ее вновь почувствовать себя нормальной после всего, что произошло на Гавайях. В тот год они очень сблизились. Из хорошего учителя он превратился в настоящего союзника. И новое проявление внимания не было странным. Но оно было другим.

Нодель спрашивал про подарки, сноубординг, погоду, племянников и племянниц. Между сообщениями был нормальный период ожидания, как и положено. Мэгги положила телефон на стол, стеклом вниз, и включилась в семейный разговор. Когда она снова взяла телефон, там уже было сообщение. У нее закружилась голова от восторга. Она не сохранит эти сообщения, потому что в будущем он попросит все их удалить, но запомнит каждое из них, особенно самые первые. Запомнит с болезненной ясностью.

Он спрашивал, встречается ли она с кем-то, и она ответила «да», с одним парнем. Ничего серьезного. Но неожиданно все это показалось серьезным. Серьезным, при этом безумным. Всю ночь Мэгги не могла поверить в то, что происходит. Она меньше удивилась бы, если бы ей написал Брэд Питт, на которого в горах напал медведь и которому нужны были кров и еда.

И поскольку она чувствовала всю невозможность происходящего, следующее сообщение ее уже не удивило.

«Я не должен разговаривать с тобой», – написал он.

Рядом смеялись братья. На кухне кто-то интересовался, где перечница.

Мэгги написала: «Все нормально».

«Я выпил и говорю то, чего не должен», – написал Нодель.

«Ничего страшного», – ответила Мэгги.

«Я учитель, а ты ученица. Мы не должны так разговаривать».

«Ладно».

С одной стороны, Мэгги казалось, в этом нет ничего предосудительного. Ведь у нее много друзей, среди них много парней, и она со всеми разговаривает, и это ничего не значит. Она общалась с парнями так же, как и с девчонками. С другой стороны, она понимала, что он хочет сказать: «Ты же видишь, мы вот-вот пересечем черту… Ты моя ученица. А еще у меня есть жена и дети». Но она уже успела представить, как его руки спускают ее трусики.

Она отвечала «ладно», потому что он был для нее авторитетом. Он был старше и умнее. Если он говорит, что они не должны разговаривать (хотя сам начал разговор), значит, не должны. Мэгги ощущала границу, хоть и не зная точно, где она проходит. Но она не хотела пересекать ее первой. Ей и в голову не приходило делать это. Она – ребенок, она ему не ровня. Поэтому, если он говорит: «Мы не должны разговаривать», она чувствует, что сделала что-то неправильное. Она смущена – ведь она не разговаривала, а всего лишь отвечала на его вопросы.

В то же время становилось все более ясно, что-то происходит. Оно накапливалось с прошлого года. Каждый разговор за учительским столом. Каждая его похвала. Каждый раз, когда она надевала красивую рубашку, а он – новый галстук. Каждый совет. Каждое сообщение о дебатах. Каждый раз, когда кто-то говорил глупость, а она хмыкала, и он улыбался. Каждый раз, когда напивалась мать, каждый раз, когда напивался отец, каждый раз, когда ворчала жена. Что-то нарастало и копилось.

На следующий день Мэгги отправилась на сноубординг. Она играла с детьми. Телефон она оставила в доме, потому что сама была ребенком. А то, что в телефоне, – как говорится, с глаз долой, из сердца вон.

Когда она вернулась, сообщений было уже пятнадцать. Все от Ноделя. Такая странная поэма. Каждая строка была продолжением следующей. «Привет, все в порядке?» «Ты сердишься?» «Скажи, что ты думаешь». «Ээй!»

Казалось, он встревожен тем, что она может рассердиться или обидеться на их ночной разговор. Может быть, она (не дай бог!) испугалась.

«Я не злюсь, – написала она в ответ. – Я целый день каталась на сноуборде».

«Отлично», – ответил он.

Она не ответила.

«Мы поговорим, когда ты вернешься с каникул», – написал он.

* * *

Мэгги пришла на новогоднюю вечеринку к Мелани. Все заявились парочками, кроме нее. Мэгги встречалась с Мэттом, парнем из кафе, в котором подрабатывала, но он уехал из города на каникулы и очень редко писал. Когда девочки собрались вместе на кухне и стали обсуждать своих бойфрендов и секс, Мэгги стало грустно. Они с Мэттом еще не занимались сексом, и вообще она не была уверена, что они продолжат встречаться в новом году и что его можно назвать бойфрендом.

В тот вечер Мэгги часто оставалась одна. Ей казалось, что все пары, собравшиеся в этой комнате, останутся вместе на всю жизнь. Ей казалось, что и она сама ляжет в постель с парнем из Фарго и проснется через пять лет, беременная третьим ребенком, перед телевизором с бесконечным сериалом.

Где-то после полуночи ее телефон звякнул. Этот человек писал ей гораздо чаще, чем парень. Аарон Нодель. В ее телефоне он числился как АН. Он был первым в списке ее контактов. Она изменила его имя еще в Колорадо, когда почувствовала, что это нужно скрывать. Сердце ее забилось. Она прижала телефон к груди, словно пойманную птичку. Мэгги огляделась, но никто не обращал на нее внимания.

Они переписывались весь день, но сейчас-то уже ночь. Руки ее вспотели от предчувствия. В Колорадо он сказал, что им нужно перестать общаться, чтобы он не сказал того, чего не должен. Весь день Мэгги спрашивала: «Что вы боитесь сказать?»

И весь день АН отвечал: «Ничего, перестань, ничего, просто забудь».

А Мэгги не успокаивалась: «Нет, скажите!»

Он обещал, что когда-нибудь, может быть, скажет. А сейчас Новый год. Она представляла его в спокойной компании взрослых людей. Его жена пьет вино. Другой учитель с такой же женой сидит на диване в углу комнаты.

Он скажет Мэгги, скажет, когда увидит ее, но пока не нужно об этом думать. Он пьет водку. «С Новым годом», – написал он и спросил, целовалась ли она в Новый год. И она ответила: «Да, меня целовали Мелани и Сэмми».

Наступило молчание. Она физически почувствовала его и добавила: «Для смеха!»

«Это не считается», – написал он.

Странные слова. Мэгги почувствовала, что сделала что-то не так. Он обладал странной властью над ней – она вмиг почувствовала себя глупой. И не только потому, что он был старше и был ее учителем. И это тоже, но было что-то еще.

«А вы?» – спросила Мэгги.

«Я женат, Мэгги».

Что это значило? Да что угодно. Он мог сказать: «Я женат, поэтому мы можем заниматься этим всегда. И конечно же, когда пробили часы, я засунул язык глубоко в рот моей избранницы, хотя дети играли у наших ног». Или: «Я женат, поэтому все сексуальное между нами давно умерло. Это как фарш для гамбургеров в кафе, где ты работаешь. Нашу страсть не возбудить, даже если наступить ей на хвост каблуком. Мы вместе оплачиваем счета и иногда допоздна смотрим ток-шоу, если есть настроение».

«О», – написала Мэгги. Она оглядела комнату, хотя не хотела, чтобы в ней что-то изменилось.

Как любая девушка, которая влюбилась в человека старше себя, она не знала, чего хочет. Она не знала, хочет ли секса или чтобы не было секса. Или ей хочется раздеться перед окном в собственной комнате, чтобы он при этом смотрел на нее с улицы. Ей просто хотелось какого-то увлечения. Букета без записки, оставленного на пороге.

Лина

Дискуссионная женская группа собралась во врачебном офисе Лины. За смотровыми кабинетами располагалась просторная и красивая комната с большим овальным столом из красного дерева. За этим столом поздним ноябрьским вечером восемь женщин пили «Шардоне» из пластиковых стаканчиков и закусывали орешками кешью и пшеничными чипсами с острым хумусом. Женщины не были ровесницами – от тридцати до шестидесяти. Среди них была Эйприл, очень красивая учительница с пятилетним сыном Тристаном, и Кэти, которая несколько раз выходила замуж и обладала непреклонностью Долли Партон – вряд ли кому-нибудь удалось бы подчинить ее себе.

Женщины пришли к врачу за гормональными препаратами и ради похудения. И все они неуютно чувствовали себя в собственных телах. Они говорили, что это связано с покроем брюк, с тем, как ткань свисает с костей таза. Потеря веса создает пространство между нами и миром, а гормоны заполняют это пространство новыми потребностями или старыми, но прошедшими переоценку.

У Эйприл очень симпатичный бойфренд. Она показала его фотографию, и все согласились с тем, что он красив. После этого на Эйприл стали смотреть иначе. Ее осматривали с ног до головы. Эйприл рассказала, что они вместе уже несколько лет и очень счастливы.

– У меня было кое-что в прошлом, – с улыбкой сказала она, – и мать моего бойфренда это знает. Она никогда не позволит мне забыть об этом. Городок-то у нас маленький.

В прошлом у Эйприл уже было несколько партнеров, но с тех пор, как она переехала сюда, ее сексуальная жизнь просто забила ключом. Сначала смущенно, но потом, почувствовав поддержку группы, Эйприл более уверенно рассказала, что ее бойфренд постоянно боится стать рогоносцем. Когда они занимаются сексом, он просит ее рассказать о больших пенисах других мужчин в ее жизни.

Эйприл знает, что есть черта, которую нельзя переходить. Она не может рассказывать о том, что чей-то пенис был больше, чем у ее друга. Она знает, что не нужно называть имен, чтобы он не полез в фейсбук и не начал проверять, не общается ли она с ними. Она не рассказывала ему об итальянце Масси, с которым провела несколько фантастических недель в Сан-Себастьяне. Она не рассказывала, каково это – смотреть из окна серого каменного дома, когда Масси входит в нее сзади. Не рассказывала, потому что все еще тоскует по этому ощущению.

Лине тридцать два года. Она самая молодая в группе и единственная католичка. Порой от слов других женщин ей неловко, но бокал вина избавляет ее от этого чувства.

– А ты, дорогая? – спрашивает Кэти, мать-наседка. – Что происходит с тобой? Я чувствую, что тебе есть что рассказать нам.

– Да, – кивает Лина. – Это интересно. Я как раз переживаю серьезные перемены.

– Что за перемены, милая?

Медленно, но решительно Лина рассказывает о своем муже, Эде. Она три месяца ждала, чтобы он прикоснулся к ее телу. Просто прикоснулся. Когда Лина прочувствовала свое отчаяние в полной мере, она заговорила с Эдом уверенно и твердо.

– Как ты можешь называть себя мужем, – сказала она ему, – не давая жене того, что должно связывать нас друг с другом сильнее чего-либо другого?

Кэти закашлялась и покачала головой.

– А ты говорила ему, как это важно для тебя? – спросила Эйприл.

– Почти каждый день, – ответила Лина. – Я говорила ему… – Лина заплакала. – Я говорила, что всего лишь хочу поцелуев. Я хочу поцелуев больше всего на свете!

Женщины за столом опустили глаза и нервно взялись за свои стаканчики. Вино превратилось в микстуру от кашля. Женщины стали давать советы – тщетные. Как разжечь огонь. Лина сказала, что перепробовала абсолютно все.

Она надевала сексуальные трусики. Отправляла детей к бабушке с дедушкой. Была мила с ним целыми днями, пополняя его эмоциональный банк. Следила за речью. Старалась изо всех сил. Пила ледяную воду, а потом соблазнительно облизывала верхнюю губу кончиком языка.

Лина расстроилась – трудно рассказывать чужим людям о недостатках собственного мужа. Все пытаются найти способ изменить ситуацию, дают советы. Одна недавно разведенная женщина сказала, что порой не понимает, что лучше: жить с мужчиной, который тебя не любит, или вообще без мужчины. Когда есть деньги, все выглядит просто. Можно уйти, можно самостоятельно содержать детей, можно с уверенностью сказать: «Черт с ним, со всем этим дерьмом!»

Лина зарыдала еще громче.

– У меня нет собственных денег! – всхлипывала она.

– Ну, ну, – успокаивающе произнесла Кэти. – Половина его денег – твоя, и ты это знаешь. Более того, в штате Индиана…

Лина подняла глаза.

– Да, это правда, – пробормотала она. – Но…

– Но что, дорогая? – Кэти придвинулась к Лине, взяла ее за руку и подсунула ей салфетку.

– Я уже ушла, и мы живем раздельно…

– Отлично! Ты уже на полпути, детка!

– Да, но… Это расставание, а не развод, поэтому он по-прежнему оплачивает мою медицинскую страховку…

– Он обязан это делать! – воскликнула Кэти. – Ты можешь завтра развестись с этим мужчиной и сохранить свою страховку! И получить половину дома и всего прочего!

– Но у меня двое детей…

– Они и его дети тоже!

– Да, но…

Лина огляделась вокруг, пытаясь понять, кому можно доверять, но уже слишком поздно. Она уже зашла слишком далеко. Все можно делать правильно и неправильно. А в Индиане уходить от мужа неправильно. Лина скомкала мокрую салфетку и посмотрела на Кэти:

– У меня был роман.

Наступила мертвая тишина, как перед решающим ударом в гольфе. В этой тишине было видно, как над головами женщин возникали пузыри с репликами:

«Вот ведь, мелкая шлюха!»

«Не могу поверить, что я ее жалела!»

«Я ей завидую!»

«Интересно, кто это?»

«Да кем она себя возомнила!»

«Не такая уж она и симпатичная».

«Интересно, как он выглядит?»

«А я-то думала, она католичка…»

«Надеюсь, это не мой муж!»

«У меня тоже был роман».

«Мой муж мне изменяет!»

«Я влюблена в своего физиотерапевта».

Первой тишину нарушила Кэти. Словно запевая фольклорную песню, она сказала:

– Ну хорошо, детка. Расскажи нам. Расскажи нам все.

Лина моргнула. В глубине души она понимала, что ее откровенность может повредить и ей, и ее отношениям. Но ей так страшно хотелось поговорить о любимом мужчине, что Лина уже не могла остановиться. Она сделала глоток вина.

И назвала его имя вслух.

– Эйден, – сказала она. – Его зовут Эйден, и он любовь всей моей жизни.

Она рассказала, что они влюбились еще в старших классах. И начали встречаться. Не просто встречаться. Уже в школе они стали любовниками. Они по-настоящему любили друг друга. Однажды он написал ей записку, и это было чудесно. Она хранила эту записку много лет, но потом ее нашла мать и выбросила. Их свело само небо. Но их любовь была обречена с самого начала. Как история Ромео и Джульетты. С ужасным и прекрасным финалом. Но Лина до сих пор постоянно думает об Эйдене.

Бутылка «Шардоне» пошла по кругу. Женщины пили вино, позабыв о домашних делах и неприготовленном ужине. Они наклонились вперед, чтобы лучше слышать греховную исповедь Лины.

– Я хочу рассказать вам о нем, – сказала Лина.

Эйден высокий, с квадратным подбородком и кобальтово-синими глазами. У него резкие черты лица, словно у вернувшегося с войны солдата. Когда он не с Линой, он думает о ней. Когда он не с Линой, он занимается строительством и ремонтом собственного дома, чтобы повысить его стоимость, продать и оставить позади жизнь, которая была одной сплошной ошибкой. Женщина, на которой он женат, его не любит. Можно сказать, она изменяет ему. Она встречается с парнями, переписывается со своим бывшим. Но она не отпускает Эйдена, потому что он много работает и оплачивает ее дорогой маникюр и дорогие платья из магазина Forever 21. Она шутит, что магазин следовало бы назвать Forever 34: красотки за тридцать в этих платьях появляются в барах и знакомятся с мужчинами, потягивая коктейли «Блю Айленд» туманной индианской зимой.

Иногда Эйден работает на стройплощадке и слушает музыку с какой-нибудь местной станции. Радио потрескивает, но он слышит ее. Это приятно, когда ты влюблен или готов влюбиться. И тогда каждая песня рассказывает о том человеке. Забавно, как это получается.

– Он хороший человек, – сказала Лина. – Он совершил ошибку, но все хорошие люди совершают ошибки. Хорошие люди небезупречны. В Америке не хватает настоящих мужчин – я говорю не об усатых ковбоях Мальборо, которые рвут зубами сырое мясо. Я говорю о настоящих мужчинах, которые уважают женщин, придерживают им двери, много работают и зарабатывают деньги и честно рассказывают, как это сделали. Они интересны, чем бы ни занимались и где бы ни жили. Просто интересны. У них есть истории, услышав которые понимаешь, что ты всю жизнь знаешь этого человека. А есть истории, о которых ни за что не узнаешь, даже если будешь родным братом. Когда такие мужчины, как Эйден, рассказывают историю, они делают это не для того, чтобы хорошо выглядеть в твоих глазах. Они хотят, чтобы ты узнала это, даже если для этого приходится вытягивать из них слова. Порой за столом оказывается женщина, которая начинает упрашивать рассказать о себе. Есть то, что по-настоящему отличает хороших мужчин от всех остальных: настоящие мужчины – парни из лесов Мэна, и суровых районов Филадельфии, и ржаво-красных полей южной Индианы – любят женщин и секс. Какими бы сильными они ни были, их можно соблазнить хорошей киской…

Лина не любила употреблять это слово, но оно означало гораздо больше, чем сам его смысл. Но ведь есть другие мужчины, и их гораздо больше. И стоит им затащить женщину в спальню, они становятся грубыми и просят о том, о чем не должны просить, и уходят рано утром. С ними неприятно сидеть в баре или за обедом. Они никогда не сделают ничего для женщины, только для себя, потому что в них нет истинно мужской любви к женщине, которая живет только в сердцах мужчин, похожих на Эйдена Харта.

Эйден.

Женщины все больше наклонялись вперед: так скользят по столу тарелки во время землетрясения. Одни охватили головы руками, другие нервно грызли орешки.

– О боже, – прошептала Кэти. – Похоже, это настоящий мужчина и настоящая любовь…

– А как все кончилось? – спросил кто-то, потому что обычно женщины больше интересуются развязкой, чем началом.

Лина понимала, что некоторые женщины, вроде ее матери и сестры, только тогда искренне интересуются другими женщинами, когда те испытывали боль, какую они сами уже испытали, но сумели преодолеть.

– Как все кончилось, – тихо повторила Лина. – Плохо кончилось…

Кто-то из женщин ахнул. Кэти положила ладонь на руку Лины.

– До Эйдена дошли слухи, – сказала Лина, – что я за ночь переспала с тремя парнями. Но на самом деле один из них подсыпал что-то мне в бокал и они изнасиловали меня один за другим. Я даже не пыталась рассказать ему правду. Честно говоря, я и не знала этой правды много лет. Мы оба были слишком упрямы. Это оказалось сильнее нас. Мы не смогли преодолеть того, что произошло, хотя все это было ложью. Мы были молоды. И мы были упрямы. Это оказалось для нас слишком тяжело.

– Такие вещи, – произнесла Эйприл, – всегда оставляют след.

– Ясен хрен, – отозвалась Лина.

Женщины вздрогнули от грубого выражения.

– Кроме того, – продолжала Лина, – меня никогда больше никуда не приглашали. Меня не пригласили на выпускной, не приглашали на свидания, в кино, боулинг… Никуда. И дело не в Эйдене. Со мной никто не хотел иметь дела.

Она понимает, все тогда были детьми и теперь, наверное, изменились.

– Больше это меня не беспокоит. Я не подцепила болезни, не забеременела. Все выросли. Все стали другими людьми.

Она немного успокоилась.

– Честно говоря, – сказала Лина, – я сказала бы, что ситуация, которая породила мое эмоциональное одиночество, стала окончательным подтверждением того, что я – шлюха. Но я ведь даже ничего не сделала. Я даже ничего не поняла. И вот то, чего я не поняла и почти не запомнила, полностью изменило мою чертову жизнь.

– О боже, дорогая, – прошептала Кэти, поглаживая Лину по руке.

– Все нормально, – отозвалась Лина. – Все нормально. Теперь, когда я увидела его снова, я почувствовала, что это не важно. Теперь есть шанс.

– Интересно, – сказала женщина, которая спрашивала, как все закончилось, – а как ты его нашла?

– Это он нашел меня. В фейсбуке.

– Фейсбук! – воскликнула Эйприл. – Если бы не фейсбук, у меня не было бы сына!

Эйприл возобновила знакомство со школьным бойфрендом в социальной сети, они встретились – и как-то ночью зачали Тристана.

– Правда? – спросила Лина, давая понять, что она все еще рассказывает свою историю.

– И как все получилось, дорогая? – спросила Кэти.

– Эйден женат, у него есть дочь и приемная дочь. Они живут в Кловерленде, на окраине Терре-Хот. У них кирпичный дом в стиле ранчо рядом с автозаправкой Дунканс-Маркет, я никогда не была там. Их дом стоит на длинной и широкой дороге. Их дом раз в пять меньше, чем мой. У стены гаража стоят лопаты для расчистки снега.

– Но ведь он женат, – сказала одна из женщин. – И ты тоже замужем.

– Я рассталась с мужем, – спокойно ответила Лина.

Она оглядела всех женщин, одну за другой. Она смотрела им прямо в глаза. Подбородок у нее напрягся.

– Я знаю, что он женат, – произнесла она.

Мысленно она сказала себе: «Если это затянется на три месяца, я уйду. Я одиннадцать лет была несчастлива. Меня никто не целовал по-французски, да и вообще не целовал. Некоторые женщины страстно мечтают о карьере, больше, чем о любви, но я хочу быть страстно влюбленной и иметь партнера навсегда, просто как пингвин».

Лина все еще чувствует себя старшеклассницей, хотя у нее уже двое детей. Она полна детской энергии и очень смешлива. Она больше десяти лет замужем за Эдом, почтальоном, похожим на ученого. Он человек не без недостатков, зато отлично управляется с их большим домом. Дом находится в новом районе, в фермерском городке на юге Индианы, где нет больших ферм. На газонах здесь стоят сломанные трактора, порой можно увидеть белесые пятна сухой кукурузы или дикий виноград.

Пока Эд отвозит почту в соседний городок, Лина занимается семилетней Деллой и двухлетним Дэнни. Она рано встает, когда еще темно. В Индиане зимой солнце блеклое, как желток яйца из супермаркета. Она проходит через весь дом, включает стиральную машину, достает посуду из посудомойки. Сначала она будит Деллу, чтобы та собиралась в школу, потом Дэнни. Дэнни играет в манеже, а она убирается в доме. Потом они с Дэнни отправляются по делам. Она усаживает его в машину, пристегивает в детском сиденье и двадцать пять минут едет до ближайшего большого города, Блумингтона. Здесь находится университет и институт Кинси, где изучают секс, но где, по словам Лины, никто никогда не догадался бы обратить на нее внимание. Она покупает продукты в самом большом в мире супермаркете Krogerus. Лампочки она покупает в Wolmart. Потом она едет к хиропрактику – ее мучают боли в суставах. Дэнни отлично ведет себя в присутствии других людей, но, оставшись наедине с матерью, начинает капризничать.

Вернувшись домой, она готовит ему обед. Часто это бывают куриные наггетсы в виде динозавров. Лина запекает их в новенькой большой духовке – духовка сияет как новобрачная. Дэнни подходит к духовке и наблюдает, как наггетсы из желтых становятся коричневыми. Лина опускается на колени, придерживает малыша за плечи и говорит:

– Посмотри-ка, какие красивые наггетсы!

Когда наггетсы готовы, она накладывает на тарелку немного салата с макаронами из квадратного пластикового контейнера, усаживает Дэнни на высокий стульчик, а сама стоит у стойки. Она похожа на подростка – стоит, облокотившись на стойку и отставив попку. Больше похожа на няню, но смотрит на малыша как мать.

После рождения Деллы так проходит каждый ее день. Еще до рождения дочери этот большой дом стал ее постоянным местом обитания. Когда они поженились, Эд, который был на семь лет старше, с помощью родителей купил дом, Лина выбирала всю обстановку. Деревянные двери, большие окна, потолочный вентилятор с цветным витражом. У них никогда не было уборщицы, поэтому Лине приходилось сновать по дому с тряпками, чистящими средствами и пылесосом. Она постоянно смахивала пыль, что-то мыла, вытирала желтые разводы мочи с сидений в туалетах. Домашняя работа казалась бесконечной и часто бессмысленной. Во вторник пол на кухне чистый, но к четвергу он становится грязным. Лина привыкла к определенному распорядку – когда-то она мыла полы по определенным дням, но теперь просто моет их каждый день, а то и два раза в день. И эта работа никогда не кончается.

Конечно, дети придавали смысл ее жизни, но дом казался ей бесцельным набором комнат и коридоров. Порой, когда Лина оставалась одна в большом, пустом доме, она представляла внутри себя настоящую пропасть, черное пространство между органами. Она чувствовала, что существует в этом пространстве на автомате: бесцельно, бездумно, незаметно.

Она чувствует себя так, потому что ей не хватает романтической любви. Ей кажется, что она живет с соседом. Эд и раньше не слишком часто хотел секса, а в последние годы совсем позабыл об этом. А когда вспоминал, то делал это безо всякого шарма. Он стучал пальцами по ее плечу и говорил: «Не заняться ли нам этим?»

С Эдом она познакомилась в последнюю неделю учебы на первом курсе Университета Индианы. Это произошло на барбекю у ее сестры. Лина только что вернулась с пробежки и пролила розовый смузи себе на футболку. Она пошла в дом, где в гостиной Эд и его приятель Декс разговаривали с ее сестрой и ее бойфрендом. Декс Лине понравился больше. Он был симпатичнее и разговорчивее. Но он не обратил на нее внимания, а Эд, напротив, буквально не отходил от нее.

Вечером после барбекю Лина и Эд валялись на полу в гостиной и болтали. Все уже спали – кто в доме, кто в палатках снаружи. Через какое-то время Лина притворилась, что спит, потому что ей не хотелось продолжать общение. Эд наклонился к ней, поцеловал ее в лоб и сказал: «Спокойной ночи». Он ничего не знал о ней. Когда наутро она собралась уезжать, на лобовом стекле машины желтел маленький листок. Там был написан телефон Эда и предложение звонить, если захочется.

В колледже ее приглашали на свидание лишь дважды. И оба парня ей не понравились. В университете никто не знал, что произошло с ней в старших классах, но ей казалось, что от нее буквально воняет этим. Она даже чувствовала этот запах.

Тот день выдался солнечным и ярким. Занятия закончились, и она переезжала из своего дома в квартиру подруги на лето. Лина чувствовала себя свободной. Перспектива свидания показалась ей привлекательной. Она сложила записку, сунула в карман и покатила домой.

Помолвка прошла просто, без фанфар. Только что у Лины был бойфренд – и вот у нее уже есть муж.

А потом появились дети и собаки, нет, сначала были собаки. Потом собаки умерли. Новая мебель сменила старую. У них с Эдом никогда не было любви. Он никогда не швырял ее на постель и никогда не шептал на ухо любовную чепуху на банкетах. Ему это просто было не дано.

Она не могла припомнить ни одного настоящего поцелуя с ним. Жадного, голодного, как у обезумевших от похоти животных. Ей всегда нравилось ощущение мужского языка во рту, нравилось соединение ртов и страстное сосание. На сайтах, где мужчины выбирали услуги эскорта, Лина видела целые разделы, посвященные «глубоким французским поцелуям». Сказочная мечта! Лина понимала, что она не одинока в своем желании. Но каждый раз, когда она говорила подругам, что хочет всего лишь поцелуев, хочет заниматься любовью с мужскими губами и ртом, подруги смеялись и, подражая ее матери, говорили: «Ох, Лина!» – словно поцелуи – это великая глупость. Словно Лина девчонка, погруженная в детские фантазии.

Может быть, это потому, что она не нацеловалась вволю в школе? Она хотела бы целую ночь поцелуев, двенадцать часов без перерыва, но доставалось ей всего лишь несколько минут то там, то сям. Другие девочки всегда целовались за шкафчиками. Они держались с парнями за руки и целовались так, словно никогда не остановятся. Сердце Лины устремлялось к этим губам, губам, которые принадлежали не ей.

Она закрывает глаза и видит его, его губы, жесткую линию его подбородка. Она погружается в такие мысли только в спальне, когда весь дом уже спит, или в душе, когда семь минут может наслаждаться полной свободой. Но теперь она стала вспоминать о нем и в машине, когда Дэнни сидит сзади, спит или зовет ее: «Мама! Мама!»

Лина машинально отвечает: «Что?» А Дэнни моргает, потому что ему нечего сказать.

Лине вовсе не смешно, что Эд терпеть не может поцелуев. Это не случайность. Он действительно не умеет целоваться.

Как-то Лина разговорилась с подругой на детской площадке:

– Когда просишь кого-то поцеловать тебя и он целует – неохотно, против своей воли, и ты это отлично понимаешь… Знаешь, что ты чувствуешь в такую минуту?

– Да, – ответила подруга. Она приглаживала волосы, не отрывая взгляда от ребенка, лазившего по лестницам и качелям.

– Это просто убивает, – продолжала Лина.

– Может быть, тебе стоит обратиться к психотерапевту, – предложила подруга. – Иногда посторонний человек творит чудеса.

Лина засмеялась, потому что они с Эдом это уже проходили. Лине стало только хуже. Психотерапевт-женщина была всего на несколько лет старше ее, и Лина все время думала, когда та последний раз занималась сексом. Тогда она сказала этой женщине, которая должна была быть беспристрастной:

– Он одиннадцать лет не целовал меня по-французски, а это единственное, о чем я прошу.

Психотерапевт аккуратно сложила руки и улыбнулась Лине, словно та была ребенком, а потом очень медленно произнесла:

– Ничего странного. Это нормально.

– Подождите, – удивилась Лина. – Нормально не сделать такой мелочи для любимого человека? Нормально не целовать жену, даже когда она плачет и просит об этом? Вы шутите?

– А вам знакомо неприятное ощущение колючего одеяла на диване? Знаете, как оно колется? Знаете, как это неприятно? Вот и Эду не нравится целовать вас. Некоторые люди не выносят ощущения чужого языка во рту. Это ощущение их раздражает.

«Это ощущение их раздражает…» – Лина повторяет эти слова на своем большом дворе, глядя в бескрайнее небо. «Это ощущение их раздражает».

Целую неделю после того сеанса Эд бродил по дому и ворчал. Однажды Лина посмотрела на него и сказала:

– Ты подумал о том, о чем мы говорили с психотерапевтом?

– Да, – ответил он. – Я не должен делать то, чего мне не хочется. Даже психотерапевт сказала, что это нормально.

Осенью Лина начала посещать специалиста по гормональной терапии в Блумингтоне. Рыжий доктор с обаятельной улыбкой. Лина обратилась к нему по поводу своей фибромиалгии, но выяснилось, что у нее низкий уровень прогестерона, и она стала принимать препараты. В том же офисе был персональный тренер, молодой рыжий парень, который встречался с женщиной на двадцать лет старше его. Он помог Лине составить план питания, порекомендовал ей маленькие черные пилюли – гомеопатические кристаллы, которые должны были пойти на пользу ее мозгу и телу.

Она сбросила три с половиной килограмма, и теперь брюки свободно болтались на ее талии. Она так похудела, что чувствовала себя совершенно новым человеком. Тренер, который уже сталкивался с такими случаями, пробудил в ней новые ожидания. Всем кажется, что, похудев, начинаешь активную сексуальную жизнь. Тренер подтвердил, что сексуальное желание действительно пробуждается. Но происходит и нечто другое. Настоящая эпидемия. Он сказал, что сразу же это замечает. Особенно в женщинах. Они теряют лишний вес, а их мужья или начинают ревновать, или теряются. Когда женщине удается выманить мужа на свидание, она прихорашивается изо всех сил, но он забывает сказать, как хорошо она выглядит. А в понедельник она идет в спортивный зал, и пять мужчин смотрят на нее с восторгом: «Отлично выглядишь, Аманда! Черт! Ты жжешь!»

Все это можно перевести в цифры. Сбрасываешь два килограмма – получаешь десять комплиментов в неделю, то есть на девять больше, чем твой партнер говорит тебе за месяц. Вот эти-то комплименты от чужих людей и разрушают отношения. Тренер сказал, что может с точностью предсказать, когда женщина решит уйти от мужа.

Стройность и сексуальность заставили Лину жаждать секса как никогда прежде. Она старалась избавиться от злости на Эда. Она клала руку ему на ремень и улыбалась. А он отвечал: «Что ты делаешь? Среди бела дня! Тебе что, нечем заняться?»

Она поняла, что долгие годы искала компенсации. Каждое утро, когда он не обращал на нее внимания в постели, она находила ему какое-то домашнее дело. Точно так же мама поступала с отцом. Это было отмщение за недостаток любви. На игровой площадке она рассказала об этом подруге. Подруга ее не поняла. Эд хотя бы по дому все делает. Подруга никак не могла понять, почему Лина так хочет заняться сексом с мужем. Она не понимала, в чем проблема.

– А ты не слишком много его пилишь? – спросила она.

– Да, конечно, пилю. Но это нечто большее. Когда понимаешь, почему делаешь это, почему просишь починить то или другое, ненавидишь себя меньше, чем за бессмысленные придирки. А потом начинаешь жалеть себя по-настоящему. А это тяжело. Это куда тяжелее.

– Угу, – кивнула подруга.

После прогулки им не удалось вместе пообедать. У подруги не было времени. Ей нужно было заниматься делами, а Лина всегда успевала все сделать заранее. Теперь ей надо было убить целый день. И она посадила ребенка в машину и поехала куда-то. Но не проехала она и двух миль, как ее охватило мощное желание. Женщина и мать в ней хотели ощущать внутри себя мужчину, школьница хотела целоваться под одеялом, а студентка хотела, чтобы кто-то ласкал ее соски на вечеринке за облезлой колонной.

Когда Эд со своим бесстрастным лицом ученого отверг ее в сотый раз, она заглянула в календарь и поняла, что в последний раз они занимались сексом полтора месяца назад. Сорок дней пустоты: ни поцелуев, ни прикосновений. Если бы сейчас был Великий пост, она подумала бы, что это христианская жертва. Но на дворе был октябрь, и он не прикасался к ней весь октябрь и бо́льшую часть сентября. В доме все было в порядке, дела делались, к врачу она ходила. Все продолжалось как обычно. Лина чувствовала, как утекает жизнь. Она чувствовала, что тело ее пропадает впустую, а сердце распласталось, как стейк на разделочной доске. И тогда ее охватила паника. Панические приступы случались по два раза в день. Она просыпалась и чувствовала, что ей нечем дышать. Второй приступ приходил во время обеда, когда она понимала, что ей придется пережить всю вторую половину дня. Она начала пристально всматриваться в свое лицо. В такие моменты она уходила в ванную и старалась максимально приблизиться к зеркалу, чтобы разглядеть все недостатки своего нежного, красивого лица.

Она стала терять ключи. Порой забывала выключить плиту. Она забывала кофейные чашки на капоте машины. Она забывала снимать перчатки в ресторанах. Она забывала, что заказала. Она забывала принимать таблетки. Она забывала о непереносимости глютена.

Приближался сокрушительный шторм. Гормоны, одиннадцать лет, постоянное мытье пола на кухне, безразличие Эда каждую ночь, панические атаки, чувство одиночества в огромном доме, ощущение новой красоты в этом большом, одиноком доме. Отчаяние превратилось в рутину. Она закрывала глаза и видела, как муж поворачивается к ней спиной в постели. Поворачивается спиной снова и снова. Она начала ненавидеть его спину. Его спина превратилась в холодное животное, в инопланетянина с обвисшей плотью, родинками и прыщиками на коже. Она стала думать: «На твоей спине огромные, отвратительные прыщи, а я все равно хочу заниматься с тобой любовью! А ты по-прежнему отвергаешь меня, и как мне жить дальше? Как человек, имеющий душу, может жить так целых одиннадцать лет?» И все ее стройное тело превратилось в длинный, тонкий маятник, раскачивающийся внутри часов. И однажды она дала себе зарок: «Если это продлится еще три месяца, с меня хватит. Я ухожу».

* * *

Три месяца прошли. Сначала время тянулось очень медленно, потом понеслось. Лина всю жизнь была доброй католичкой. Она всегда считала, что изменяют только эгоистки. Двое детей – вот самое важное в жизни. Им нужны оба родителя, хотя Лина понимала, что это не гарантия счастья. Она вспоминала собственное детство. Ее родители не развелись, но отец был словно рыбка в аквариуме – она видела его каждый день, но не могла прикоснуться. Мама постоянно злилась, бродила по дому, мыла полы и вытирала пыль.

И все же это был настоящий дом. Целый. Полный. И она хотела, чтобы у ее детей был такой же дом.

Но если Эд не прикоснется к ней три месяца, она уйдет. Она это твердо решила и не нарушит обещание.

Прежде чем выбрать подходящий день, Лина отправилась на девичник к подруге в Индианаполис. Ей было приятно порадоваться за подругу. Она знала, что все вступают в брак, сияя от счастья. И она не собиралась лишать подругу этой радости и надежды. Возможно, это было связано с тем, что в фейсбуке она недавно разговаривала с ним.

С Эйденом.

Простой разговор, легкий флирт, который даже флиртом-то не назовешь. Они просто рассказывали друг другу о своей жизни. Сколько детей, сколько им лет. Где они живут. Эйден все еще жил поблизости от места, где они выросли, у реки.

В день девичника Лина окончательно решила сделать то, что задумала уже давно. Она сказала Эду, что собирается вечером выпить и, скорее всего, останется там ночевать. Эйдену же она написала сообщение – она будет поблизости. И она уже заказала гостиницу. Она не собиралась отправлять сообщение. Ей просто хотелось посмотреть, как оно выглядит на экране телефона. Как выглядят эти дикие слова.

Но потом словно что-то щелкнуло в голове. Она вспомнила Эда, как он сидит дома, не выпуская телевизионного пульта из рук, пока за детьми присматривают ее родители.

И нажала кнопку «отправить». У нее закружилась голова. Она села в машину.

Через несколько минут на экране телефона появилось его имя. Ее сердце замерло. Но даже это ощущение было чудесным. Это было что-то новое.

«Малыш, привет. Буду рад повидаться. У меня есть некоторые дела… Но я могу попытаться».

В этот момент Лина не ощущала боли. Она принимала лекарство от фибромиалгии, но ничего не помогает, когда тревога проникает в твою жизнь и начинает ломать тебе кости. Многие сказали бы, что это чушь. Родители Лины, например. Они считали, что боль травмы или болезни куда сильнее. Они считали, что Лина не испытывает физической боли, что все у нее в голове.

Лина приехала на девичник. Подруга устроила все в китайском ресторане. Все заказали салат с цыпленком и латуком. Все пили сладкое белое вино. Лину встретили вежливо. Будущая невеста тепло обняла ее. Никто не знал, что происходит у нее дома. Все обсуждали новый супермаркет и шоу «Холостяк».

После ужина женщины отправились в бар, надели смешные шляпы и сбросили кардиганы, обнажив плечи. Они громко смеялись, заказывали экзотические коктейли, и Лина смеялась вместе с ними, но на самом деле она была очень далеко от них. Она внутренне улыбалась, представляя, каково это будет, если в ее номере появится ее тайный гость, если после стольких лет она сможет прикоснуться к его красивому лицу.

И вот раздался стук в дверь. Она почувствовала себя как в кино. У нее работал телевизор, она ждала этого стука и пыталась смотреть какую-то программу. Она хотела быть спокойной и расслабленной, с элегантным румянцем и ярким блеском в глазах. Но в дверь постучали, и все приготовления пошли прахом. Как только Эйден постучал, все игры и планы рухнули от взрыва страсти в сердце.

Она открыла дверь. Она не видела его больше пятнадцати лет – только фотографии в фейсбуке, где он обнимал детей и разрезал большой голубой праздничный торт вместе с женой.

А теперь он стоит возле ее двери. Эйден.

Он поправился. Вместо кубиков появился солидный животик, но ей он показался настоящим красавцем.

Эд ростом ниже Лины, но Эйден намного выше. Он – настоящий мужчина. На нем рабочие брюки и куртка с капюшоном. Волосы аккуратно подстрижены. Он немного пьян – только что вернулся с похорон отчима и по пути заглянул в бар. Он выпил пива – он и раньше это делал, и этот запах навсегда связался у Лины с чистой страстью. Все эти годы стоило ей почувствовать запах светлого пива из банки, как она ощущала странное чувство между ног.

– Привет, малыш, – сказал он.

– Привет.

Они сели на кровать. Эйден никогда не отличался разговорчивостью. Она задавала простые вопросы и смотрела на него. Она трясла головой, не в силах поверить, что этот красивый мужчина находится рядом с ней. Прошли годы со времени их первого поцелуя, а может, минуты, которые Лине показались годами. Она осторожно взяла его за подбородок и притянула к себе. Она вдохнула едкий запах его дыхания. Поначалу все было неуверенно, медленно и нежно, но потом словно что-то взорвалось – и рты их слились.

Потом она расскажет другим женщинам, что этот французский поцелуй был настоящим проникновением. Он проник в мое тело, нащупал большой влажный выключатель, и все мои лампочки загорелись. Она даже вздрогнет, вспомнив вес его жесткого языка.

Лина всю жизнь прожила между первым поцелуем с Эйденом и этим поцелуем с Эйденом. Она вышла замуж, родила двоих детей, у нее умерли два пса, два золотистых ретривера, и она перечистила четыре тысячи зубчиков чеснока. Но все это время она была спящей красавицей между этими двумя поцелуями.

Она скажет: «Его французский поцелуй был лучшим во всем мире». Она повторит это столько раз, что другим женщинам ничего не останется, кроме как поверить ей.

Она всегда любила фильм «Принцесса-невеста». В этом фильме Питер Фальк рассказывает о трех самых страстных поцелуях всех времен. Первый взрослый поцелуй с Эйденом и все остальные поцелуи стали для Лины «Принцессой-невестой». Другие женщины могли бы и не понять ее представления об истинной любви, но разум и сердце Лины принимали только такую. Для нее только это и было важно. В свою защиту она скажет, что для нее поцелуи важнее всего в мире, важнее денег и мужской помощи по дому, и она ненавидит Эда за то, что он лишает ее поцелуев.

А сейчас рядом с ней Эйден – и он втягивает ее глубоко в свой рот.

Той ночью у Лины началась менструация. Она пользовалась прокладками, не тампонами – из-за эндометриоза она не могла ими пользоваться. Будучи матерью, достигнув пика сексуальной самореализации, она свободно говорила о женской крови, о том, что происходило между ней и туалетом, и не потому что эта пресловутая свобода была модной. Просто открытость была для нее органичной. Она могла обо всем говорить так, словно это было самое прекрасное на свете.

И она сказала Эйдену, что у нее месячные.

Поначалу он не обратил на это внимания. Он стянул с нее рубашку и бюстгальтер. Она расстегнула его ремень, и брюки упали. Она попыталась прижать его к стене, но не могла сдвинуть с места, и это завело ее еще больше. Своего мужа она могла бы затащить в спальню по лестнице. Она опустилась на колени перед Эйденом и почувствовала себя абсолютно счастливой. Ее желание осуществилось. Этот настоящий мужчина сейчас принадлежал ей.

Через несколько минут он повалил ее на постель. Он бросился на нее, и его лицо оказалось очень близко. «Ты смеешься надо мной?» – прошептал он. Рассказывая об этом женщинам в группе, Лина улыбалась. Он деревенский парень, ну, вы понимаете…

Лина выросла в семье, которую быстро переросла. Она знала, как легко застрять в том, к чему с детства привык. Сан-Пьер, где она выросла, – один из самых расистских городов Америки. Эйден говорил многое, за что Лине приходилось извиняться. Когда он спросил, не шутит ли она над ним, она не обиделась. Это ее не завело и не охладило, она просто приняла его слова. «Нет, не смеюсь», – ответила она, задыхаясь. Если любишь кого-то, принимаешь его как есть, полностью. Она оглянулась, пытаясь запомнить эту неожиданную ночь во всех деталях. Большой номер в Хилтоне возле трассы. Внизу одинокое кафе. Мерцают желтые огни в темноте.

– Я хочу почувствовать тебя в себе, – сказала она.

– Угу…

– Хочешь, я возьму полотенце? Я возьму полотенце.

Она вернулась с полотенцем и выключила свет. Она слишком уж расцарапала себе лицо. Нервы, тревожность, депрессия… Она волновалась из-за вросших волосков вокруг сосков. Но теперь она лежала на полотенце в темноте, а он был на ней, и ощущение его веса было просто восхитительным. Он выпил. Она думала о том, что ей не хотелось бы, чтобы он протрезвел и одумался. Или протрезвел и с отвращением посмотрел на царапины на ее лице и воспаленные пятна вокруг сосков. Но он занимался с ней любовью во время ее месячных, и она чувствовала, что он – настоящий мужчина. Она всегда знала, что он настоящий мужчина. Они с Эдом тоже занимались любовью в такие дни, раз одиннадцать за одиннадцать лет брака. С Эйденом же месячные были не угрозой, а фактом жизни – и фактом этого вечера.

Он лежал на ней и целовал ее по-французски, и его пенис был в боевой готовности.

– Подожди, – сказала она, упираясь рукой в его торс. – Подожди минутку. Я так давно не была с мужчиной. Одиннадцать с половиной лет.

Он что-то пробормотал. Она обхватила его спину, прижимая к себе.

– Прости, я немного напряжена…

Поцелуи задушили слова. Он не слушал ее, продолжая свое дело, и у нее захватило дух. Он даже не замечал, насколько сильно навалился на нее. А она была бы рада и умереть от этого. Она нащупала его пенис, этот драгоценный рубин, провела им по внутренним губам, увлажняя вход, чтобы ему было легче проскользнуть. А потом направила его в себя. И из себя. Он медлил, был не таким стремительным, как она ожидала. Он неторопливо подбирал ритм, который она так любила. Это продолжалось очень долго, и она стала терять сознание – не полностью, но именно так, чтобы ощутить истинное наслаждение от настоящего секса. Она поверить не могла, насколько ей хорошо, просто растворилась в этом моменте. Ощущала, как каждый дюйм ее души пробуждается и улыбается Богу, впервые испытывая благодарность за эту жизнь.

Хотела, чтобы он вошел в нее. Чувствовала невероятную близость и понимала, что не видела его много лет, поэтому ей хотелось воссоединиться с ним целиком и полностью. Хотела, чтобы он затопил ее, и она сказала об этом.

Он вышел из нее и излил семя ей на живот.

Но, даже когда все кончилось, он продолжал обнимать ее, целуя глубоко и медленно.

Она чувствовала себя в полной безопасности, абсолютно защищенной.

Фибромиалгия терзала ее тело, но в этом гостиничном номере она чувствовала себя счастливой и у нее ничего не болело. Она не могла поверить в то, что не ощущает боли. Может быть, она умерла? Врачи говорили, что у Лины не только фибромиалгия и эндометриоз, но еще и поликистоз яичников и болезнь суставов. От каждой болезни ей прописали кучу лекарств. Ей сказали, чтобы она никогда не пользовалась тампонами, а занималась приятными занятиями и принимала противосудорожные средства, если такие занятия ей не помогут. В состоянии Лины тонкая, почти незаметная грань проходила между приятными занятиями – йогой или вязанием – и приемом сильных препаратов типа «Лирики», которые могли вызвать прибавку в весе, сыпь, рак и даже суицидальные мысли.

Доктор по гормональным вопросам сказал ей, что понимает ее проблемы.

– Лина, вы выросли там, где женщин учат, что их истинная ценность в том, что они могут сделать для других. Но когда вы активно живете ради себя, то испытываете меньше боли.

Он сидел так, чтобы их глаза были на одном уровне.

– Лина, возможно, я дам вам не самый медицинский совет, но я видел много пациенток, которым от фибромиалгии помогал хороший оргазм.

Той осенью Лина часто гуляла с Деллой и всегда чувствовала боль в руках и ногах. Порой мучительная боль охватывала ее, когда она усаживала Дэнни в детское сиденье в машине. Когда такое случалось, ей приходилось оставлять ребенка в кресле или ставить рядом с машиной и собираться с духом.

Лину учили не говорить о своих эмоциях. Ее родители отлично владели языком. «Господи, Лина, с тобой все в порядке», «Достаточно, Лина», «Перестань, Лина», «У тебя все хорошо, Лина». Когда она стала матерью, уважения к ней не прибавилось. Она ежедневно сидела дома с детьми по десять часов, пять дней в неделю. Она сказала матери, что ей нужна помощь. Может быть, мама могла бы присмотреть за детьми, чтобы Лина смогла вернуться к занятиям в спортивном зале? Разумеется, за вознаграждение, потому что ради денег можно сделать многое. Ведь всегда нужно иметь еду на столе. Но сделать что-то для души, от сердца – это эгоизм, чушь и пустяки. Мама приезжала присмотреть за детьми, но всегда опаздывала на три минуты. И Лина знала, что она делает это намеренно. И Лина всегда на три минуты опаздывала на класс. Ею были недовольны. Белые лампы студии светили ей прямо в глаза.

Лину мучили боли. В минуты покоя она думала, что боль – это сердечная боль прошлого, боль непонимания в течение одиннадцати лет. Боль изнасилования. Боль абсолютного одиночества. Она знала, что есть женщины, с которыми мужья не хотят заниматься сексом и не хотят целовать их по-французски. И они ее понимают. Однако многие считают, что ей не на что жаловаться, что она должна быть счастлива с детьми в красивом доме. У них с Эдом даже генератор был на случай отключения электричества.

В отеле той ночью она испытывала полное отсутствие боли. Позже она рассказала об этом собравшимся женщинам, рассказала со спокойной уверенностью человека, которому нечего терять.

– Я не испытывала никакой боли рядом с этим мужчиной. Я чувствовала себя прекрасно. Можете, конечно, осудить меня за это… Но я нашла то, что избавляет меня от боли. Если бы вы могли почувствовать эту боль, то не думали бы обо мне плохо. Женщины не должны осуждать друг друга, если не проходили через те же муки.

Эйден взял принесенное ею полотенце и вытер сперму с ее живота. Потом он поднялся и стал примерять ее джинсы:

– Смотри-ка, малыш, почти впору!

Он громко рассмеялся, а она только сглотнула. Сердце у нее билось так часто, что готово было выпрыгнуть из груди. «Господи, только не уходи!» – думала она.

Он начал натягивать джинсы, не приняв душ. На бедрах его остались следы ее крови и его спермы.

– Не хочешь сполоснуться, прежде чем идти домой? – сказала она.

Эйден ответил, что ему это не нужно. Последнее время он спит с собакой. Лина представила, что он спит в гостиной или в подвале. Жена не почувствует запаха крови другой женщины. Почувствует только собака.

Мэгги

Мэгги с трепетом вошла в класс риторики и дискуссий. В первый день после каникул она пропустила все уроки, кроме этого. Утром она узнала, что накануне совершенно неожиданно умер ее двоюродный брат. Мэгги была потрясена до глубины души, но этот урок она пропустить не могла. Она не могла не видеть его. Только это и помогло бы ей справиться. Она надела желтую футболку умершего брата и темные брюки Университета Миннесоты. Ей действительно хотелось пойти в школу.

Она уже давно не видела учителя, но между ними все изменилось. Она не знала точно: может быть, это происходит только в ее голове? Но и в телефоне тоже. Она не представляла, как он поведет себя с ней, не отдалится ли. Она чувствовала, как в ожидании замерло сердце. Мэгги нашла свое место, села и наконец посмотрела на него. И все сразу стало идеально!

Он потрясающе смотрел на нее!

Он сумел нормализовать ситуацию, но искра между ними сохранилась. Трудно было понять, что именно он сделал, но Мэгги все поняла. Он улыбался ей так же, как всем остальным, но по-особому наклоняя голову, словно говоря: «Вот это я, а это ты».

Он поставил диск – фильм «Большие спорщики». Мэгги посоветовала ему этот фильм годом раньше.

Она не могла сосредоточить взгляд на экране. Она чувствовала, что он постоянно на нее смотрит. Когда их взгляды встречались, он усмехался. Ему было вполне комфортно. «Он настоящий мужчина», – думала она. Божественно чуткий, безумно чувственный… И пусть его одеколон был из супермаркета, но по обаянию он не уступал настоящей кинозвезде. Он смотрел на экран, опершись на край стола, положив ладони на стол – так часто стоят молодые учителя-мужчины. «Черт, – думала она, – не поставил ли он этот фильм, чтобы спокойно смотреть на меня, чтобы мы могли обмениваться мыслями в темноте?» Она чувствовала, как его глаза исследуют ее тело, любуются ее волосами и ключицами – она еще школьница, но тело ее уже изменилось. Весь урок щеки у нее горели, словно она стояла возле открытой духовки. Она улыбалась ему в ответ удивленно, словно губы ее сами растягивались в улыбку. Мэгги несколько раз пыталась сдержаться, стиснув губы и моргая.

Первый из множества удивительных моментов случился в воскресенье. В будущем она станет вспоминать его как их первое свидание.

Мэгги пришла к Мелани. Она ничего не рассказывала подруге о своей влюбленности. Такая сдержанность, почти невыносимая для девочки-подростка, превратила их дружбу в ложь. Влюбленность настигла Мэгги и заслонила для нее все остальное. Они болтали о вечеринках, уроках, нарядах и телевизоре, а Мэгги чувствовала себя притворщицей.

Утром Мэгги не пошла в церковь с родителями, поэтому решила исправиться вечером. Она уже собиралась к мессе, когда звякнул ее телефон. Это был он.

«Что делаешь?»

Поскольку Мэгги была на пике влюбленности, но не знала, что он думает, где находится и чем собирается заниматься, ответить на этот вопрос честно было трудно. Чтобы ответить, пришлось бы преодолеть целый Большой каньон.

«Я у Мелани. Мы ничем не занимаемся».

Он написал, что ему нужна книга «Фрикономика». Не хочет ли она встретиться с ним в книжном магазине? Отличное место, чтобы встретиться с кем-то, не вызывая подозрений.

Для Мэгги это было равносильно приглашению на Бермудские острова на целый уик-энд. Она уже ощущала океанский бриз и запах масла для загара.

Машину она оставила на парковке на 42-й улице. Прежде чем выйти, Мэгги поправила блеск на губах. В параллельной вселенной она сейчас в церкви – именно там видят ее родители и лучшая подруга. Мэгги чувствовала себя невероятно взрослой и необыкновенной – ведь она участвовала в чем-то недозволенном. Она не просто ускользнула из дома ради очередной вечеринки или свидания с парнем. Она чувствовала себя шпионкой.

Мэгги вошла в магазин, подошла к столу с детскими бестселлерами. Ее била дрожь. Ей трудно было сосредоточиться на книгах.

Он подошел сзади, и она вздрогнула. Они впервые встретились вне школы, и это казалось очень странным. Взрослый мужчина, с бумажником.

Он выглядел привлекательнее, чем в школе. И одеколоном от него пахло сильнее, чем обычно. Он одарил ее ослепительной улыбкой, потом спросил у продавца, где найти «Фрикономику». Мэгги пошла за ним. Она знала, что должна быть ребенком и женщиной одновременно, и все ее силы уходили на поддержание обеих ролей. Она страшно нервничала – неизвестно, чем закончится эта экскурсия. Он возьмет книгу, они направятся к выходу, и он уйдет с привкусом скуки во рту и никогда больше не захочет встретиться с ней.

Он нашел книгу и прочел аннотацию на обложке. Можно только позавидовать: он способен думать о чем-то, кроме безумной влюбленности. А значит, в их отношениях он уже стал и навсегда останется альфой. Как бы ни манили его ее маленькие ручки, он все равно будет читать книги, воспитывать детей и общаться с работниками больших магазинов. Это и есть власть, решила она.

Когда он встал в очередь, чтобы заплатить за книгу, Мэгги стояла рядом, словно дочь. Возле кассы было полно «приманок»: шоколадки, журналы, закладки, миниатюрные книжки. Ей хотелось обсудить с ним все. Она хотела смотреть только на то, на что смотрит он. То, чего он не видел, просто не существовало.

Карточка сработала, и она почувствовала, что сердце ее прокручивают на мясорубке. Она не была достаточно веселой! Не была достаточно умной! Она была тихой и робкой, просто следовала за ним между полок с книгами. И она даже не надела свой лучший наряд. Он больше никогда не захочет с ней встречаться! Он положил книгу в сумку, и она пошла за ним. В жарком вакууме вестибюля он спросил, не подвезти ли ее. Влюбленность потекла по ее венам. Она отказалась бы от джекпота в лотерее, отказалась бы от грядущей известности, лишь бы этот момент не кончался.

Они направились к его машине – темно-синему кроссоверу. Вообще-то это была машина его жены. Он не открыл ей дверцу, но она и не привыкла к такому. Так вел себя Матео, но, может быть, поэтому от мистера Ноделя сердце ее билось чаще – он не открыл ей дверцу, он не истинный джентльмен, он сдержан и не слишком внимателен, и это так привлекательно. Машина тронулась. Мэгги заметила, что он хороший водитель. Она чувствовала, что все в нем – совершенство. Она вдыхала запах машины и тихо радовалась, что не воспользовалась духами. Она перестала душиться в этом году. Розовый флакон с духами Lucky стал казаться ей слишком детским. А сейчас ей не хотелось оставлять после себя чего-то, что могла бы заметить его жена. Она не хотела его напугать.

В машине он вел себя надменнее, чем обычно. В школе он был куда милее. Он никогда не был по-настоящему нежным. Даже в самые теплые моменты в нем чувствовалась какая-то холодность. А в машине он был хозяином положения. Она села в его машину – и в этот момент произошел важный сдвиг. Если в магазине она чувствовала себя наполовину женщиной, наполовину ребенком, то теперь превратилась в сущего малыша. Они о чем-то разговаривали. Радио он не включил. Улицы Фарго вытягивались перед ними, как далекие взлетные полосы. Мэгги ощущала странное чувство обреченности. Когда счастье так близко, страх потерять его совершенно нормален. С Матео такого не было. С Ноделем это чувство охватило ее целиком – не нарастало ли оно с самого начала учебы? – и было гораздо более сильным и важным. О, этот мужчина. Он супер. Рядом с ним она чувствовала, как возрастает ее собственная ценность. И в то же время Мэгги казалось, что она недостаточно хороша для него.

Когда они проезжали мимо нового рынка с органическими продуктами, он подшутил над ней. Они часто пикировались подобным образом. Она засмеялась, протянула руку и схватила его за кисть: «Эй, что за дела!» Он отдернул руку, словно обжегшись. Ему это не понравилось. Ей показалось, что она чертовски его напугала. Единственное, что могло остудить жар стыда, – это время и расстояние. Но проблема заключалась в том, что ей не хотелось даже из машины выходить.

Они ехали уже полчаса. Когда машина приблизилась к ее району, она ему об этом сказала.

– А, вот где ты живешь, – сказал он. – Я хочу посмотреть.

Она стала показывать дорогу, он ехал по ее указаниям. Ей нравилось редкое ощущение некоего подобия контроля. Когда они почти доехали, он сказал:

– Нет, забудь. Я не должен знать, где ты живешь, иначе мне захочется приехать и посмотреть на тебя.

Она съежилась в кресле. Может быть, не физически, но внутри у нее все упало. Она таракана съела бы, лишь бы коснуться его руки. Его отстраненность была привлекательна и ужасна. Он пытался контролировать себя, и ему это удавалось. А Мэгги впервые почувствовала, насколько мучительным для другого может быть самоконтроль любимого человека.

А потом случилось лучшее событие в ее жизни. Он притормозил на тихой улице, припарковал машину своей жены возле дома, где не горел свет, и просто посмотрел на нее. Он смотрел на нее секунд десять, может быть, меньше. В эти секунды она позабыла обо всем дурном и некрасивом в себе. Она чувствовала себя супермоделью.

Но больше ничего не произошло. Он просто смотрел, а потом машина снова тронулась. Когда он подъехал к книжному магазину, Мэгги хотелось плакать. Первое свидание продлилось не дольше тест-драйва. Он спросил, где стоит ее машина, и она сказала. Он остановился рядом, но не слишком близко. Мэгги не выходила. Смотрела перед собой. Надеялась, что он поцелует ее. Мечтала об этом. Не могла припомнить, когда хотела чего-нибудь так же сильно. Он знает мир. Умеет все, что и ее отец, только не пьет. Говорит о своих желаниях и выполняет свои обещания. Без него она пропадет. Будет вечно работать в какой-нибудь забегаловке в Фарго. И курить тонкие сигареты. У нее будет запущенная кухня. Господи, взмолилась она, пожалуйста, ну пожалуйста, пусть он меня поцелует!

Он посмотрел прямо на нее и сказал:

– Я не собираюсь тебя целовать, если ты этого ждешь.

И слегка хмыкнул. Но говорил он серьезно. Она нервно засмеялась, почувствовав себя так, словно у нее появилась какая-то кожная болезнь. Вышла из машины его жены, подошла к своей и села в нее, не оглядываясь.

Дома родители спросили ее про церковь. За ужином она почти ничего не ела. Не могла думать ни о чем, только о том, что произошло в тот вечер. Прокручивала в памяти каждый шаг и гадала, в какой момент могла допустить промах. Когда вечером звякнул ее телефон, ее охватило чувство огромной благодарности. Она не заснула бы, не получив сообщения от него.

«Я проверил машину, прежде чем выходить, – писал он, – чтобы убедиться, что ты ничего не забыла».

Он не целовал ее почти месяц. Губы его уподобились луне. Она почти всегда видела их, но они оставались загадкой света и тени. Мэгги думала о его жене, которая может целовать эти губы. Но это ее не волновало. Она кое-что знала про Мари. Суровая брюнетка Мари работала в полиции, инспектором по условно-досрочному освобождению. Она, наверное, никогда не забывала дать детям завтрак в школу. Аарон не говорил об этом, но все женатые мужчины думают одинаково: их жены дома, и у их уютных Мари нет никаких личных мечтаний и надежд. Они – милые никто, сумевшие склонить этих интересных, классных мужчин с изысканными музыкальными вкусами к браку и воспитанию детей, а теперь – теперь у мужчин появилась возможность почувствовать на коже теплый солнечный свет. Мэгги и есть этот свет. Она – солнце, Аарон – луна, а Мари – Сатурн, вечно вращающийся по своей орбите, вечно дома, вечно где-то далеко. Самое важное, что он ее больше не любит. Он не уверен, что и жена его любит. Несколько лет назад он случайно заглянул в ее электронную почту и увидел, что она весьма фривольно болтает с коллегой по работе. Но Аарону не было до этого дела. Все Мари живут своей жизнью, хотя они всегда начеку. Мэгги знает, что такие женщины внимательно следят за мужьями. Им нужно сохранить свою семью, двойной доход, двух родителей для своих детей и платиновую карточку в супермаркете.

В любом случае, дело было не в Мари, а скорее в детях. Поэтому он не хочет переходить к физической любви. Дети – и еще возраст Мэгги. Но Мэгги чувствовала, что они уже официально вместе, хотя пока всего лишь разговаривают. Это как бывший говорит тебе, что просто «разговаривал» с другой девушкой; ты понимаешь, он хочет сказать, что не спал с ней, но если ты по-настоящему мудрая, то поймешь, что разговоры – это еще хуже. Разговоры означают отношения. Она познакомится с его родителями и подарит им шарфы на Рождество.

Мэгги и Аарон все время разговаривали. Целый день они переписывались в телефоне, а вечером, когда дети и Мари ложились спать, он звонил ей. Они разговаривали как друзья, как любовники. Они говорили обо всем, что происходило в их жизни. Какую программу ты смотрела вечером. Кто и что сказал на уроке. Нервничаешь ли ты в самолетах, как я.

Но, конечно же, были границы. У Аарона двое детей. Мэгги отлично умела управляться с детьми – ведь она была любимой тетушкой. Но Мэгги знала, что есть запретные темы – Мари и дети. Практически все, что происходило после того, как чистая учительская машина въезжала в аккуратный, ярко освещенный гараж, было для нее запретным.

А вот школа была их парком развлечений. Его класс казался ей лучшим и самым головокружительным аттракционом. Не хуже была и редакция школьной газеты. Нет, ничего физического в классе не происходило, но разговоры и взгляды украдкой скрепляли их историю. Он сделал всех остальных людей в ее жизни бесполезными. Сэмми была лучшей подругой Мэгги, но, чтобы это действительно что-то значило, лучшей подруге нужно обо всем рассказывать. А Мэгги больше этого не могла. Она поняла, что есть вещи, о которых говорить нельзя. Нельзя, например, рассказать, что она встречается с учителем.

Дети любят правила. Аарон научил Мэгги нескольким правилам, и самое главное заключалось в том, что она не должна писать ему первой. Ни при каких обстоятельствах она не должна делать первый шаг. Это важно для сохранения отношений.

Мэгги была готова сделать все, чтобы сохранить эти отношения. Она чувствовала, как это для нее важно. Она старалась не искушать его. Не напоминать о недозволенности этих отношений и о своем возрасте. Она должна быть веселой, дружелюбной, счастливой, но при этом страдающей из-за алкоголизма родителей, чтобы он мог быть ее спасителем – через сообщения или разговоры, в зависимости от того, что в тот день покажется более приемлемым.

Главная проблема, еще серьезнее, чем пьянство родителей, заключалась в непостоянстве Аарона. Она всегда чувствовала себя как на американских горках. Иногда он был мрачен и говорил, что им не следует общаться. Через несколько часов он менялся. Слава богу, он менялся. Мэгги не знала, что это такое, но она ощущала какое-то особое чувство, сладкую нежность, которую не понимала.

Американские горки были продолжением того, что произошло в Колорадо. Он отвергал ее, а потом притягивал назад. Поднимал, а потом сталкивал в пропасть. Она чувствовала себя избитой. Ей казалось, что она никогда больше не сможет нормально дышать. Она не знала, что сулит ей каждый следующий день. И в то же время она понимала, что это нормально. Так всегда бывает в запретной любви. Она вспоминала вампира из любимых «Сумерек». Он любит ее, он хочет ее убить. Каждую следующую минуту она не знает, какой его инстинкт возьмет верх.

В январе ее изумил очередной сдвиг. Поначалу она ничего не заметила. Ее друзья, которые в первые несколько недель отношений с Аароном стали казаться скучными и поверхностными, снова стали интересными. Вечеринки, прогулки, селфи в фейсбуке, комменты и школьные шутки – все снова обрело краски. Грустно, когда одержимость теряет свою остроту. Она догадывалась, что в ее сердце этого больше нет.

Можно указать точный момент, когда это произошло. Она только что вышла из его класса, где он так пристально смотрел на нее. Его взгляд проникал в самую душу. Его рубашка казалась купленной в магазине, где не делает покупок никто из ее знакомых. Другие ребята в тот день много смеялись, а Мэгги чувствовала себя неприкаянной, студенткой, приехавшей в чужую страну по обмену.

Она вышла на улицу и остановилась у входа. Мимо проходили школьники. Они смеялись и болтали друг с другом. Их не волновали серьезные проблемы. Мэгги чувствовала, что ее тайная жизнь – самая тайная во всем мире. Может быть, в доме кого-то из мальчиков или девочек происходит нечто недозволенное – пристает какой-нибудь дядя с гнилыми зубами и потными ладонями. Может быть, кто-то сознательно убил собаку. Но Мэгги понимала, насколько серьезна ее тайна, насколько вразрез идет она с ее католицизмом и религией ее друзей, которые, узнай они ее тайну, посмотрели бы на нее как на сломанную куклу в мусорном баке. Узнай они, что она и любимый всеми учитель «вместе», пусть даже не в сексуальном смысле, но вместе, им это отнюдь не показалось бы крутым. Она знала, как они посмотрели бы на нее и что сказали. Но еще лучше она знала, что они стали бы говорить у нее за спиной. То же, что и после Гавайев.

Она стояла, пытаясь понять, действительно ли любит этого мужчину или ее чувства – это всего лишь реакция на то, что он ее захотел. Нет, она не злилась. Наоборот. Мэгги осознала, что стала для него важнее, чем он для нее, и эта мысль отрезвляла. Ей стало его жалко. Она почувствовала, что задыхается под давлением взаимности. И это чувство ослабило ее влечение. Так возник заколдованный круг.

Мэгги окончательно поняла, что не может вернуться назад во времени. Если бы это был парень из другой школы, то с ним можно было бы встретиться в боулинге и сказать: «Все слишком быстро. Нам нужно немного притормозить». А потом выждать несколько часов, прежде чем ответить на его сообщения. А потом перестать отвечать вовсе. Но с Аароном это было невозможно. Он был ее учителем. Да и вообще было уже слишком поздно.

Родители Мэгги познакомились в школе. Когда ее мать Арлена перешла в старшие классы, ее пригласили на вечеринку. Там, в дымной комнате, она увидела симпатичного юношу с красивыми глазами. Он смотрел прямо на нее. Но она была скромницей и встречалась с одноклассником. Марк был на год ее старше, а она в то время чувствовала себя еще совсем маленькой.

Снова она увидела его на свадьбе сестры, в конце лета. Банкет устроили в отеле «Гарднер». Марк с приятелями пришел без приглашения. Поскольку танцевал он неважно, Арлена поняла, что он пришел ради нее. Вместе они вышли на улицу. Вечер был теплым, Арлена была в длинном вечернем платье, и они целовались в телефонной будке. Когда губы их разомкнулись, она вдруг осознала, что парень, с которым она встречалась, всего лишь приятель, ничего больше. Ей стало ясно, каково это – ощущать желание. Марк и ее бойфренд договорились встретиться в соседнем парке и решить вопрос с Арленой, но Арлена сказала, что она сама решит, с кем будет встречаться. И она решила.

Арлена и Марк вместе уже сорок лет. У них было немало проблем: марихуана, алкоголь, депрессия. Но порой, когда жизнь складывалась удачно и Марк был ею доволен, он смотрел на жену, слушал ее, и она чувствовала себя лучшей женщиной в мире. Тогда он часто говорил ей: «Лена, ты лучшая женщина в мире!»

Когда Марк обращал на тебя внимание, это было подобно лучам солнца. Когда тебе было плохо, он мог тебя просто обнять – и все неприятности уходили на задний план. Если у Арлены не складывалось на работе, Марк протягивал руки и говорил: «Иди ко мне». Она таяла в его объятиях, и все проблемы отступали.

Мэгги чувствовала, что ее история с Аароном не похожа на историю родителей. В их странных отношениях не было развития. Аарон не целовал ее, она не могла ничего рассказать подругам и чувствовала себя частью чего-то странного и тяжелого.

Но жизнь умеет удивить неожиданным поворотом. Она ленивый, но опытный сценарист, который потягивает пиво в одиночку и оттачивает мастерство.

Вечером Аарон прислал ей сообщение: «Кажется, я влюбился в тебя». Эти слова пробудили угасающую одержимость и захлестнули ее новой волной страсти. Неожиданно она все ощутила вновь. Она остановила поток сообщений, написав: «Я хочу сказать тебе о своих чувствах лично». Им повезло – Мари собиралась в командировку. Аарон не дал Мэгги время на раздумья. В четверг он сообщил, что Мари в субботу уезжает. Два дня Мэгги не могла думать ни о чем другом.

В тот день он написал ей, что она может приехать через несколько часов, когда мальчики уснут. Мэгги переоделась в своей спальне. Она надела джинсы и легкое голубое худи от Ruehl. Она запомнила марку, потому что очень гордилась ею. Худи одолжила ей Тесса. В Фарго одежду этого бренда не продавали, Тесса купила ее в большом городе. Выбирая наряд и одеваясь, Мэгги так нервничала, что чуть не отказалась от встречи. Одежды у нее было немного, так что выбирать долго не пришлось. Худи ей нравилось. Элегантный, приглушенный цвет. Она подъехала к дому Ноделя. Находиться здесь было странно – она часто представляла себе это место, куда он возвращается каждый вечер и становится совсем другим, незнакомым. Все выглядело так, как она и ожидала, – аккуратно, чисто. И замечательно – ведь это его территория.

Прежде чем выйти и постучать (а нужно ли стучать? Может быть, отправить сообщение, что она приехала? Но они не договаривались об этом), Мэгги огляделась. Она буквально впитывала в себя все вокруг, насколько позволяли ей нервы. Машина у тротуара казалась чужой, незваной, хотя ее и приглашали. Она все же позвонила ему, сказала, что приехала. Дверь гаража открылась, загорелся свет. Вторжение в эту приватную домашнюю жизнь казалось чудовищным преступлением против вселенной.

По телефону он сказал, чтобы она заезжала в гараж. Мэгги дрожала от страха задеть что-нибудь или на что-то наехать.

Неожиданно он открыл дверь. Ее учитель стоял у гаража темной ночью. На нем были синяя футболка и джинсы. Одежда ее удивила. Она не знала, чего ждать. Конечно, она не думала, что он встретит ее в брюках и рубашке, как в школе. Но это было странно. Он выглядел слишком обычно.

Мэгги вышла из машины.

– Привет, – сказал он без какого-либо волнения.

Она с трудом что-то пробормотала. Мэгги уже не понимала, что чувствует. Явно не восторг. Ей казалось, она сейчас упадет.

Аарон провел ее в тщательно отделанный подвал дома, где располагалась зона развлечений и одна спальня. Дети спали наверху. Он спросил, хочет ли она посмотреть дом.

Мэгги знала, что наверху увидит духи, увеличительные зеркала и косметику другой женщины.

– Нет, спасибо, – отказалась она.

В подвале было жутко холодно. Он предложил посмотреть кино. Она предпочла бы поговорить. Мэгги чувствовала, что ей нужно время, чтобы осознать, что происходит. Это его ковер, их ковер. Здесь играют его дети. Здесь они всей семьей смотрят «Ледниковый период». Но здесь было так холодно, что Мэгги попросила плед.

Он достал плед из шкафа. Все было устроено идеально. Она почувствовала себя в доме у подруги, родители которой зарабатывают больше, чем ее.

Она села на диван, он сел рядом с ней. Он уже выбрал фильм – «Влюбиться в невесту брата». Аарон сказал Мэгги, что фильм напоминает ему о ней, о его чувствах к ней, о том, как сильно он хочет быть с ней. Мэгги мельком подумала, не смотрел ли он этот фильм с женой, не обсуждали ли они картину, смеясь и поедая шоколадное мороженое? Вдовец и колумнист Дэн влюбляется в незнакомку Мари, а потом на семейном торжестве узнает, что она – невеста его брата. Любовь становится запретной. Мэгги подумала: «Как странно, что героиню зовут Мари». Но Аарона это не беспокоило.

Через полчаса Аарон взял Мэгги за руку и прошептал:

– Поцелуй меня, как тебе всегда хотелось.

Однажды в приступе откровенности она написала ему, что ей хочется запомнить все его лицо своими губами. Она не думала, что он обратил на эти слова внимание, потому что ответил он как-то вскользь и быстро сменил тему. Ей показалось, что она его напугала. Но сейчас он был совсем не напуган. Он наклонился к ней, и она почувствовала его дыхание.

Наконец-то! Наконец-то его рот! Она поверить не могла. Сердце у нее колотилось, руки дрожали. Его губы! И вот она уже внутри.

Кроме Матео, Мэгги целовалась только с мальчишками, ощущая под руками их костлявые плечи и чувствуя запах «Винстона». Когда целуются старшеклассники, страсть нетерпелива, словно они только и ждут, как бы побыстрее расстегнуть брюки.

Поцелуй с этим мужчиной был долгим. Она почувствовала пятьсот поездок в Home Depot. Она чувствовала, как его охватывает желание. Это уже не поездки в Home Depot, а молчаливая игра языка: «Видишь, я ездил в Home Depot. Я выбирал камни для дорожки. Я ошкурил стол и покрыл его чуть более темным лаком».

– Я люблю тебя, – сказала она.

– Я тоже тебя люблю, – с улыбкой ответил он.

Весь вечер они повторяли эти слова снова и снова, пристально глядя в глаза друг другу.

Первые несколько поцелуев были почти без языка, но после третьего «я тебя люблю» его язык стал более настойчивым. Нет, он не был большим, но казалось, что Аарон не может ею насытиться, скользя своим языком по розовым глубинам ее рта.

А потом он оказался на ней. Они лежали на секционном диване. Он начал двигаться, скользить по ней взад-вперед. Она чувствовала, как его бедра прижимаются к ее бедрам. Проще говоря, он трахал ее всухую, не раздеваясь. Ей это понравилось. Она наслаждалась, не нервничала и не боялась. Ей хотелось, чтобы это длилось вечно.

Мэгги полагала, что мужчины вполне могут мечтать о школьной любви уже после брака, когда можно заниматься сексом, полностью раздевшись. А школьникам приходится трахаться, как в порнофильмах, одетыми.

Через какое-то время Аарон предложил перейти в спальню. Там он снял футболку. Он снял с нее джинсы и трусики.

Она потянулась к его ремню, но он сказал:

– Нет.

Она почувствовала, что сделала что-то не так.

– Тише, – прошептал он. – Я хочу дождаться, когда тебе исполнится восемнадцать.

Она не поняла, шла ли речь о сексе или о возможности увидеть его пенис.

Она улыбнулась. Ее пальцы играли с золотистой пуговицей его джинсов. Он зарычал. Она никогда раньше не слышала таких звуков.

– Мммм, ты меня соблазняешь, – прошептал он. – Теперь я просто должен сделать это.

Его пальцы проскользнули в нее. Они целовались, и пальцы его скользили в ней.

Он лег на нее так, что его губы оказались между ее ногами.

Она впервые вслух произнесла его имя. Все это время она не называла его по имени – она и родителей своих подруг по имени не называла и старалась никак к ним не обращаться. И так же она вела себя с Аароном первые несколько месяцев, до этого момента.

– О, Аарон! – воскликнула она не очень громко, потому что помнила, что наверху спят дети.

Он довел ее до оргазма. Он первым сделал это, хотя до него у нее были два с половиной мужчины. Оторвавшись от ее бедер, он гордо улыбался.

Хрипло, словно он выкурил много сигарет, он сказал:

– Мне нравится твой вкус.

Мэгги тяжело дышала.

– Разве не все одинаковы? – спросила она.

Он засмеялся.

– Нет. Нетнетнетнетнет.

Он что-то говорил о женских телах, о том, как их касаться. «Все кончилось», – подумала она. Он лежит, словно все кончилось. Она не заплакала, но была близка к этому. Они вместе смотрели в потолок. Все было как-то неловко, никакой магии. И все же она была счастлива быть здесь. Но в оргазме было нечто отстраненное. Ей казалось, что у нее что-то забрали. Раньше, когда она сама доводила себя до оргазма, она такого не чувствовала.

Хотя технически он не был в ней, но она чувствовала себя так, будто он ее поимел. То, что в итоге она ощущала, напоминало смерть. Вокруг стоял какой-то больничный запах. Это был не секс на одну ночь, поняла она. Это было нечто большее. Восхитительное, теплое и холодное одновременно. Ей стало страшно – а вдруг она никогда не сможет наслаждаться сексом? Вдруг она всегда будет чего-то бояться? Ее и его оргазм станут смертным приговором недели, месяца, жизни. И хотя завершение было убийственным, по сравнению с началом это было настоящей эйфорией. Сердце ее разбилось. Она чувствовала, как оно разбивается с каждым его движением и толчком. И одновременно с этой острой, режущей болью она чувствовала восторг и замирание. Это было нечто самое сексуальное в ее жизни. Они еще несколько раз произнесли, что любят друг друга. Он смотрел на нее так, словно хочет жениться на ней. Мэгги была в этом уверена. Она была слишком юна, чтобы знать, что мужчины бывают такими, а потом не дают о себе знать целую неделю.

Она сказала, что ей нужно ехать. Она уже опоздала к отбою. Он проводил ее в гараж и поцеловал на прощание. Она ничего не понимала. Мэгги страшно нервничала. Ноги у нее дрожали, как бальсовая рейка, с которой она работала в классе резьбы по дереву.

Дома она разбудила родителей, чтобы они знали, во сколько она вернулась. Это было незыблемым правилом. Она чувствовала себя виноватой – ведь она опоздала. Мать смотрела на нее с любовью, смешанной с гневом.

– Я отругаю тебя утром, – сказала она.

Мэгги чувствовала себя очень странно. Она совершила проступок гораздо худший, чем опоздание домой. Ей хотелось сказать об этом. Она смотрела на книжку, лежавшую на маминой тумбочке, и сердце у нее болело. В своей комнате она достала телефон. На экране появилось сообщение от Аарона. Влюбленность вернулась, растопив все ледяные осколки, оставшиеся после оргазма. Он хотел знать, добралась ли она домой.

«С тобой все в порядке?» – писал он.

«Все в порядке», – ответила она.

«Я только что вернулся в ту спальню и правильно сделал. Ты оставила след на подушке».

Мэгги удивилась, ведь менструации у нее не было. Она извинилась, почувствовав, что он этого ждет.

«Если бы ты расстегнула мои джинсы, все случилось бы, – написал он. – Я хотел дождаться, пока тебе не исполнится восемнадцать. Я имею в виду, я жду. Но если бы ты сделала это…»

А потом он написал (потому что эмоции легче передавать в сообщениях или по телефону), что хотел показать ей дом, потому что расстелил одеяло в спальне наверху и приготовил розу, и хотел прочитать ей 16-й сонет Пабло Неруды и эту розу подарить. Шестнадцатый сонет он часто цитировал.

Его слова обрадовали, но в то же время смутили Мэгги. Ведь наверху спали его сыновья.

«Если бы ты назвала меня мистер Нодель, я остановился бы немедленно».

«Как хорошо, что я не назвала его мистером Ноделем», – подумала Мэгги.

Но она не забыла, как он сказал, что ему пришлось замывать подушку на кровати, потому что там остался след крови. Он не сказал, воспользовался ли он пятновыводителем, или гелем, или порошком. И ничего не сказал про отбеливатель.

* * *

Ее щеки горели от влюбленности весь январь и февраль. Она надолго оставалась в своей комнате, потому что в одиночестве была полностью доступна для него. Он звонил ей по пути из школы домой, если она не работала в своем кафе. Она возвращалась домой, принимала душ, ложилась в постель и ждала. Она принимала душ, чтобы дождаться его звонка. Ей нравилось чувствовать себя красивой, ожидая его. Родители ее не беспокоили. Они словно понимали, что она – Рапунцель. Они чувствовали ее недоступность.

По вечерам он посылал сообщения. Позже, после десяти, он обычно звонил. В выходные он не был свободен. Если им удавалось поговорить в выходные, то только потому, что он выходил из дома или Мари уезжала за покупками.

Как-то раз Мари уехала в торговый центр со старшим сыном, а Аарон остался дома с младшим. После обеда малыш должен был спать, но он не спал. Аарон разговаривал по телефону с Мэгги, и тут мальчик спросил:

– С кем ты разговариваешь?

– Это моя подруга, – ответил Аарон. – Хочешь с ней поговорить?

Детский голос произнес:

– Алло?

– Алло! – радостно ответила Мэгги, почувствовав странную близость с Аароном.

Аарон снова взял трубку и сказал, что ему нужно отключиться на минутку. Его не было дольше минуты. Вернувшись, он сказал, что не хотел, чтобы она слышала, как он поет малышу колыбельную.

Поскольку жена Аарона больше не уезжала, его с Мэгги физические отношения ограничивались машинами и школой. Мэгги оставалась ученицей Аарона. Как-то раз после урока он тихо сказал ей, чтобы она во время обеда пришла в его класс. Целоваться они начали, как только она вошла. У стола, за шкафами. На ней были тренировочные брюки – ему нравилось, когда она их надевала. «Легкий доступ», – говорил он. Аарон взял ее ладонь и приложил к своей груди.

– Чувствуешь, как бьется мое сердце?

А потом взял другую ее руку и приложил к своим брюкам.

– Чувствуешь, каким твердым ты его делаешь?

Она слышала такие слова в кино и всегда удивлялась, почему мужчины это говорят. Аарон хочет, чтобы она восхитилась твердостью его пениса? Или ему хочется, чтобы она гордилась, что смогла воздействовать на кровеносные сосуды, которые заставили плоть отвердеть и расшириться?

Иногда они вообще ничего не делали, только разговаривали и целовались. Как в дни родительских собраний. Аарон надевал костюм, потому что ему предстояло встречаться с родителями. К нему должен был прийти отец Мэгги, Марк. Аарон сказал, чтобы Мэгги тоже присутствовала при встрече. Тогда Мэгги казалось, что ему просто хочется видеть ее как можно чаще. Но потом она подумала, что Аарона возбуждала мысль о возможности общаться с ней в присутствии ничего не подозревающего отца. Марку Аарон сказал, что Мэгги очень хорошо учится и, хотя она еще не выбрала колледж, у нее отличные перспективы.

Когда они встречались за обедом, Мэгги ничего не ела, а Аарон с аппетитом уплетал принесенные из дома спагетти. Мэгги смеялась над ним, говорила, что это ужасно. Потом они целовались.

– Я не знала, что мы сегодня будем вместе обедать.

Его дыхание, вся комната, все вокруг пропахло его обедом. На контейнере остались оранжевые следы томатного соуса.

Как-то раз они встретились в его классе до уроков. Он начал целовать ее, потом его рука скользнула ей в трусики. Он развернул ее так, чтобы прижаться к ее спине. А потом прильнул лицом к ее шее. Он осторожно целовал ее, и у нее подкашивались колени. Потом его пальцы проникли в нее, а он принялся тереться об ее спину. Она откинула голову и застонала. Это продолжалось минут семь, и она чувствовала, что может кончить в любую минуту. А потом кто-то дернул за ручку двери. Аарон отпрыгнул, словно ошпаренный, мгновенно убрав руку. Словно показывая дешевый фокус, он мгновенно протянул ей билет с вопросом, билет неожиданно оказался в ее руке, и она, задохнувшись, села, притворившись, что готовится отвечать. Вообще-то ему не следовало так опасаться. Он никогда не забывал запереть дверь.

Приятели Мэгги собрались у кого-то дома. Вечер был самым обычным, но в этот раз они решили сфотографироваться – Мэгги и ее подружки, Лора и Николь. Они оказались единственными блондинками среди собравшихся – все остальные были брюнетками. Это было забавно, и они сфотографировались.

Весь вечер Мэгги посматривала на свой телефон. Никто не обращал внимания. Все постоянно утыкались в свои телефоны. Мэгги переписывалась с Аароном, как все девчонки со своими бойфрендами. Аарон встречался с мистером Кринке в ресторане возле торгового центра.

«Не хочешь заехать за мной?»

Она увидела эти слова, и сердце у нее затрепетало. Она извинилась и ушла, оставив брюнеток в обществе двух блондинок. Она подъехала к ресторану, прислушалась к музыке, посмотрела в зеркало заднего вида.

Сидя в машине, она гадала, что он делал, пока ждал ее. Писал Мари? Просматривал результаты матчей? Как он объяснил Кринке, каким образом собирается добраться домой? Думал ли он о ней так же много, как она о нем? Когда они стали близки, она почувствовала, что близки они так никогда и не были.

Она послала ему сообщение и стала ждать на парковке. Она приехала на красном «Таурусе» матери. Он открыл дверцу и сел. Сначала она испугалась, но, как только он сел и она тронулась с места, страсть накрыла обоих, заполнив салон машины, как теплый газ.

В его поцелуе она почувствовала вкус спиртного. Она не знала, что он пил, но точно не пиво. Он и говорил нежнее, чем обычно. Не бормотал что-то невнятное, а вел себя более расслабленно и менее осторожно. Они ехали по Тринадцатой авеню, одной из главных улиц города. Мэгги чувствовала в машине запах матери и надеялась, что Аарон этого не замечает.

И вдруг он напрягся. Ему показалось, что кто-то в соседней машине его узнал.

– Кто? – спросила она.

– Не знаю, – ответил он. – Но, думаю, этот человек едет в западный район.

– Да?

– Просто съезжай с этой дороги, – сказал он.

Она снова почувствовала, что поступила неправильно. Они въехали в жилой квартал, и он успокоился. Они какое-то время просто катались, разговаривая о своих отношениях.

Скоро его руки спустили ее трусики, и она начала приподниматься над водительским сиденьем, чтоб ему было удобнее. И чуть было не задела припаркованную машину. Сначала она испугалась, что он разозлится, но он рассмеялся, наклонился к ней и поцеловал в шею. Она была так счастлива. Эта чуть было не случившаяся авария стала доказательством их страсти.

Но потом спиртное взяло верх. Она почувствовала, что теряет его. «Черт! – думала она. – Черт! Черт! Черт!»

Он оставил свою машину у дома приятеля и теперь стал объяснять, как туда доехать.

– Но ты же выпил, – удивилась она.

Он ответил, что доедет до дома по небольшим переулкам. После выпивки он никогда не выезжает на трассы. Никогда не испытывает судьбу. Когда она тронулась, он убрал руку. Возле дома друга он явно занервничал и все же несколько минут целовал ее.

Страх вернулся и затопил все вокруг. Ей это не нравилось. Хотелось поехать за ним, чтобы убедиться, что он доехал домой благополучно – он же выпил. Теперь он – вся ее жизнь. Ему это не понравилось. С ним все будет в порядке. Он подмигнул ей и вышел из машины, не сказав на прощание, что любит.

Весь следующий месяц он давал ей понять, что хочет уйти от жены. Не сейчас, но скоро.

«Ты будешь ждать меня пять лет?» – написал он ей как-то вечером.

Если дети станут старше, ему будет легче уйти. Мэгги была в туалете, когда пришло это сообщение. Ей захотелось разбить телефон о стену. Какая жестокость. Они влюблены, но все идет по его правилам. Все определяет он. Она не могла ни звонить, ни писать ему первой. Она должна мгновенно удалять его сообщения. К этому времени их были тысячи. Она постоянно нажимала кнопку «удалить». Он дал ей номер Мари и велел установить программу, чтобы она никогда даже случайно не ответила на звонок с этого номера.

Были и другие правила, даже не совсем правила, но только так можно иметь отношения с женатым учителем, чтобы не напугать его до смерти. Например, нужно ходить в спортивных брюках и не пользоваться духами.

Он говорил, что спит в подвале. Он звонил ей оттуда, и она представляла его себе в виде странного рыцаря, хранящего свою любовь в тайном месте.

В День святого Валентина Мэгги пришла в школу рано, как он и хотел. Он подарил ей пакетик драже с арахисом – она его страшно любила – и любовную открытку. В ней он писал, за что любит ее. Ему нравился ее запах, то, как она входит в класс. В открытке говорилось и о будущем, о том, что он не может дождаться, когда они будут вместе. Она никогда прежде не испытывала таких чувств, как по прочтении этой открытки. Все, чего она хотела, воплотилось в одном человеке. Все было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он стал называть ее «милой». Она и сама часто называла так других людей. Он говорил, что в день ее восемнадцатилетия они прогуляют школу и займутся любовью. Они целый день будут вдвоем.

Примерно тогда же она дала ему свой экземпляр «Сумерек», первой книги цикла. Ее пугало сходство истории любви обычной девушки и вампира с их собственной историей. Любовь эта была запретной, страстной и не подвластной времени. Аарон сказал, что сделал пометки в книге, и она была так счастлива, что заставила его читать книгу быстро. Она дождаться не могла, когда узнает, как он воспринял эту историю. Интересно, где он ее читал. Может быть, он поставил ее в детской, рядом со сказками, и каждый вечер вызывался читать детям на ночь, чтобы потом посидеть у ночника и почитать, когда дети уснут.

Он вернул книгу примерно через неделю. Вся она была испещрена желтыми клейкими бумажками с пометками.

На одной было написано, что он дождаться не может, когда будет просыпаться рядом с ней. На другой: «Помнишь, как я отключил отопление?» Это было в его подвале, когда она пришла, и они сотни раз повторяли «я тебя люблю», и он ласкал ее пальцами, и буквально пожирал ее, и они целовались, и на подушке остался след ее крови. Он выключил отопление, чтобы она попросила плед.

«Я хотела остаться наедине с моим вечным спасителем», – сказала девушка Белла своему любовнику-вампиру. Рядом была приклеена желтая бумажка: «Ты так же относишься ко мне?»

Еще один абзац Аарон выделил маркером и приписал: «Ну прямо как наша любовь!»

Многие скажут, что это не изнасилование. Даже если имели место оральный секс и проникновение пальцев, девушка сама этого хотела. Все происходило по согласию, не против ее воли. Ей было семнадцать. Через несколько месяцев это не будет даже нарушением возраста согласия. Мэгги ждала все эти годы, и потом, когда жизнь пошла не так, как хотела она, а как хотел он, разозлилась. Почувствовала себя использованной и теперь хотела денег и компенсаций.

Бедный мужчина! У него есть семья, дом и газон – а она хочет все это у него отобрать! Но потом появляются эти заметки. И ты уже представляешь ребенка, который идеализирует сказочную историю любви, который читает эти заметки своего учителя, а учитель твердит: «Да, да, я твой любовник-вампир, а ты – мой запретный плод. Мы – твоя любимая любовная история. И в твоей жизни ничто не сравнится с этим».

Можете себе представить?

Она называет его своим менфрендом. Да, бойфренд звучит глупо. Ведь он женатый мужчина. Их любовь не похожа на любовь Сэмми и ее бойфренда или отношения Мелани со своим приятелем. Он не мальчик, так как же он может быть бойфрендом?

Все вокруг начинают строить планы на выпускной. Подружки отправляются покупать платья, пышные и яркие.

Мэгги выпускной не радует. Она такая маленькая, юная, ее так легко забыть. До Аарона она встречалась с двумя парнями, и на выпускной придется идти с кем-то из них. С одним она вместе работала в кафе. Аарон еще до начала их отношений его не одобрял. Второй учился в другой школе, но Аарон знал его по школьному конгрессу. Он оставил на Мэгги засос, и Аарон заметил его. И сразу же сказал, что этот парень ему не нравится. Он сказал это мельком, так, как умные люди говорят, что им кто-то не нравится, чтобы собеседник, которым они пытаются управлять, разделил их мнение. Но это Мэгги поняла лишь позже.

Как-то по телефону Мэгги сказала, что не пойдет на выпускной, потому что это будет выглядеть как-то странно. Ее слова повисли в воздухе. Аарон ничего не ответил.

В тот же вечер они разговаривали о своих сексуальных партнерах. У Мэгги их было трое, Аарон же сказал, что у него были только две девушки – Мари и школьная любовь. С Мари он познакомился в колледже. Мэгги думала, в какой момент кто-то перестает кого-то любить и переходит к другому партнеру. Аарон спросил ее о других мужчинах. О Матео и двух других. Он хотел знать о них, но в то же время говорил, что ему не хочется о них думать. Ему была невыносима мысль о других ее мужчинах. Ему не нравилось, что у нее партнеров было больше, чем у него. Он заставил ее почувствовать себя порочной. А вот она считала его количество идеальным. Две женщины, и одна из них его жена. У Мэгги было три любовника, а ей не исполнилось еще и восемнадцати. Один был на одну ночь, другого можно было счесть насильником из-за ее возраста. Знала бы она, что у них с Аароном будет такая невероятная любовь, она сберегла бы себя для него. Она пыталась найти слова, чтобы сказать ему это.

В разгар их любовных страстей родители отправили ее на выходные в церковный лагерь. Там им предстояло выполнить художественный проект. Она должна была написать обещание, которое хочет выполнить. Монахини сказали, что никто этого не увидит. Этот проект будет только для нее. На нескольких листах цветной бумаги, где были нарисованы руки, которые держали молитвенные свечи, Мэгги написала, что хочет посвятить себя бескорыстной любви. Она писала, что понимает: любить Аарона неправильно, но ведь любовь не может быть неправильной. Она хочет посвятить себя ему и избавиться от всех дурных привычек, которые ему не нравятся. Он подозревает, что она курит, но она категорически отрицает это, потому что он тогда не захочет быть с ней. Однажды он сказал, что от нее пахнет сигаретами, и она объяснила, что родители курят дома, а сама она никогда не притрагивалась к табаку.

В церкви пахло ладаном. Мэгги встала на колени. Она была одна. Ей было тяжело лгать Аарону, и она молилась, чтобы Бог помог ей бросить курение ради него. Она поклялась молиться по четкам раз в неделю и раз в неделю писать Аарону о своих чувствах. Она искала разные способы проявить свою любовь.

Вообще-то ей просто хотелось рассказать о своих чувствах и услышать от него то же самое. Ей было интересно, что же в ней ему нравится. Но она не могла этого понять. В одном письме он писал, что ему нравится, как она сидит на столе в его классе и болтает ногами, словно ребенок.

Настала неделя, когда Аарону должно было исполниться тридцать. Мэгги была в восторге, хотя и не участвовала ни в одном из праздников.

Первый праздник прошел в субботу, седьмого числа, за два дня до его дня рождения. В местном гриль-баре устроили торжество-сюрприз. Там подавали печеный картофель, мисочки со сметаной и жареные ребрышки. Сверху все было щедро посыпано зеленым луком. Трудно было узнать, насколько удивил его этот сюрприз. Мэгги знала о нем самые интимные вещи, но на праздник ее не пригласили. Она даже не знала, что он будет.

Аарон часто уходил в туалет, чтобы написать ей, потому что страшно скучал по ней. «Ужасно, что на этой вечеринке все, кого я знаю, кроме женщины, которую люблю». Он писал, что злится на Мари: он же говорил, что не хочет праздника. Ему не понравилось присутствие другой учительницы, миссис Джойс, которая весь вечер таращилась на него и вела себя странно.

Вечер закончился спокойно. Аарон и Мари загрузили в машину воздушные шарики для детей – дети в тот вечер остались с няней. Из дома Аарон снова написал Мэгги. Он сказал, что дома особенно остро ощущает их близость.

В понедельник, когда был день рождения Аарона, разразилась настоящая пурга. Засыпанный снегом Фарго был особенно красив. Дороги и деревья казались идеально чистыми.

В семь утра Мэгги отправила ему сообщение. Она была в восторге, что увидит его и вручит свой подарок. Она не знала, можно ли приехать в школу пораньше и встретиться с ним в классе наедине. «С днем рождения!!! – написала она. – Мне приехать пораньше?»

Мэгги не знала, как не знала о празднике-сюрпризе, что в тот момент, когда она отправила свое сообщение, Аарон был в душе. Она не подумала о правилах, потому что день рождения был особенным днем. Она не могла дождаться, когда любовь ее жизни первым напишет ей в день рождения. Иногда даже детям позволены вольности.

Телефон мужа Мари звякнул, когда он был в душе.

Примерно через час Мэгги выслушала смертный приговор. Заснеженный город был прекрасен. Она смотрела в окно и вспоминала, как начиналась их любовь, когда она была в Колорадо и увидела на телефоне его имя. Всю оставшуюся жизнь звонок телефона будет ее пугать.

– Алло! С днем рождения!

– Все кончено, – сказал он. – Она увидела твое сообщение, и все кончено.

Он был в машине. Голос его потрескивал и звучал испуганно, но смысл слов от этого не менялся. Пути назад не было. Время вспять не повернуть. Елку украшают к Рождеству. А после остаются лишь затяжные холода.

Слоун

После того первого раза, когда они с мужем привели в свою спальню другого человека, Слоун задумалась над своими желаниями. В тот момент она ощущала не просто сексуальное возбуждение. Ее очаровали моменты нежности и любви – между ней и мужем, между ней и другой женщиной. Она ощущала теплоту, даже когда смотрела, как ее муж занимается любовью с другой, – за исключением, конечно, нескольких моментов, когда она чувствовала, что умирает.

Но было ли это нормально? Разве такое могло нравиться? Слоун не могла поделиться своими чувствами. Возможно, те, кому она не могла ничего рассказать, искусственно подавляли свои чувства, а она была здоровым человеком. Но ни в одной из прочитанных ею книг и ни в одном телевизионном шоу или фильме о подобном образе жизни не говорилось. Наверное, она все же ненормальная. Наверное, где-то и когда-то произошел слом, а может быть, она даже пострадала от чего-то ужасного. Она вспоминала подробности своего детства, влияние своих родителей.

Своего отца, Питера, Слоун описывала просто: «Эндовер, Принстон, Гарвард». «Вы понимаете, что я имею в виду», – говорила она. Она не собиралась похваляться его образованием или деньгами. Чувства по отношению к своему происхождению сформировались давным-давно. Теперь они просто превратились в костюм от «Шанель» в прохладном шкафу.

И свою мать, Дайан, Слоун могла охарактеризовать несколькими словами, хотя это было сложнее. Изысканная блондинка Дайан Форд превратила приличия в настоящую религию. Слоун в точности представляла, как встретит ее мама даже после самого долгого расставания. Дайан не бросится обнимать дочь. Она вежливо поинтересуется, как та доехала или долетела, потом поговорит о погоде. Она направится в гостиную, где их будут поджидать сэндвичи с огурцом и чайник с чаем «Эрл Грей».

Дайан выросла в Мемфисе, штат Теннесси. Ее отец летал на собственном самолете, а мама с удовольствием вела дом и заботилась о четверых детях. В семнадцать лет Дайан вела машину. Рядом сидела мама. Они всегда были очень близки. Возможно, как это часто бывает в моменты перед катастрофой, ей явилось божественное видение. Посмотрите на мои длинные загорелые ноги. На мои мягкие светлые волосы. На мое тело, которое наконец-то наполнилось до краев кровью и плотью и приобрело дивные формы. Неожиданно раздался крик. Потом было ощущение удара и скрежет металла. Когда спустя несколько часов Дайан пришла в себя, она лежала на больничной койке. Она стала звать маму. В палату вошла медсестра и сообщила, что ее мать погибла в автомобильной катастрофе. Дайан не сразу представила себе машину в то утро. Прошли секунды, может быть, даже целая минута, прежде чем она вспомнила, что за рулем была она.

Вскоре после похорон, когда соседи перестали присылать пироги сочувствия, отец отправил ее жить к своим друзьям. Дайан не нужно было объяснять почему. Она знала, что он не может смотреть на нее, не может видеть убийцу своей жены, матери троих его детей, отвечать за которых теперь предстояло ему одному.

Дайан уехала недалеко, но ей казалось, что она попала в другую вселенную. Новые кухонные полотенца, новое мыло в ванной. Новые правила. Никто не касался ее лба и даже руки, проходя мимо. Потеря матери создала в душе Дайан пустоту. Она страдала от мучительной боли, потому что лишилась не только мамы, но и всей семьи. В глубине души она понимала, что должна была расстаться с ними, потому что ее присутствие постоянно напоминало бы о произошедшем, о том, что она сделала. Впрочем, она уже была не маленькой. Она была почти что взрослой женщиной. Дайан твердила это себе в самые мрачные моменты. Она лежала в постели, трогала собственные волосы и представляла, что это ее мама, что она спит рядом с мамой.

Прошлое осталось на чердаке разума Дайан. А сама она превратилась в мрамор. С отцом Слоун она познакомилась, когда он начал появляться на вечеринках. Она стала восторженной невестой, потом достойной женой и хорошей матерью. Она всегда возила Слоун в Северный Сэлем на уроки верховой езды и на каток. Она прекрасно готовила. В ее кухне всегда пахло пирогами или роскошной запеченной дичью. Когда Слоун перешла в четвертый класс, Дайан оглядела ее с головы до ног. У ее единственной дочери округлились бедра и грудь. На щеках играл здоровый румянец. Тело девочки не соответствовало возрасту. Это было преждевременное развитие, а не детская полнота. Слоун поняла это позже, когда рассматривала свои детские фотографии. Но в тот момент она осознавала лишь одно: мама смотрит на нее как-то странно.

На следующей неделе мама отвезла ее к диетологу. Кабинет располагался в кирпичном доме на набережной, в небольшом торговом центре. Табличка была написана яркими красными буквами, а окна закрывали жалюзи – для приватности. В приемной Дайан сказала:

– Это все для тебя, дорогая. Думаю, сбросив вес, ты почувствуешь себя комфортнее.

Слоун поджала ноги под стул. Она смотрела, как широко разошлись ее бедра.

В школе Слоун стала принимать таблетки в туалете. Иногда она проглатывала их даже без воды. Их прописал доктор, но ей было десять лет, и она знала, что странно делать это на глазах других людей. А может быть, ей так сказала мама. Слоун уже не помнила. Она знала, что мама делала это для нее. Маме казалось, что, став стройнее, Слоун станет более уверенной в себе. Ей казалось, что она поступает правильно – как всегда кажется всем матерям. Ей казалось, что она незримо помогает своей дочери добиться всего, о чем мечтала сама.

Когда Слоун была дома, а не в спортивном лагере, школе верховой езды или летнем лагере, она постепенно и понемногу узнавала о прошлом своей матери. Она постоянно заводила разговоры с Дайан. Ей хотелось больше узнать о маме. Она хотела знать самые простые вещи и всякие мелочи. Какое первое блюдо Дайан научилась готовить. Какие игрушки и игры любила больше всего. Чего боялась в детстве. Когда впервые влюбилась. Но Дайан была очень сдержанной в отношении всего, что предшествовало ее свадьбе с отцом Слоун. Она никогда не говорила, что не хочет отвечать на вопросы дочери, но искусно уклонялась от них. У нее всегда находилось что-то, что следовало срочно поставить в духовку.

Когда дочь не отставала, Дайан с какой-то отстраненной нежностью вспоминала, что у ее отца был самолет, двухместный. В солнечные дни, когда она была еще маленькой девочкой, он выныривал из облаков и пикировал прямо на семейное ранчо. Ветер от летящего самолета практически сносил с дома крышу и трепал траву и волосы девочек и их матери.

Слоун была в девятом классе, когда спокойно и без фанфар потеряла девственность с парнем, который жил поблизости.

В пятнадцать она почувствовала себя совсем взрослой, и поведение ее изменилось. Люку было восемнадцать. Его можно было назвать плохим парнем. Не слишком плохим, а таким плохим-хорошим: словно герои Эмилио Эстевеса и Джадда Нельсона из «Клуба «Завтрак» соединились в одном персонаже – гребце с густыми бровями. Люк играл в школьной футбольной команде, курил травку и несколько раз попадал в полицию.

Технически Слоун и Люк не встречались. Они пересекались в домах приятелей. Они вместе пили пиво и куда-то ходили. В тот вечер, когда все случилось, Слоун выбралась из дома по водосточной трубе.

Когда он открыл дверь, она не чувствовала особой влюбленности и даже сексуальной страсти. Он сказал, что родители спят и их не услышат. Он даже не просил ее не шуметь, когда они направлялись в его комнату. На кухне и в гостиной царил беспорядок, и Слоун огорчилась. Она не представляла, что можно лечь спать, не наведя порядок в доме. Но комната Люка оказалась вполне приличной – типично мальчишеской и довольно чистой.

Она сказала Люку о своей девственности, чтобы тот знал. В кино девушки всегда говорили об этом парням, и ей казалось, что в таком случае он поведет себя по-иному. И все будет как-то полегче.

Люк кивнул и уложил ее на кровать. Простыни и покрывало были светло-коричневыми.

А потом были легкие, ритмичные толчки. Она смотрела в потолок, смотрела на его волосы. Она видела, как он сосредоточен. Она испытывала к нему то жалость, то злость, то вообще ничего не чувствовала.

Когда все кончилось, Люк посмотрел на светло-коричневые простыни и увидел кровь. Челюсть у него отвисла. Он не знал, что делать дальше.

– Ты что, правда девственница? – спросил Люк.

– Я же тебя предупреждала.

Слоун не стала поправлять его. Она не сказала: «Я была девственницей», а лишь улыбнулась и подмигнула. Она поднялась, оделась и отправилась по ночной улице под величественными светлыми дубами домой. Она была совершенно спокойна, а в голове крутилась одна только мысль: «Ну, слава богу, с этим покончено».

Наутро она почувствовала себя иначе. Она почувствовала себя вскрытой. Знакомые вещи в спальне выглядели воспоминанием. Поляроидные снимки на стене, лошадка от Брейер, длинное зеркало. Только простыни принадлежали новой Слоун. Они встретили ее ночью и приняли влажной после запретного секса. Тогда ее охватило чувство, которого она много лет не могла ни вспомнить, ни пережить снова. Она почувствовала, что уникальным был не парень, а ее собственное становление. Парень был всего лишь средством. Его пенис вызвал внутри ее химическую реакцию, но это мог быть любой пенис.

Она стала двигаться по-новому, ощущая власть над собственным телом. Поскольку родители ее не отличались строгостью, ей не было стыдно. Единственный человек в доме, который вызывал у нее странные чувства, – ее брат Гейб. Они всегда были очень близки. Он всего на два года старше, и они дружили по-настоящему. Слоун казалось, что он может почувствовать ее состояние.

Но он долго ничего не замечал, а Слоун ему ничего не говорила, жалея иногда, что у нее нет сестры и что Гейб не женщина.

Потеря девственности заставила ее по-новому взглянуть на отношения родителей. Они не были близки. Между ними не существовало истинной близости. Неожиданно она поняла, что даже не может представить их близкими людьми. В своем воспитании она ощущала две раздельные линии, которые никогда не пересекались, и она сама превратилась в двух совершенно разных людей. Она поделилась своим открытием с Гейбом. Он выслушал ее и не стал спорить. Да, он тоже это замечал. В те дни им было так классно вместе. Они сидели в его комнате. Солнце освещало стены, стол, кровать старшего брата.

В классе Гейба учился парень Тим, очень популярный в школе и очень добрый. Он всегда одевался так, словно собирался отправиться в поход или кататься на лыжах. Слоун он нравился. Она видела его то со своим братом, то на футбольном поле. Тем летом Слоун встретилась с Тимом на вечеринке. Она переживала один из тех моментов, когда не знала, кем должна быть. У нее были подруги, одноклассницы и девушки постарше. Все они занимались сексом без особых колебаний, и Слоун казалось, что и ей следует так поступать. Может быть, секс ей поможет стать самой собой? И тогда на вечеринке ей подвернулся Тим. Он сказал, что всегда считал ее красивой. В нем было что-то очень прямое и откровенное. Он напоминал о Гейбе, и это вселяло ощущение безопасности.

Тим очень быстро стал ее бойфрендом. Он даже спросил разрешения у Гейба. В этом не было ничего странного: такое часто случалось – старшие мальчики часто встречались с младшими девочками. Тренд задавали самые популярные парни. В девочках помладше было что-то притягательное: их свежесть, их длинные волосы. Рядом с ними старшие чувствовали себя настоящими мужчинами.

Слоун стала бывать на всех вечеринках старшеклассников. Ей нравилось быть там вместе с Тимом, но при этом находиться в центре внимания. Другие парни по-особому разговаривали с Тимом в ее присутствии, желая произвести на нее впечатление. Слоун постепенно училась не все сразу одобрять. Она поняла, что лучше быть немного отстраненной.

На одной из таких вечеринок она встретилась с Гейбом. Они как-то разошлись в последние несколько месяцев – Слоун приписывала это их летнему расписанию. Но на той вечеринке брат пристально посмотрел на нее издали. Она заметила, что он шокирован, а когда он отвернулся, по напряженному подбородку и пустому взгляду она почувствовала в этом выражении что-то вроде отвращения.

В тот вечер они не разговаривали. Гейб с вечеринки ушел, а потом выходные закончились. В нем появилась новая холодность. Когда они оставались в доме вдвоем, он запирался в своей комнате и громко включал музыку, словно говоря ей, чтобы она не приближалась. За ужином он обычно молчал, но теперь стал каким-то шумным, ел лосося, пил воду. Он перестал общаться с ней. Слоун восприняла это по-своему, и это позволило ей не обращать на брата внимания. В нем кипели гнев и скрытая ярость на родителей. Он подал заявления в колледжи по настоянию отца. Слоун понимала, насколько странно было ему видеть свою сестру на вечеринке вместе с парнем его возраста. Возможно, он видел, как она ходит на свидания, веселится, пьет, дурачится. Наверное, это его тревожило. Гейб делал все, что велели ему родители. Слоун же стала бунтаркой и вела себя независимо. Она понимала, как обидно это ее брату.

С Тимом она встречалась два года. За это время их отношения с братом стали еще холоднее. Гейб уехал в колледж. Они стали реже видеться, и это помогало игнорировать случившуюся перемену. А сама Слоун превратилась в женщину, какой и должна была стать. Каждый день она становилась красивее, каждый день добивалась новых высот в искусстве быть более желанной. Она столько раз бывала на похожих вечеринках, что сумела довести свой публичный имидж до совершенства. Однообразие ее не утомляло, потому что уроки верховой езды и фигурного катания научили ее ценить повторения. Она могла стать королевой вечеринки, если каждый вечер был таким же, как и предыдущий.

Прохладным весенним вечером родители Слоун куда-то уехали, и она не пошла на вечеринку, а пригласила друга домой. Лукас был геем, но пока не говорил об этом открыто. Они сидели на крыше ее дома, пили лимонный «Абсолют» и смотрели на дымоходы других домов и на ледяные звезды в небе. Слоун одна из немногих знала тайну Лукаса. Она понимала, что ему нужно кому-то довериться. На крыше было безопасно. Там, на земле, Лукас превращался в статую. В каменного гостя, который почему-то живет среди людей. Но в его душе бушевал ужасный, постыдный огонь. Он не считал свои желания отвратительными, но пока еще не умел с ними справляться.

– Думаю, все дело в уверенности, – сказала Слоун, положив руку ему на колено. – Думаю, все в этом мире зависит от чертовой уверенности в том, кто ты есть в каждый конкретный момент. Понимаешь?

Лукас улыбнулся. Он выпил много водки. У них кончились сигареты. Было уже поздно. Слоун не хотела, чтобы родители, вернувшись, застали пьяного Лукаса, и она предложила поехать за сигаретами.

Они сели в красный «Сааб» Гейба и поехали к Паунд-Ридж. Слоун тоже была пьяна. Она изо всех сил сосредоточилась на дороге. Лукас говорил, что многих ненавидит, что ему хочется начать совершенно новую жизнь где-нибудь под солнцем и пальмами, что ему хочется жить в туристическом раю и водить длинный, низкий кабриолет. На крыше Лукас был лишь немного навеселе, но сейчас спиртное взяло над ним верх. По его голосу Слоун понимала, что он даже не осознает, что она находится рядом с ним.

– Эй! – крикнул он.

– Что? – откликнулась Слоун.

– Давай поиграем в американские горки!

Лукас наклонился над панелью управления и дернул руль к себе.

Слоун с трудом выровняла машину и крикнула, чтобы он перестал. Лукас засмеялся. Настала тишина. Слоун с трудом перевела дух:

– Какого черта ты это сделал?

Лукас не ответил, засмеялся и снова дернул руль. Слоун закричала и ухватилась за руль, пытаясь справиться с машиной. Машина вильнула к обочине и вылетела с дороги. Слоун даже не поняла, что они оторвались от земли, но потом раздался звук жуткого удара.

Прошла минута, прежде чем они поняли, что все еще живы. Конечно, это был невероятный момент. Их жизни за секунды стали из совершенно заурядных безумно драгоценными. За эти секунды машина перевернулась в воздухе над тремя полосами дороги. Они находились в левой полосе, а теперь оказались на тротуаре, чуть не врезавшись в столб. В машине все вибрировало. Позже они узнали, что жизнь им спасли ремни безопасности.

– Выходи из машины, – приказала Слоун.

Лукас дрожал.

– Мы живы? – спросил он.

– Да. Заткнись и вылезай из чертовой машины, немедленно!

– Что?

– Забирай свою сумку и вылезай из машины.

Лукас подчинился. Машина качнулась. Они быстро зашагали по тротуару. Ноги Слоун дрожали. Они прошли квартал, и Слоун заставила Лукаса открыть сумку и выбросить бутылку в кусты. Они услышали, как приземлилась бутылка, и вернулись к машине. К этому времени уже приехала полиция. Они допрашивали Слоун, а Лукас сидел на тротуаре, прижав колени к груди.

– Что мне делать с машиной? – спросила у полицейских Слоун. – Куда ее везти?

– Детка, – ответил один из копов, – твоя машина в хлам.

Она почувствовала, что у нее перехватило горло. Другой коп засмеялся. Она поняла, что они не ответили на ее вопрос.

Ни Слоун, ни Лукас не получили ни царапины. Это было чудо. Все полицейские твердили об этом. Слоун смотрела на машину. «В хлам», – повторила она вслух. Она думала про это слово – очень уж точно оно отражало ее состояние.

В больницу они не поехали. Родители забрали их из полицейского участка. Возможно, из-за этого Дайан и Питер не смогли испытать облегчения. Если бы Слоун оказалась в больнице, в гипсе, им, наверное, было бы проще. Гораздо хуже самой аварии было то, что никто из семьи Слоун не сказал: «Слава богу, ты жива!» Родители были спокойными и отстраненными. Они обсуждали, что им делать утром. Они даже не злились. А мама, учитывая ее прошлое, вообще не отреагировала так, как можно было ожидать. Она не прижала Слоун к груди, заливаясь слезами.

Но больше всего Слоун расстроила реакция Гейба. Гейб страшно злился из-за машины. А на нее он смотрел, как на полное ничтожество. Много лет спустя она поняла, что это был тот самый момент, когда она впервые почувствовала, что важный для нее мужчина ее не любит. Но тогда она этого не поняла. Она чувствовала, что ей сильно повезло. Она осталась жива. Ее ошибка не погубила семью. Они сумели со всем справиться. Но взгляд брата парализовал ее сильнее, чем сама катастрофа. Возможно, это было связано с тем, что с ней все было в порядке. Никто не хотел думать о том, что могло бы случиться.

В какой-то момент Слоун полностью приняла свою новую личность. Популярная Слоун, Слоун – душа компании. Чтобы быть такой Слоун, нужно было быть красивой, и она была. Нужно было уметь пить, веселиться, устраивать вечеринки и приезжать на тусовки в нужное время в правильно выбранном наряде, флиртовать, но не вести себя как доступная шлюха. И она умела. Но везде были другие классные девушки, горячие штучки, владеющие приемами флирта. В той катастрофе, в ее брате, в ее родителях, в ее прошлом, в неумении быть лучшей – во всем было нечто такое, что заставило ее стремиться к совершенству. Она чувствовала, что единственный способ быть замеченной – стать идеальной в чем-то одном.

Когда Слоун сравнивала себя с другими девушками, она замечала, что кто-то красивее от природы. Были девушки, которые умели рассмешить целую компанию парней без особых усилий. И Слоун решила, что будет самой стройной. Она знала, что маме это понравится.

Чтобы достичь этой цели, она устроила себе пищевое расстройство. Начала она с анорексии, потому что чувствовала, что это самый чистый путь. Какое-то время это работало. Она очень мало ела и много занималась физическими упражнениями. Но потом настал День благодарения. Вся семья собралась за столом, накрытым белой скатертью. Запеченные крылышки, подливка, сладкий картофель, цвета́ Благодарения – коричневый, кремовый и рыжеватый. Она страшно объелась и почувствовала себя огромной. «Господи, – думала она, – нужно от всего этого избавиться!»

Она кинулась в туалет, сунула пальцы в горло, и все праздничные цвета изверглись из нее. Начинка. Подлива. Клюквенный соус. Индейка кусочками. Белый картофель. Оранжевый картофель. Ощущение того, что все съеденное изверглось из нее, было восхитительным. Больше всего ей понравилось ощущение контроля. Позже Слоун услышала, как о булимии рассказывала певица Эми Уайнхаус: «Это лучшая диета в мире. Почему все на ней не сидят?» Слоун это было близко. Это работает куда лучше, чем все другое, думала она. Все казалось очень просто и даже естественно.

С этого момента булимия стала ее тайным другом. Она превратилась не просто в анорексичку-булимичку, но в совершенно идеальную, лучшую в мире анорексичку-булимичку. Она все продумывала, собирала всю информацию, действовала педантично. Она знала, что тяжелее всего избавиться от недостаточно хорошо пережеванной пищи. Куски стейка продирались по горлу и вызывали страшную боль. Сложно было с мороженым. Оно таяло и проскальзывало в желудок, как жидкость. Избавиться от него полностью было невозможно. Никогда нельзя было быть уверенным, что мороженое не пристало к стенкам желудка.

И еще вопрос времени. Для всего в жизни есть свое время, и рвота не исключение. Если попытаться слишком рано, ничего не получится. Только горло будет болеть от бессмысленных спазмов. Слишком поздно – и выйдут только остатки. Все страдания впустую. Если уйти в туалет слишком быстро или слишком рано, будет много шума из ничего, потому что тело твое еще не готово. К телу нужен чуткий подход. С ним, а не против него. Нужно уважать этот важный процесс.

Каждое утро она просыпалась с надеждой, что есть почти не будет – отварная куриная грудка, апельсин, вода с лимоном. Но если надежда не сбывалась – арахисовое драже, кусок торта в честь чьего-то дня рождения, – то она мирилась с неудачей, одновременно не мирясь с ней. Она отправлялась в туалет. Дважды смывала воду. Умывалась. И возвращалась к разговору.

Чаще всего это срабатывало. А вот с хоккеем пришлось расстаться. В девятом классе она была вполне серьезной спортсменкой, но в десятом стала такой худой, что играть уже было невозможно. Страдала и учеба. Она перестала делать уроки и перестала слушать учителей.

Семья не интересовалась ее новым телом и новыми привычками. Мать не спрашивала: «Ты что, хочешь убить себя?» Единственное, что ее интересовало, почему дочь так часто сливает воду в туалете.

Мамины вопросы были слишком жестокими. Для Слоун не было ничего страшнее, чем раскрытие ее грязной тайны. Она знала многих, кто относился к этому совершенно спокойно: «Я переела, и пришлось вызвать рвоту. Теперь все о’кей!» Но для Слоун это было неприемлемо. Словно чужие люди вторгались в ее разум и видели все ее потребности и страхи. Она сливала воду дважды. Трижды. У нее всегда была с собой жевательная резинка. Она очень тщательно выбирала время и место.

Она стала вызывать рвоту над раковиной, а не над унитазом. Рвота в туалете казалась слишком ярким проявлением булимии. Она достигла истинных высот в этом искусстве и стала булимичкой в отрицании. Больше всего ей нравилась ванная комната рядом с гостиной. Когда вся семья садилась смотреть телевизор, ей приходилось искать другое место, но она всегда могла воспользоваться этой ванной после обеда, пока остальные мыли посуду или просто болтали. Семья предпочитала игровые шоу типа «Своей игры» и фарсовые комедии. Просмотр «Аэроплана» для отца был настоящим бунтом против своего воспитания. Как только Слоун слышала смех аудитории, она с тоской смотрела на дверь любимой ванной – приходилось подниматься наверх.

Очень долго никто не задавал вопросов, от которых у Слоун дрожали колени. Ее никто не унижал. Она выработала целую процедуру – мятные таблетки, зубные щетки. Она отлично умела избавляться от слез, наворачивающихся на глаза, когда все было кончено.

Она была рада, что никто не знает ее тайны, но в то же время не понимала, почему это никого не интересует. У нее было множество знакомых, но только двое из них хоть что-то сказали – подруга Ингрид и ее мать. Когда девушкам было шестнадцать, они вместе с матерью Ингрид сидели в гостиной, и мать Ингрид спросила: «Слоун, что происходит? Ты стала просто тощей». Слоун отделалась обычными отговорками. Она сказала, что ест много и не знает, что происходит. Наверное, у нее быстрый обмен веществ.

Она всегда притворялась, что ест много. У нее было несколько надежных уловок. Приходя в чужой дом, она говорила, что сыта, что только что съела бургер с картошкой. И никто не предлагал ей сесть за стол. Когда же обеда было не избежать, она передвигала еду на тарелке, гоняла калорийные соусы туда и сюда, вытирала их хлебом и оставляла кусочки на краю тарелки. Она разрезала мясо на мелкие кусочки и держала вилку на весу, чтобы создавалось впечатление, что она ест по-настоящему. И она постоянно пила. Бутылки с водой, диетическая кола, чай, кофе. В ее руках всегда была чашка или бутылка. Ингрид спрашивала: «Почему ты так много пьешь? Почему ты пьешь так много кофе, соков и воды? Почему ты пьешь так много, Слоун?»

Ответ был прост, но Слоун не смела признаться в этом лучшей подруге. Она голодала.

Лина

Автозаправка в Мурсвилле закрывалась на ночь, но по кредитке можно было заправиться на автоматической колонке. Когда Эйден в тот вечер ушел из отеля, Лина подумала, что никогда больше не увидит его. Каждый раз, когда они встречались, ей казалось, что это последний раз, и каждый раз она страдала. И хотя ей следовало быть довольной собой, она чувствовала, что медленно и тихо умирает.

Они сидели в ее машине – она была больше и новее. Он был невероятно красив, и она не могла представить, что когда-нибудь наступит время, когда ей не будет дела до того, кто еще смотрит на него. Она набралась смелости расспросить о его жене, фотографии которой видела в фейсбуке. Лина была уверена, что его жена гораздо красивее ее. Или была красивее до рождения дочери. Потом она располнела, но все еще была очень горячей штучкой.

В зеленом свете лампочек автозаправки Лина рассказала Эйдену про Эда. Про то, что собирается уйти из дома – или заставить мужа уйти. Она дала понять, что готова сделать это хоть завтра, если Эйден захочет. Она надеялась рассказами о нелюбви к мужу заставить Эйдена сказать то же о своей жене. У Лины снова была менструация, поэтому она расстегнула ему брюки и занялась оральным сексом. Впервые она довела минет до завершения. С Эдом ей удавалось лишь начать, но ему это не нравилось, и он всегда поднимал ее и переходил к обычному сексу.

С Эйденом она не стала останавливаться. Ей хотелось, чтобы ему было хорошо. Впервые в жизни она поняла, что значит заниматься любовью орально.

– Это лучшая вещь на свете! – сказала она. – Господи, как же это хорошо!

И ему понравилось. Она чувствовала, что ему нравится.

– Проклятье, женщина, – прошептал он, – ты меня с ума сведешь! Черт, Лина! Трахай меня! Трахай! Проклятье!

Ее не смущало слово «трахай», но слово «проклятье» резало ей слух. И все же она решила забыть об этом и просто наслаждаться моментом, жить им, ощущать его пенис в своем рту. Какое восхитительное чувство – доставлять удовольствие мужчине, который стал для нее всем!

И тут он кончил. Вкус его был дивным. Она пробовала лишь двух парней, и они были совсем не такими. Кислыми. У одного был вкус лежалого салата. С ними ей повторять это не захотелось. Но, как только он кончил, она ощутила дикую боль. Эйден не заметил, потому что сразу же стал застегивать молнию.

– Можешь идти, – грубо сказала она.

Он остановился и обхватил ее лицо ладонями. Он сказал, что это не просто секс, что для него это серьезно. Он сказал ей все эти чудесные, замечательные слова. Они впервые разговаривали как взрослые. Он не был пьян. Он говорил с ней! Вся боль мгновенно исчезла, как тогда в отеле. Потом она расскажет подруге, что впервые боль исчезла сразу же и бесследно.

О, как же она скучала по таким прикосновениям и любви! Как ей этого не хватало!

Она скучала по большим членам! В ее жизни их было не слишком много. Она росла католичкой и оставалась католичкой. Она была не из тех людей, которые подшучивают над религией, но все же она прекрасно осознавала свои потребности.

Эйден рассказывал, что постоянно работает. Он делает это для своих девочек – одной год, а другой четыре.

Лине было трудно подобрать слова в ответ. Он всегда был таким молчаливым, но сейчас разговорился, а когда молчаливые люди начинают говорить, их слушает весь мир.

А потом он сказал:

– Миссис Пэрриш, нам надо перестать вот так вот встречаться и обжиматься.

Ей захотелось убить его, выпустить ему кишки. За то, что он назвал ее фамилией мужа, миссис Пэрриш. За то, что заставил почувствовать себя полным ничтожеством, принадлежащим другому мужчине.

– Эйден, я бы не назвала то, что мы делаем, словом «обжиматься».

Он улыбнулся:

– Полагаю, ты права, малыш.

– Эйден?

– Да, малыш? Послушай, я не хотел тебя обидеть.

Лина знала, как переводятся сказанные им слова: «Я хочу заниматься с тобой сексом, но я тебя не люблю». На каком-то уровне Лина все понимала, но не могла до конца в это поверить.

Он полез в ее сумку за сигаретами – Лина не курила, но сигареты у нее были. И тогда он нашел ее клоназепам.

– Что это? – спросил он, держа флакон, как человек, который пьет, но таблеток не принимает.

– Это мое успокоительное, – смущенно ответила она, не сказав, что таблетки понадобились ей из-за него.

Потом она скажет другим женщинам, что поняла, как удержать его.

– Я так скучаю по нему, – скажет она. – Но я всегда веду себя так, словно со мной все в порядке, словно мне все равно, увижусь я с ним или нет. На заправке той ночью он расспрашивал меня, чего я хочу, почему хочу быть с ним. А когда я открылась ему, он несколько раз повторил: «Я не хочу причинять тебе боль, поэтому нам нужно прекратить эти встречи». И тогда я поняла, как вести себя. Нужно притвориться, что мне все равно, расстанемся мы или нет, потому что так я могла удержать его и сохранить наши встречи. Нужно было показать, что мне они не нужны. Даже если он поймет, что я вру. А на самом деле я просто не вынесу, если больше не смогу его видеть. Если я встречаюсь с ним в воскресенье, то попадаю в рай и даже в понедельник чувствую себя хорошо. Но к среде возвращается боль. А к четвергу я начинаю умирать.

Той ночью в машине Лина яростно затрясла головой.

– Нет! – воскликнула она. – Ты вовсе не делаешь мне больно! – Она смело улыбнулась. – Как ты можешь причинить мне боль, дурачок?!

– Но…

– Шшш, – остановила она его, приложив палец к его губам (ей давно хотелось это сделать).

Однажды Эйден уехал в Сент-Луис на работу. Лина сидела в гостиной с Эдом. Она отлично провела день с Деллой, Дэнни и соседскими детьми, и теперь ей хотелось думать о сексе позитивно, как ее учили на семинаре «Католики любят секс» в местной церкви. Семинар проходил в цокольном этаже. Там пахло облатками и застоявшейся водой. В группе была одна молодежь – Лина оказалась единственной взрослой женщиной. Даже священник был моложе ее, а вела семинар совсем молоденькая женщина. Высокая девушка сказала, что дьявол искушает людей сексом каждый день.

– Как мы сегодня учимся сексу? – спросила женщина-модератор.

Лина подняла руку и ответила:

– В семье.

Студенты загудели и зашаркали ногами, словно она дала совершенно неправильный ответ.

– Хороший ответ, – похвалила ее модератор. – Кто-нибудь еще?

И почти все хором ответили:

– Медиа. Мы учимся сексу из медиа.

Лина разозлилась. Она почувствовала себя отставшей от жизни. Она думала о сильных руках Эйдена. Она поднялась и вышла, не дождавшись конца семинара. Лина вернулась домой, отлично понимая, что возвращается в тюрьму. В гостиной она включила компьютер и зашла в фейсбук. Эд сидел в двух футах от нее, смотрел телевизор и пил то же самое пиво, что и до ее ухода. Впрочем, кто знает. На экране открылся фейсбук, и у нее перехватило дыхание. Эйден в Сети!

– Привет, здоровяк, – написала она и повернулась так, чтобы закрыть собой экран. Она оглянулась посмотреть на Эда и тут же вернулась к экрану.

– Привет, малыш.

Они мгновенно оказались вместе и отправились в то место, которое она описывала ему в трех длинных чатах, рассказывая, как бы они занимались сексом, если бы она была рядом. Она писала, каким образом могла бы заставить его забыть обо всем.

«Я появляюсь, ты притягиваешь меня к себе, мы оба молчим, ты начинаешь целовать меня, твой язык проскальзывает в мой рот, и мы долго пробуем друг друга на вкус, ты стягиваешь с меня рубашку, медленно раздеваешь меня. Потом ты останавливаешься, ласкаешь мою грудь и начинаешь сосать ее, а я говорю, что ты можешь поднять меня и положить на кровать, ведь ты такой сильный. Ты смотришь мне прямо в глаза, медленно проводя кончиком пениса по моему телу. Я уже влажная. Ты смотришь мне в глаза и входишь в меня, и начинаешь двигаться в том замечательном ритме нашей первой ночи: три поверхностных толчка, потом глубокий, три поверхностных, глубокий. Каждый раз, когда ты входишь глубоко, я ахаю от восторга. Я шепчу, чтобы ты не останавливался, ты обхватываешь меня и притягиваешь ближе, и двигаешься все быстрее и быстрее. Я обхватываю тебя руками и ногами и переворачиваю, пока ты остаешься глубоко во мне. Теперь уже я сверху, а ты прижимаешь меня к себе и целуешь своими восхитительными губами.

Я сажусь и начинаю скользить по тебе, я такая влажная, и тебе безумно хорошо, ты садишься, а я остаюсь на твоих коленях, тянусь к твоим губам, а ты начинаешь снова сосать мою грудь. Я устаю, и ты перекатываешь меня на спину, оставаясь во мне, и твои движения так прекрасны, что я снова и снова выкрикиваю твое имя или пытаюсь сдерживать свои крики, если тебе этого хочется. Мне нравится, как ты шепчешь мое имя, нравятся твои глухие стоны, и мы кончаем одновременно, нас захватывает мощный, грубый оргазм. Ты остаешься во мне и заполняешь меня целиком и полностью, и тебе это нравится больше, чем все, что мы делали раньше. Мы расслабляемся, уставшие и счастливые, ты смотришь в мои глаза и страстно целуешь меня, как в ту первую ночь, когда мы были вместе».

Эйдену это понравилось. Он спросил, кончила ли она. Он просил прислать фотографии, но Эд сидел в двух футах от Лины, щелкая пультом от телевизора. Лина написала, что не может ничего прислать. Он настаивал. Она отказывалась.

Он отреагировал мгновенно и зло: «Это ты хотела, чтобы я кончил!!! Фотографии могли бы помочь».

Лина почувствовала, что он использует ее, только когда у него есть настроение. Она решила показать, что она не шлюха, и написала: «Эйден, я не могу просто трахать мужчину. Особенно тебя. Мне нужны эмоции. Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Мне кажется, что ты ко мне относишься не так».

«Мм».

Больше он ничего не написал, и сердце ее упало.

Лина расскажет женщинам в группе, как муж обидел ее еще до начала встреч с Эйденом.

– Можете представить? – спросит она, обводя подруг взглядом. – Можете представить, каково это, молить, чтобы к тебе прикоснулись? Молить мужчину, который клялся любить тебя вечно?

Она расскажет, как наступила очередная ночь. Эд не прикасался к ней уже три месяца. Они лежали в своей огромной кровати. За раздвижными дверьми спал их большой, чистый, темный двор. Наверху спали дети. Эд не знал, что она решила в эту ночь. Если бы они жили в волшебной стране, то полночь стала бы решающим моментом. Пробили бы часы, и на ветви в темном дворе уселись бы совы и ночные птицы и стали бы смотреть и ждать. И они увидели бы, как Лина раскрывает большие серо-голубые глаза и как свет от электронного будильника на тумбочке заливает ее лицо призрачным неоновым светом.

Она чувствовала, как он ворочается, не касаясь ее, не трогая ее за бледное плечо, не целуя в шею между светлыми волосами и ключицами, не кладя ладонь на холмик под снова тонкой талией, не лаская покатый лобок… Она чувствовала холод нетронутости каждым миллиметром своей кожи. Она чувствовала это каждое утро, каждую ночь, все три месяца, в которые он не хотел любить ее и не прикасался к ней. Эд отвернулся. Лина уставилась в потолок, потом закрыла глаза. В ней кипела злость. До этой ночи она не понимала, как злость может кипеть. Она никогда не думала, что боль – это еще и безумная злость.

Ей хотелось оскорблять его.

Одиннадцать лет мужчина, который сейчас лежал рядом с ней, не целовал ее по-французски, а ведь она просила его только об этом. Она вспоминала открытый и уверенный взгляд психотерапевта и ее слова: «Что ж, это нормально. Это совершенно нормально».

Лина ненавидела их обоих.

Она крепко зажмурилась и представила, как кулаком бьет Эда в лицо и, с благословения всех сов и ночных птиц во дворе, разбивает его в кровь. И когда она снова посмотрит на его белую подушку, вместо сонного лица на ней будет настоящий Стоунхендж из розоватых костей.

На следующее утро шел дождь, такой сильный, что буквально заливал окна. Новый район, в котором жила Лина, казался бесконечным. Зеленые газоны расползались во все стороны, как метастазы, до горизонта.

– Я включила духовку? – громко спросила Лина.

Она посмотрела на духовку и сказала:

– Включила. Хорошо.

Если у тебя есть муж, который никогда тебя не трогает. Если у тебя есть муж, который трогает тебя слишком часто, который хватает тебя за руку и кладет ее на свой пенис, когда ты пытаешься читать статью об электрической изгороди для золотистых ретриверов. Если у тебя есть муж, который чаще играет в видеоигры, чем трогает тебя за руку. Если у тебя есть муж, который доедает капусту с твоей тарелки, хотя тебе это не нравится. Если у тебя вовсе нет мужа. Если твой муж умер. Если твоя жена умерла. Если твоя жена смотрит на твой пенис, как на недоеденный кусок мясного рулета, который и доедать не хочется, и выбросить жалко. Если у твоей жены случается выкидыш на позднем сроке, и она становится другим человеком, и отворачивается от тебя или пишет письма кому-то еще… Невозможно быть с Линой и не думать обо всем, чего тебе недостает или кажется, что недостает, потому что рядом с ней больше не чувствуешь себя цельным человеком.

– Дэнни, хочешь посмотреть, как готовятся наггетсы? – предложила Лина.

Она включила свет в духовке, и Дэнни подошел посмотреть. Она улыбнулась и произнесла вслух:

– Ты отлично научилась развлекать детей. Тебе приходится каждый день изобретать тысячу разных способов.

Дэнни взял со стола приглашение. Это было печенье, завернутое в пленку и перевязанное голубой лентой. На блестящей голубой глазури печенья написано: «Приходи на день рождения Коула в Чудо-лабораторию!»

– Разве это не чудесно? – саркастически произнесла Лина. – Мать Коула така-а-а-я организованная…

Она отложила печенье-приглашение на дальний стол, рядом с маленькими книжками «Чего нельзя женам» и «Чего нельзя мужьям». Это маленькие юмористические книжки пятидесятых годов, в которых собраны правила для жен и мужей.

Наггетсы приготовились. Дэнни отталкивает тарелку, как юная француженка, отвергающая приставания своего возлюбленного.

– О да, это лучше не есть! – сказала Лина. – Не ешь эти наггетсы!

Так научила склонять Дэнни к еде мать Лины. Самой Лине это не нравится, но порой срабатывает только такой прием.

– Дэнни, дорогой, выпей молока, – предложила Лина.

В ответ Дэнни что-то проворковал. У него собственный язык, непонятный и модульный, как блоки лего, но Лина отлично его понимает.

– Хочешь печенье? Нет, малыш, сначала наггетсы.

На улице бушевала гроза. Они живут в плоской Индиане, земля и стройматериалы здесь стоят недорого, поэтому повсюду строят большие дома, окруженные свежими, зелеными газонами, а еще домики для игр, и дома на деревьях, и большие качели.

– Нужно все тщательно пережевывать пять раз, дружок. Ты знаешь правила.

На десерт она нарезала клубнику. Приближается Рождество, поэтому Лина спела рождественский гимн. В доме тихо, слышен лишь голос Лины. Когда Дэнни поворачивается в своем высоком стульчике, громкий скрип разносится по всему дому.

От пребывания целый день в большом доме у Лины развилась клаустрофобия, поэтому она стала много ездить. Когда Дэнни съел достаточно, она, не надевая на него зимней курточки, отвела его в гараж и устроила на заднем сиденье машины. Еду и теплую одежду она взяла с собой на случай, если машина сломается и им придется идти пешком – или на случай конца света. Машину она завела прямо в гараже. Земля под ее ногами содрогнулась. В новом районе царит полная тишина. Рев машины здесь равносилен пробуждению великого дракона.

Она ехала по суровой равнине, по темно-коричневым дорогам, которые извивались между рощами. Дэнни заснул на заднем сиденье. Обычно Лина ездила по шоссе, но временами она сворачивала на проселочную дорогу, которая вела в заповедник. От дождя дорога превратилась в месиво. С одной стороны дороги текла мутная река, с другой – виднелись поваленные деревья и вспаханная земля. Желтые стебли кукурузы колыхались на ветру, как сломанные мельницы. Даже в такой глуши, как этот уголок Индианы, вдали виднелись линии электропередачи.

По радио началась программа доктора Лоры[2]. Лина недавно говорила подруге, что чувствует себя неважно. Вообще-то она чувствовала себя ужасно. Ей казалось, что все внутренности вывалятся из нее. Доктор Лора призывала женщин собраться, перестать быть эгоистками. «Угасание института ухаживания было полной катастрофой. Людям не хочется становиться взрослыми и терять ощущение беспечности. Но, когда ты не живешь для кого-то еще, жизнь теряет смысл. И дети страдают. Раньше мы думали, что материнство – это так же по-американски, как яблочный пирог, но теперь это не так. Женщины пренебрегают своими материнскими обязанностями…»

В таких городках, как тот, где жила Лина, людей считали хорошими, если они не изменяют, не уходят из дома. У Лины случился нервный срыв, потому что никому не было до нее дела. Никто же не умер, так к чему волноваться? Лина чувствовала, что задыхается. У нее есть дети, о которых она должна заботиться изо дня в день. Если бы с ними что-то случилось, она, наверное, умерла бы. Но в то же время дети – обуза. Она так одинока в уходе за ними. Она одинока в уходе за собой. Ей хотелось перестать ухаживать за всеми. Она могла бы сжечь свой дом дотла. Ей хотелось, чтобы муж ласкал ее, чтобы она снова почувствовала себя живой. Она устала жаловаться подругам. Она пыталась просить о помощи. «Ну, Лина! – рассмеялась подруга. – Конечно, ты чувствуешь себя ужасно! Ты же замужем!»

Многое она запоминала с трудом, но помнила, что, когда пройдет три месяца…

Каждую ночь она ложилась в постель и думала: «Лучше бы ты прикоснулся ко мне сегодня. Лучше бы ты что-нибудь сделал. Лучше бы ты приласкал свою жену».

В телесериалах, которые она смотрела, женщины вечно жаловались на головную боль и отвергали своих мужей. Лина же, наоборот, придвигалась ближе к Эду, чтобы их бедра согрелись.

Она смотрела через стекло автомобиля и гадала, кому принадлежит большое поле, мимо которого она каждый день проезжает по трассе 46. Там давно ничего не сеяли, и на поле виднелись лишь редкие стебли кукурузы. В стылую землю был воткнут знак «Проход запрещен».

Постепенно кукурузные поля сменились магазинами и другими заведениями. На синей заправке «Марафон» продавали сигареты по минимальной цене. Потом она проехала мимо ратуши: домик, построенный из известняка, был меньше газетного киоска. Все невысокие домики с плоскими крышами были построены из известняка, потому что Индиана – известняковая столица мира. Известняковая компания, расположенная неподалеку от дома Лины, поставляла камень для восстановления Пентагона после событий 11 сентября.

Сейчас была зима, и все вокруг имело цвет анчоусов и навоза. Голые деревья виднелись на горизонте. В местной церкви на следующей неделе устраивали дегустацию чили. На холодных ступенях паперти стояла женщина в розовом платье и белой шляпе с бледными тряпичными цветами. Рядом была почта, тоже построенная из известняка, и цветочный магазин из известняка, и аптека из известняка. А между известняковой аптекой и крохотной известняковой ратушей примостилась мастерская по ремонту компьютеров – не из известняка, а из дерева.

Она проехала мимо дома на колесах, где во дворе вверх колесами стоял разбитый «Корвейр». У подножия холма стояла железная халупа с фиолетовым граффити «Стоп Обама!». Она проезжала мимо потрепанных диванов с держателями для стаканов, отверстия которых смотрели в никуда. Она видела таблички с надписями «Иисус грядет, готов ты или нет» и «На небеса есть только один путь». Лина преодолела очередной холм и оказалась в центре города, где, как она говорила, время остановилось. Груды навоза на бескрайней, плоской зеленой равнине. Она проехала мимо известняковой школы, куда ходилиа ее дочь, мимо магазина и почты, где можно было купить пыльные банки с кока-колой и кусочки жареной курицы за два бакса. Хотя земли кругом было полно, все дома и домики жались друг к другу. Церковь казалась заброшенной, хотя она работала. Лина знала, что проблема в нежелании жителей платить налоги, поэтому никто не обращал внимания на то, что требовало ремонта. Всем казалось, что надоевшую домашнюю утварь можно просто выбрасывать во двор.

Родители Лины так никогда и не перерезали пуповину. Они не видели в дочерях взрослых, самостоятельных женщин. Лина, младшая, осталась последней. Так получилось. Но она не собиралась и дальше с этим мириться. Какое-то время она терпела, но терпению пришел конец.

Ее сестрам было тридцать четыре и тридцать восемь лет, но вели они себя так, словно были лет на пятнадцать старше. Они умели заставить ее терзаться чувством вины за все, что она делала такого, чего не сделали бы они. Мать привыкла просить отца сделать что-то по дому таким тоном, что Лина даже в детстве чувствовала в ее словах месть за отсутствие любви.

Лина точно так же поступала с Эдом. Если он целый месяц не пытался заниматься с ней любовью, она требовала, чтобы он разобрался в гараже.

Доктор говорил Лине, что, когда люди лишены определенных сторон отношений в детстве, они стараются компенсировать это во взрослой жизни. Он говорил, что у матерей с тяжелой рукой дети воспринимают секс как товар. И в таких домах царят стыд и тоска. Лина тоже стыдилась секса. Она ощущала в себе влияние чужого табу и пыталась понять, реально это или нет. Доктор сказал, что, по его мнению, ее чувства связаны с отсутствием близости с отцом.

Потом Лина свернула к дому. Ехать больше было некуда. Она впустую тратила бензин. Она подъехала к месту, где ветхие дома сменились геометрическими новыми кварталами. Дом Лины находился чуть дальше по улице, за знаком Либерти-Джанкшн, напоминавшим знак из фильма «Назад в будущее», – в восьмидесятые годы дом считался стильным. Было три часа дня. Дети выходили из школьных автобусов. Мальчишка бежал к дому, пиная на ходу зеленую жестяную банку.

Лина понимала, что Эд виноват не во всем. Женщинам в группе она говорила:

– Я взбесилась после появления детей. И мое тело изменилось. Уверена, что именно это отвратило его много лет назад. Я злилась и бесилась хуже домашнего енота. Здесь, с вами, я говорю про себя и, естественно, преувеличиваю его промахи, а себя представляю жертвой. Да, это так. Но я дошла до крайности. Я стояла в нашем дворе, смотрела на игровую площадку и думала обо всем, что упустила за эти годы. Я думала о том, что постоянно была несчастлива. Я думала, что, если бы муж просто сделал то, о чем я прошу, если бы он любил меня настолько, чтобы любить меня, я была бы счастлива. Почему я живу такой жизнью? Зачем каждый вечер ложиться в постель? И я решила: если это продлится три месяца, я уйду.

Прошло три месяца, и Лина стала женщиной, которая не позволит о себе забывать. Это произошло не в одночасье. Все копилось годами, но в одну ночь всплыло на поверхность. Она не собиралась превращаться в своих сестер, блекнувших среди тусклой зелени и коричневых оттенков зимней Индианы. Она не собиралась быть обычной женщиной, имеющей детей и заботящейся о них, занимающейся домом и уютными хобби, но не имеющей ничего, что питало бы ее душу.

Словно в сказке, однажды утром она проснулась, и кожа ее стала другой. Как куриные стегозавры в чистой духовке, она из желтой стала коричневой. Она стала самой собой. К ней вернулась вся боль взросления, мыслей о том, что она недостаточно хороша, брак с мужчиной, который словно бы протекал, не накапливая в ней ни мудрости, ни вдохновенных моментов. Она вспомнила все вечера, когда муж с друзьями пил пиво, они говорили ни о чем, а потом он не хотел прикасаться к ней. И ей захотелось вышвырнуть все эти пивные банки и бесполезных мужчин в мусор. Какой смысл в такой жизни? Какой смысл стирать его белье? Белье мужчины, который не принимал решения. Мужчины, который не мог даже выбрать свою жизнь. Все это слетело с нее, как вес, который она сбросила. Килограммы лет. Килограммы отчаяния.

– Больше ни за что! – сказала она вслух.

В тот вечер Лина, как обычно, приготовила ужин и отправила детей спать, а потом предложила Эду сходить в местную баню. Он согласился, потому что она говорила таким тоном, который не подразумевал отказа.

Все время Лина думала: «Вот и все. Ты найдешь себе пару, Лина, и сделаешь все, что нужно именно тебе. Ты не будешь больше одинокой и несчастной». Сначала изменилось ее тело, а за ним и Эд. Туман в голове прошел. Она впервые за долгое время мыслила четко и трезво. «Тебе тридцать два года, – сказала она себе. – Твоя жизнь быстро проходит. Если ты будешь ждать до пятидесяти двух, когда дети вырастут, то тебе ни за что никого не встретить».

Она устала постоянно упускать возможности для радости. Она думала о сезоне посадок, зная, что если не посадить горчицу в марте, то придется ждать целый год. Семена нужно купить в магазине, а в Индиане найти их не очень-то легко. Многие в ее городе не любили зелень. Здесь ценили кукурузу, фастфуд и все жареное, а если и готовили овощи, то тушили или жарили их до смерти.

«Вспомни о том, когда ты ходила рядом с ним обнаженной, а он даже не отрывался от своего дурацкого журнала, – твердила она себе. – Тебе хотелось как следует ему врезать. Ярость и горечь были настолько сильны, что ты ощущала их вкус во рту. Как он смеет не целовать меня? С этим нужно что-то делать, Лина! Нужно, пока не стало слишком поздно!»

Она сделала глубокий вдох, словно ее что-то душило, и сказала:

– Эд…

При звуке собственного голоса она поняла, что делает что-то такое, чего не следует делать, особенно здесь, в Либерти-Джанкшн, на ее старой улице, в этой семье, в ее собственной семье. Мир выбрал для нее совсем другую дорогу. Но, черт побери, нет!

Она сказала:

– Эд…

– Эд… – сказала она. – Я хочу расстаться.

Мэгги

Вжизни Мэгги воцарился полный мрак. Она никому ничего не рассказала. Да она и не могла рассказать. Всю боль она держала в себе, превратившись в длинный и холодный кусок обсидиана в форме собственного тела. Смерть казалась ей единственным выходом, единственным путем к свободе.

Даже если бы она могла кому-то рассказать, никто не понял бы ее. Потому что разрыв такого масштаба другие могли бы воспринять как освобождение, как бегство из тюрьмы отношений, из такой одержимости партнером, которая не давала возможности наслаждаться даже бездумной организацией домашней стирки. Но все было не так.

Тюрьмой для Мэгги стал окружающий мир. Тюрьма эта была велика, и она могла пойти, куда ей захочется. Она могла полететь в Мексику, спать на песке и трахаться с кем угодно. Она могла выиграть в лотерею или забеременеть. Но она ничего этого не хотела. Ей всего лишь нужно было снова оказаться в холодном подвале, под пледом – место, где ей быть больше никогда не позволят.

Она не спрашивала, почему все решает только он. Она поняла, что отныне у нее нет голоса.

Когда он отключился, ее вырвало в туалете. Ее рвало желчью. Она стояла на коленях на холодной плитке, и снег за окном уже не казался красивым. Она сказала матери, что заболела, и весь день валялась в своей комнате.

Проблема была в том, что именно он был человеком, которому она могла все рассказать. Теперь ей нужно было найти того, кому можно довериться. Сэмми? Она не знала всех внутренних проблем Мэгги. Родители? У них собственные демоны, и только он помогал ей справиться с этой ситуацией. Он помог ей перерасти их. Братья и сестры? У них собственные дети, свои страхи и трудности. Они жили очень далеко, а когда она звонила им, их постоянно отвлекали дети и им вечно нужно было кого-то откуда-то забирать. Кто-то еще в Северной Дакоте? Знакомые были милы, но близоруки и невнимательны. Они не могли ей помочь, потому что не любили ее по-настоящему.

После смертного приговора пришло наводнение библейского масштаба. Занятия в школе на неделю отменили. Мэгги заперлась в своей комнате и почти ничего не ела. Панические атаки еще более усилились. Часто паника охватывала ее во сне. Люди, которые говорят, что спать – это приятно, никогда не видели кошмаров. Сон, даже без сновидений, не дает осознать краткое облегчение боли. Это не приятное ощущение, а полное онемение. Это пробел во времени, пробел в боли.

Единственное, что давал ей сон, – это перезагрузку. Каждый раз, просыпаясь, Мэгги восстанавливала все события, снова и снова прокручивала в голове слова, сказанные любовью всей ее жизни. Все кончено. Все, что ты считала твоим, у тебя отобрали. Иди куда хочешь, но не в мои объятия.

И она не могла даже поговорить об этом. Потому что он был ее учителем.

Трудно сказать, лучше ли услышать «прощай навек» или таиться, ожидая нового слова, возрождения отношений. Некоторые скажут, что такого понятия, как «навек», не существует. Даже когда люди расстаются навсегда, это означает лишь, что они оказываются в листе ожидания. Если все остальные умрут, он может позвонить тебе. Мэгги знала, что таким ожиданием нечего гордиться. В то же время она понимала, что если ей не удастся его вернуть, то страдать будет только она.

Впервые после того звонка она увидела его, когда снег растаял и на улице остались слякоть и сигаретные окурки. Она задержалась после урока и начала умолять его. Она просила вернуть ей прежнюю жизнь. Она не могла себе представить, что, если бы она не отправила то единственное сообщение, все было бы нормально. Ей была невыносима мысль о том, что она сама лишила себя счастья. Зима с Аароном значила для нее больше, чем вся жизнь.

Он рассказал ей, что случилось: Мари увидела сообщение, Аарон солгал ей, сказав, что «У» означает коллегу из Колорадо. Он признался, что изменил жене, но не раскрыл с кем. «У» – это не Уилкен, а кто-то другой, другая женщина.

Он сказал, что должен остаться в семье ради детей.

– Она ненавидит тебя? – спросила Мэгги.

– Иногда мне кажется, что да, – ответил он и тут же вернулся к прежней холодности, словно она пересекла недозволенную границу. – Я не собираюсь что-то менять, Мэгги.

Она вытерла слезы, вышла вон и проучилась весь год, как камень в почке. Ей хотелось не окончить школу, а умереть. Она стала бледной и слабой. Хуже всего было то, что ей приходилось ходить на его уроки. Она не годилась даже на роль демонической шлюхи. Аарон сказал Мари, что женщина, с которой у него был роман, ничего для него не значит. Это пустота, морок. Мэгги не удостоилась даже чьей-то ненависти. Она была никем, и никто о ней не знал.

В школе ей предстояло сделать видео по курсу Аарона. До разрыва в этом видео было бы полно тайных шуток и намеков на их любовь. Теперь же видео было мрачным, полным песен, которые заставляли ее думать о нем. Много места в ролике занимали семья и друзья. Они вели себя так, словно Мэгги была прежней, но это было не так. Они не понимали, как мало все это для нее значит. Как близка она к смерти.

На уроке Аарон громко заявил, что Мэгги недостаточно активно участвует в процессе. Она выскочила из класса на глазах остальных учеников и громко выругалась. Она была уверена, что Аарон не пошлет ее к директору. Она знала, что он ей больше ничего не сделает. Или пожалеет об этом. Только так.

Хотя вне уроков Мэгги редко видела Аарона, он иногда просил ее задержаться после перемены и спрашивал, как у нее дела. Иногда она резко отвечала: «А ты как думаешь?» – иногда просто говорила: «Я скучаю по тебе». Он всегда смотрел на нее грустно, но во взгляде всегда безошибочно читался разрыв. Ей казалось, что ему это нравится. Может быть, он хочет знать, что она по-прежнему сходит по нему с ума. Несколько недель она держалась подальше от него. Она пыталась справиться с собой. Но однажды после урока Аарон велел ей задержаться.

– Хочу сказать тебе что-то важное, – сказал он. – Это про Мерфи.

Аарон рассказал, что Шон Кринке видел, как Аарон выходил из ресторана тем вечером. Аарон не знал, что именно он видел, но что-то наверняка. А потом мистер Кринке рассказал мистеру Мерфи, у которого уже зародились подозрения, потому что Мэгги часто уходила из редакции школьной газеты, говоря, что идет в туалет или в класс живописи, но на самом деле шла в класс Аарона.

Мэгги вспомнила тот вечер, когда забирала его из ресторана. Было темно, но она не могла с уверенностью сказать, что Кринке не мог увидеть ее из ресторана. Она чувствовала, что это ее вина, что ей самой нужно решать эту проблему.

– Значит, Мерфи и Кринке думают, что мы вместе? – спросила она.

– Но мы не…

– Что мы были вместе?

– Не знаю, может быть…

– Ну и хрен с ними!

Мэгги почувствовала неожиданную радость. Она нашла выход своей боли, которая больше напоминала гнев, чем горе. Аарону она сказала, что хочет поговорить с Мерфи.

– Плохая идея, – нахмурился Аарон.

Ее незрелость, очевидно, пугала и раздражала его. Иногда он напоминал страдающего героя, сохраняющего тоскливый брак во имя безмерной любви к детям. А порой он выглядел так, как сейчас.

Мэгги посмотрела на часы. Она опаздывала на следующий урок, поэтому сказала, что вернется, чтобы выслушать всю историю и составить план. Ей было приятно думать, что у них еще осталось одно совместное дело.

В середине урока газетного дела, который вел мистер Мерфи, Мэгги поднялась и вернулась в класс Аарона. Уроки мистера Мерфи отличались от других тем, что в первые пятнадцать минут он оценивал достигнутый прогресс, а потом ученики работали над собственными статьями. Можно было брать интервью или идти в библиотеку.

Но Мэгги не стала ничего объяснять. Она просто ушла.

Аарон сидел за столом, проверяя домашние работы. Такой красивый и такой далекий…

– Эй, – сказала она.

И тут же почувствовала, что за ней кто-то стоит. Это был Джереми Мерфи.

– Отлично! – резко произнесла Мэгги. – Рада, что вы пришли. Я хочу поговорить с вами. Почему вы думаете, что между мной и Ноделем что-то есть?

Мерфи опешил и что-то забормотал.

– Вам следовало сначала поговорить со мной, если у вас появились какие-то сомнения, – отчеканила она.

В этот момент заговорил Аарон. Тон его неожиданно стал странно официальным.

– Я так понимаю, что мистеру Мерфи не понравился характер… нашей дружбы… и, возможно…

– Да, – подхватил Мерфи, – именно так, как говорит мистер Нодель…

У Мэгги закружилась голова. Они никогда прежде не называли друг друга «мистер». Коллеги всегда называли друг друга просто по фамилии.

– Достаточно, – оборвала их Мэгги. – Мне нужно вернуться к работе.

В класс они с Мерфи вернулись вместе. Ситуация была очень неловкой. Оба молчали.

Мэгги начала встречаться с парнем из кафе. С ним она курила травку. Каждый раз она представляла, что Аарон смотрит на нее. Выдыхала причудливые дымные фигуры. Делала то, о чем Аарон никогда не узнает. Надеялась, что вселенная сообщит ему, что она стала плохой девочкой.

Как-то вечером в школе проходил баскетбольный матч между командами школьников и учителей. Играла подруга Мэгги, Тесса. Аарон тоже играл. Он предупредил ее заранее. Должны были прийти его мальчишки, а это означало, что придет и его жена. Мэгги сказала, что не хочет никуда идти, не хочет видеть его больше, чем это необходимо, и он кивнул. Он был рад, что она не придет.

Тесса же хотела, чтобы пришли все ее подруги. Мэгги отказалась, извинилась, сказала, что неважно себя чувствует. Она не могла сказать, что не может прийти из-за Аарона, что он пометил всю школу как свою территорию. Ведь он был куда важнее, чем она.

Подруги все же вытащили ее. Она старалась спрятаться, а потом с ненавистью наблюдала, как он улыбался толпе и казался куда моложе ее. Он играл в баскетбол лучше, чем она ожидала. Все в нем и без того было идеальным, но теперь дошло до совершенства. Жена и дети бросились обнимать его после игры. Всю ночь Мэгги мучилась от сухости во рту, словно наелась мела.

Были и другие обиды. В Западном Фарго объявили шоу талантов. Подруги, не понимая, почему она ходит мрачнее тучи, заставили ее участвовать. Они несколько недель разучивали танец из «Триллера». Драные костюмы они купили в комиссионном магазине. Макияж был пугающим, хитроумным и очень сексуальным. Поняв, как здорово это будет, она пригласила Аарона на выступление. Он не стал притворяться, что «подумает». Он просто сказал, что ему будет слишком тяжело. Они победили, но его не было, и он не видел, что она стоит больше, чем ему казалось.

Он многое делал неосознанно, и это было еще хуже, потому что она понимала: вселенная вращается, словно ее и не существует. Он пригласил в класс писателя, и тот решил прочесть сонет Пабло Неруды. Тот самый, который Аарон не раз читал Мэгги, когда они еще были вместе. Шестнадцатый. Мэгги хотелось принять яд и умереть на месте, но она сидела и слушала. Она смотрела на Аарона, а тот поджал губы, словно говоря: «Мне жаль». Позже он сказал, что не имел представления о планах писателя и не мог догадаться, что тот решит прочесть этот сонет. А ведь когда-то Аарон распечатывал сонет и передавал ей разными милыми способами. Иногда он просто присылал ей фразы Неруды. «Люблю тебя, как тайно любят мрак в пространстве между тенью и душой».

Ей постоянно приходилось жить с болезненными воспоминаниями. Давно, когда все еще начиналось, она сказала, что ей нравится его запах. И он сбрызнул своим одеколоном ее книгу «Сумерки». По вечерам она приходила домой и прижимала книгу к лицу. Она вдыхала этот запах и пыталась заснуть.

Все ее друзья готовились к окончанию школы. Они пили пиво, ходили на свидания, монтировали выпускной альбом, обсуждали колледжи. И даже самые нервные и робкие представляли свою новую жизнь. Они покупали огромные покрывала, еще не догадываясь, в какой город приведет их судьба.

В день восемнадцатилетия Мэгги все отправились в казино в Мэномене, примерно в часе езды от ее дома. И вот там Мэгги поссорилась с Сэмми. Мелани решила поиграть, а Сэмми и Мэгги отправились выпить. Сэмми сказала, что давно о чем-то догадывалась: она видела имя Ноделя в телефоне Мэгги, и ей казалось странным, как они ведут себя друг с другом. Учитель отправлял Сэмми в школьный кафетерий, а Мэгги оставалась в классе. Мелани и Сэмми насели на Мэгги, и она в конце концов призналась.

– Вот черт! – ошеломленно пробормотала Сэмми. – Вот черт!

Настал час дижестивов, потом они выпили еще. А потом посыпались вопросы. О разных мелочах и о том, чего рассказывать не следовало.

Сэмми поверить не могла, что ее лучшая подруга жила двойной жизнью, о которой она и не догадывалась. Сэмми повела себя так, словно только это и имело значение, а переживания Мэгги даже внимания не заслуживали. Она сказала, что Мэгги должна сама разбираться со своими проблемами. Жизнь ее проучит. Мэгги поняла, что Сэмми всего лишь ребенок и ждать от нее советов глупо. Сэмми ведет себя по-детски, а Мэгги потеряла своего любовника-вампира.

Проблема возникла и с выпускным вечером. К марту, когда ее жизнь кончилась, было уже слишком поздно. К марту все уже нашли себе партнеров.

Последний день в школе для большинства выпускников был настоящим праздником. Все хотели выглядеть наилучшим образом. Но для Мэгги этот день был последним, когда она могла увидеть любовь своей жизни.

После последнего урока она сразу же пошла в его класс. Она вошла, вся дрожа. Аарон был там, разговаривал с какой-то ученицей, как обычный учитель. Мэгги эту девочку не знала. Он поднял глаза. Их взгляды встретились, и Мэгги, не в силах сдержаться, заплакала. Он не пошевелился. Девочка, с которой он разговаривал, поднялась. Мэгги посторонилась, и та, не обращая на нее внимания, направилась к двери. У двери она попрощалась с Аароном. Аарон странно посмотрел на Мэгги. Она почувствовала, что он раздражен и даже злится, что она пришла и плачет.

Когда школьница вышла, его лицо смягчилось, но не совсем. Его лицо было страной, где Мэгги бывала много раз, но сейчас на границе стоял знак «Проход запрещен». Она никогда еще не бывала в таких суровых краях этой страны и даже не догадывалась об их существовании.

– Нам нужно проститься, – сказал Аарон, потому что уклоняться от этого разговора дальше было невозможно.

У нее перехватило дыхание, но тут он подошел к ней. Она начала понимать, что мужчина никогда не даст тебе рухнуть в ад. Он подхватит тебя в последний момент, чтобы ты не могла обвинить его в своем падении. Он будет держать тебя в своеобразном чистилище – этакой закусочной, где ты будешь ждать и надеяться, принимая заказы.

Он крепко обнял ее. Она хотела поцеловать его, но побоялась, что он ее оттолкнет. Она просто плакала и дрожала в его объятиях. Он был очень напряжен, и она почти физически чувствовала его страх. Страсть сменилась сдержанностью. Она не знала, сколько еще сможет пробыть в коконе его запаха, его рубашки, его жизни… Хотя она испытывала дикую, животную боль, но ощущала себя по-настоящему живой – впервые с того дня в марте. Быть в его объятиях. Видеть его лицо над своим плечом. Прижиматься к его груди. Ей хотелось умереть, уткнувшись в рубашку, которую ему купила жена.

Через пару минут он решил, что уже достаточно – или что уже слишком долго. Руки его разжались. Он хотел вернуться к своей жизни. Документы, спортивные результаты, фрикадельки, детские раскраски… Она отпрянула от его тела, как мышь. Он увидел выражение ее лица, почувствовал ее боль. Болит ли его сердце за нее? Наверное…

– Тебе нужно умыться, – сказал он.

Тон его был нейтральным и неумолимым, как стихийное бедствие. Она в последний раз вышла из его кабинета и пошла по коридору. Мэгги зашла в женский туалет, встала перед зеркалом, посмотрела на себя. Черная тушь растеклась под глазами. Пальцами она размазала ее по щекам, превратив себя в зомби или вампира.

Домой она вернулась, чувствуя себя мертвой. И выглядела она так же.

– Мэгги, с тобой все в порядке? – спросил отец.

– Да, – вяло ответила она. – Я расстроена, потому что уезжает моя подруга.

– Какая подруга?

Мэгги поднялась в свою комнату и села на кровать. Ей хотелось думать про Аарона, но она знала, что единственный способ пережить все это – совсем о нем не думать. Она перебирала в памяти моменты их отношений, страстные и нежные. Вспоминала, как он смотрел на нее, как она чувствовала себя настоящей женщиной. Вспоминала записки, стихи, его губы между своими ногами. Вспоминала смех, взгляды и риск, на который он шел ради нее.

И сегодняшний день.

Она не могла забыть его холодности. Сигналов его тела, его слов. Его глаз, холодных, как у рыбы. Как он мог? Как он мог делать все то, что делал с ней, ласкать ее языком и губами, повторять, что любит, а потом повести себя так, словно она – пустое место? Потом ей пришла в голову еще более ужасная мысль – может быть, он сегодня и не притворялся.

Аарон пришел на выпускной вечер. Мэгги хотелось думать, что он пришел для того, чтобы увидеть ее. Они встретились на газоне, учитель и его лучшая ученица. Светило яркое солнце. Был обычный выпускной день – сияющий, идеальный, исторический. Он надел белую оксфордскую рубашку с короткими рукавами и серые брюки. Идеально отглаженные. На ней было бирюзовое платье, такое же, в каком она на Гавайях каталась на мотоцикле с Матео. Волосы она уложила в сложную асимметричную прическу. Аарон наклонился к ней, обнял и прошептал:

– Ты такая красивая.

Сестра Мэгги, ничего не подозревая, подошла и спросила, можно ли их сфотографировать.

Оба улыбались. Мелькнула вспышка. Фотография осталась навсегда. Мэгги еще долго будет смотреть на нее снова и снова.

Через неделю он написал ей, спрашивая, можно ли написать ей в фейсбук. Они попробовали, но фейсбук был еще новинкой, поэтому они перешли на MSN. Он преподавал в летней школе, и занятия там заканчивались после полудня. Он возвращался домой, а Мари не появлялась до пяти. У него была куча свободного времени. Они разговаривали о своих отношениях, вороша тлеющие угли. Она твердила, что скучает по нему. Он отвечал, что если она будет говорить о воссоединении, то общаться они не смогут. Это уже невозможно. В его словах скользила угроза. Или учительский тон.

Они общались до четырех, а потом она уходила на работу.

Хотя Мэгги хотела услышать что-то другое, ей показалось, что ситуация все же изменилась. Снова выглянуло солнце. Он снова открыт для нее, пусть даже не так, как прежде.

На следующий день в MSN пришло сообщение:

«Она снова нашла тебя в списке моих контактов, твой телефонный код. Больше мы не сможем общаться».

Лина

Когда Лина писала Эйдену, то всегда представляла его дома. Она представляла, как вибрирует его телефон, а потом видела, как он наклоняется и видит, что это она. Вокруг него царит хаос. Жена моет посуду, дети бесятся за столом. Лина представляла, как его младшая пролила на пол целую банку томатного соуса. Соус из Сан-Франциско, где приятель Эйдена создал рок-группу и теперь живет на берегу океана. Лина знала, что Эйден никогда не был в Калифорнии. Жена кричит на дочку, не оборачиваясь, не прекращая мыть посуду. Фактически она кричит в грязное окно над раковиной, словно там кто-то есть, и это выглядит безумно. В фейсбуке другой приятель Эйдена только что обновил заставку – разместил свою фотографию с красивой пуэрториканкой на пляже под пальмами. Эйден никогда не был ни в Пуэрто-Рико, ни на Багамах. Лина чувствовала, что больше всего ему хочется, чтобы его обняли, чтобы им восхищались, ценили в нем что-то, что он сам ценил в себе. Лина знала, что он устал так жить – для всех, кроме себя, и уже не помнит, как оказался в такой ситуации. Наверное, он предложил Элли выйти за него, и она согласилась. Он не знал, что все покатится снежным комом. Он не знал, что ему придется стоять в глубоких ямах в земле дольше, чем лежать в постели, или сидеть на диване, или гулять по лесу. Он никогда не завидовал людям, у которых есть деньги. Он просто знал, что его жизнь будет такой. И даже еще тяжелее.

Но теперь у них снова есть река. Она надеялась, что для него это значит так же много, как и для нее. Мерцающий туман, голодные поцелуи. Иногда Лина чувствовала, что влюблена в реку так же сильно, как и в мужчину, с которым она здесь встречается.

Она сидит на металлическом стуле в дегустационном зале небольшой винодельни на дороге к реке, пьет горячий сидр со специями и смотрит на подсвеченную крышу собора – идет подготовка к праздникам. На ней темные очки-авиаторы, свободные брюки и зеленая рубашка. Перчаток она не снимает.

Она только что отправила Эйдену сообщение: «Река?»

А теперь она ждет. От места, о котором она мечтает, ее отделяет несколько миль. Она надеется, что любовь всей ее жизни сможет с ней встретиться.

Через несколько минут она ненадолго уходит в туалет. Руками в перчатках она опирается на раковину, пытаясь сдержать биение сердца. Утром суд окончательно закрепил ее расставание с Эдом. Удивительно, но в ту самую минуту, когда они подписывали документы, ей захотелось пойти с ним на свидание. Устроить ужин с вином. Она поняла, что одиночества боится больше смерти.

Кожу на лице покалывает. Она купила у подруги несколько кремов Mary Kay. Подруга пригласила ее к себе, провела косметические процедуры с этими кремами, и Лина почувствовала себя обязанной купить что-то. Но с лицом произошла полная катастрофа.

– Моя мать – настоящая дама Avon, – всегда говорила Лина. – Это сплошные уловки. Они заставляют тебя покупать товары, которые сами не могут продать достаточно быстро. У моей матери в каждом ящике валяется по пятьдесят засохших подводок для глаз, перетянутых резинкой.

Выпив несколько бокалов и так и не получив ответа, она расплачивается и садится в свой коричневый «Бонневиль». Когда-то он принадлежал родителям Эда; в машине пахнет стариками и детьми.

Она едет к реке, так, на всякий случай. Ей хочется немного побыть на их месте.

Ей здесь нравится, но тут страшно холодно, и она предпочла бы заниматься любовью в отеле. Но номер стоит 129 долларов, и бронировать его нужно заранее. С Эйденом понятия «заранее» не существует. В отеле нужно расплачиваться кредиткой, а ни у нее, ни у него ее нет.

Она могла бы встречаться с ним где угодно. Нет места, куда она не смогла бы добраться ради встречи с ним. Однажды он работал в Сент-Луисе, в четырех часах езды, и она готова была поехать туда среди ночи. Не поехала она только потому, что он велел ей не приезжать.

В другой раз он предложил встретиться у реки, и она была счастлива, потому что было раннее утро, но потом поняла, что для него это была поздняя ночь. Она просыпалась от звука его сообщений и отвечала сразу же. Когда она в такой момент оказывалась в душе, то писала ответ, даже не вытираясь. Она фотографировала текущую воду и отправляла снимки.

По пути к реке Лина едет прямо за полицейской машиной. Через несколько миль полицейские сворачивают направо, и она весело следует за ними. Она видит яркие огни, слышит вой сирен. Она вдруг пугается. Из машины выходит полицейский. Он молод и хорош собой. Он спрашивает, знает ли она, что преследовала полицейскую машину и превысила скорость. Она отвечает, что это чистая случайность.

Ей нравятся мужчины в форме. Кажется, что они могут позаботиться о тебе. Ей хочется, чтобы полицейский сказал: «Я займусь всеми твоими проблемами. Ложись, отдохни. Я все сделаю». Хотя ни один мужчина никогда не делал для нее такого, она верит, что так будет. Мать никогда не оставляла ее наедине с отцом. И она не знает, способен ли был отец избавить ее от проблем.

Офицер делает ей строгое внушение, а ей хочется заняться с ним любовью.

Она возвращается на трассу и едет еще пять минут, а потом сворачивает на проселочную дорогу, ведущую к реке. По этой дороге она могла бы проехать даже во сне. Каждый ухаб она знает лучше изгибов собственного тела. Она останавливается в небольшой рощице. Река течет медленно и красиво. На реке стоит грязный понтон, двое мужчин на нем пьют пиво. Сейчас зима, и хорошо видны машины на дальней трассе.

Лина решает сделать фотографию, чтобы обновить фото профиля в фейсбуке. На заднем сиденье она переодевается в новый наряд – она купила его в Macy’s. Вдруг он увидит фотографию и сразу же ей позвонит? Она помнит, что он реагирует на каждую ее новую фотографию.

Лина считает, что все, что люди делают в социальных сетях, – для другого человека. Может быть, для нескольких людей. Но мы всегда думаем хотя бы о ком-то одном. Если ты замужняя женщина, а жизнь твоей подруги гораздо богаче – например, она переехала в Вестчестер еще до того, как ты задумалась о том, чтобы уехать из родного города, и у нее есть лошадь и конюшня, и ее муж каждую пятницу покупает ей цветы, просто потому что впереди выходные, а она любовь всей его богатой жизни, – то все, что ты делаешь в социальной сети, сводится к оценке ее успеха. Размещая фотографии собственных кексов на деревянных столах и пастельных велосипедов на тропических островах, ты выискиваешь бреши в ее броне.

Все, что Лина выкладывает в фейсбуке, предназначается Эйдену. Каждые очки-авиаторы и каждая новая прическа. А потом пятьдесят человек пишут свои комментарии – это как титры в фильме. Она не обращает на них никакого внимания, а если как-то и откликается на них, то только для того, чтобы Эйден видел, что она общается с другими людьми и другими мужчинами. Потому что ее жизнь богаче, чем его. Она хочет, чтобы он в это поверил.

На платье в гусиную лапку она потратила больше, чем следовало, но сидело оно фантастически. Восьмой размер. Сейчас она весит всего на пятьсот граммов больше, чем в школе. К платью идеально подходили высокие черные сапоги. Она чувствует себя неотразимой. В новом, красивом платье, которое она вообще-то не может себе позволить, она смотрит на грязный понтон и вспоминает, как приехала на реку в первый раз.

В жизни Лины случались дни просветления, когда она говорила себе правду. Но чаще всего она жила в фантазиях. В дни же просветления ей становилось ясно, что Эйден – не самый лучший мужчина в мире.

«Все дело во мне, – скажет она женщинам из группы. – Я уверена, что он никогда не изменил бы жене, если бы любовницей была не я. Особенно во второй раз и во все последующие». Она скажет это вслух, и ей будет трудно вынести звучание этих слов.

«Я привязала его, – скажет она, – привязала через фейсбук».

В первый раз в отеле все было спонтанно, но во второй раз она заставила его встретиться с ней. В тот день утром она добавила на фейсбуке в друзья его приятеля, Кела Томаса. А потом отправила Эйдену сообщение: не нужны ли ему игрушки, из которых уже выросли ее собственные дети? Приближались праздники. Когда они были вместе в отеле, Эйден говорил, что много работает, чтобы купить своим девочкам все, что они захотят получить на Рождество. Поэтому она написала ему: «Если тебе нужны игрушки, можешь забрать их просто так. Мы можем встретиться где-нибудь, и я тебе их отдам».

Эйден попросил прислать фотографии игрушек.

«Его действительно волновали только игрушки для своих дочек, – скажет она женщинам из группы. – А я думала только о нем. И чувствовала себя жалкой».

С телефоном она спустилась в цокольный этаж. Дети следовали за ней. Лина собрала все игрушки, разложила их покрасивее и подумала: «Не могу поверить, что я делаю это, только чтобы встретиться с парнем».

Она отправила фотографию игрушек и стала ждать.

– Мама, а что ты сделаешь с нашим старьем? – спросила дочка.

Дети принялись играть со старыми игрушками. Они нашли старую клавиатуру Fisher-Price, и сынишка Лины сыграл демонстрационную мелодию.

Телефон звякнул. «Нет, спасибо», – написал Эйден.

Глаза ее расширились от потрясения, даже ярости. Она собирала все эти игрушки для него, отложила все свои дела, а он ответил так вяло и безразлично?! Нет, спасибо?!

Но ей все равно безумно хотелось его увидеть. А тем временем Кел Томас принял запрос на дружбу и вечером написал ей. Он называл ее «куколкой», «лапочкой» и «горячей штучкой».

Лина увидела, что Эйден вошел в Сеть, и написала ему: «Слушай, у вас прямо какая-то связь с Келом Томасом! Вы пишете практически одно и то же!»

«Я передумал, – ответил Эйден. – Игрушки девчонкам подойдут. Где хочешь встретиться?»

У нее перехватило дыхание.

Женщинам в группе она скажет: «Я знала, он не был уверен, что хочет видеться со мной, но он точно не хотел, чтобы я встречалась с кем-то еще».

Они договорились встретиться за ангаром у гольф-клуба, на полпути между своими домами.

Лина одевалась очень тщательно. Надушила запястья и внутреннюю сторону коленей. Когда она уже выезжала, от него пришло сообщение: «Не уверен, что нам нужно встречаться».

С этого момента начались его колебания. Таким станет все их будущее общение – безумная тревожная паника «Увижу ли я его?», которая будет омрачать даже самые счастливые моменты в жизни Лины.

«Ну вот еще, – написала она в ответ. – Выезжай! Я уже все игрушки в машину загрузила!»

Несколько минут телефон молчал, и Лина старалась сосредоточиться на дороге. Но сердце ее трепетало, и руки дрожали. А потом телефон на коленях зазвонил. Лина вздрогнула и ответила.

Она услышала его голос.

– Знаешь Каунти-Лайн-роуд?

Она сразу поняла, что он говорит про реку.

– Конечно!

Телефон она бросила на пассажирское сиденье, чтобы не дать ему возможности передумать. Сейчас она с радостью снесла бы все антенны мобильной связи. Она готова была остановить саму Землю, лишь бы встретиться с ним.

Прошло три недели с их первой встречи в отеле. Она взглянула на себя в зеркало и поехала дальше, периодически поглядывая на телефон на пассажирском сиденье.

«Господи, только бы он не передумал!» – мысленно твердила она.

И молитвы сработали. Подъехав к назначенному месту, она увидела, что его машина уже там.

Они вышли из машин, неловко поздоровались. Эйден был одет слишком тепло – джинсы, два свитера один на другом, какой-то шарф на шее. Лина оделась легко, но от встречи с Эйденом ее кидало в жар. Он смотрел на нее, и она испытывала экстаз и ужас одновременно. Лина не могла понять, о чем он думает.

Позже Лина скажет женщинам из группы:

– В том, как мужчина на тебя смотрит, всегда что-то есть…

Они обошли ее машину, она открыла багажник и подтянула коробку с игрушками поближе. Щекотун-Элмо. Говорящая Дора. Яркая бело-зеленая пластиковая газонокосилка.

Лина знала, что есть формула, которая заставляет мужчин встречаться с женщинами, видеть которых им не хочется. Главное, чтобы степень упорства женщины совпала с уровнем самобичевания мужчины. Может быть, он не оплатил счет вовремя, и жена посмотрела на него так, словно он никогда не соответствовал даже самым низким ее ожиданиям.

Хотя они уже занимались сексом в отеле, в тот день у реки Лине казалось, что она вновь лишилась девственности. С самого начала и до конца.

Они немного постояли между своими машинами. Эйден, как всегда, молчал и смотрел перед собой. Лине показалось, что прошла целая вечность. Она шагнула вперед, обхватила его лицо руками, покачала головой и прошептала:

– Господи, какой же ты красивый! Вот же черт!

Лина притянула его к себе и поцеловала. Она понимала, что, если не сделает первого шага, он так и не решится. Эйден улыбнулся и пошел к ее машине, к месту водителя. Не глядя, он просунул большую руку в открытое окно и выключил фары. А потом вернулся и прижал Лину к багажнику ее машины. Она схватила коробку с игрушками и уже собиралась выбросить ее, чтобы им хватило места. Щекотун-Элмо выпал и захихикал. Лина пнула игрушку ногой. Ей хотелось расчистить весь мир, чтобы в эту минуту им ничего не мешало.

– Эй, малыш, остынь-ка. Не швыряй игрушки.

Наконец-то Эйден хоть что-то сказал. Он аккуратно сложил игрушки в коробку и поставил ее в багажник.

Лине стало стыдно. Она отошла и села на заднее сиденье. Эйден сел рядом. И она тут же его оседлала.

– Все дело в сексе? – спросила она, глядя ему прямо в глаза.

Эйден молчал.

– Ведь дело не во мне, правда? Я всего лишь хочу быть с тобой.

Он кивнул.

Она расстегнула пуговицу на его джинсах, и он приподнялся, чтобы ей было легче стянуть с него брюки. На нем были трусы-боксеры. Пенис уже отвердел, и его головка виднелась над резинкой трусов.

– Мы не должны, малыш…

Слышать, как он снова называет ее «малышом», было абсолютным счастьем.

А потом она поняла, что он пытается отступить. Эрекция начала слабеть. Лине было холодно, потому что мотор не работал, а как включить обогреватель, не включая фары, она не знала и не хотела спрашивать. Ей не хотелось нарушать настроение. Если оно еще осталось.

– Малыш?

Лина притворилась, что не слышит. Она стянула с себя брюки и трусики и спустила его трусы до щиколоток. Казалось, он собрался в туалет. Она опустилась на колени и взяла головку члена в рот. Лина покрывала его пенис нежными, легкими поцелуями. Эрекция вернулась мгновенно. Ей было приятно, что он не может себя контролировать, нравилась власть над его пенисом. В тот момент Эйден почти не касался ее, но теперь медленно и осторожно развернулся и ввел в нее палец.

– Я хочу съесть твою киску, – прошептал он.

От слова «киска» у нее возникло странное ощущение.

Эйден развернул ее так, чтобы она легла на сиденье, насколько это было возможно. Лизнув ее киску, он застонал. Рубашка на нем задралась, и она натянула ее назад: она знала, что он комплексует из-за живота. Хотя Лина была целиком захвачена вихрем чувств, она чутко следила за всем, что могло бы напугать Эйдена.

Потом она снова его оседлала и потянулась, чтобы обхватить его пенис. Увлажнив его на входе в вагину, она опустилась и начала ритмичные движения. Лина чувствовала себя такой высокой. Ей казалось, что головой она пробьет крышу своей машины и улетит прямо к звездам.

Через несколько минут она почувствовала, что его эрекция в ней слабеет. Она знала, что все дело в чувстве вины. Он никак не может избавиться от этих мыслей.

– Если хочешь остановиться, пожалуйста, – пробормотала она и поднялась так, что теперь стояла на коленях на его бедрах.

Эйден покачал головой, обхватил ее плечи и опустил. Ноги ее уже горели. А потом он развернул ее прямо на пенисе, не разрывая контакта. Лина как-то пыталась сделать такое с мужем, но он воскликнул: «Ой!» И Лина подумала: «Фу!»

Эйден держал ее за бедра и контролировал ритм движений. Движения становились все быстрее, и Лина поняла, что он вот-вот кончит. У нее закружилась голова, когда она представила его наслаждение. Он притягивал ее к себе все быстрее, а потом кончил ей на спину. Она и сама была близка к оргазму, но мешало принятое лекарство. Лина почувствовала, как сперма течет по ее спине. Ей хотелось размазать ее по всему телу. Она схватила Эйдена за руку:

– Засунь в меня пальцы.

И она рукой показала, как глубоко нужно войти и в каком ритме двигаться.

Он послушался, и она быстро кончила, хотя ее оргазм стал всего лишь отголоском его извержения. Но это менее важное событие. Эйден сказал, что ему нужно отлить. Они выбрались из машины и стали одеваться на холоде.

Эйден ушел в кусты, потом вернулся и сказал:

– Мне нужно ехать, малыш. У меня и без того будут неприятности.

Она кивнула, и он уехал быстрее, чем она могла представить.

Она еще немного постояла на их месте, прислушиваясь к звукам ночи. В кустах шуршали какие-то мелкие зверьки. Она чувствовала себя совершенно опустошенной, словно это была не ее страна, не ее вселенная. Он ушел, и ничего не осталось.

«Я готова ко второму раунду», – написала она Эйдену. Лина понимала, что это безнадежно, но не могла удержаться.

«Ни за что, – ответил он. – Ты весь дух из меня выбила». Смайлик.

«Прости, я так нервничала. И говорила слишком много».

«Все нормально, малыш. Это было сексуально».

Она прижала руку к груди. Эти слова помогут ей продержаться хотя бы неделю.

Но вот уже приблизился конец этой недели, и Лине был нужен новый стимул. Она вернулась к реке. Примерила новое платье. Оценила свое отражение в зеркале заднего вида. После суда, но еще до винодельни она заехала в «Уолмарт» и купила пачку American Spirit – Эйден всегда курит эти сигареты. В магазине она увидела молодого, очень полного мужчину, который складывал в тележку упаковки корн-догов по сто штук.

– Люди не заботятся о себе, – сказала бы Лина любому, кто смог бы ее понять. – У них нет высокой цели в жизни.

Она сделала несколько селфи в новом платье в гусиную лапку. Она не стала использовать фильтры и как-то редактировать снимки, а просто разместила их в фейсбуке и сразу почувствовала себя жалкой – но в то же время возбужденной и живой. Закончив, Лина снова натянула брюки на случай, если решит сдать платье. Она так похудела, что надеть брюки было очень легко. Лина в последний раз посмотрела на реку, потом перевела взгляд на пачку сигарет на сиденье – желтая пачка с ярко-красным солнцем. Она протянула руку и погладила пачку. Лина вытащила сигарету и сжала ее в пальцах. А потом она завела машину и покатила домой в лиловых сумерках.

13 апреля у кого-то умерла мать, у кого-то ребенок сбежал из дома, кто-то переехал на другой континент и начал новую жизнь. Лина 13 апреля почувствовала себя любимой. Она получила все, чего хотела, и целиком отдалась вселенной. Ощущала невероятную легкость во всем теле. Снова могла испытывать радость любви, а не только мучительную боль.

Когда она приехала в отель, Эйден бодрствовал. Не просто бодрствовал, он жил этим моментом. Он сидел рядом с ней то на кровати, то на диване. Он много раз был с ней. Он не заглядывал в телефон. Не был пьян. Он был внимателен. Разговорчив. Он расспрашивал про день рождения Деллы – этот день наступил и прошел в родительской суете, которая существует в какой-то собственной реальности. Он выслушивал ее ответы и задавал новые вопросы.

Лина чувствовала себя комфортно, приятно, мило. Она отметила эти эмоции и даже записала их – настолько они были редкими для нее.

Они несколько раз занимались любовью. Женщинам в группе, да и всем подругам, которые захотели ее выслушать, тем, у кого тоже есть романы и кто ее не осудил, Лина расскажет, какой прекрасный любовник Эйден. В искусстве любви он становился существом возвышенным. Когда-то Лина изучала психологию, и теперь ей припомнились слова Фрейда: «Сексуальное поведение человека часто является прототипом его общего реагирования и поведения в жизни».

Но это не про Эйдена. В сексе он совсем не такой, как в жизни. В жизни он мог быть придурком и неудачником, но в постели становился совершенно другим. Повелителем.

Войдя в комнату, Лина сразу же включила телевизор и уставилась на экран, потому что не ждала разговоров. Но, вместо того чтобы, как обычно, уйти в ванную с телефоном, Эйден взял ресторанное меню и сел на кровать рядом с ней. Она чуть не подпрыгнула от неожиданности. Он приобнял ее и стал нежно поглаживать ей спину, держа в другой руке меню так, чтобы она его видела.

– Чего ты хочешь? – спросил он.

– Не знаю, – сказала Лина.

Они рассматривали ребрышки и бургеры. Эйден был открыт для всех ее желаний. Есть Лине не хотелось, и в меню ее ничто не привлекло, но ей не хотелось портить атмосферу. Идеальную атмосферу.

Ей потребовалось несколько минут, чтобы освоиться с его нежностью. И перестать дрожать. Медленно, чтобы не удивить его и не нарушить вибраций атмосферы, она скользнула левой рукой за его спину и стала очень нежно поглаживать. Ей хотелось, чтобы этот момент длился вечно. Если бы он не пошевельнулся, то и она не двинулась бы.

Через какое-то время он встал. Она опустила руку и теперь смотрела на нее. Эйден снял трубку и продиктовал заказ. Он направился в ванную, продолжая разговаривать с ней. А Лина так освоилась, что пошла за ним и смотрела, как он писает, а потом моет руки и плещет водой в лицо.

Они никогда еще столько не разговаривали. Из ванной они вышли вместе и говорили, говорили, говорили. Они сидели на краю постели и рассеянно смотрели телевизор, иногда посмеиваясь над тем, что шло на экране. Сидели они очень близко.

Эйден начал склоняться к ней, и жар прихлынул к низу живота. Все тело вибрировало. Ей безумно хотелось ощутить его в себе, но в то же время не хотелось, чтобы этот момент заканчивался. Ей казалось, что секс может все уничтожить.

И тогда он посмотрел на нее так, что ей захотелось плакать. В ту ночь Лина не раз ловила на себе его взгляд, и ей было так хорошо, что она решила, что раньше он никогда не смотрел на нее по-настоящему. Она положила голову ему на колени, потому что не могла вынести его взгляда. От этого взгляда сердце буквально выскакивало из груди. Лина обдумывала каждое свое движение. Она следовала не желаниям тела, а своим ухищрениям, чтобы не отпугнуть, а еще больше привлечь Эйдена.

Он наклонился и поцеловал ее. Он целовал ее уши, и шею, и губы. А ей казалось, что хрупкие кристаллы взрываются под кожей.

Эйден нагнулся, навис над ней, опираясь на сильные руки, и начал глубоко ее целовать. Он целовал ее, а она ласкала его. Он склонился к ее уху и шепнул:

– Я хочу полизать тебя.

Она громко застонала, чуть не кончив от одних этих слов.

Лина села, сбросила с себя рубашку и бюстгальтер. Эйден встал на колени в изножье кровати. Больше всего на свете ей хотелось видеть его в этот момент. Он притягивал ее все ближе и ближе к краю, словно на приеме у гинеколога. Он развел ее ноги в стороны и начал целовать ее там, внутри. Легкие, невесомые поцелуи – она даже не ожидала, что такой могучий мужчина на это способен. Его руки скользнули по бедрам вверх, к талии, и выше. И вот он уже ласкал ее груди и щекотал соски кончиками пальцев. Эйден нежно сжимал и поглаживал ее грудь, а рот не переставал целовать и сосать. Он играл языком с ее клитором, а потом резко ввел его внутрь. Он ласкал ее клитор губами и зубами. Лина уже не понимала, что с ней происходит. Но она чувствовала, что твердеет там, внутри. И каждое его движение вызывало у нее шок, крохотный, резкий оргазм. Она извивалась, как подопытный кролик.

Он был там очень, очень долго, но тут раздался стук в дверь. Эйден поднялся. Лицо его было мокрым, и улыбался он какой-то волчьей улыбкой. Лина отползла от края кровати и прикрылась двумя жесткими подушками. В большом зеркале у двери она увидела отражение официанта и поймала его взгляд. Лина улыбнулась, покраснела и прикрыла лицо углом подушки.

Эйден закрыл дверь и принялся расставлять тарелки на столе. Он забрался на кровать, устроился между ее ног, но Лина его оттолкнула. Она развернула его так, что теперь уже он лежал на спине. Лина сосала его очень долго, а он нежно ласкал ее, пока ее губы и руки скользили вверх и вниз. Она остановилась и оседлала его. Эйден слегка замешкался, и Лина подумала, что ему хочется только орального секса. Ей казалось, что это своеобразная сделка, которая избавляет его от чувства вины. Лине стало больно, потому что ей хотелось пройти с ним весь путь, она никогда не будет удовлетворена, пока они не сольются воедино.

Лина обхватила его пенис, как рычаг передач, направила его между ног, чтобы увлажнить, а потом села так, что он оказался глубоко внутри ее. Через несколько минут он застонал. Она никогда еще не слышала таких стонов.

– О, Лина! Лина, Лина…

Он смотрел на нее, а она на него. Обычно она избегала его взгляда, потому что не могла справиться с ощущением такой безмерной близости. В интимные сексуальные моменты она любила его так сильно, что могла бы просто растечься во все стороны, когда все заканчивалось. Но кроме этого она постоянно думала о том, как выглядит ее лицо с близкого расстояния. Даже когда они были детьми, она избегала его взглядов. Но сегодня она смотрела ему прямо в глаза во время секса и горько жалела, что не делала этого раньше. Жалела о всей своей жизни, потраченной впустую.

В какой-то момент он приостановил ее, удержав ее бедра, и спросил:

– Лучше всего в жизни?

Она медленно кивнула. Ну конечно! Лина долго была сверху, а потом он спросил, готова ли она кончить, и сказал, что хочет, чтобы она кончила. От этих слов она почувствовала, что сейчас взорвется.

– Сейчас, – сказала она.

Глаза ее были закрыты, она закусила губу. Она целиком сосредоточилась на том, чтобы сделать ему приятное, но пора было подумать о себе. «Прекрати, Лина, – подумала она. – Забудь обо всем, Лина».

Она застонала, глаза ее непроизвольно зажмурились, а рот приоткрылся от наслаждения. Она кончала, но чувствовала себя как-то по-особому. Она чувствовала себя другой женщиной. Она больше не была одинокой, она ничего не боялась. Она кричала и стонала, словно прежняя Лина умирала, а на свет появлялась совершенно новая. Это была звериная версия Лины, с тугой и гладкой кожей, как у появившегося на свет теленка. Эйден перекатил ее, чтобы оказаться сверху, и принялся жадно и грубо ее целовать. Поцелуи не были романтическими, как раньше. Нет, сейчас они были глубокими и влажными, почти неконтролируемыми – настолько сильными и резкими были его толчки, как и его прерывистое дыхание. Новые поцелуи понравились Лине. Она чувствовала, что изменяет давней любви к французским поцелуям, и это возбуждало ее еще сильнее.

– Я люблю тебя, – бормотал он. – Люблю эту киску… Я люблю тебя… Люблю тебя, Лина… Люблю твою киску…

В ушах у нее звенело. Она не могла поверить, что слышит это.

Он шепотом спросил, хочет ли она, чтобы он кончил внутри или по-другому.

– Да, да, – шептала она, – хорошо… Где хочешь… Я хочу, чтобы ты кончил…

Он начал кончать в нее. Лина чувствовала, как слабеет его тело, лишаясь энергии. И тут она спохватилась:

– В рот! В мой рот!

Он что-то пробормотал, но уже не успел. Мальчишеский промах был так очарователен. Ей это понравилось.

Они лежали, обнявшись. Тело его было покрыто восхитительным потом. Лина чувствовала себя очень спокойно. Ничего не болело. Эйден сказал, что нужно расслабиться и перекусить.

– Никогда еще не расслаблялась так, как сегодня, – улыбнулась Лина.

– Угу, – кивнул он, потому что и сам чувствовал себя так же.

Эйден ушел в ванную сполоснуться. Потом Лина отправилась туда же и вышла уже в пижаме. Она расчистила место на диване – вещи Эйдена были разбросаны по всему номеру. Он тоже кое-что прибрал. Они сели и принялись за картошку фри и сэндвичи с курицей. Про приправы оба забыли. Лина еще ела, когда Эйден поднялся и лег в кровать. Он зажмурился, потом раскрыл глаза. Лина посмотрела на него, а он смотрел на нее. Она пошла в ванную умыться. Глядя на себя в зеркало, Лина улыбалась. Даже несовершенства были красивы – в отражении она видела счастливую, любимую женщину. Она вернулась в постель и взялась за телефон – все ли в порядке у детей.

Неожиданно Эйден открыл глаза и посмотрел на нее очень пристально. Она почувствовала пробуждение инстинкта, почувствовала улыбку на лице. Лина склонила голову набок. Она знала, что выглядит сейчас соблазнительно и сексуально, и чувствовала на себе его взгляд. Настоящий взгляд.

Наконец-то, впервые в жизни, Лина насытилась. Насытилась любовью, заботой, вниманием. Она могла расслабиться и жить моментом. Лина откинулась на подушки, и они заснули. Она спала спокойно, чувствуя Эйдена рядом. Боли не было.

В 4.15 она проснулась, оделась и собралась уходить. Прежде чем уйти, она присела на постель и погладила Эйдена по руке. Она наклонилась и поцеловала его в лоб. Он не проснулся, да это было и не нужно.

На темной парковке, где воздух одновременно был теплым и прохладным, она завела машину. Лина и забыла, каким прекрасным может быть апрель. Звонить кому-то было слишком рано, но она не могла держать все это в себе. Ей нужно было выпустить свою радость, пока та не взорвалась и не убила ее.

Стекла машины запотели от ее дыхания. Прямо с парковки она позвонила подруге, зная, что попадет на голосовую почту. Вряд ли подруга разволнуется из-за раннего звонка. Лина знала, что люди волнуются только из-за собственной жизни. Не то чтобы ей хотелось рассказать все именно этой подруге. Лине просто нужно было произнести эти слова вслух.

Раздался сигнал голосовой почты – она еле дождалась его.

– Он сказал: «Я люблю тебя! Я люблю тебя!» Конечно, и про киску он тоже говорил. Но он сказал это! Он сказал, что любит меня!

А потом она завела машину и покатила домой, улыбаясь так широко, что у нее заболели щеки.

Мэгги

Мэгги исполнилось двадцать. Прошло почти три года с окончания школы. Но она все еще не забыла Аарона. Такой мужчина – настоящий герой, особенно когда растешь среди парней с их мелкими принципами, поверхностными взглядами, любовью к порно и пустым разговорам. Мэгги каждый день думала об Аароне, о его теле, лице, словах. О чувстве защищенности, которое она испытывала в его объятиях.

Она поступила в университет Северной Дакоты – NDSU[3] на родине Бизонов, – где когда-то познакомились и полюбили друг друга Аарон и Мари Нодель. Но студенческие дни стали для нее мрачным временем. Даже ее соседку по комнате называли Вороном. В первом же семестре Мэгги установили испытательный срок, а во втором – отправили в академический отпуск.

Она уехала домой и полгода страдала в родном доме. Потом они вместе с Сэмми и Мелани сняли квартиру. Мэгги вернулась на работу в старое кафе. Всего она проработала там пять с половиной лет – в школе была кассиром, а потом доросла до официантки. Эта работа вселяла в нее ощущение спокойствия. Даже когда ей тошно было при мысли о сплошных двойных сменах в выходные, все же в такой работе было то постоянство, которое не позволяло ей слишком зацикливаться на себе.

На вечеринках Мэгги часто напивалась, а потом валялась на полу в чужих ванных и плакала о нем. Она спала с несколькими парнями. Она позволяла им переступать через себя. Во время секса она вспоминала Аарона, и ей приходилось останавливаться. В самый разгар она отрывалась от чужого тела и падала на меловые контуры собственной тени. Она часто чувствовала себя грязной и не хотела, чтобы к ней прикасались. Мэгги ненавидела романтические жесты – ей были отвратительны пары, которые гуляли, взявшись за руки. Объятия вызывали у нее отвращение. Она чувствовала себя использованной, как грязное белье. Мэгги даже к психотерапевту обратилась, и доктор Стоун выписал ей кучу таблеток.

Она снова вернулась домой, бросила работу в кафе и начала работать на благотворительной кухне – в Перкинсе, за рекой в Мурхеде. Перкинс – отстой, и жизнь – отстой. Она бросала учебу и снова восстанавливалась столько раз, что уже со счета сбилась. По утрам она долго валялась в постели. Солнце пробивалось сквозь тонкие жалюзи, и к полудню подушка становилась слишком жаркой.

Как-то в январе Мэгги в одиночку пила ром в своей комнате. Около полуночи ей вздумалось открыть электронную почту. Было 23:44. Она автоматически начала набирать его имя, и система услужливо заполнила электронный адрес. После разрыва она не писала ему почти год и сразу же попросила вернуть ей письма. Мэгги случайно отдала ему письма, которые он писал ей, когда она дала ему почитать «Новолуние» и книгу Неруды. Эти письма она распечатала и положила в книгу.

После разрыва она написала, чтобы он отправил ей все ее письма, если вдруг сохранил их. Если же нет (например, если он их просто выбросил), то она будет страшно зла. Впрочем, Мэгги не могла ненавидеть Аарона. Она возненавидела бы его, только если бы он ей не ответил. В ее письме чувствовалась боль, но в то же время какая-то игривость и даже надежда. Утром он написал, что может пересечься с ней во время ланча, в 11:30. Они встретились, и он признался, что действительно выбросил ее письма. Ей стало грустно и больно, но разозлиться не получилось. Она и рада была бы возненавидеть Аарона, но ничего не вышло.

А теперь она села за письмо, потому что кто-то говорил ей, что если постоянно думать о человеке, то и он будет думать о тебе. Такой сильный выброс энергии просто не может остаться без ответа.

«Я все время думаю, когда наступит время сказать… Прошло почти три года, а я все еще не знаю, когда наступит это время и наступит ли… Облегчи мою душу, Аарон, пожалуйста… Если я буду готова увидеться с тобой, почувствуешь ли и ты то же самое?»

Мэгги несколько минут смотрела на экран, ожидая, что придут самые нужные слова. Она напряженно вглядывалась в экран, но ничего так и не пришло.

В следующем году Мэгги, чтобы отвлечься от воспоминаний и не проводить все лето в Фарго, полетела в штат Вашингтон к своей сестре Мелии. Она пробыла там с августа до ноября. Ей хотелось исцелиться. Огромные ели подавляли ее: под их ветвями она чувствовала себя маленькой и слабой. Мэгги зарегистрировалась на сайте Plenty Of Fish и сходила на несколько свиданий, но ничего не вышло.

Она всю неделю ждала разговора с доктором Стоуном. Пила кофе латте. Играла с детьми. Ездила за продуктами. Любовалась красотами штата и думала, удастся ли ей когда-нибудь освободиться от боли настолько, чтобы снова воспринимать природу во всем ее великолепии.

Все знали, что у Мэгги депрессия, но никто не знал почему. Если бы они узнали, что это из-за мужчины, то посоветовали бы ей выбросить все из головы. Они качали бы головами и говорили, что горевать из-за разрыва четыре года глупо. А если бы они узнали, что парень, по которому она страдает, – это взрослый, женатый учитель, то практически все осудили бы ее. Особенно после Гавайев. Такую ошибку можно совершить только раз. Во второй раз ошибаются только шлюхи.

Как-то вечером после ужина Мелия уложила старших детей и принялась укачивать малыша, а Мэгги села к ее ноутбуку и зашла в фейсбук. От того, что она увидела в своей ленте, у нее закружилась голова. Новость пришла из ленты Алессандры Хименес. Эта девушка была на два года старше Мэгги и сейчас работала в школе. Невероятно, что всего несколько слов на экране могут выбить из тебя жизнь. Множество людей сердечно поздравляли Аарона Ноделя, которого назвали учителем года Северной Дакоты. Комментарии продолжали поступать один за другим. Радостные смайлики, радуги, восклицательные знаки.

Мэгги выскочила на улицу. Ей нечем было дышать. Она позвонила Сэмми в Фарго, и та сказала, что видела эту новость, но надеялась, что Мэгги ее не заметит.

Ни Сэмми, ни кто-то другой не могли понять, что Мэгги чувствовала в ту минуту. Ей казалось, что эта награда – величайшее оскорбление. Ей буквально швырнули в лицо тот факт, что в мире Аарона Ноделя она ничего не значит. Ее жизнь погублена, а он не просто продолжает жить своей жизнью, но еще и процветает. Он не сидит взаперти, тоскуя по ней, тоскуя по жизни, которой ему удалось коснуться лишь краешком. Все, что он говорил ей, было ложью. Он не страдал. Он делал лишь то, что хотел, и тогда, когда хотел. Он подобрал ее, потому что ему захотелось, и выбросил, насытившись, страшно далеко от дома.

Мэгги долго стояла в непроглядной темноте, глядя на огромные деревья, упиравшиеся в темное небо. Сама не заметив, она опустошила полпачки сигарет, закуривая одну за другой.

В Фарго ей стало еще хуже. Когда она просыпалась не слишком поздно, сразу отправлялась в душ, чтобы хоть немного встряхнуться и прийти в себя. Она одевалась и уже собиралась выходить из дома, но тут мрак отвратительной вонью вползал в ее комнату, и она никуда не выходила. Она садилась на постель, потом ложилась, а потом наступало время ужинать.

Слово «самоубийство» не приходило ей в голову. Те, кто действительно собирается покончить с собой, не думают про самоубийство. Они думают о том, как это сделать. Способ не означает смерть. Это всего лишь система событий, которая приведет к окончательному освобождению. Мэгги собиралась ночью повеситься на балке гаража. Она хотела заранее позвонить полицейским, чтобы они нашли ее раньше, чем родители.

Никто об этом не знал, кроме Сэмми. Точного плана Сэмми не знала, но она чувствовала, что подруга находится на грани. Она отвела Мэгги в приют для животных. Они выбрали ей кота, черного с рыжими подпалинами. Сэмми помогла оплатить взнос в фонд приюта. Мэгги назвала кота Раджа – на арабском языке это слово означает «надежда».

Как-то вечером Мэгги набрала номер Сэмми. Та вместе с друзьями по работе была в гостях у подруги.

– Мне фигово, – сказала Мэгги. Она сильно перебрала рома с колой.

Сэмми спросила, можно ли рассказать друзьям про Аарона. Можно ли рассказать страшную историю Мэгги. Наверное, это хорошая идея. Сэмми заслужила право рассказать – ведь она столько раз выслушивала истерики Мэгги из-за Аарона. Мэгги была пьяна. Скандальность собственной истории возбуждала и восхищала ее. И она сказала «да». Ей хотелось, чтобы ее история вышла в мир и вернулась с откликами.

Сэмми отложила телефон, чтобы Мэгги все слышала, и рассказала девушкам историю своей лучшей подруги. Она рассказывала все в мельчайших подробностях: про пальцы в классе, жену – инспектора по условному освобождению, кровь на подушке… Мэгги слушала и не могла поверить, что это рассказывают о ней.

Реакции были разными. Кто-то ахал, кто-то чертыхался.

– Послушай, я тебя даже не знаю, – произнес один голос, – но это чертовски грязная история. Этот парень – настоящий подонок.

Мэгги думала о балках в гараже, о своем отношении к еде и спиртному, о том, что она не могла даже любоваться елями в Вашингтоне, а ведь они были так ослепительно красивы. Она думала, как часто меняла белье, стремясь к такой чистоте, которая теперь уже невозможна.

– Ого, – сказал кто-то еще, – это прямо история из кино для Lifetime.

Девушки засмеялись, но не зло. Все они ненавидели его, а не ее. Она почувствовала себя защищенной, но абсолютно одинокой, потому что никто не мог дать ей такого чувства защищенности, как он, когда они были вместе. Мэгги знала, что девушки не могут никого защитить. Они бросят тебя в тот же момент, когда мужчина, который им понравится, выберет их, стряхнет на них волшебную пыль и превратит в принцесс, которым не пристало иметь дело с отребьем за стенами замка. В соседнем магазине продается футболка с надписью «По крайней мере, мы не одни».

– Точно Lifetime! Или Oxygen? Разве Lifetime теперь не так называется?

Мэгги была пьяна и возбуждена. Сэмми и ее подружки повесили трубку. Они будут создавать себе новые воспоминания. Они будут пить пиво из поцарапанных стаканов, которые пахнут яйцами. Стоит им войти в бар, где сверкают огни и гремит музыка, как они напрочь позабудут о тебе. Их будут волновать только собственная губная помада и парни. Страшная история Мэгги не для них. Она лишь для двоих – для нее самой и Аарона.

Он стал учителем года. Золотой мальчик штата. Мэгги чувствовала себя, как в тот день, когда в школе играли в баскетбол: он забрасывал мячи из-под кольца и приземлялся под радостные крики болельщиков, детей и жены, которая осталась бы с ним, даже если бы знала, что́ он говорил Мэгги.

Прошло два года с того дня, когда она писала ему в последний раз. Это было в январе. Мэгги казалось, что зима никогда не кончится. Она думала, бывает ли где-нибудь хорошая зима после того, как кончаются праздники. Наверное, только на Гавайях. Мэгги открыла ноутбук. Бледно-голубой свет осветил ее лицо. Ей хотелось, чтобы он опроверг слова девушек в телефоне. Ей хотелось, чтобы он сказал, что она не жертва, не глупая девчонка, которой он воспользовался по своему усмотрению. Ей хотелось, чтобы он помог ей доказать, что все эти девчонки ошибались. Они не понимали. Запретная любовь – это весело. В какой-то момент ты во всем уверена. Когда ты с ним, о вас никто не знает. Девчонки ревнуют или не понимают. Они встречаются с парнями, а ты – с мужчиной. А потом он не дает о себе знать дни, недели, годы. И ты рассказываешь девчонкам. Они задают тебе кучу вопросов и высказывают свое мнение, о котором ты не просила. Он недостаточно хорош для тебя. Он ничего не делает, чтобы доказать свою любовь. А их бойфренды и мужья выше всяческих похвал. И просто потому, что они вместе уже несколько лет, они меняют лампочки, зачинают детей. Ты понимаешь, что не могла бы быть ни с одним из этих слюнтяев. Тебе хочется рассказать им, но вместо этого ты начинаешь слушать.

Аарон ушел давным-давно. Он ест пиццу и чистит зубы зубной нитью без тебя. Однажды он дал тебе маленькую фигурку «Мыслителя», которую собирался использовать в классе в качестве приза. Другой ученик до тебя уже пытался привести фигурку в порядок, но результат был ужасным: он просто покрасил ее пульверизатором, не проработав ни одной детали. Аарон спросил, не можешь ли ты это исправить, может быть, как-то переделать. Ты трудилась над фигуркой целую неделю: снимала краску, устанавливала на постамент, красила поверх пошлого серебра натуральной бронзой. Он спрашивал, почему так долго. Это его почти раздражало. Но, когда работа была закончена, ты поняла, что он будет гордиться. Вручая ему эту фигурку, ты чувствовала себя роскошной. Словно круизный лайнер, ты проплывала по классу, держа в руках этого сильного, мускулистого мужчину. «Я закончила», – сказала ты. Его глаза вспыхнули тем светом, какой ты всегда надеялась увидеть в глазах человека, которому готова была посвятить всю жизнь.

«Надо же», – сказал он, вертя фигурку в руках и восхищаясь каждой деталью. И он смотрел на тебя, как греческие боги смотрели на смертных девушек и вдыхали в них божественный свет. Ты стала всем, что он видел в тебе. А потом было падение, и ты рухнула, как Икар. Ты думала, что это произошло из-за мойр, эриний и детей. И ты годами скиталась по земле, не могла любоваться природой, учиться, а могла лишь напиваться в своей комнате в родительском доме. А теперь он стал учителем года. А эринии предупреждали!

И теперь ты пишешь ему, чтобы доказать, что они ошибались. Ты хочешь, чтобы он сказал, что любил тебя тогда и любит сейчас. Учитель года – это фарс. После тебя он не любил Мари и не прикасался к ней. Каждый раз, поливая газон, он представлял, что струи воды – это его слезы. Он представлял тебя, как ты живешь на этой земле, как ласково тянутся к его постаревшим щиколоткам твои изящные юные руки.

А главное, ты пишешь ему, потому что хочешь, чтобы он не дал тебе разрушить его жизнь.

В стакане стало на четверть дюйма рома меньше. Ты представляешь, как маленький человечек машет тебе со дна стакана, поднимая большие пальцы вверх. Ты закрываешь глаза и нажимаешь «отправить». А потом переходишь в папку «Отправленные», чтобы увидеть письмо, посмотреть на его электронный адрес после того, как процесс завершен и ничего уже невозможно отменить.

«У меня есть вопросы, и я хочу получить на них ответы. Я выросла и по-новому взглянула на все, что случилось. И тебе лучше было бы доказать, что я ошибаюсь».

Иногда тебе безумно хочется, чтобы кто-то перезвонил тебе. Подтвердил, что ты существуешь. Тебе нужно разжечь огонь у входа в змеиную нору. Психиатр твердит тебе, что ты – жертва, а не брошенная любовница. Это понимают все, кроме тебя. Девчонки в телефоне Сэмми. Даже парни, с которыми ты встречалась. Поначалу они тебя боялись, а потом во время секса перестали даже разуваться.

Сэмми и Мэгги отправились к своей подруге Эддисон, мастеру татуировок. Аарон на письмо не ответил. Эддисон всей истории не знает.

– Почему именно эта татуировка? – спрашивает она.

Мэгги выбрала татуировку «Я открываюсь под конец». «О» в слове «открываюсь» – это золотой снитч из книг про Гарри Поттера. Мэгги не просто фанатка. Как-то она целую ночь спала в палатке на страшном холоде, чтобы купить билеты на пятый фильм. Они с Сэмми бегали в туалет соседней кофейни, чтобы согреть руки под струей горячей воды. Когда история трогает тебя настолько, что тебе хочется, чтобы герои стали твоей семьей, это уже не просто увлечение. С «Сумерками» было иначе. «Сумерки» не про семью, они про чувства. Мэгги казалось, что ее укусили.

Слова «Я открываюсь под конец» означали, что Мэгги готова двигаться дальше. Она наконец была готова отпустить его, избавиться от всего, что связано с ним, – даже от его запаха на ее книге. Даже если она и была жертвой, это в прошлом. Она твердо решила оставить это позади.

– Я не понимаю, – повторила Эддисон.

Мэгги сделала глубокий вдох и решила рассказать свою историю в последний раз. Это будет прощальная вечеринка для девушки, которая влюбилась в вампира. Три девушки сели рядом. Эддисон работала, а Мэгги рассказывала. Иголка колола ее тело, и ей казалось, что тысячи лилипутов колют ее в руку крохотными вилами. Все оказалось и больнее, и не так больно, как она ожидала.

– Вот черт, – говорила Эддисон. – Вот гребаный мудак!

Через неделю Аарон все еще не ответил на ее письмо. Мэгги смотрела шоу «Доктор Фил», эпизод, в котором отец позволяет друзьям насиловать собственную дочь. Она уже не помнила, взял он у них деньги или нет. Мэгги вспомнила, что Эддисон тогда сказала еще кое-что. Закончив работу, она протерла татуировку тампоном, полюбовалась своей работой и отвела волосы с лица Мэгги. Мэгги и сама думала о том, что сказала ей Эддисон, и психотерапевт говорил об этом. Но слова и мысли как-то не доходили до нее по-настоящему. Возможно, сейчас все дело было в боли после татуировки?

– Ты не первая, – сказала Эддисон, подразумевая, что и последней Мэгги тоже не будет.

Мэгги смотрела на татуировку. Кожа вокруг покраснела и воспалилась. Пока что татуировка смотрелась неприглядно, но Эддисон заверила, что со временем все изменится. В любом случае, жаловаться некому, ведь наколку ей сделала подруга.

Вечером Мэгги подошла на кухне к матери. Слезы сами собой полились из глаз. Арлена подняла глаза. Короткая стрижка, серьезное лицо. Выпивает, конечно, но, когда она трезвая, об этом не догадаешься.

– Что? – всполошилась Арлена. – Что случилось?

Ей показалось, что с ее ребенком что-то случилось.

– Позови папу, – сказала Мэгги. – Нам нужно поговорить. Мне нужно что-то вам сказать.

Отец поднялся из подвала. В отличие от Арлены, ему явно хотелось чего-то большего, чего в этой комнате нет. Его отчаяние проявлялось в мелочах, но мелочи эти могли нанести смертельный удар. Диван в комнате старый, свет приглушен. Мэгги сразу же обозначила главные правила:

– Не начинайте беситься и, ради бога, не задавайте мне миллион вопросов, потому что я не знаю, готова ли ответить на них.

Родители кивнули.

– Когда я оканчивала школу, у меня был роман с учителем, мистером Ноделем.

Арлена сразу же заплакала.

– Что ты хочешь сказать? – пробормотала она сквозь слезы.

Мэгги посмотрела на отца. В его глазах тоже стояли слезы. Она никогда не была папочкиной маленькой девочкой в привычном смысле слова. Очень уж они были похожи. Оба набычивались и кричали. Она покупала ему пиво, а он чинил ее машину и никому не позволял обижать ее. Он вселял в нее смелость и давал защиту. Мэгги была младшей из детей. Мужчины знают, о чем думают другие мужчины, чего они хотят и что делают. Арлена не поняла, но ее муж точно понял, о чем говорила его дочь.

Мэгги ответила, что отношения были физическими, но до реального секса дело не дошло. Но рассказывать об этом было еще более гадко. Потому что слова привлекали внимание к самым сексуальным частям тела, которые со щелканьем выскакивали, как мячики из автомата для пинбола.

Мэгги сказала, что решила поговорить с родителями, прежде чем обратиться в полицию. Она собрала доказательства, и они хранятся в кладовке.

Тем же вечером Арлена все перерыла и нашла дневник Мэгги с Человеком-пауком на обложке и книгу «Сумерки», испещренную желтыми наклейками. Разговор происходил в воскресенье. Вечер перед рабочей неделей должен был быть спокойным и тихим, но атмосфера в доме накалилась. Все были потрясены.

Арлена, встав на колени, перебирала все то, что дал ее дочери учитель. Она читала записки в книге про вампиров, смотрела на совершенно детские вещи, которые неожиданно стали взрослыми. А Мэгги пошла искать отца. Она нашла его в гараже. Он сидел и плакал под балками. Мэгги ненавидела себя. Ей казалось, она никогда больше не сможет стать прежней. Отец никогда не посмотрит на нее так, как на девушку, не совершившую того, что совершила она. Как бы сильно он ее ни любил, их отношения теперь разъедала гангрена.

Отец не сказал ни слова, а лишь раскрыл объятия дочери, и она кинулась к нему. Вот лучшие руки в мире. Они плакали вместе. Потом он успокоился, а за ним и она.

* * *

Мэгги вошла в полицейский участок. Неожиданно она остро осознала все свое тело. Покачивание бедер в черных легинсах. Ботинки Bearpaw. Длинные накладные ногти. Следователь, которому поручат ее дело, будет несколько недель ругать ее за такие ногти, говорить, что это неприлично. Сначала она посмеется, но потом скажет правду: она сделала себе накладные ногти, чтобы труднее было выдергивать ресницы.

Секретарша посмотрела на нее. Еще есть время развернуться и уйти. Сегодня Мэгги представляла себе Аарона в классе. Шесть лет назад их история началась в это самое время. Он не представляет, что произойдет сегодня. И Мэгги ощутила свою небольшую власть над ним. Подрагивающие руки смущали ее, но она ничего не могла сделать. Секретарша ждала, когда она что-то скажет.

Несколько дней подряд Мэгги разговаривала с подругой сестры, офицером полиции. Она пыталась понять, какие вопросы ей могут задать. С женщинами Мэгги всегда чувствовала себя увереннее, чем с мужчинами. Спокойна она была только с братьями, отцом и психотерапевтом.

Она знала, что еще может уйти. Можно сказать доктору Стоуну, что она передумала, и он скажет, что это совершенно нормально.

Мэгги откашлялась, чтобы голос ее не дрожал.

– Я пришла заявить о развращении несовершеннолетней, – решительно сказала она.

Теперь слишком поздно, слишком поздно, слишком поздно. Мэгги вздрогнула и почувствовала, как ее кинуло в жар. Но секретарше не было до нее дела. Она лишь делала свою работу. Спокойно, скучающе. Она кому-то позвонила. Мэгги пришлось ждать довольно долго. Наконец в дверном проеме показался полицейский и поманил ее в кабинет. Она начала рассказывать свою вампирскую историю. Неожиданно она поняла, что важна каждая мелочь. Полицейский записывал ее слова в желтый блокнот. Прошлое накинулось на нее, потягиваясь, словно кошка.

Через шесть месяцев после того, как Мэгги пришла в полицию, через пять лет после разрыва отношений между дочерью и Аароном Ноделем Марк Уилкен поднялся с постели намного раньше жены. В последнее время он часто так просыпался – не привычка, а следствие мучительной депрессии. Но в то утро он встал даже раньше обычного. Было еще темно, идти было некуда – работы он лишился. В 2000 году его уволили из компании, где он проработал на складе более двадцати лет. Все эти годы он переправлял с этажа на этаж продукты, вещи, холодильники, счета.

По всем меркам он отлично справлялся с работой. У него была высокая производительность и самое малое количество ошибок на всем складе. Эффективность всегда была основой его характера – не просто качеством, отмеченным в резюме, но самой его сутью. Работа давала ему смысл жизни. Но компания закрыла склад в Фарго, потому что собиралась инвестировать средства в спортивные товары. Лишив людей работы, компания попросту убила Уилкенов и таких же, как они.

Марк пытался устроиться на работу в SuperValu – эта компания занималась оптовой торговлей продуктами. Но ему не удалось пройти степ-тест. Большинство людей о таком никогда и не слышали, но, если хочешь работать на складе, такая проверка обязательна. Тест заключался в том, что человеку предлагали подниматься и спускаться с платформы со скоростью двадцать четыре шага в минуту в течение трех минут в четырехтактном ритме: вверх-вверх-вниз-вниз. Через три минуты измеряли пульс, чтобы понять, не произойдет ли с человеком сердечный приступ во время работы.

Марк и Арлена каждый день ходили на каток, где занималась Мэгги, и поднимались и спускались по лестницам сотни раз. Они целый год тренировались. Марк попытался пройти тест повторно, но снова провалил его. И так несколько раз. В конце этого мучительного года над ним сжалились и приняли на работу с частичной занятостью. Его могли вызвать в любое время. А это означало, что каждый вечер в шесть часов Марк должен ждать звонка, чтобы узнать, нужно ли ему выходить на работу на следующий день. Семья не могла никуда отлучиться – нельзя было даже уехать в большой город на длинный уик-энд. Поначалу Марк работал два дня в неделю, потом два дня в месяц. В конце концов его стали вызывать раз в месяц на пару часов. Он почти перестал работать, но каждый день думал, что завтра работа появится.

Марку Уилкену пришлось выйти на пенсию. Хорошо было то, что за двадцать два года работы он заработал себе полную пенсию, но как пенсионеру ему нельзя было работать в коммерческих компаниях. Ему словно сказали: «Мы кидаем тебе этот кусок, чтобы ты не умер, но тебе придется сидеть дома и не высовываться. Можешь напиваться, если хочешь, но только дешевым пивом». Марк стал работать курьером в больнице, разносил почту между отделениями – большие конверты с красной полосой. До вычета налогов он зарабатывал семь долларов в час. Никто не знал, что он чувствует, потому что Марк ни с кем не делился своими печалями. Но потеря достоинства подтачивает силы даже самых сильных мужчин. Он перестал спать, стал ходить на собрания анонимных алкоголиков.

В то утром Арлена проснулась и посмотрела на Марка. Он показался ей каким-то усталым. Взгляд остекленел. Арлена посмотрела на часы и перевела взгляд на мужа.

– Бутс? – позвала она.

Она всегда так звала Марка, а он называл ее Леной. Марк подошел к кровати и сел рядом с ней.

– Ты знаешь, я всегда любил тебя, – сказал он.

Арлена кивнула.

– И я всегда любила тебя, – тихо произнесла она.

Она не винила его в ошибках – ни в тех, которые от него не зависели, как потеря работы и депрессия, ни в сознательных, как марихуана и пьянство. Даже если считать зависимость болезнью, Арлена точно чувствовала моменты, когда он ставил это выше ее и ее потребностей. Не потворствовала ему, но и не винила за грехи. Не такой она была женщиной.

Арлена поднялась и стала собираться на работу. Марк следовал за ней. Ей нравилось, что он нуждается в ней. Так она чувствовала себя любимой.

– Ты не можешь остаться дома со мной? – спросил он. – Мы могли бы где-нибудь позавтракать…

Арлена посмотрела на него. В последние несколько месяцев муж как-то высох. Кожа и кости. Она знала, что это время дается ему нелегко. Он многое бросил – перестал водить машину, когда выпьет. Но отказ от дурных привычек ему не помог. Казалось, что он потерял единственное, что его поддерживало.

– Пожалуй, я могу отпроситься на полдня, – сказала Арлена.

Они поехали в кафе, где всегда подавали свежие пончики, взяли кофе и теплые булочки. Мужчина, сидевший за соседним столом в одиночестве, улыбнулся Арлене и спросил Марка:

– Вы хорошо к ней относитесь?

Он всего лишь хотел поговорить. По его тону Арлена поняла, что женщины у него нет. Она знала, что он хотел сказать: Марку повезло, у него есть преданная, улыбающаяся жена. Но Марк ничего не ответил. Он стал еще угрюмее. Завтрак они закончили в мрачном молчании.

По пути домой Марк попросил Арлену высадить его у церкви. Ему хотелось поговорить с отцом Бертом. Он спросил, сможет ли она заехать и подвезти его домой. Арлена согласилась и отправилась домой ждать его звонка.

Позже отец Берт расскажет Арлене, что Марк спрашивал, не стоит ли ему обратиться в больницу – уж слишком тяжело ему в последнее время.

Священник покачал головой и посоветовал поехать домой и отдохнуть.

За окнами церкви на фоне синего неба покачивались высокие метелки русского шалфея, темно-малиновые мальвы и розовые эхинацеи. В саду священника росли еще и хосты: самые пышные и зеленые, какие только доводилось видеть Марку. Казалось, они светятся изнутри.

– Отец, – сказал Марк, указывая на цветы, – как вы думаете, в раю вот так?

Отец Берт кивнул и улыбнулся:

– Могу лишь предполагать…

Дома Арлена внимательно посмотрела на мужа:

– Ты такой подавленный. Скажи мне, что с тобой?

Марк покачал головой, сказал, что не может. Ему хотелось пойти на мессу, которую отец Берт должен был служить в доме престарелых. Он спросил, не пойдет ли с ним Арлена, но ей нужно было идти на работу – она и так провела дома все утро. Уходила она спокойной. Марк собирался на мессу, а вечером на собрание.

Вечером она вернулась и обнаружила, что Марк дремлет в спальне. Он проснулся. Глаза его расширились от страха.

– Что?! Что случилось?!

– Ничего. Я просто зашла посмотреть на тебя.

– Лена?

– Да?

– Приляг со мной на минутку.

Арлена подошла и легла. Она старалась дать ему то, что он просил, – не слишком много, но и не слишком мало. Услышав размеренное дыхание, она поняла, что он заснул, и осторожно поднялась, чтобы ему было удобнее лежать. Она вышла в гостиную и прилегла на диване. Через какое-то время он поднялся, в спешке собрался, поцеловал ее на прощание и ушел. Он явно опаздывал. Арлена пожелала ему удачного собрания и сказала, что любит…

Около полуночи она проснулась на диване – похоже, она так и заснула после ухода мужа. Марка дома не было. Арлена не очень встревожилась, потому что после собраний Марк часто заходил куда-нибудь выпить кофе и поговорить. Она надеялась, что разговор ему поможет. Арлена снова заснула и проснулась уже около пяти. Марк не вернулся. Она похолодела от ужаса, буквально заледенела, как в самую морозную ночь. Не могла сдержать дрожь. Хотела позвонить брату – тот знал членов общества анонимных алкоголиков, которые могли быть на том же собрании. Но было слишком рано, поэтому она заварила себе кофе и стала ждать, глядя на часы и твердя молитвы. В семь она позвонила брату, а тот перезвонил своим знакомым. Они сказали, что Марк на собрание не пришел.

У Арлены опустились руки. Оставалось надеяться, что он просто поставил где-то машину и напился до бесчувствия. Он проспится и вернется домой с минуты на минуту. Он больше не пил, если был за рулем. Он пошел на это ради нее, потому что знал, что его жизнь для нее важна.

Арлена позвонила в полицию, в больницу и тюрьму.

Она подождала еще немного, а потом разбудила дочь.

Мэгги с удивлением смотрела на дрожащие руки матери. Она знала. Она все уже знала. Никогда не было такого, чтобы отец не вернулся домой. Никогда еще он не проводил ночь вне дома. Мэгги попыталась почувствовать, все ли с ним в порядке. И сразу поняла, что нет.

Арлена была в панике. Мэгги обзвонила другие больницы и тюрьмы. Никто ничего не знал, но это не успокаивало. Мэгги позвонила в полицию и спросила, когда можно подать заявление об исчезновении человека.

Диспетчер сказал, что вышлет к их дому патрульную машину. Через двадцать минут приехали три детектива. Лица их были мрачны. Они явно были по горло сыты тем, с чем им предстояло вернуться домой в тот вечер. К детям и горячему ужину. Один из них прошел вместе женщинами в дом и попросил их присесть.

– Плохие новости, – сказал он.

– Что случилось? – ахнула Арлена.

Детективу было трудно подобрать слова, он мешкал и заикался.

Арлена умоляла его все ей сказать.

– Он убил себя, так ведь? – спросила Мэгги.

Детектив с облегчением кивнул. Он избавился от этого тяжкого груза, молодая женщина сказала все сама.

Он рассказал им, где это произошло: на католическом кладбище в Мурхеде. Глубокой ночью Марк Уилкен перерезал себе вены и истек кровью. Детектив три раза повторил Арлене, что ее муж сам принял такое решение. На третий раз Арлена не выдержала:

– Прекратите! Мой муж не мог так поступить!

В последующие дни Мэгги и Арлена поняли, что смерть, а самоубийство особенно, дает людям ощущение, что они могут обсуждать твою жизнь так, словно знают о ней больше, чем ты сама.

Марк Уилкен лежал в гробу, засыпанном цветами, хотя и не такими красивыми, как возле церкви. Руки его, которые не упускали случая кого-нибудь обнять, спокойно лежали на груди. Все говорили об объятиях, о воскресной подливке, о сияющих глазах, силе и честности Марка. А еще о его прекрасном голосе. Он всегда делал объявления на катке, где занималась Мэгги. Все девочки и их родители любили его, потому что он превращал любое выступление в настоящее шоу, объявляя участников громко, торжественно и радостно. Когда он перестал это делать, его отсутствие почувствовали все.

Все были потрясены случившимся. Но Мэгги знала, что вечером все эти люди вернутся домой и забудут о своих переживаниях. Они будут говорить о потустороннем, темном, о том, как и почему он это сделал. Они будут пить имбирное пиво, есть свиные отбивные. Они лягут в постель, и в их душах не возникнет пустота, которую никогда не заполнить.

Мэгги подошла к гробу, наклонилась и задрожала над холодным трупом отца. Ей удалось взять себя в руки. Она поняла, что началась вторая часть ее жизни. Все кончилось. Сегодня она одинока, как не была одинока еще никогда в жизни. И она тихо спела отцу на ухо несколько строчек из «Черного дрозда». Он всегда любил эту песню и научил дочку петь ее.

Арлена весь день пребывала в оцепенении. Она прокручивала в памяти их долгую жизнь, отпуска, слезы, детей, когда они были еще маленькими. Она перебирала фотографии, черно-белые и цветные, вспоминала, как молодой Марк пригласил ее танцевать, а потом предложил выйти за него замуж. Она спрашивала себя, как это могло случиться, в какой день их жизнь стала так невыносимо тяжела. Но больше всего Арлена вспоминала, как несколько дней назад он попросил ее лечь рядом с ним. Ей хотелось навсегда остаться там, в их теплой постели, рядом с мужчиной, который дал ей все, что только мог дать. Если бы она могла удержать его навечно… Она не могла подобрать верного слова для своих чувств… «Горе» и «сожаление» казались ей слишком мелкими.

Первый день суда пришелся на холодный апрельский вторник следующего года. Мэгги жила без отца уже несколько месяцев, но порой она просыпалась поутру и забывала об этом. Она просыпалась счастливой – чисто случайно. Небо было сизым, стальным, бескрайним. Дул холодный ветер. Подходящий день, чтобы работать в забегаловке. Внутри суд оказался не таким грандиозным, как она ожидала. Гладкие серые стены, ковровое покрытие, имитация дерева. Группа бледных мужчин в темных костюмах.

Помощнику генерального прокурора, Джону Байерсу, было как-то неуютно в плохо сидящем костюме. В следующие дни он будет действовать чисто номинально. А вот адвокат защиты строг и придирчив. При выборе присяжных он вел себя очень уверенно, чувствовалось, что он уже выработал стратегию. В конце концов они выбрали четверых мужчин и восемь женщин. В этом было какое-то неравенство. Прокурор не сделал отвода женщине, которая во время опроса заявила, что семнадцатилетней девушке следовало бы иметь голову на плечах. Но она тут же добавила, что будет открыта для всей информации и беспристрастно рассмотрит все доказательства и факты. Такие, как она, называют девушками всех подряд, кому меньше тридцати. И она стала присяжной.

Во время первого выступления адвокат защиты Хой встает перед присяжными и заявляет, что «крайне, крайне, крайне маловероятно», чтобы такой достойный, любимый всеми и уважаемый человек, как Аарон Нодель, мог совершить все то, в чем обвиняет его жертва. Достойные мужчины не занимаются оральным сексом с девушками, которые им нравятся. Достойные мужчины не говорят девушкам, что им нравятся их маленькие ручки. Адвокат говорит, что все это – лишь слова самой девушки. Изнасилование не зафиксировано. На одежде ни малейшего следа спермы.

Когда Мэгги входит в суд, адвокат предупреждает ее, что в коридоре сидит Мари Нодель и Мэгги придется пройти мимо нее. Они видят ее издалека.

– Не хотите подождать, пока она уйдет? – спрашивает адвокат.

– Нет, – отвечает Мэгги. – Я ее не боюсь.

Мэгги идет дальше, не отрывая взгляда от Мари. Она понимает, что это неправильно, но она зла на эту женщину, которая удерживает ее мужчину. Мари смотрит в потолок, потом в пол, на свои туфли.

Во вступительном слове Хой говорит, что Аарон Нодель сделал все, чтобы помочь Мэгги. Он предъявляет данные о телефонных разговорах между Аароном и Мэгги. Аарон часами разговаривал с ней, порой после полуночи, потому что Мэгги находилась в тяжелом положении. Ее родители много пили. Были и другие проблемы. Но, как только пошли слухи, Аарон Нодель положил конец этим контактам.

На перекрестном допросе Мэгги не отрицает, что Аарон Нодель – хороший учитель и что он ей помогал.

– Он заботился об учениках, у которых, по его мнению, были проблемы, и я была одной из них, – говорит она.

В руке она сжимает отцовский образок, сжимает так сильно, что, кажется, из ладоней вот-вот брызнет кровь. Он был на отце, когда его нашли.

В суд она надела белый кружевной топ с рукавами, отделанными фестонами, и накинула на плечи шелковый шарф.

– Я старалась прятать телефон, чтобы никто не видел моих сообщений. Я помню, как Аарон говорил, что ему нравятся мои руки – маленькие, изящные и юные, – говорит она.

Все смотрят на ее руки, ожидая увидеть элегантные кисти супермодели. Ногти у Мэгги коротко подстрижены. Руки дрожат.

На Аароне серый костюм и галстук в широкую полоску. Он смотрит на Мэгги прищурившись, словно пытаясь решить математическое уравнение. Хой спрашивает, планирует ли Мэгги подавать гражданский иск. Он знает, что она уже это сделала, потому что, как Мэгги узнает позже, его сын работает в той фирме, куда она обратилась за консультацией. Контракт с этой фирмой она не подписала, потому что адвокаты сказали, что ей не выиграть дела. Поэтому консультация не являлась адвокатской тайной.

Мэгги отвечает, что она консультировалась с адвокатом относительно возбуждения гражданского иска против Ноделя и, возможно, против управления образования Западного Фарго. На стороне Аарона раздается шум, словно все наконец-то поняли, что дело, как всегда, в деньгах. Хой спрашивает, почему она думает, что Нодель заинтересовался ею. Мэгги остро чувствует свой лишний вес. Она уже не школьница, как когда-то. Она пьет сладкий алкоголь. У нее нет мотивации к фитнесу. Она встречается с парнями, которые плохо к ней относятся.

– То есть вы полагаете, что один из самых популярных учителей старших классов, – говорит Хой так, словно не в силах в это поверить, – начал посылать вам сообщения, проникнувшись к вам любовью?

Даже когда Мэгги была куда изящнее, моложе и счастливее, она не могла в это поверить. И сейчас ей трудно ответить адвокату, потому что она согласна с ним. Она никогда не считала, что достаточно хороша для Аарона.

– Все началось лишь после того, как он признался мне в любви, – говорит она.

Она рассказывает, как все началось, медленно и осторожно, в солнечном и снежном Колорадо, как развивались их отношения. Но рассказать это в двух словах невозможно. Сообщения у нее не сохранились. Она удалила их по его просьбе. Да и слишком много времени прошло, чтобы телефонная компания смогла найти их в своих архивах.

Постепенно обретая уверенность, Мэгги говорит:

– Я была удивлена. Я чувствовала себя особенной и желанной. Взрослый мужчина был готов бросить жену ради меня.

Без малейшего самодовольства она рассказывает, что Аарон Нодель сказал ей о своей любви, прежде чем она сказала ему то же самое.

Внимание переключается на «Сумерки», книгу, которую Мэгги якобы дала Аарону, а он якобы вернул с этими небольшими пометками, поскольку связал сюжет книги с их собственной историей запретной любви. Во время допроса Мэгги говорит суду:

– Эдвард, вампир, влюбляется в Беллу. И это запретная любовь, потому что он разрывается между любовью к ней и желанием убить ее.

Мэгги вслух зачитывает одну из заметок, сделанных учителем в ее домашней работе.

– Аарон написал: «Не могу не согласиться».

Джон Байерс с сильным местным акцентом спрашивает, где была сделана эта запись.

Мэгги зачитывает написанные ею слова про «Сумерки»:

«Все это лишний раз подтверждает мое убеждение в том, что возраст не имеет значения. Отношения рождаются из общности интересов, а не лет».

То, что рядом со словами о возрасте «не могу не согласиться» написал именно Нодель, никто не оспаривает. А вот с тем, что он писал заметки в книге «Сумерки», адвокаты пытаются спорить.

Судебный эксперт Лиза Хэнсон говорит:

– Есть основания полагать, что документы, представленные в качестве доказательств, мог написать Аарон Нодель.

Более определенно она заявляет, что почерк этих заметок не совпадает с образцами почерка Мэгги Уилкен. Но в ее показаниях немало оговорок.

Затем Мэгги описывает вечер в его доме – лучший вечер ее жизни.

– Я пыталась расстегнуть его брюки, но он не позволил. – Вспоминая об этом, она плачет. Не из-за изнасилования – из-за отказа. Потому что тогда она почувствовала себя плохой девчонкой. – Я спросила почему, и он ответил, что хочет дождаться, когда мне будет восемнадцать. Поэтому мы просто остановились. Мне было больно. Мне казалось, что я сделала что-то неправильное. Насколько я помню, тогда мы просто лежали.

Главная проблема Мэгги – чрезмерная решительность. И это замечают те, кто пришел в зал заседаний. Жертве не положено так себя вести. Мэгги плачет, но не слишком-то сильно, словно это не ее вагина подверглась поруганию. Она плачет неправильно.

Хой переходит к перекрестному допросу.

– У вас есть заинтересованность в исходе этого дела? – спрашивает он.

– Какого рода? – хмуро спрашивает Мэгги.

– Любого рода, – отвечает он, и Мэгги чувствует себя докучливой мухой.

– Разумеется, есть, – говорит она. – Мне хотелось бы, чтобы справедливость восторжествовала. Я не заявила раньше, поэтому делаю это сейчас.

Мэгги обращается к судье окружного суда Стивену Маккаллоу:

– Господин судья, скажите, если я чувствую, что человек смотрит на меня, стараясь унизить и смутить, позволено ли ему находиться в зале суда?

Мэгги смотрит на женщину, которая сидит за Аароном. Это не Мари. Наверное, это сестра Аарона, женщина степенная, грузная. Она постоянно недовольно морщится.

– Да, это разрешено, – отвечает судья.

Мэгги не раз говорили, что своим поведением она не дает людям пожалеть ее. Врач, который присутствует на заседании с самого начала, громко шепчет, чтобы его услышали все:

– Ради денег некоторые готовы на все.

Свидетели обвинения – это три лучшие подруги Мэгги. Первая – Сэмми, яркая, с идеальной прической, большими глазами, резкими, энергичными жестами. Сэмми рассказывает о том времени, когда училась у Ноделя:

– Когда твоя лучшая подруга остается в классе, а тебя отправляют за кофе для нее и учителя, это очень подозрительно. Это. Большой. Красный. Флаг. – Она поднимает руки ладонями вверх, чтобы показать, насколько велик этот флаг. – Мне это казалось странным и неправильным.

Тихоня Мелани рассказывает, что в 2009 году Мэгги стала очень замкнутой и общаться с ней было тяжело. Она постоянно сидела дома. Сэмми вторит подруге, но более энергично:

– У нее началась настоящая депрессия! Она не просто была несчастна. Она страшно похудела, до истощения, потом сильно поправилась. Вес у нее менялся со страшной скоростью!

Через несколько лет Мэгги узнает, что, хотя Мелани свидетельствовала в ее защиту и постоянно твердила, какая она смелая и сильная, но друзьям она говорила, что Мэгги повела себя как эгоистичный ребенок и поставила подруг в неудобное положение из-за того, с чем должна была разобраться сама.

Обвинение вызвало в качестве свидетеля и Шона Кринке, и изначально тот дал удивительные показания. Он работал в той же школе и считался другом Аарона, но, когда следователь Майк Несс допрашивал его, он сказал, что, услышав об обвинениях, сразу же подумал о Мэгги. Только о ней. Хотя он и друг Аарона, но есть вещи, которые невозможно отрицать. Их поведение всегда было неподобающим.

Но на суде он не повторяет того, что сказал следователю Нессу.

– Некоторым ученикам нужно больше внимания, – говорит он. – И учителя часто уделяют им такое внимание.

Он повторяет это несколько раз. Он говорит, что если бы почувствовал что-то неподобающее в отношениях Аарона и Мэгги, то сразу спросил бы об этом у своего коллеги.

Мэгги рассказывает, как однажды подвозила Аарона домой, потому что он был слишком пьян, чтобы вести машину. Кринке тут же парирует, что никогда не видел Ноделя настолько пьяным, чтобы он не мог доехать до дома. Никто не спрашивает, какой степени должно быть такое опьянение. Некоторые не садятся за руль после двух коктейлей. Иногда это зависит от плотности закуски. Когда у тебя дома двое детей, ты не можешь позволить себе рисковать водительскими правами.

Затем обвинение переходит к анализу звонков. Их так много, да еще в столь позднее время.

Показания дает судебный аналитик, невозмутимая женщина с короткой стрижкой, в яркой лавандовой блузке – в зале суда нет никого в такой яркой одежде. Она демонстрирует аналитическую таблицу звонков.

Входящие звонки от Аарона Мэгги – сорок шесть, 752 минуты.

Исходящие от Мэгги Аарону – сорок семь, 1405 минут.

Итого девяносто три звонка общей продолжительностью 2157 минут с января по март.

Эксперт демонстрирует диаграммы и графики в синем и красном цвете. Двадцать три звонка имели место после десяти вечера.

Обвинение считает эту экспертизу своим козырем и расслабляется.

Но тут защита бьет в барабаны, и начинается шоу.

Защита вызывает тринадцать свидетелей, причем одиннадцать из них женщины.

Сарабет Джей и Кэссиди Эм – бывшие ученицы той же школы. Аарон Нодель никогда их не домогался. Они словно говорят: «Посмотрите, какие мы красивые и молодые, а он не домогался нас».

Рут Джойс – коллега Ноделя, блондинка в очках. Она говорит, что Мэгги и Аарон никак не могли остаться в классе вдвоем незамеченными. Линдси Коссетт, учительница английского, с ней согласна. Мэгги у нее не училась, но она помнит, как Аарон говорил ей, что Коссетт не нравится, что Мэгги так много времени проводит в его классе.

По совету прокурора Мэгги не присутствует в зале во время этих показаний, чтобы впоследствии иметь возможность опровергнуть их. Но позже она обо всем этом узнает. То, о чем не скажет ей команда прокурора, она увидит по телевизору и в интернете.

Темноволосая помощница учителя говорит:

– Я бы сказала, что мистер Нодель – лучший учитель из тех, с кем я сталкивалась за годы работы в этой школе.

Наступает очередь яркой блондинки Кристал Сарстедт. Она не только бывшая ученица, которой Аарон Нодель никогда не домогался, но еще и бывшая мисс Северная Дакота.

Байерс недоволен: смысл этих показаний в том, что раз уж Аарон Нодель не домогался такой красотки, то зачем ему домогаться Мэгги, которой далеко до мисс Северная Дакота?

Вызывают Джереми Мерфи. Он заявляет, что никогда не высказывал Аарону Ноделю своих подозрений и не имел с ним разговора, о котором заявила Мэгги. Больше всего Мэгги впоследствии будет удивляться тому, что́ все эти люди говорили о ней. Услышав зачитанные показания парня по имени Крис, Мэгги будет поражена. Крис учился у Аарона Ноделя вместе с ней. Они дружили и как-то раз вместе работали над групповым проектом. Но теперь Крис заявил, что Мэгги флиртовала с учителем. Она слишком откровенно наклонялась над его столом.

Но, как отлично знает каждый, у кого в жизни были запретные отношения, и как знала это Мэгги, она всегда была безумно осторожна в общении с Аароном. Конечно, ей не хотелось возбуждать подозрений, но больше всего она боялась того, что это может напугать или разозлить Аарона. Однажды они вышли из школы вместе и пошли к парковке для учителей. Аарон дурачился, и Мэгги легонько шлепнула его по ноге. Он отскочил как ошпаренный, оглянулся, но, к счастью, рядом никого не было. Аарон повернулся к ней и сказал: «Никогда не прикасайся ко мне, потому что это может вызвать подозрения». Говорил он сурово, но сочувственно. Он знал, что Мэгги не флиртовала, но понимал, что им нельзя вызывать пересуды.

А теперь Крис, которого она считала приятелем, говорит, что она флиртовала с Аароном. Это просто смешно. Никогда не чувствуешь свое одиночество так остро, как когда люди, которых ты и припоминаешь-то с трудом, швыряют тебя на растерзание волкам.

Мэгги чуть не плачет, слушая показания Кэндис Пачковски. Хотя эта учительница пользовалась репутацией самой строгой во всей школе, к Мэгги она относилась с симпатией. Плотная женщина с короткими рыжими волосами пришла в суд в черно-белом жакете. Мэгги помнит, что, когда они изучали трансцендентализм, она оказалась единственной ученицей, проявившей искренний интерес к этой теме. Миссис Пачковски попросила ее задержаться после урока и сказала, как она ценит ее интерес и точку зрения. Тогда Мэгги почувствовала себя очень умной и значимой. Всю дорогу до дома она не могла сдержать улыбки.

Сегодня миссис Пачковски свидетельствует не в пользу Мэгги. Она защищает Аарона. Ее кабинет находится напротив кабинета Аарона. Миссис Пачковски говорит, что каждый день в полдень она заглядывала к коллеге, чтобы поздороваться, и никогда не видела там Мэгги.

– Кроме того, – доверительно говорит она, – учителя слишком заняты для таких глупостей.

Лора – одна из трех блондинок, которые фотографировались в тот вечер, когда Мэгги забирала Аарона из ресторана. Эту фотографию она разместила в фейсбуке лишь в конце марта, поэтому защита говорит, что это не соответствует показаниям Мэгги.

В конце этой череды выступлений Мэгги получает самый тяжелый удар. Мэгги знала, что она придет. Увидев ее имя в списке свидетелей защиты, она бросилась в туалет, и ее вырвало.

Хизер С. говорит, что во время предполагаемых отношений она была лучшей подругой Мэгги. И если бы что-то было, она бы непременно об этом знала. Фактически она называет Мэгги лгуньей. Мэгги, которую как-то раз наказали из-за Хизер. Мэгги, которая всегда ее поддерживала и заступалась.

Когда Мэгги позже узнала про показания Хизер, она сразу вспомнила, как подруга подарила Аарону на Рождество кофейную кружку со словами о любви из Библии. Аарон рассказывал Мэгги, что его жена сочла подобный подарок странным. Мари сказала, что Хизер подарила эту кружку, потому что хочет, чтобы он ее трахнул. И каждый раз, когда он брал эту кружку, Мари говорила: «Ты снова взял эту кружку «трахни меня»?» Конечно, Мэгги не могла знать, действительно ли Мари так говорила. Когда они были вместе, Аарон сказал, что Сэмми явно в него влюблена, и Мэгги страшно злилась на Сэмми, хотя не могла объяснить подруге причин своего поведения. Теперь ей кажется, что Аарон хотел либо заставить ее ревновать, либо разлучить с подругами, чтобы она никому не выдала их тайну. Ему удалось и то, и другое.

На перекрестном допросе обвинения всех учителей спрашивали, случалось ли им звонить ученикам после десяти вечера. Кэндис Пачковски и Эми Джейкобсон, помощница Ноделя по классу английского, пространно рассказывают, как много Аарон помогал своим ученикам. Обе они заявили, что сделали бы то же самое, почувствовав, что у ученика возникли проблемы. Миссис Пачковски и другим свидетелям, которые защищают Аарона, нельзя было смотреть на Мэгги. И Мэгги не видела их в зале суда, но вечером села к телевизору, в кресло, где всегда сидел отец. И все увидела. Ее затошнило, она заплакала. Она уже не знала, кто остался на ее стороне.

В заключение Байерс спросил миссис Пачковски:

– А время таких звонков не кажется вам странным? Вы сами когда-нибудь звонили ученикам около полуночи?

– Нет, – отрицательно качает головой учительница, словно только сейчас понимает, насколько странно было бы общаться с учениками в такое время суток.

Слоун

На заре существования их ресторана Ричард и Слоун устроили новогоднюю вечеринку. В тот вечер на кухне работал Уэс, правая рука Ричарда, отличный шеф. Уэс был очень привлекателен: добрые темные глаза, кустистые брови, квадратный подбородок – все это делало его одновременно и опасным, и притягательным. Тогда у Уэса были романы сразу с двумя официантками, Дженни и Даниэлой, но обе не подозревали об этом. Кроме того, Уэс спал с одной из постоянных посетительниц ресторана. Как многие обаятельные мужчины, он умел вести себя так, что после его ухода все понимали: ждать продолжения нет смысла.

Слоун знала Уэса уже очень давно. Она никогда не воспринимала его в сексуальном плане, но в Новый год около полуночи произошло нечто необычное.

Слоун работала в зале, чувствуя себя рыбкой в аквариуме: она существовала ради толпы, прихорашивалась ради них, но при этом была самой собой, одинокой и недоступной. Она чувствовала себя стройной и красивой. Ей уже много лет не приходилось вызывать рвоту – она нашла более здоровые способы поддерживать нормальный вес. Впрочем, и эти способы тоже стали манией. Она много времени проводила в спортивном зале и очень мало ела. Она придумала удобные способы заниматься спортом в течение дня: разговаривая по телефону или убираясь после ужина, она выполняла микроупражнения для бедер, и это ей нравилось.

В какой-то момент к ней подошел Ричард.

– Ты должна это увидеть, – сказал он.

Она пошла за ним на кухню.

До полуночи оставалось пять минут. Дженни и Даниэла сновали по кухне, выискивая Уэса. Постоянная гостья ресторана, с которой он встречался, тоже пришла на кухню. Три женщины хотели в Новый год поцеловать одного мужчину, и сейчас они выискивали его за холодильниками.

– А где он? – шепнула Слоун на ухо Ричарда.

Ричард указал на морозильник. Слоун приоткрыла дверцу и увидела Уэса, прислонившегося к стенке, в окружении свисающих с потолка красных кусков мяса.

Уэс приложил палец к губам. Слоун сделала вид, что не верит собственным глазам. Он подмигнул. На губах его играла полуулыбка, хитрая и одновременно нежная. Слоун улыбнулась в ответ, закрыла дверцу и вернулась в зал. В полночь она поцеловала своего мужа. В зале раздались радостные крики, звон бокалов. Наступил Новый год.

Ричард и Слоун продолжали свои эксперименты. Периодически они приглашали в спальню третьего. Обычно мужчину. Ричарда заводило, когда жена занималась сексом с другим мужчиной в его присутствии. Иногда она просто была с другим мужчиной, пока Ричард работал. Тогда Слоун отправляла ему видеозаписи, чтобы и он был косвенно вовлечен.

Мужчин обычно выбирал Ричард. Он упоминал об этом вскользь, часто в постели или за кофе, когда дети уходили в школу. Слоун никогда не запоминала этих разговоров. Она редко отказывалась. Иногда выбор Ричарда ее удивлял, но чаще всего мужчины были вполне подходящими. Она никогда не думала об Уэсе. Она знала его давным-давно. Он был красив и волосат. Слоун же любила мужчин лысых и властных, как ее муж.

Как бы то ни было, другие мужчины обычно не заводили Слоун. Ее возбуждало само присутствие третьего. Все мужчины были достаточно привлекательными, достаточно добрыми, достаточно умными. Ничего такого, что ей не понравилось бы. Но выбор делали за нее.

Женщины появлялись в их спальне реже, но и такое случалось, как в день ее двадцатисемилетия. Слоун нравилось, когда третьей была женщина. Когда в спальне оказывались двое мужчин и она одна, ей казалось, что она выставлена напоказ. Все внимание было сосредоточено на ней. Она была звездой каждой сцены. Некоторым мужчинам не нравилось, когда их мошонка или пенис касались пениса ее мужа, и ей приходилось следить, чтобы такого не случалось. Иногда ей казалось, что она – единственный игрок на бадминтонной площадке и ей нужно удержать воланчик в воздухе, отбивая его с обеих сторон сетки.

Все это организовывал Ричард, и Слоун шла ему навстречу. Впрочем, ей все это тоже нравилось. В сексе она редко делала что-то исключительно для себя, хотя однажды была очень близка к этому.

Они с подругами отправились в Сэдж-Харбор. В баре у кромки берега они пили водку. Слоун любовалась видом – в порту на яхтах зажигались огни, превращая их в маленькие фонарики. Весь вечер она почти ничего не ела. Живот ее был плоским. Даже излечившись и преодолев пищевые расстройства, Слоун все еще испытывала тревогу и даже страх перед едой. Перед тем, что еда может сделать с ней. Она никогда не страдала лишним весом. Ее чувства были не похожи на чувства человека, который сбросил десять килограммов и все еще терзается ужасом, вспоминая годы, проведенные в утягивающем белье и свободной одежде. Во время беременности она немного поправилась, и ей, как и многим женщинам, пришлось бороться с набранными килограммами. Но чаще всего кольца Слоун соскальзывали с пальцев свободно. И все же страх сохранялся.

Первый вечер в Сэдж-Харбор прошел как в тумане. Все много пили. В баре Слоун наткнулась на знакомых. Эта пара всегда была склонна к флирту, причем и мужчина, и женщина. Этот вечер не был исключением. Слоун не могла вспомнить, кто из них был больше рад ее видеть. И она ответила на флирт. А потом все вернулись в свои комнаты.

Утром Слоун позвонила Ричарду, чтобы рассказать про вчерашний вечер. Она представляла, как он расхаживает по кухне, возится со специями, разделывает большого лобстера, извлекая мясо из-под твердого панциря. Ей всегда нравились запахи на кухне их ресторана.

Ричард велел ей пойти к той паре. Ранним утром солнце светило просто ослепительно. Слоун была в приподнятом настроении, но не совсем. Она чувствовала себя стройной и красивой. Порой этого бывает достаточно для секса. Она отправила знакомым сообщение. Они ответили: «Приходи». И прислали ей номер своей комнаты.

Подруги, с которыми Слоун приехала отдыхать, курили на улице. Кто-то отправился на велосипедную прогулку. Слоун еще не сняла пижаму, но надела кроссовки. Голова у нее все еще побаливала со вчерашнего. В прохладном вестибюле отеля она, в пижаме и кроссовках, почувствовала себя глупо. Не самый убедительный наряд. Она быстро поднялась по лестнице, чтобы не встретить подруг. Подойдя к двери знакомых, она огляделась по сторонам и постучала.

Если Ричард не участвовал, то Слоун отправляла ему сообщения, а иногда записывала все на телефон, чтобы позже вместе с ним посмотреть запись.

В те моменты, когда она спала с чужими людьми, Слоун чувствовала поразительную ясность мысли. Все негативные стороны ее жизни отступали. Исчезали женщины типа ее золовки, из-за которых она начинала считать себя дурной. Исчезали все проблемы ресторана. Она забывала о деньгах. Все неприятное уходило куда-то прочь.

Тем летом Слоун прочла трилогию «Пятьдесят оттенков», и в душе ее что-то щелкнуло. Ей казалось, что она всю жизнь прожила полуслепой и вдруг надела очки. Конечно, говорить так было глупо. Словно она – первокурсница, которая в выходные прочла Ницше и почувствовала, что теперь понимает мир. Кроме того, тут не Ницше, а нечто вроде мягкого порно.

Героиня книги подписывает контракт с сексуальным доминантом, который к тому же оказался богатым, властным и красивым предпринимателем. Девушка полностью ему покорилась. Она позволяла ему пороть себя, сковывать руки наручниками и вводить шарики в вагину. Прочитав эти книги, женщины по всей стране кинулись в магазины кожаных изделий и принялись покупать хлыстики, чтобы держать их в спальне. Эти книги заставляли других женщин чувствовать себя смелыми и дикими. Слоун же почувствовала себя нормальной. Книги сделали ее жизнь нормальной. Даже романтической. Раньше Слоун не понимала своего места в этом мире. Кто она? Кем стала? Кем не стала? Люди появлялись в ее жизни и исчезали из нее, но при этом оставались самими собой. Они точно знали, кто они такие, даже если менялись с течением времени. В Ньюпорте Слоун окружали женщины в яркой летней одежде, люди из красивых летних домов. Знаменитости и президенты приходили в ее ресторан, ели блюда, приготовленные ее мужем, развлекались в баре и флиртовали с теми, кто не был их женами и мужьями. Но потом все они возвращались домой, к своей рутине, к своим гетеронормативным, моногамным отношениям. Книги же и сенсационность их публикации превратили жизнь Слоун в нечто волшебное. «Я живу классной жизнью, – думала она, – и это моя роль, и все нормально».

В свое время она взяла под полный контроль процесс питания. Теперь же и ее личная история оказалась под полным контролем. Если раньше она просто подстраивалась под желание мужа, не ощущая его своим, то теперь взглянула на эту ситуацию под другим углом. Слоун чувствовала, что жаждет большего, чего-то такого, чего она не делала раньше. В самом начале, когда Ричард впервые сказал, что она могла бы заниматься сексом с другими мужчинами и рассказывать ему об этом, подобная идея показалась ей странной. Ей не всегда нравились те, кого он для нее выбирал. Но сама идея стать иной в сексуальном плане ей нравилась. Никогда еще она не предлагала ничего сама – инициатором всегда был Ричард. Но сейчас все изменилось.

Своей лучшей подруге еще со школы, Ингрид, Слоун призналась, что она – сабмиссив, то есть партнер, выполняющий приказы другого. Она рассказала ей это, когда они отдыхали на Файр-Айленд, у южного берега Лонг-Айленда. Они надели широкополые соломенные шляпы и отправились гулять по пляжу. Ноги их утопали в песке, ветер трепал длинные волосы.

Слоун рассказала, что книги помогли ей освободиться – точно так же, как в свое время она освободилась от пищевого расстройства. Она ела тушеных моллюсков. Она поливала их маслом. Некоторые воспринимают это как должное. Мы всегда воспринимаем как должное нечто такое, чего жаждут другие.

Слоун чувствовала, что Ингрид хочет, но не решается о чем-то спросить. Да и у самой Слоун были вопросы. Так бывает, когда рассказываешь что-то лучшей подруге и все вдруг начинает казаться не таким уж радужным. Как будто все лишается благодати.

Никто не сказал: «А как ты можешь примириться с желанием мужа, чтобы ты спала с другими мужчинами?»

Но Слоун все равно услышала этот вопрос.

Она смотрела на океан, и он казался ей каким-то маленьким и серым, совсем не таким, как на ее острове.

– Теперь я знаю себя, – сказала она Ингрид. – Я лучше понимаю людей, потому что их голоса больше не сливаются в глухой шум. Тебе знакомо состояние, когда люди что-то говорят, знакомятся, а ты слышишь лишь собственные мысли? Ну так вот, я больше этого шума не слышу. Теперь я слышу людей.

Ингрид кивнула.

– Теперь я запоминаю имена, – продолжала Слоун. – Помнишь, как я всегда застилала постель буквально в ту же минуту, как только просыпалась? И делала это везде и для всех… Я застилала все постели во всем доме – и даже когда мы уезжали куда-то отдыхать, в отелях… Помнишь?

– Ну конечно, – улыбнулась Ингрид.

– Ну так вот, теперь я могу оставить постель неприбранной. Я твержу себе: «Не застилай ее». Я твержу: «Не. Застилай. Эту. Чертову. Постель!» И знаешь, что? Я этого и не делаю!

В Сэдж-Харбор дверь гостиничного номера открыл мужчина в шортах и рубашке. Женщина в льняных брюках и облегающем топе ждала Слоун в комнате. Шторы были опущены. Хозяева уже заказали шампанское. Слоун вошла в комнату, и вскоре раздался стук в дверь. Официант не смотрел на троих людей в спальне, которые заказали шампанское до девяти утра. Он предпочел смотреть в пол. Слоун рассмеялась, словно уже успела выпить шампанского.

Она чувствовала себя комфортнее, чем ожидала, и первой начала целовать женщину. Всегда нужно первой целовать женщину. Все происходит быстро. Одно следует за другим. К тому моменту, когда Слоун решила перевести дух и поднялась с постели, чтобы отправить Ричарду сообщение, оказалось, что ее телефон полностью разрядился.

– Черт!

– Что случилось? – спросили у нее.

Пара осталась в постели. Они с улыбкой ждали, продолжая ласкать друг друга. Слоун вернулась к ним. В общем, если позвонить позже, ничего страшного не случится. Она провела в чужом номере еще два часа, а может быть, и больше.

Но потом мысли о Ричарде стали ее тревожить. Кроме того, мужчина уже слишком набрался, и Слоун это раздражало. Она старалась довести его до кульминации, но ничего не выходило. Слоун злилась и на его жену: почему она не знает, как заставить мужа кончить?

Когда все закончилось, она быстро ушла, наспех собрав свои вещи. Из своего номера она позвонила Ричарду. Ричард уже нервничал – впрочем, она знала, что так и будет.

– Ты не должна была так поступать, – сказал он. – Я чувствую себя исключенным, и это ужасно.

Слоун чувствовала себя отвратительно. Ведь с ней происходило то же самое: когда Ричарда не было рядом, ей нужно было чувствовать, что он с ней, в ее сердце, в ее телефоне. Ей всегда казалось, что это должно быть очень приятно.

– Мне правда жаль, – пробормотала она.

Ричард отключился, и Слоун пошла прогуляться. Она не до конца разобралась в себе, кто она, чего она хочет. Она понимала, что ей нужно еще многое открыть, но не испытывала восторга от того, что происходило в ее жизни. Скорее она чувствовала усталость.

Слоун не знала, когда именно все изменилось, понимала лишь, что это произошло. Уэс всегда был мужчиной очаровательным. Любая женщина, общаясь с ним, начинала улыбаться. Слоун он никогда не пытался обаять. Никогда не выпускал при ней когти.

Но тем летом Уэс как-то изменился. Он начал поддразнивать Слоун, позволял себе скользить взглядом по ее ногам, когда она была в юбке.

Ричард заметил. Какое-то время он ничего не говорил, но Слоун это чувствовала. Она входила на кухню, Уэс говорил что-то забавное, она смеялась, и они смотрели друг на друга. А потом Слоун оборачивалась и видела, как Ричард наблюдает за ними с другого конца кухни. Его глаза так горели, что Слоун они казались звездами.

Ощущение еще более усиливалось тем, что все происходило в ресторане. В ее ресторане. Ресторан – это как театральная площадка. Все наряжаются, что-то празднуют. А хозяева, повара и официанты каждый вечер играют свои роли. Слоун была героиней. Высокий, красивый, умный повар флиртовал с ней. Ее муж, шеф и одновременно хозяин ресторана, наблюдал. И хотя Ричард все это одобрял и даже подначивал Слоун, конечно же, в нем жила ревность. Ревность заводила Ричарда – и заводила Слоун. Она ощущала свою силу.

Прошло почти десять лет с того дня, когда она увидела Уэса в морозилке, где он прятался от влюбленных дам в Новый год, но ту картину она не забыла. Он почти не изменился – вот только теперь его свет сиял для Слоун. Он по-прежнему был с одной из женщин из той далекой ночи. Слоун отлично знала Дженни. У Уэса и Дженни было уже трое детей, но они так и не поженились. Слоун казалось, что у них открытые отношения – это вполне соответствовало характеру Уэса, да и Дженни то и дело заводила отношения с женщинами. Когда Ричард однажды спросил, что она думает об Уэсе, Слоун про Дженни даже не вспомнила.

– Ты хочешь спросить обо мне и Уэсе? – спросила Слоун.

Они лежали в спальне. Слоун только что закончила вечернюю гимнастику. Она всегда делала упражнения для ягодиц в стиле Джейн Фонды, но часто добавляла к ним отведения ног в стороны и приседания. Слоун стала заниматься гимнастикой на ковре в спальне с того самого момента, когда началась ее борьба с пищевым расстройством. Занималась она всего пять-десять минут, но не пропускала ни вечера, даже когда была пьяна или под кайфом.

– Что думаешь? – повторил Ричард.

– Да, – ответила она, глядя в потолок. – А почему бы и нет?

Через несколько недель она оказалась в ресторане одна с Уэсом. Конечно, там были и другие – помощники и официанты, – но они не считались. Они не входили в социальный круг Слоун. Ричард только что ушел, поцеловав ее на прощание. Ему нужно было везти детей на барбекю.

Слоун недавно сделала новую татуировку – на линии бикини. Место татуировки все еще побаливало, и это ее возбуждало.

Уэс разделывал рыбу. На лице его вечно темнела щетина, и выглядел он немного неряшливо. Слоун всегда была склонна к флирту, но в то же время тонко управляла своей сексуальностью. В нужные моменты она что-то усиливала или ослабляла. С Уэсом этого делать не приходилось. Ее заводило то, что можно просто быть самой собой.

– Привет, – сказала она.

– Привет, – поднимая глаза, ответил он.

Слоун почувствовала пульсацию между ног.

– Я сделала новую татуировку.

– Да?

Оба улыбнулись, и Слоун спросила, не хочет ли он взглянуть. Ричард и Слоун жили рядом с рестораном, и Уэс часто заходил к ним что-то забрать или просто выпить кофе. Поэтому приглашение прозвучало совершенно нормально и вполне безопасно.

Слоун отправила Ричарду сообщение. Она писала, что собирается сделать, и знала, что получит благословение. Слоун знала, что Ричарду нравится, когда она берет на себя инициативу – после его предложения. Она знала, что ему нравится отрекаться от власти, и была рада идти у него на поводу.

В спальне она опустила пояс брюк, чтобы показать Уэсу татуировку. Он опустился рядом с ней на колени. Она почувствовала его теплое дыхание, а потом жесткую щетину.

Оргазм был таким, словно они уже много лет кончали вместе. Но ощущению нормальности мешало понимание того, что они делают что-то недозволенное. Слоун была счастлива. Они оделись, и она кинулась к телефону. Слоун рассказала мужу, как все прошло, а он написал в ответ, что очень трудно развлекать детей, когда все стоит. Слоун улыбнулась. Они с Уэсом заговорили о жизни, детях, ресторане – о всяких мелочах, словно за семейным ужином. Все казалось абсолютно естественным.

После этой встречи в жизни Слоун наступил период самого комфортного и счастливого секса. В жизни Ричарда тоже. Найти подходящего третьего всегда было нелегко. Подходящего мужчину. Интересные, красивые, качественные мужчины их возраста были женаты или просто не интересовались отношениями, к каким стремился Ричард. Кроме того, Слоун не всегда нравилось заниматься сексом с незнакомцами. Со всеми их проблемами и недостатками. Когда мужчина находился сзади, он мог одной сильной рукой удерживать ее бедра, а другой элегантно удерживать за спиной собственную рубашку. Такие вещи ей не нравились. Кто-то был слишком склонен к насилию, от кого-то неприятно пахло.

С Уэсом подобных проблем не было. И сложностей. Все было приятно и спокойно. Ричард и Уэс часто занимались с ней сексом, вместе и по отдельности. Поцелуи были чувственными. Как восхитительно было целовать мужа, когда между ног находится ослепительно красивый мужчина! Или наоборот… Было приятно заниматься сексом с другим мужчиной под одобрительным взглядом мужа. Она никогда не чувствовала себя нечистой. Она чувствовала себя любимой. Она чувствовала, что их с Ричардом желания наконец-то осуществились так, как она не смела и мечтать. Она чувствовала себя живой.

Иногда секс длился всего полчаса. Они не стремились к сексуальному марафону с шелковыми простынями и свечами. Все длилось ровно столько, сколько было нужно каждому партнеру. Обычно дольше всех нужно было Слоун, потому что, хотя она и думала об этом целыми днями, когда все происходило в реальности, нервы ее подводили. И она это принимала. Она говорила мужчинам, что все в порядке, а когда Уэс уходил, доводила себя до оргазма сама или с помощью Ричарда, воспроизводя мысленно то, что только что происходило в их постели. Когда было время, они втроем одевались и пили кофе – точно так же, как если бы в постели были только Слоун и Уэс. Они общались как за обычным семейным ужином.

С момента начала новых отношений Уэс редко говорил о Дженни. Слоун давно привыкла к такому в мужчинах. Рядом с ней их женщины исчезали. Но она думала, что Дженни знает. Впрочем, Уэс был человеком добрым, и он наверняка все сделал правильно.

Слоун боялась, что их счастье может разбиться. Уэс внес в ее семейную жизнь нечаянную радость. Он сделал Слоун самой собой. Ее ждали два гетеросексуальных мужчины, и оба постоянно хотели ее. Она чувствовала себя всемогущей.

Как-то вечером Слоун сказала Уэсу:

– А ты не спрашивал у Дженни, может быть, она хочет к нам присоединиться?

Когда она об этом заговорила, они отлично проводили время. Смеялись над каким-то поступком общего приятеля. Но по реакции Уэса Слоун поняла, что Дженни не знает, где он проводит вечера.

Позже, когда они остались вдвоем с Ричардом, Слоун сказала:

– Не думаю, что она знает.

– Она должна знать.

– Я почти уверена, что нет.

Ни Ричард, ни Слоун не хотели разрушать то, что имели. Но что-то произошло, и отменить это было нельзя. Из окна она видела маяки – они никогда не выключались. Она ощущала какую-то тревогу, ощущала всем своим существом. Долгое время она жила в постоянном страхе: вдруг Дженни ничего не знает – сидит дома, печет печенье для детей, пропалывает сад, волнуется из-за денег… И не знает, чем ее партнер занимается вечерами. Слоун боялась, что все откроется, что ее назовут ужасной женщиной. И со временем так и произошло.

Стояла зима, но было не холодно. Слоун гуляла с соседской собакой. Ричард уехал. Она скучала по нему, но чувствовала себя вполне спокойно. Она занималась домом, читала, встречалась с подругами. После прогулки она решила зайти на рынок, купить что-нибудь забавное для детей. Иногда они любили что-нибудь вместе испечь или украсить. Вот в такие беззаботные и радостные моменты кирпич обычно и падает на голову.

На повороте, откуда она видела океан, звякнул телефон.

«Я залезла в телефон Уэса. Прочитала вашу переписку. Я видела твои фото».

Незадолго до этого Слоун написала Уэсу, предложив встретиться. Она написала что-то легкомысленное типа «не могу дождаться…». И вот пришел ответ.

Ей показалось, что улица смотрит на нее множеством глаз. Глаза обрели даже ягоды на замерзших ветках. Слоун почувствовала себя голой, отвратительной. В тот миг она перестала быть матерью, женой, хозяйкой ресторана… Она даже не была здоровым человеком. Ее окутала непроглядная тьма.

Чтобы не упасть, она крепче ухватилась за поводок. Слоун пыталась сосредоточиться на собаке. Пес не знал, что за человек стоит перед ним. Стыд охватил Слоун, но за ним ничего не было. Слоун не чувствовала ничего внутри. Может быть, она снова умерла? Как бы тяжело ей ни было, но она понимала: ответить нужно немедленно. Слоун огляделась, не сидит ли Дженни в припаркованной машине, не наблюдает ли за ней.

«Это не то, что ты думаешь», – написала она. Увидев эти слова на экране, она мгновенно возненавидела себя.

Слоун знала, что в подобных ситуациях почти все оказывается именно тем, чем думаешь.

Она стояла на дороге, и отвращение к себе росло и крепло, становясь выше деревьев. До сегодняшнего дня Слоун думала: «Может быть, все нормально. Может быть, она знает. Может быть, она пока еще только знает, но когда-нибудь тоже будет с нами».

Но более притворяться было невозможно. Именно тогда Слоун поняла, что всегда знала: Дженни ни о чем не догадывается. Ей просто хотелось убеждать себя в обратном.

Пришло еще одно сообщение. Дженни писала, что никогда больше не хочет ни разговаривать со Слоун, ни видеть ее, ни слышать о ней. Но ей нужно знать, что Слоун ничем ее не заразила.

Слоун замутило.

Она знала, что до нее никому нет дела, но ей хотелось попытаться спасти Дженни и Уэса. Ей хотелось защитить Уэса, помочь ему.

Слоун не ответила. Дженни настаивала. Она хотела знать, не больна ли Слоун. И знать это она хотела немедленно.

Слоун снова все отрицала. Она написала, что между ней и Уэсом был неподобающий флирт – и только. «И только», – написала она. Слоун смотрела на слова на своем экране. Собака не тянула за поводок. Пес просто сидел и ждал.

Было две разные правды. Первая заключалась в том, что Слоун никогда не считала, что должна думать о Дженни. Принимать правильные решения для партнера должен был Уэс. Вторая правда – пожалуй, даже более истинная, чем первая, – была в том, что мужчины думают не так, как женщины. Возможно, Слоун в чем-то была сексисткой, но она знала, что мужчины могут быть эгоистами. Пока их потребности удовлетворяются, они не думают о цене. Это она, Слоун, женщина, должна была позаботиться о другой женщине.

Была и третья правда: присутствие Уэса в ее жизни делало Слоун цельной. Он делал нормальным то, чем она занималась с мужем. Она даже не понимала, как жила бы без него.

Контакты прекратились почти мгновенно. Слоун хотела, чтобы Ричард поговорил с Дженни. Ричард ответил, что подумает. Прошло какое-то время, и он сказал, что лучше оставить все как есть. Пусть угли остынут. Не стоит вмешиваться в жизнь другой пары.

– Но мы уже вмешались, – возразила Слоун.

Несколько месяцев Слоун не знала, останется ли Уэс с Дженни. Она тревожилась об их семье, о детях. Слухи были прямолинейны: у Слоун интрижка с Уэсом. Как всегда, сплетники не вникали во все сложности. Еще меньше им нужна была истина.

Слоун страдала. Она тосковала по Уэсу, по мужчине, который сделал ее жизнь спокойной и заставил поверить, что такой образ жизни не столь уж и странен. Конечно, Ричард всегда был ее опорой, а Уэс был человеком со стороны, но именно он помог сделать ее выбор законным. Он стал настоящим другом. Он сделал то, чего хотел для нее Ричард: помог почувствовать себя менее сексуальной, но более любимой.

Она безумно хотела, чтобы Ричард объяснил Дженни, что это он толкнул Слоун на этот шаг. И это была правда. Она хотела, чтобы он сказал: «Послушай, это не Слоун соблазнила Уэса. Мы неправильно представляли себе ваши отношения. И мы сделали это вместе. А не одна Слоун. Она не такая, как ты думаешь».

Об этом думала не только Слоун. Ее лучшая подруга Ингрид сказала:

– Ричарду нужно сходить к той женщине. Это нужно сделать.

Через несколько месяцев Слоун увидела всю семью на пароме. Она была одна. И почувствовала едкую кислоту во рту. Страх. К счастью, Дженни что-то искала в сумочке. Уэс и дети болтали и смотрели на воду. Они на что-то указывали, Дженни посмотрела туда же, и они засмеялись. Слоун видела, что они счастливы. «Это пустое, – подумала она. – Все прошло. Ничего плохого не случилось».

Она подумала, что Уэс заметил ее, но ни он, ни Дженни этого никак не показали и продолжали смеяться и болтать, как счастливая семья. Слоун села в свою машину и просидела там до самого конца. Она ощущала странное облегчение. Слоун думала, видел ли ее Уэс. Похоже, что да, но, конечно же, вполне возможно, что и нет. Возможно, что ее вообще никто не видел.

Лина

Следующее сообщение от него пришло в четыре часа. Дети были дома. В это время Лина обычно разогревала ужин, загружала постиранное белье в сушку и протирала зеркала. Если она знала, что увидит его завтра, оставшаяся часть дня становилась для нее лучшей – она могла фантазировать о следующем вечере.

Но он никогда не назначал ей свиданий заранее. Он писал ей тогда, когда возникало желание. И это было жестоко и угнетающе. Желание Эйдена могло, как сейчас, возникнуть в четыре часа, когда дети были дома и присмотреть за ними было некому.

И никаких переговоров. С такими мужчинами невозможно идти на переговоры. Через два часа их желание исчезнет. Если Лина ответит недостаточно быстро, он просто уйдет в кладовку и удовлетворит свое желание среди мягких бюстгальтеров жены. Он выплеснет бледную струю спермы в коричневый пакет из «Мейсиз», оторвет влажный уголок и выбросит в мусорное ведро. И там этот мокрый комок пролежит целый день, пока Лина будет, как одержимая, думать и мечтать об Эйдене и до изнеможения заниматься гимнастикой, как это было в последние несколько недель.

Когда у Лины наступает просветление, она понимает, что он думает о ней только тогда, когда ему удобно, когда он пьян, когда ему скучно, когда в его жизни возникает идеальный шторм, когда он может с ней встретиться без труда, не рискуя быть увиденным, не создав себе проблем на работе и не потратив слишком много бензина. Но даже в таких ситуациях, если встретиться не удается, он не расстраивается. Даже тогда ему все равно. Это мучительно, но Лина уже смирилась.

Сейчас она готовила салат на кухне, резала помидоры. Сначала лезвие ножа прорезало тонкую кожуру, а потом впивалось в бархатистую сердцевину – и это напоминало секс. Сейчас Лине все напоминало секс. Во сне она видела, как стоит по колено в соленой воде, как целует Эйдена и занимается с ним сексом, как он слизывает устриц между ее ног, как они занимаются сексом на одеяле, расстеленном прямо в лесу, и потом в ее волосах остаются листья. Она думала, что ей надеть в следующий раз, представляла, как он коснется подола ее черного хлопкового платья, как поднимет его до бедер, как большой палец его пройдется по нижней кромке трусиков. Она мечтала о пылающих оранжевых закатах, хотя до этой влюбленности не обращала на закаты никакого внимания. До того как влюбилась снова.

Но, когда он пишет в четыре часа, все фантазии рушатся. Ей хочется плакать, думая, как чудесно все было бы, если бы он написал ей накануне или хотя бы утром. Как приятно было бы испытывать возбуждение и предвкушение без мучительной паники. Как было бы хорошо, если бы он думал о ней и давал ей время заранее побрить ноги.

Но он написал очень просто: «Какие планы?»

Сейчас он на работе, указывает рабочим, откуда вывозить землю. А может быть, в баре, в двух милях от их места, потягивает холодное пиво. А может быть, он сидит в туалете бара и набирает сообщение на телефоне.

Черт!

Лина знает, что его слова означают: «Я трахну тебя прямо сейчас, если ты успеешь добраться до места в отведенное время».

«Какие планы?»

«Я свободна на весь вечер».

«Река».

«Река, – повторила она. – Увидимся там».

Дети дома. Все знакомые женщины (а их немного), которые могли бы за ними присмотреть, заняты. Лина знает, что они заняты, потому что уже позвонила, написала и связалась в фейсбуке со всеми. Родители оставались с детьми вчера, и они обязательно назовут ее плохой матерью. Лина все же набрала их номер, но родителей не оказалось дома. Одна женщина все же перезвонила Лине. Лина ответила на голосовое сообщение, пообещала заплатить пятнадцать долларов в час. Для этого района это очень хорошие деньги. И женщина сказала, что присмотрит за детьми.

Лина в восторге. Она нашла женщину. Она заказала пиццу. Она подъехала к месту работы мужа, оставила «Бонневиль» там и забрала его машину. Ключи она оставила в «Бонневиле». К реке Лина поехала на большом внедорожнике мужа. Всю дорогу она переживала, что не успеет вовремя.

«Приеду чуть позже пяти, – написал Эйден. – Подожди».

«Что за черт! – подумала Лина. – Что я творю?!»

Ей страшно написать, как далеко она уже уехала, потому что он ответит: «Лучше не сегодня». От этих слов ее всегда мутит.

От всех лекарств, которые она принимает, ей постоянно кажется, что вот-вот случится сердечный приступ. А потом приходит сообщение от Эда. Он вечно пишет что-то дурацкое. Лине хочется послать его к черту. В жизни нет ничего хуже, чем ждать сообщения, а потом получить сообщение совсем от другого человека, не того, о котором так страстно мечтаешь.

«Я почти доехала», – ответила она Эйдену.

«Лучше отменим, малыш. Уже поздно».

«Нет, я уже почти на месте. Ну пожалуйста».

«Лучше отменим», – повторил он, и она почувствовала, как ее розовое сердце шлепнулось на сковороду, поджарилось с одной стороны, его перевернули и принялись жарить с другой стороны.

«Пожалуйста, я уже еду», – в отчаянии написала она. Одной рукой Лина держала руль, другой набирала сообщение, стараясь писать быстро и правильно.

«У реки слишком много народу», – ответил он.

До поворота на их дорогу Лине осталось всего пять минут. Ну, около пяти.

«Пожалуйста, – написала она. – Я почти доехала».

Он не отвечал довольно долго. На глаза Лины навернулись слезы. Она почти не видела дороги. Она пригласила няню, хотя это для нее слишком дорого, она заказала пиццу, она наврала мужу и детям. Она проехала сорок миль на двух машинах, причем одна из них в прокате с ограниченным количеством бесплатных миль. Она сделала то, чего делать не должна была. Лина поверить не могла, что все еще едет. Она не повернет назад. Он обязан встретиться с ней. И она начала молиться.

«Эйден? Пожалуйста!»

Ей страшно, что он почувствует в ее сообщениях мольбу. «Ну пожалуйста, пусть он приедет, – продолжает молиться она. – Пусть он приедет. Господи, ну пожалуйста! Ты дал мне так мало счастья! Я всего лишь хочу увидеть этого мужчину, еще один только вечер».

Если ей придется повернуть назад, если все это окажется впустую, она умрет. Она твердо в этом уверена.

И тут телефон звякнул.

«Приезжай в Best Western».

Этот отель по дороге, рядом с супермаркетом и автозаправкой.

Лина свернула с трассы как раз вовремя. Ее сердце и все, что находится ниже талии, отлично знает этот отель. Лина глянула на свое лицо в зеркало, поправила белье. Соски у нее отвердели. Ее била дрожь, но это было приятно.

Женщина в отеле сказала, что заплатить наличными нельзя, а использовать кредитные карты мужа, чтобы заняться сексом с Эйденом, Лина не могла.

Женщину за стойкой зовут Глорией. У нее гладкие темные волосы, ровная челка. Лина ненавидит всех, кто не хочет ей помочь. И сейчас ей показалось, что весь мир ополчился против ее счастья.

«Ты уже здесь? Пожалуйста, оставайся у реки. Я уже еду», – написала она Эйдену.

Она поехала на север к Смит-Вэлли. Пять минут – и поворот на запад, на дорогу к реке. Вот такой путь ведет к восьмому чуду света.

Лина заторопилась, восемьдесят, девяносто миль в час. Она доехала. Его машина уже стоит на месте. Она счастлива, ее буквально захлестнуло ощущение абсолютной эйфории. Врачи прописывают ей от депрессии лекарства, названий которых она не может произнести. Каждый раз она получает от них новый пакетик с таблетками. Если бы они только знали! Если бы они только знали, что лучшее лекарство – это мужчина, который приезжает туда, куда обещает. Вот что ей нужно, чтобы жить без боли.

На Лине черная рубашка, джинсы и кожаная куртка. Эйден приехал в рабочей одежде.

Он подошел к пассажирскому сиденью ее машины. Лина счастлива, но в то же время немного зла. Ей тяжело справляться с собой. Всю неделю она писала ему в фейсбук. Эйден открыл дверцу и сел в машину.

– Ты видел мои сообщения. Но не ответил.

– Я был очень занят, малыш.

– Но ты мог бы написать хоть словечко!

Оба замолчали.

– Ты любишь свою жену?

– Да, она нормальная…

Повисла новая пауза. Потом он взял ее за руку и погладил. Лину замутило.

Где-то прокричал петух, и Лина вспомнила о дедовской ферме. Она показывала Эйдену заставку на своем телефоне – фотография детей с ее бабушкой и дедом. Ей хотелось бы купить их ферму, но они наверняка оставят ферму ее родителям, а те ее тут же продадут.

Лина положила голову на плечо Эйдена, а он гладил ее по руке. Она протянула руку, погладила его по щеке с ямочкой. Больше всего она всегда боялась, что Эйден не испытывает к ней никаких чувств, что его интересует только секс. Но в такие моменты она знала, что он чýвствует. Что он ее любит.

Они перебрались на заднее сиденье и занялись сексом, не отрывая взгляда друг от друга. Она боялась показаться ему недостаточно красивой, но все равно смотрела на него. Как в последний раз в отеле. Только на этот раз она не упускала ни одной мелочи. Ей хотелось выжечь эти движения в своем мозгу, чтобы они согревали ее по ночам. Хотелось запомнить то, что нравилось ей больше всего: как он переворачивает ее, не выходя из нее, как удерживает так крепко, что она не может пошевелиться, как движется медленно и ритмично.

Как Эйден начинает двигаться резко и быстро, и порой член его выскальзывает из нее и утыкается в полоску кожи между вагиной и анусом. А иногда она начинает двигаться ему навстречу, чтобы не одному ему выполнять всю работу, и тогда он считает ее невероятно одаренной в сексе. А член у него такой огромный, что она чувствует себя рядом с ним не матерью двоих детей, а девственницей-подростком.

Как они лежат на полу машины, и она оседлывает его, упираясь руками в пол, а он удерживает ее за ягодицы. Она трахает его прямо на полу, поднимаясь и опускаясь, как краб или акробат, и локти ее направлены в ту же сторону, что и колени, словно она создана специально для этого движения.

Как он удерживает обе ее руки, опускаясь на нее.

Как он буквально съедает ее, словно кусок теплого вишневого пирога.

Как он выходит из нее и кончает прямо на волосы на ее лобке.

Как он после целует ее грудь и сосет соски. Как он вводит в нее пальцы, чтобы она могла кончить первый раз – или уже во второй.

Как он играет пальцами. Как они нежно и любовно движутся внутри ее.

Как он гладит ее повсюду, и проводит пальцами по вагине, и игриво проскальзывает внутрь, и выходит наружу, чтобы почувствовать ее под своими пальцами, а потом снова скользит внутрь.

Эд обычно просто гладил ее по руке и спрашивал: «Возбуждает?» Для него главным было спросить. А ей хотелось ответить: «Ты смеешься надо мной?! Повали меня, схвати, начни целовать! Будь же ты мужчиной, черт тебя побери!»

«Дело ведь не только во мне», – обычно говорил Эд.

«Но это то, чего я хочу», – обычно отвечала Лина. Разве она просила многого? Когда любишь кого-то, ему ведь нетрудно целовать тебя и заниматься с тобой любовью именно так, как тебе хочется.

Но черт с ним, с Эдом. Эд в прошлом. Эд умер.

Когда в тот день все подошло к концу и Лина кончила во второй раз, она включила радио и сказала:

– Наши «Щенки» выиграли в воскресенье.

– Мммм, – пробормотал он.

– А я рассказывала тебе, как Дэнни вчера принимал ванну и вода забурлила, а я сказала: «Дэнни! Ты что, пукнул в ванне?» А он ответил: «Мамочка! Я пукнул в ванне!»

Эйден рассмеялся. Он хотел что-то сказать, но она его остановила:

– Шшшш, помолчи минутку, я хочу послушать про «Щенков».

Она прибавила громкости. Для нее это большая победа. Она сумела притвориться, что у нее есть в жизни что-то, кроме него. Эйден ухмыльнулся. Он обхватил ее лицо руками и начал целовать. Никто в мире не целуется так, как он. Это ее момент из «Принцессы-невесты». Через несколько месяцев она соберется устроить девичник в стиле «Принцессы-невесты» – они посмотрят кино, а потом будут пить вино в горячей ванне. Откликнутся лишь двое, и одна скажет, что ей нужно отпрашиваться с работы за две недели, а вторая пришлет хмурый смайлик и ответит: «В эти выходные мы отмечаем день рождения моего муженька!»

Когда Эйден целует ее так, как сейчас, она не может безмятежно наслаждаться. Она постоянно думает о том, что это время кончится. Есть моменты, которые ей нужно запомнить навсегда. Некоторые люди, в том числе и доктор, который прописал ей прогестерон, говорят: «Лина, вокруг тебя целый мир. Он ждет тебя!» Эти слова выводят Лину из себя, потому что все эти люди счастливо живут своей жизнью.

Но то, что он поцеловал ее первый, раньше, чем она успела поцеловать его, сводит ее с ума. Ей показалось, что она получила первый приз. Лина понимала, что даже в любви идет постоянное соревнование: каждому хочется страдать меньше, чем другому. Лина уже одержала победу после секса – ей удалось притвориться, что «Щенки» значат для нее больше, чем слова Эйдена. Но теперь ее снова охватила тоскливая тревога. Она почувствовала себя так, как часто чувствовала себя ее мать.

Лина тихо прошептала, чтобы Эйден не уходил. Чтобы не переставал целовать ее. И он поцеловал ее – несколько коротких, но безумно страстных поцелуев. Она сексуально простонала:

– Еще, еще, еще…

Ей хотелось, чтобы поцелуи остались с ней на целый месяц, прежде чем она с ним снова увидится.

Следующий поцелуй стал самым невероятным в ее жизни. Эйден притянул ее к себе и целовал, целовал, целовал, целовал. Его язык двигался у нее во рту, не стремясь вырваться. Лина стонала прямо ему в рот. Он прижимал ее так сильно, что его рот опускал ее все ниже и ниже, к нему на колени. Они целовались и стонали очень долго. Именно этого она всегда хотела. Лина всегда знала, что секс с тем, кого считаешь самым красивым, – это самая важная биологическая потребность, которой многие постоянно пренебрегают.

Эйден поцеловал ее в последний раз, глубоко и медленно. А потом отошел в кусты. Из своей машины он достал банку с пивом, остановился, прислонившись к дверце, выпил пиво и постоял еще несколько минут.

Потом она отправит ему сообщение: «Спасибо, что провел со мной сегодня столько времени».

А если бы ее спросили, как долго все это продолжалось, она ответила бы: «Очень долго! Я бы сказала, почти полчаса!»

Мэгги

Аарон Нодель, сжав в руке четки, идет на место для дачи показаний.

Его адвокат начинает прямой допрос. В суде сегодня тише, чем обычно. Хой задает диккенсовские вопросы – где Аарон родился, где живет. Аарон Нодель называет себя истинным уроженцем Северной Дакоты. При его словах сразу вспоминаются темные реки и длинные, плоские дороги. Он родился в Бьюле, в семье учителей. Отец умер, когда Аарону было семь лет, и мать вышла замуж повторно, за доктора. У Ноделя шесть родных братьев и сестер и еще сводные, с Маршалловых островов. В школе Нодель активно занимался спортом, был членом разных клубов. Школу он окончил в 1997 году и поступил в Университет Северной Дакоты, где изучал электротехнику, собираясь стать инженером. Но потом выбрал путь учителя. В зале суда то и дело возникает смех – так всегда посмеиваются над забавными рассказами приятного человека.

Учителем Нодель решил стать под влиянием родителей – в память об умершем отце, о котором слышал всегда столько хорошего. С Мари он начал встречаться уже на первом курсе университета. Их отношения продолжились и после выпуска. Аарон получил работу в католической школе Шэнли, где встретились и полюбили друг друга Арлена и Марк Уилкен. Допрос превращается в обычный разговор. Двое мужчин болтают о том, как один из них искал свое место в мире. Хой спрашивает, когда Аарон и Мари поженились.

– Так… м-да, я же под присягой, так что нужно уточнить… Да, точно, 26 июля 2003 года.

Смех слушателей.

Адвокат спрашивает о детях Аарона. Одному десять, другому восемь, третьему два. Большой разрыв между восьмилетним и двухлетним. Есть пары, у которых дети появляются с аккуратным интервалом в два года, а есть такие, кто руководствуется в этом деле наитием. Есть и те, кто начинает жить по графику, а третий ребенок появляется в силу каких-то серьезных причин.

Адвокат переходит к учительскому стилю Аарона. Он спрашивает, что Аарон говорит ученикам в первый день учебы.

– Я всегда говорю им самое главное: я не знаю, что происходит в их жизни. Но я знаю, что стены моего класса не могут вместить всю их жизнь. Я знаю, что в их жизни могут быть трудности, которые помешают тому, что я пытаюсь сделать, чего пытаюсь достичь вместе с ними. И если у кого-то возникнут такие трудности, они всегда могут рассказать мне, чтобы я их поддержал.

Адвокат спрашивает о том, как Аарон жил и работал в период предполагаемого преступления. Аарон рассказывает, как поднимался каждое утро, отвозил детей в детский сад, а потом ехал в школу. Он признается, что не всегда успевал в школу вовремя. Его раскаяние ощущается почти физически.

Хой элегантен и точен.

– Вы знали, сколько точно учеников должно находиться в вашем кабинете к восьми тридцати каждое утро?

– Не точное число, но какая именно группа учеников – да, я знал.

– Вы сформулировали лучше, чем я, – произносит Хой. – Благодарю вас.

Мэгги и прокуроры чувствуют, что, выходя из зала суда, люди будут думать: «Аарон Нодель очень точен и аккуратен. Он ничего не скрывает».

Хой спрашивает, с кем Аарон обычно обедал.

– К огорчению моих коллег-женщин, которые всегда считали, что мы держимся особняком, мы обычно обедали своим мужским коллективом: Шон Кринке, я и мистер Мерфи.

Прокуроры понимают, что происходит, что пытается доказать защита. Вот человек, который уважает границы в отношениях с противоположным полом. Ему не нужно обедать с дамами. У него есть любящая жена и трое детей. У них чистые кухонные полотенца, а в холодильнике всегда есть яйца. Возможно, это напоминает присяжным об их собственной упорядоченной жизни. А что, если любому из них придется провести тридцать пять лет в тюрьме, если какая-то Джейн Доу обвинит их в сексуальных отношениях с ней? А что, если она просто влюбится в него? И что, если этот присяжный окажется таким женатым парнем, этаким добрым самаритянином с принципами, детьми, домашним развлекательным центром и годами тщательно выстроенной жизни за плечами? Уплатить налоги вовремя, в апреле. Развесить рождественские украшения за день до того, как они появятся на домах соседей, и убрать на день раньше. Вежливые дети с аккуратно подстриженными ногтями. Пицца по вечерам. Прекрасный отец, умерший так рано. Профессиональный отчим. И не забывайте, еще и учитель года. Такой человек не мог делать подобное день за днем, чтобы когда-нибудь какая-то девица указала на него пальцем и заявила: «Этот мужчина ласкал меня в своем классе, занимался со мной оральным сексом в цокольном этаже своего дома, когда его дети спали наверху, а жена, которая никогда не покидала дома, уехала в командировку. Или отправилась с подругами в боулинг». Это просто невозможно. Господи, помоги этому человеку.

И о чем же учителя-мужчины разговаривали за своим мужским обедом?

– Отчасти это объяснялось тем, что мы… я не хотел бы… ну, у нас довольно большая школа. Пятнадцать учителей, и двенадцать из них – женщины. В такой ситуации трем парням не всегда хочется говорить о том, о чем они могли бы поговорить. Поэтому обычно мы болтали о фэнтези-футболе и обо всяких мужских делах.

Хой спрашивает, как проходил обычный день в школе. По минутам. Нодель говорит, что часть времени проводил за столом, когда кто-то из учеников подходил обсудить свои проблемы. Да, в школе есть кабинет психолога, и учителя порой отправляют учеников туда. Но иногда ученики хотят поговорить именно с Аароном Ноделем. Иногда им кажется, что именно он знает ответ.

Хой внимательно выслушивает ответ, из которого следует, что на предполагаемое изнасилование несовершеннолетней у Ноделя просто не было времени.

– Давайте поговорим о том, что привело нас в этот зал, – говорит он.

– Хорошо, – кивает Аарон.

– Перейдем к этим обвинениям. Когда вы впервые узнали, что кто-то выдвигает против вас обвинения?

– Это случилось четырнадцатого февраля, в День святого Валентина.

– Какого года?

– Две тысячи… Четырнадцать месяцев назад. Две тысячи четырнадцатого.

– И как вы об этом узнали?

Аарон рассказывает, что уроки закончились и в его класс вошел заместитель директора школы. Этот момент разделил его жизнь на «до» и «после». Заместитель директора, Грег, сказал:

– Привет, Аарон! Можем поговорить?

– Конечно, – ответил тот.

Грег отвел Аарона в соседнюю комнату. Казалось, Грег находился в прекрасном настроении. Аарон даже не подумал, что случилось что-то неприятное. Может быть, ему выделили премию?

Это было в Шайенне – Аарон перешел в другую школу в Западном Фарго, чтобы работать поближе к дому и преподавать в той школе, куда должны были поступить его дети.

– За столом я увидел миссис… о, доктора Фремстад, директора нашей школы. Присутствовал еще заместитель инспектора школьного округа. Он был очень серьезен. Помню, я сказал: «Все в порядке? Вы все такие серьезные». Я испугался, что кто-то умер и меня вызвали именно поэтому. Мне предложили сесть.

Аарону сказали, что никто не умер. Ему не сказали, в чем заключаются обвинения, сказали лишь, что сложилась такая ситуация. Его отправили в административный отпуск на шесть месяцев.

Когда этот период заканчивался, он чистил ковер пылесосом, и тут зазвонил телефон. Это была его сестра. Аарон увидел, что она звонила дважды, и догадался, в чем причина. Перезванивать сестре он не стал, а открыл на компьютере Форум Фарго. Тогда он и узнал, что его обвиняют… в этих преступлениях.

Хой спрашивает, пытался ли он получить текстовые сообщения, которыми обменивался с Мэгги Уилкен. Аарон говорит, что пытался. Он связался с компанией Sprint, но они не смогли ничем помочь. Эти сообщения были отправлены слишком давно.

Затем Хой спрашивает про Мэгги. Аарон с трудом припоминает, какие его курсы она посещала, когда только перешла в старшие классы. Но он помнит ее в выпускном классе. Он подтверждает, что они стали больше общаться после рождественских каникул, когда Мэгги переживала смерть своего кузена. Она рассказала, что провалила обязательный экзамен по алгебре. Она рассказала, что ее родители алкоголики и это для нее очень мучительно. Она часто ссорилась с ними из-за пьянства. А еще ее брат и отец вместе курили марихуану. Кроме этого у нее были обычные подростковые проблемы с друзьями, и школой, и с противоположным полом – этакая экзистенциальная тревога.

Затем адвокат и подзащитный переходят к довольно техническому обсуждению трудных учеников. В Западном Фарго и в Шайенне есть различные программы помощи таким детям: «Изменить мир – пять учеников» и «Реакция на вмешательство». Оба оперируют цифрами. Идея заключается в том, что 80 процентов учеников спокойно справляются с проблемами самостоятельно, но 20 процентам нужна дополнительная помощь. Всяким Мэгги и им подобным. Учителя решили выявить в каждом классе из двадцати пяти учеников пятерых, кому нужна такая дополнительная помощь. А потом они обсуждали индивидуальные стратегии на еженедельных совещаниях.

Хою явно наскучивает методичность учителя года. Он говорит:

– Нам необязательно погружаться в образовательную теорию.

Но Аарону есть что сказать. Наилучшей стратегии работы с такими детьми его научил учитель математики Дуэйн Броу. Броу называл эту стратегию «два к десяти». Выявив трудных учеников, нужно беседовать с ними после занятий каждый день в течение десяти дней, при этом уделять не меньше двух минут ежедневно. Цель, по словам Аарона, заключалась в том, чтобы обеспечить связь ученика с учителем и со школой в целом.

– И в чем с образовательной точки зрения важность связи между учеником и учителем?

– Почти все исследования сходятся в одном, – отвечает Аарон. – Когда ученик ощущает связь со школой, успеваемость стремительно улучшается. Те же, кто не ощущает такой связи, вполне могут бросить учебу.

Мэгги стала одним из пилотных учеников. Стратегия явно принесла плоды, потому что в январе Мэгги стала больше общаться с ним – не только после уроков, но и по телефону, и через текстовые сообщения. Цель была достигнута – и связь установлена. Аарон поясняет:

– Я не говорил ей, что это нормально. Но не говорил и обратного.

– Почему? – спрашивает Хой. – Такая активная переписка с ученицей и многочасовые телефонные разговоры в позднее время – не самая обычная практика.

Аарон говорит, что у него были лучшие намерения. Он хотел помочь девочке.

Хой, беря на себя роль адвоката дьявола, настаивает:

– Но все же… Что вы скажете об этих звонках?

Аарон говорит, что Мэгги Уилкен стала назойливой. Беседовать по телефону хотел не он, а она. Но ему казалось, что она может сорваться, так что он шел ей навстречу. Она была настоящим торнадо, но он надеялся замедлить ее срыв.

Хой спрашивает, о чем они говорили все это время. Сколько времени он вел психологические разговоры, а сколько уделяли обычным темам, вроде «какой твой любимый цвет?».

Аарон признается, что не помнит содержания большинства разговоров. Вспоминается ему только один: восьмого марта, сразу после полуночи. В этот день ему устроили праздник-сюрприз в ресторане. Он не помнит, позвонила ли она ему или отправила сообщение, но он ей перезвонил. Разговор шел о ее родителях, которые водили машину в пьяном состоянии.

Хой спрашивает о восьми звонках, которые длились больше часа, трех – более двух часов, причем в двух случаях звонил сам Аарон. Один разговор длился 240 минут. Аарон говорит, что у Мэгги сложилась экстренная ситуация. Ему не хотелось бы употреблять слово «экстренный», но ситуация была взрывоопасной. Речь шла о родителях, их алкоголизме, и Мэгги нужно было кому-то выговориться.

Он рассказывает, что однажды Мэгги серьезно поссорилась с отцом и сказала, что хочет уйти из дома. Это было в тот день, когда она застала брата и отца с марихуаной. Она почувствовала этот запах.

– Что вы пытались сделать этими звонками?

– Я… Не думаю, что я… Это очень деликатные ситуации… Мне не хотелось говорить ей: «Ты должна поступить так-то и так-то. Пойти туда-то и туда-то». Иногда я предлагал ей какие-то варианты. Когда мы говорили о том случае с марихуаной, я предложил ей то, о чем говорила моя жена: просто вызвать полицию. Я сказал ей об этом. Она на это не согласилась, но мы… Я по большей части слушал… Я хотел убедиться, что с ней все в порядке, потому что она никогда не думала о собственной безопасности… Но по большей части я слушал…

Короче говоря, у Мэгги были достаточно серьезные проблемы, и она нуждалась в большом внимании. Ей требовались многие часы телефонных разговоров – и притом не с лучшей подругой, а с учителем.

Аарон рассказывает, как все это повлияло на его семью. Все эти звонки. Конечно, он оставался прежним. Таким же замечательным отцом и мужем. Но он признается, что не всегда уделял домашним то внимание, какое должен был. В конце февраля он начал уставать. Ему хотелось сократить контакты, не отталкивая девушку полностью. Он начал говорить нечто вроде: «Может быть, стоит поговорить об этом в другое время. Если это не срочно, конечно». Он периодически игнорировал звонки и текстовые сообщения, чтобы намекнуть ей на это. Он заботился о своей ученице, но не собирался становиться ей отцом. Или кем-то еще.

– Кем же?

Байерс возражает, поскольку Аарон переходит в область предположений. Тогда Хой формулирует вопрос иначе:

– Не показалось ли вам в какой-то момент, что Мэгги Уилкен воспринимает ваши телефонные разговоры иначе, чем вы?

– Да, показалось, – отвечает Аарон.

Он рассказывает, как к нему подошел мистер Мерфи, до которого дошли слухи о неподобающих отношениях между ним и Мэгги. Поэтому Аарон решил поговорить с Мэгги во время перемены после урока Мерфи. Он сказал ей, что до него дошли слухи и он считает, что эти слухи распускает она. Мэгги все отрицала. Аарон сказал, что не верит ей. Впрочем, правда это или нет, но он больше не может общаться с ней вне класса.

Затем Хой предъявляет план дома Ноделя – Мэгги нарисовала этот план, чтобы доказать, что была внутри. Аарон говорит, что план неточен. Мэгги, как нежеланные вампиры из «Сумерек», не могла войти без приглашения, а ее никогда не приглашали. Защита утверждает, что Мэгги получила план дома из интернета, когда дом выставлялся на продажу.

Вопросы о сексуальных контактах Хой перемежает бытовыми вопросами об образе жизни. Все вопросы он задает спокойно и быстро, словно они совершенно одинаковы. Аарон отвечает на них так же.

Где вы встречались с друзьями? Какие игры вы смотрели? Вы просили Мэгги Уилкен забрать вас из ресторана? У вас были сексуальные контакты с Мэгги Уилкен? Она давала вам книгу «Сумерки»? Вы делали заметки в книге, которую она вам не давала?

Каждое «нет» звучит ясно и жестко. В каждом «нет» чувствуется уверенное и объемное «никогда».

Аарон вспоминает седьмое марта, субботу накануне его дня рождения. Тогда ему устроили небольшой и очень приятный праздник-сюрприз в ресторане. Чтобы заманить его туда, жена сказала: «Сходи, поиграй с друзьями в блек-джек. Ты же ничего не делаешь для себя! Пойди, развлекись немного».

Празднование длилось до половины первого ночи. Перед отъездом Аарон и Мари загрузили в машину воздушные шары для детей – дети остались дома с няней. Когда они ехали домой, поступил звонок от Мэгги Уилкен. Это было в 12.45. Кто-то из родителей, Аарон точно не помнит, кто именно, напился и собирался ехать за другим, тоже пьяным.

После перерыва защита представляет доказательство. Обвинение возражает. Хой предъявляет фотографию: Аарон и старший сын держат торт, который Мари испекла на день рождения мужа.

– Не вижу связи, – говорит Байерс.

Хой поясняет, что, если бы Мари обнаружила безнравственное сообщение, вряд ли она стала бы печь мужу торт в тот же день. Байерс возражает, что Нодель не может точно сказать, в какой день сделана эта фотография. Возможно, восьмого или девятого. Если это было восьмого, торт еще имел смысл. Но утром девятого, по словам Мэгги, Мари обнаружила ее сообщение и вряд ли захотела бы печь торт мужу.

Как любой хороший адвокат, Хой умеет задавать свои вопросы, даже если знает, что обвинение будет возражать. Он спрашивает, был ли у Аарона в том году третий праздник – первый сюрприз в ресторане, второй с женой, детьми и тортом. Аарон подтверждает, да, такой праздник был, в следующие выходные.

– Мы отметили общий день рождения: в марте день рождения моей жены Мари и двух моих кузенов. Мы решили пригласить наших близких в бар-караоке. Из Уапетона приехала моя сестра с мужем. Мы весь вечер слушали нестройное пение.

После девятого марта Аарон больше не звонил Мэгги. Он не помнит, было ли это сознательное решение, но точно знает, что устал от навязчивости такого общения. Это никак не связано с тем сообщением, какое его жена обнаружила девятого марта, когда он был в душе.

Но он помнит, что в то утро общался с Мэгги. Один из его сыновей (он точно не помнит кто) приболел, и он решил взять отгул. Но сначала ему нужно было зайти в школу, чтобы договориться о замене. По пути он позвонил Мэгги. Мэгги в тот день тоже осталась дома (ей нужно было что-то сделать). Мэгги спросила о заданиях, но он ответил, что пока не знает, потому что еще не договорился о замене.

В школе он поговорил с коллегами и друзьями. Он видел, как они украсили дверь его кабинета – ведь был день его рождения. Аарон помнил, что оставался в школе до девяти часов, но не мог вспомнить, кто его заменил.

– Что еще вы помните про тот день? – спрашивает Хой.

– В тот день шел сильный снег, настоящая пурга.

– Вы прожили с этими обвинениями больше года, – говорит Хой. – Чему вас это научило?

Аарон отвечает, что он понял, что слишком много внимания уделяет своей работе, порой в ущерб собственной семье. Он понял, что, даже когда неустанно стараешься сделать все, что в твоих силах, не все идет по плану, и это нормально. Такова жизнь. Жена постоянно твердит ему: «Мы живем не для того, чтобы работать, мы работаем, чтобы жить».

– Благодарю вас, сэр, – кивает Хой. – У меня больше нет вопросов.

Вызывают Мари Нодель. В тот день она надела под темный костюм ярко-пурпурную блузку. Волосы у нее средне-русые, очень прямые. Брови имеют идеальную форму, но они придают ее лицу постоянно удивленное выражение. Ужасно осознавать, что даже в таких обстоятельствах женщине необходимо чувствовать себя красивой и выглядеть соответствующим образом. Нельзя казаться нелюбимой, чтобы кто-то из присяжных не решил, что это естественно. Даже у тех, кто убежден в невиновности Аарона, могут возникнуть такие низкие мысли. Те, кто считает, что Мэгги Уилкен затеяла все ради денег, часто оказываются теми же, кто убежден, что женщины, не способные сохранить свою красоту, сами виноваты в неверности мужей.

Хой подходит к ней и говорит:

– Я мог бы оговориться и назвать вас Мари. Но, миссис Нодель, ответьте, вы замужем за Аароном Ноделем?

Видите ли, присяжные, говорит адвокат, мы все здесь друзья. Мари – друг. Даже одноклассники Мэгги Уилкен – наши друзья.

Мари Нодель рассказывает суду, что выросла на молочной ферме в центральной Миннесоте. Окончив школу, она изучала уголовное право в Университете Северной Дакоты. Сегодня она – инспектор по условному освобождению и испытательному сроку. На ее попечении около сотни условно освобожденных, причем люди эти были осуждены за самые разные преступления – от мелких до весьма серьезных.

Когда Хой спрашивает, сколько у нее детей, Мари впервые начинает плакать.

Хой говорит, что ей нужно успокоиться.

– Я понимаю, это нелегко. Мы постараемся все сделать максимально быстро. Приходится ли вам уезжать из города по выходным?

– Нет, – отвечает Мари, вновь обретая самообладание.

– А когда-нибудь приходилось?

– Нет.

– Вы когда-нибудь уезжали из города в выходные по работе?

– Никогда.

Мари никогда не уезжала по выходным, а Аарон постоянно работал. Она говорит о его преданности ученикам и своей работе. Преданность эта часто выходила за обычные рамки. Однажды он сказал Мари, что хочет купить учебники для одного из учеников, который не может себе этого позволить. Книги стоили шестьсот долларов. Тогда у них состоялся серьезный разговор. Но в особом внимании Аарона к своим ученикам не было ничего необычного.

– Если мы вернемся к нашему делу, то знали ли вы, что в 2008/2009 учебном году Аарон решил помочь ученице, которой, по его мнению, нужна была помощь?

– Да.

– Вы знали ее имя?

– Нет, я не помню ее имя. Я не помнила ее имя.

Но Мари знала, что Мэгги Уилкен звонила Аарону и он тоже звонил ей. Знала она и о текстовых сообщениях – некоторые набирались в ее присутствии. Хой спрашивает, помнит ли она такие случаи. Да, Мари помнит вечер праздника-сюрприза. Мэгги Уилкен была расстроена из-за кого-то из родителей, кто в пьяном состоянии сел за руль. Мари слышала обрывки разговора. Она сказала Аарону, что он должен позвонить в полицию – ведь кто-то может оказаться в опасности. Мари не помнит, шла ли речь об отце или матери Мэгги.

– Нет, – говорит она, – Аарон не пытался скрывать это общение.

Счета за телефонную связь оплачивает Мари – все счета. Именно она садится, выписывает чеки и наклеивает марки на конверты. У нее есть доступ ко всей детализации звонков.

Хой спрашивает про сообщение, которое Мэгги, по ее словам, отправила Аарону в снежное утро дня его рождения. То, которое вызвало ссору Мари с мужем.

– Нет, ничего подобного не было, – говорит Мари.

Хой снова предъявляет фотографию торта, который Мари предположительно испекла для Аарона в тот день.

Затем Хой спрашивает, откуда у Мэгги номер телефона Мари. Мэгги утверждала, что его дал ей Аарон, чтобы она никогда в жизни не ответила на звонок с этого номера. Таким было одно из правил. Вторым правилом было никогда не звонить ему первой.

Мари вспоминает момент, когда Аарон разговаривал с Мэгги по телефону, та, как всегда, была очень многословна. Телефон Аарона почти разрядился, и он сказал: «Вот номер моей жены. Если связь разъединится, а тебе нужно будет поговорить, можешь позвонить ей».

Вот откуда у Мэгги ее номер. А вовсе не из программы «Не отвечать», потому что это жена любовника.

Во время перекрестного допроса выясняется, что Мари Нодель не сотрудничала с расследованием окружного прокурора. Обвинение спрашивает, почему она не захотела отвечать на вопросы бюро уголовных расследований, и Мари отвечает, что слышала нелестные отзывы о главном следователе Майке Нессе. В телефонном разговоре он не показался ей объективным. Поскольку у нее тоже есть юридическое образование, она не собиралась общаться с ним без адвоката.

Байерс говорит, что, имея юридическое образование, Мари должна была знать, что, если бы она сказала Нессу все то, что и сейчас под присягой, ей не пришлось бы приходить в суд. Ее показания настолько противоречат показаниям Мэгги, что, если бы следствие получило их во время подготовки процесса, суда вообще не было бы.

– Я об этом не подумала, – говорит Мари.

В заключительном выступлении Байерс скажет, что Мари сознательно приберегла свою историю для зала суда, поскольку через адвоката мужа могла иметь доступ ко всем материалам дела. Байерс укажет, что Мари могла знать, что у нее будет возможность изучить материалы обвинения и допросов свидетелей. И уже после этого она могла построить свои показания так, чтобы они противоречили словам Мэгги Уилкен. Имея юридическое образование, она с самого начала знала, что у нее будет единственная возможность дать показания, самые важные для жизни ее семьи.

– Возьмем для примера тот факт, что вы добровольно дали свой телефонный номер Мэгги Уилкен, – продолжает Байерс.

– Я не давала ей свой телефон, – отвечает Мари.

– Вы позволили мужу сделать это?

– Да.

– И обвинение не знало об этом до самого суда?

– Да.

– Почему же ваш телефонный номер оказался в телефоне Мэгги в черном списке?

– Я не знаю.

Байерс спрашивает, есть ли телефон Мари у других учеников. Нет. Знала ли она о звонках и их продолжительности? Она знала, что звонки были продолжительными, но о точном времени не догадывалась. Знала ли она, что двадцать три звонка имели место после десяти вечера?

– Я знала о телефонных звонках, – отвечает Мари.

– Каждый раз, когда я задаю вопрос, вы уклоняетесь. Я знаю, что звонки были. Я спрашиваю, знали ли вы, что двадцать три звонка были уже после десяти вечера?

– Нет.

В зале суда становится очень тихо. Этот ответ многое значит.

Затем Байерс спрашивает Мари о плане дома. Он спрашивает о простынях на постели в цокольном этаже, о цвете подушек. Он спрашивает об этом, потому что Мэгги Уилкен нарисовала план дома, чтобы доказать, что она там была. Но защита возражает, что рисунки могли быть сделаны по фотографиям, размещенным в интернете риелтором. В любом случае, теперь Нодели живут в новом доме, в престижном районе города, рядом с новой школой Шайенн, где работает Аарон. Новые салфетки и держатели для салфеток. Новый ребенок.

Объявляется перерыв на выходные. Когда в понедельник заседание возобновляется, Байерс задает многие вопросы из тех, что были заданы в пятницу, чтобы присяжные ничего не забыли. Байерс повторяет один из вопросов Хоя. Он спрашивает, уезжала ли Мари из города по выходным по работе. Мари снова это отрицает.

– А не по работе? – настаивает Байерс, имея в виду турнир по боулингу для полицейских, который проходил в субботу в Мендене. Мари присутствовала на нем до 2009-го и после 2009 года.

Мари отвечает, что она участвовала в нем почти каждый год, но не в том году.

Она снова подтверждает, что знала о звонках.

– А знали ли вы о девяноста с лишним звонках, причем в самое странное время?

Мари отвечает, что точного количества она не представляла, но знала, что было несколько звонков.

– Девяносто с лишним?

– Полагаю, это вполне можно назвать «несколькими».

Байерс возвращается к заметкам в книге. Мари говорит, что Аарон часто писал записки ей и детям и ей кажется, что заметки в «Сумерках» сделаны не его почерком.

– Вы уверены?

– Да. Я считаю, что это почерк не моего мужа.

– Вы помните общее содержание заметок?

– Да.

– Разве вам не кажется, что человек, их написавший, находится в определенных отношениях с тем, кому пишет?

– По моему мнению, нет. Я никогда не читала эту книгу. И не догадываюсь о контексте.

– Возьмем, для примера, первую заметку. «С первого вечера я мечтал о тебе. Я сразу понял, что запал на тебя». Разве это не говорит о том, что кто-то влюблен в человека, которому предназначается эта записка?

– Звучит романтично, – соглашается Мари. – Но это почерк не моего мужа – по моему мнению.

– Я помню, что вы это говорили. Учитывая, что вы не считаете эту записку запиской вашего мужа, могли бы вы высказать свое мнение о человеке, который это написал?

– Я не задумывалась над содержанием записок. Я просто посмотрела на них и решила, что это не его почерк. Поэтому я в них не вчитывалась.

Байерс спрашивает, нет ли каких-то особенностей, которые напомнили бы Мари о записках Аарона, написанных ей или детям.

– Абсолютно никаких.

– Значит, он никогда не рисовал смайликов в своих записках?

– Нет.

– А «гммммм» он не писал?

– Нет.

– А местоимение «я» в выражении «я думаю»? Он никогда не писал именно так?

– По моему мнению, нет, – отвечает Мари.

– Значит, вы говорите, что ваш муж не пользовался многоточием и не использовал этот знак в личных записках?

– Нет… Нет, я об этом не думала… Нет, он так не делает.

Байерс повторяет несколько вопросов. Непонятно, есть ли у него определенная стратегия или же он надеется подловить Мари Нодель на разных ответах на один и тот же вопрос. А может быть, он просто шокирован тем, что нормальный человек пытается оспорить эту ситуацию.

– Если бы такие записки взрослый человек написал несовершеннолетнему – не ваш муж, а просто взрослый мужчина, – вы сочли бы их неподобающими?

– Да, – кивает Мари.

– Благодарю. Полагаю, на последний вопрос можно ответить однозначно – да или нет. Вы переехали в 2009 году в другой дом, потому что знали, чем занимался ваш муж в старом доме?

– Нет, мы переехали, потому что…

– Достаточно простого да или нет.

– Я хочу пояснить… – начинает Мари.

Судья останавливает ее, требуя однозначного ответа.

– Нет.

В заключительном выступлении Джон Байерс, которому после этого заседания предстоит выступать по делу об убийстве, просит присяжных учесть время телефонных звонков. Сам он не припомнит, чтобы ему доводилось по четыре часа разговаривать с собственной женой. А присяжные могут вспомнить в своей жизни нечто подобное? А вот этот учитель разговаривал с ученицей целых четыре часа – с половины двенадцатого ночи до половины четвертого утра. Хороший учитель не замечает времени? Вряд ли в это можно поверить. Байерс напоминает о записках в книге. О маленьких записках. Байерс говорит, что Аарон Нодель, по-видимому, рассчитывал, что трудному подростку никто не поверит. Само уязвимое положение Мэгги делало ее идеальной жертвой.

Хой начинает заключительное выступление со слов, что сексуальные отношения Аарона Ноделя с Мэгги Уилкен до, во время или после уроков просто невозможны. Он упирает на логистику. Он превращает секс в нечто такое, что не выходит за какие-либо рамки. О Мэгги он говорит:

– Полагаю, что со временем ваши воспоминания стали такими, какими вы хотели их видеть. А не такими, как все было на самом деле.

«Да что ты знаешь о молоденьких девушках? – думает Мэгги. – Мы помним не то, что хотим помнить. Мы помним лишь то, чего не можем забыть».

Слоун

Ситуация с Уэсом разрешилась примерно так, как пуля в лоб могла бы разрешить проблему опухоли мозга. Его исчезновение из ее жизни было столь стремительным и безвозвратным, что она даже не почувствовала боли. А вскоре стало происходить нечто другое, не всегда позитивное, но напоминающее эволюцию.

Весной Слоун виделась с братом. Он приехал с женой и детьми. Отец приехал тоже. Слоун всегда гордилась тем, какой путь в этом мире выбрали мужчины ее жизни. Но на этот раз что-то изменилось.

Это называется поворотом червя. Говорят, что червь заворочался, когда кто-то, кто ранее терпел насилие, неожиданно решает, что с него достаточно, и стремится к мести.

Вскоре после приезда отец и брат участвовали в турнире по гольфу для отцов и сыновей – и победили. С поля они приехали с широкими улыбками. Стильные хлопковые рубашки, начищенные туфли. Слоун смотрела на этих мужчин и не могла избавиться от мысли о том, что, когда она весила на четыре килограмма меньше, чем сейчас, когда была ходячим скелетом в юбке, они ничего не говорили. Когда в доме, который они снимали в Каролине, она кидалась в туалет, жена брата кричала на нее, словно на собаку, но ни брат, ни отец не сказали Слоун ни единого слова.

Когда она вспоминала детство, то все воспоминания о них были чисто физическими: рубашки с перламутровыми пуговицами, подаренные галстуки, время, когда они с братом писали свои имена необычными, пухлыми буквами. Понятия «отец» и «брат» казались незыблемыми.

День был бессмысленно прекрасным. Солнце заливало поле для гольфа нежным золотистым светом, зеленые лужайки ослепительно сверкали под его лучами.

Слоун знала: вернуться назад во времени, чтобы переиграть воспоминания, невозможно. Врата, охраняющие реалии детства человека, высоки и экзистенциально тяжелы. Чтобы их открыть, сил понадобится больше, чем можно предположить. Да и свои секреты там есть. Надо выбрать правильное время нужного года. Нельзя вспомнить все в общем и целом и надеяться отыскать причину страха перед волком.

Во время этого приезда брата она вспомнила (может быть, Слоун вспоминала об этом и раньше, но в тот день она распахнула врата памяти для этого воспоминания) один момент из детства. Ей было восемь или девять, а Гейбу одиннадцать или двенадцать. Среди ночи он пришел к ней в комнату. Она спала в большой, красивой комнате, достойной истинной принцессы: огромный, хотя и неработающий, камин, лепнина на потолке, все в розовых тонах…

Это произошло до того, как она перебралась на чердак. Тогда она спала с открытой дверью. Неожиданно в ее комнате кто-то появился. Прямо на ее постели. Она проснулась. Кто-то говорил с ней.

Голос его был тихим. Тише, чем тишина в доме.

– Привет, – прошептал он. – Не хочешь… пошалить?

Слоун только проснулась. Глаза ее открылись не сразу, и она не сразу поняла, что рядом с ней ее старший брат, а не какое-то чудовище.

Она непринужденно ответила «нет». Словно ей хочется спать или у нее есть другие занятия и другие мысли. Она не хотела, чтобы он почувствовал себя неловко. Не хотела, чтобы он перестал любить ее. Он был ее старшим братом, и она его обожала. Поэтому она просто сказала «нет», и он так же просто ушел.

В тот день на поле для гольфа, пока Слоун наблюдала за отцом и братом, это воспоминание странным образом себя обнаружило, словно оно всегда незаметно было с ней.

В тот же день она тренировала на площадке младших дочерей брата, а Гейб со старшим сыном примеряли новые туфли. Девочки были очаровательными, добрыми, но не понимали элементарной истины: им повезло, они родились в правильной семье. Чистая вода и горнолыжные курорты. Слоун чувствовала, что они не поймут этого даже с возрастом. По крайней мере, не поймут еще очень долго. Такой урок не преподаст ни одна хорошая няня.

Ей хотелось сказать им: «Девочки, в мире существуют мужчины и женщины, которые не собираются предавать вас, но они это сделают». Ей хотелось научить их выдерживать тяжелые удары. Слоун всегда хотелось докопаться до сути, потому что она росла в семье, где никто не хотел копать глубоко, считая, что так будет лучше для всех. Слоун казалось, что ее знания могут спасти жизни. Но это были не ее дети. Она любила их, но не могла спасти от ужасов мира.

– Тетя Слоун? – позвала ее старшая девочка, прелестная в своем белом платьице с фестончатым воротничком.

– Да, милая…

– Папа сказал нам, что, когда тебе было шестнадцать, ты разбила его машину.

Червь внутри Слоун пробудился и запульсировал, аморфный, недовольный. Он шипел и плевался ядом. Но происходило это внутри. Внешне она осталась совершенно спокойной, элегантной, с идеальной прической.

Вдалеке она увидела брата с бутылкой «Польского родника». Она увидела его, каким он был в юности. Она словно вернулась в день той катастрофы. Это было очень легко, достаточно было об этом лишь подумать. Скрежет металла более отвратителен, чем нам кажется. Как будто вскрывают железного робота. Она вспомнила машину на обочине: зажатую словно в аду шею, металлический потолок над головой, приятеля на пассажирском сиденье, который показался ей мертвым. Всего на секунду. Но достаточно секунды, чтобы представить человека мертвым. Потом она увидела, что друг ее жив, и поняла, что умереть должна была она. Огни на дороге 684 горели чудовищно ярко. Полная тишина. В такую паническую минуту кажется, что вот-вот появятся родители и спасут тебя, но Слоун ничего такого не ждала. В тот момент она почувствовала себя собственной матерью. Она вела машину, в которой погибла ее бабушка. Она очнулась и увидела рядом с собой мертвую мать – лицо ее было еще теплым, но глаза померкли, и взгляд стал пустым. Мать словно продолжала двигаться вперед, сложив с себя обязанности перед своей дочерью, оставив ее позади.

После той аварии Слоун превратилась в настоящий скелет – она слизывала соль с хрустящих кренделей и пила огромное количество диетической содовой. И никто не говорил ни слова. Нужно ли рассказать об этом племянницам? О том, как, по мнению врачей, она наказывала себя, хотя это был чисто мужской взгляд? Нужно ли им говорить, что люди всегда радуются, когда женщина признает себя плохой и наказывает себя? Только тогда они соглашаются помочь. Слоун страшно хотелось рассказать девочкам об этом.

– Тетя Слоун? – позвала ее старшая племянница. – Расскажи нам про аварию. Как ты разбила папину машину?

Младшая девочка хихикнула. Слоун улыбнулась. Она все еще смотрела на собственного брата, и душа ее наполнялась яростью. И печалью. Если бы только они могли поговорить по-настоящему. Сейчас они всего лишь навещали друг друга в красивых местах и держали свое грязное белье под замком.

Она представляла, как смеялись брат и его жена с орлиным взглядом, рассказывая детям про ту аварию. Ваша тетя Слоун – ходячая катастрофа, и как-то раз она разбила машину вашего папочки. И наверняка кто-то из взрослых сказал: «Только не рассказывайте ей, что мы вам об этом сказали». А может быть, они даже науськали детей, чтобы они спросили ее об этом.

Когда-то Ричард сказал ей:

– Не могу поверить, что никто не спрашивал, все ли с тобой в порядке.

Он поддерживал ее много раз, когда она вспоминала ту аварию, когда пыталась понять, что заставило ее считать себя недостойной любви и заботы.

– И они даже не сказали: «Слава богу, ты жива»? – много раз спрашивал ее Ричард, словно ожидая, что, если спросить в нужное время, она ответит: «Да, конечно, они сказали! Я просто забыла об этом».

Но в тот день, когда у ее ног маленькие девочки смеялись над происшествием, которое, по сути, убило ее, Слоун почувствовала, как червь заворочался у нее в горле. Возможно, он злился из-за той катастрофы, но, может быть, ярость его была связана с тем, что прошептал ей брат той ночью. С тем, как он напрочь стер ее представление о невинной любви. Конечно, они никогда не были близки – вот почему Слоун смогла забыть об этом. Ничего не случилось, как не случилось ничего в ночь катастрофы. Жизнь, в которой не случилось ничего плохого, в которой были лишь солнце и яркая зеленая трава.

Слоун взяла старшую племянницу за плечи, посмотрела на обеих девочек и сказала:

– Слушайте.

Солнце уже садилось над полем. Слоун знала: все женщины в определенный момент превращаются в животных, если нужно.

– Слушайте, девочки. Я везла друга домой. И знаете что? Я попала в аварию. Это была авария, и я могла бы серьезно пострадать. Но я не пострадала. Я должна была быть убитой. Но я осталась цела. Я выжила. Я здесь, с вами. Вы меня видите? Вы поняли?

Племянницы осторожно кивнули и нервно оглянулись. Отец их был далеко. Но он и не смотрел на них.

Мэгги

Вутро вынесения вердикта одна из женщин-присяжных попала в больницу. Поначалу никто не знал деталей. Судья Стивен Маккаллоу собрал одиннадцать оставшихся присяжных и спросил:

– Готовы ли вы или же не готовы вынести вердикт по любому из пяти обвинений против Аарона Ноделя?

Журналистам судья объявляет, что все мы в руках Божьих – нет ничего необычного в том, что кто-то из присяжных во время рассмотрения дела попадает в больницу. Он обращается ко всем сторонам, чтобы узнать их мнение. Байерс требует объявить о пересмотре дела, так как присяжные не пришли к единодушному мнению. Мэгги говорит, что готова давать показания на новом рассмотрении. Хой просит этого не делать.

– Все потратили на это дело массу времени, сил, энергии и значительную часть собственной жизни, – говорит Хой. – Терпеть не могу объявлений о пересмотре, когда этого можно избежать.

Он зачитывает документ, в котором говорится, что по уголовному делу вердикт может выносить жюри, состоящее менее чем из двенадцати присяжных.

– Обвинению вердикт может не понравиться, но все старались рассматривать дело честно и справедливо. Присяжные потратили много времени и усилий на вынесение вердикта.

Байерс отказывается соглашаться с тем, чтобы вердикт по всем обвинениям выносило неполное жюри, поэтому судья предлагает объявить пересмотр по некоторым из них. Он приглашает одиннадцать присяжных и спрашивает, к какому решению они пришли до внезапной болезни двенадцатого из них. Присяжные пришли к единому вердикту по трем обвинениям – первому, второму и пятому.

Первое обвинение – это проникновение пальцев Аарона Ноделя в вульву Мэгги Уилкен в его классе. Этот процесс предположительно длился от пяти до десяти минут. Мэгги стояла к нему спиной, он обхватил ее руками за талию, и его пальцы проникали в нее спереди. Она рассказывала и о том, как он терся о ее спину. Все кончилось, когда кто-то попытался открыть дверь. Аарон отскочил, схватил что-то на столе и протянул ей какие-то материалы с прытью, достойной комедийного сериала.

Второе обвинение касалось аналогичного инцидента, когда Аарон притянул руку Мэгги к своему пенису прямо в классе. По словам Мэгги, он целовал ее, а потом притянул ее руку к груди и сказал: «Чувствуешь, как часто бьется мое сердце?» Потом он потянул другую руку к твердому выступу в брюках: «Чувствуешь, какой он твердый из-за тебя?» Это произошло у стола рядом со шкафами.

Пятое обвинение было почти таким же, но на этот раз все происходило в машине Мэгги. Мэгги забрала Аарона из ресторана, потому что он был слишком пьян, и подвезла его к его машине. Машину он оставил возле дома приятеля, чтобы не ехать в таком состоянии по оживленным улицам. По дороге он не раз залезал пальцами в ее брюки, и она чуть не врезалась в припаркованную машину.

Кто-то откашливается. Жизнь часто определяют люди, которые не имеют о ней никакого представления.

Слово берет председатель жюри. Мэгги сжимает в руках образок, доставшийся от отца.

– Мы единогласно признали Аарона Ноделя невиновным по первому, второму и пятому обвинениям.

Все смотрят на подсудимого. Все хотят знать, как он отреагирует на вердикт.

Конечно, на лице его облегчение. Но облегчение ли это хорошего человека, которого мучили без нужды? Или это облегчение виновного? Мир видит Аарона Ноделя таким, каким привыкли его видеть люди. Люди соглашаются видеть в нем то, что внушает им видеть тот, кого они уважают. В нем можно увидеть хитрое чудовище, настоящего педофила. Он умело влюбил в себя молоденькую девушку, умело приручил, то притягивая, то отдаляя ее от себя. И превратился в кентавра: наполовину женатый мужчина, наполовину бойфренд.

А можно увидеть в Аароне Ноделя хорошего человека, доведенного до крайности молодой девушкой. Никто из них не виноват, но обвиняемый точно не чудовище. Возможно, он даже пытался сдержаться, но она его принудила.

Есть и еще один взгляд на эти вещи: Аарон Нодель вообще ничего не делал, а Мэгги Уилкен – лгунья. Эти звонки были связаны с ее родителями и больше ни с чем. Почерк, который эксперт счел почерком Ноделя, не его. Наверняка Мэгги все написала сама, или заплатила кому-нибудь, или наняла кого-то, чтобы тот правильно вывел все округлости и написал нужное количество «м» в его «гмммм».

Вот перед вами мужчина, учитель с огромным эго. Он привлекателен, и ученицы подтверждают своим румянцем его привлекательность. Он начал переписку с Мэгги случайно, потому что она красива, умна и очарована им. Она слегка ребячлива, этакий сорванец в стиле Led Zeppelin и Trailer Park Boys, но у нее светлые волосы и очаровательные трусики под спортивными штанами. Началась переписка, как это всегда бывает, и Аарону Ноделю это нравилось, а потом разонравилось, а потом снова понравилось, а потом разонравилось вовсе. Он прочел «Сумерки», потому что ему было приятно думать, что кто-то считает его вампиром-любовником.

Он отступал, когда она наступала. А потом случались дни, когда он чувствовал, что она ускользает, а вместе с ней и его юность, и тогда он писал: «Я влюблен в тебя». На самом деле он писал: «Я влюблен в того, кто я сейчас. Пожалуйста, не уходи, потому что этот новый, свежий я умрет, если исчезнет твоя влюбленность в меня». Чтобы закрепить свою идеализацию, он пригласил ее в семейный дом, и это ему понравилось, но потом он себя возненавидел. Она слишком сильно влюбилась. Несколько месяцев он старался медленно положить этому конец, соскрести ее с сердца, как мозоль. А для этого ему нужно было вызвать жалость. Он должен был быть мужчиной, который не любит жену и которого не любит жена. Он должен был предстать мужчиной, который остается в семье ради детей. Но даже в этом процессе он порой оказывался в машине, ему становилось скучно, и, вместо того чтобы слушать радио или диск, он звонил девушке, рядом с которой чувствовал себя тем, кто не забывает вовремя заправить машину, не проигрывает в покер и не волнуется из-за ипотеки.

По первому, второму и пятому обвинениям его признали невиновным все, даже та присяжная, что попала в больницу. Два оставшихся обвинения – третье и четвертое – касались произошедшего в его доме, когда они позволили себе вольности. Они касались проникновения пальцев в вульву и контакта его губ с ее вульвой. По этим обвинениям вердикт не был вынесен. Говорили, что женщина, попавшая в больницу, была единственной, кто возражал против признания Ноделя невиновным по этим двум обвинениям. Обвинение могло потребовать пересмотра дела по всем пяти обвинениям или только по тем двум, где вердикт не был вынесен.

Судья говорит, что присяжная попала в больницу, потому что перестала узнавать членов семьи. Кроме того, она отказалась сдавать кровь на анализ. В последующие дни слухи распространились по всей больнице, об этом узнали в суде и за его стенами. Это узнал весь город. Говорили, что эта женщина во время выбора присяжных не сказала, что в прошлом подвергалась сексуальному насилию. Потом стало известно, что, когда ее забирали, она кричала помощникам шерифа, что должна защищать детей.

Судья Маккаллоу благодарит присяжных и освобождает их от обязанностей. Аарон поднимается. Он целует в щеку пожилую женщину. Мэгги не смотрит на него. Она просто не может. Она чувствует себя выпотрошенной. Ей отвратительно, что он держит четки теми же пальцами, что были в ней. Ей отвратительно, что он принес четки, чтобы победить ее с ее отцовским образком. Неожиданно она чувствует себя полной дурой. Как она могла верить, что эти записки выдадут его, что никто не сможет их проигнорировать! «Безусловно, как наша любовь!»

Позже судья примет три вердикта о невиновности и объявит пересмотр по двум другим. Аарон Нодель будет восстановлен в школе Шайенн.

Найдутся люди, которые станут говорить, что это вовсе не изнасилование. Даже если оральный секс и проникновение пальцев имели место, девушка сама этого хотела. Все делалось не против ее воли. Через год это не стало бы даже изнасилованием несовершеннолетней. А когда все пошло не так, как хотела она, а так, как хотел он, она разозлилась. Она хотела денег и мести. Она хотела забрать у этого мужчины его жизнь.

Но Мэгги не понимала, почему никто не поверил, что записки писал именно он и что записки эти недопустимы? Почему никто не понял несчастную девочку, которая идеализировала своего учителя, а тот принял ее обожание и все опошлил? Кто теперь отрицал, что он писал ей все это:

«Порой неправильные поступки кажутся слишком правильными».

«Ждать тебя порой невыносимо!»

«Помнишь, как сильно дрожали твои руки? Мне было приятно чувствовать, что ты так возбуждена!»

«С первой ночи, когда я мечтал о тебе, я понял, что запал на тебя!»

«Ты заставляешь меня показывать все лучшее и худшее в себе… и все же любишь меня!»

«17 – ты выглядишь старше! Сколько дней еще осталось? J»

Мэгги прикусывает щеку так сильно, что чувствует во рту вкус крови. Ей хочется вырвать язык этому учителю-вампиру. Но она просто тихо уходит с теми, кто остался в зале из ее семьи. По пути к выходу она слышит, как женщина-присяжная говорит журналистам, что надеется, что семье Ноделя никогда больше не придется переживать такую боль.

Лина

Поразительно: как только Лина перестает думать о нем, он это сразу же чувствует. Где-то на дорогах Индианы он чувствует, что поводья ослабели, и отправляет хмурый смайлик. Только она задремала в гостиничном номере, как ее разбудил вибросигнал телефона.

«Почему дуешься, Эйден? Что случилось?» – отвечает она почти мгновенно.

Как приятно было бы стать им. Какое приятное ощущение власти – чувствовать, что можно получить от нее все что угодно, просто нажав кнопку.

«Может, пришлешь мне фотку?» – пишет Эйден.

У Лины и в самом деле есть целый альбом фотографий, приготовленных специально для него. Два дня назад в салоне загара она стояла обнаженной на ковре, покрытом коричневыми пятнами. Из двух соседних комнат просачивался зеленоватый свет установок. Она подняла свой дешевый телефон над головой и сфотографировала себя. Этот снимок она ему сейчас и отправляет, умоляя телефон не разрядиться, прежде чем придет ответ, и умоляя весь мир не звонить ей, разряжая батарею, потому что все, кроме Эйдена, не имеют сейчас для нее никакого значения.

«А что-нибудь поновее и погорячее?» – пишет Эйден.

Вот черт, думает она, но не может сдержать улыбки. Чем больше он от нее хочет, тем лучше. А чем он безразличнее, тем сильнее ей хочется произвести на него впечатление.

Она отправляет ему фотографию, где видно, как она постриглась.

«Сексуальное белье было бы лучше».

Она раздевается до черных кружевных трусиков и бюстика пуш-ап, который купила специально для него. Лина ложится на кровать, делает несколько снимков и отправляет Эйдену самый удачный.

Мобильник почти разрядился, но у нее есть iPod с солидным запасом батареи. Она может войти в мессенджер фейсбука и общаться через него. И она умоляет Эйдена переключиться. Ему это просто. Со своего телефона он может войти в фейсбук.

«Пожалуйста, перейди на фейсбук, – пишет Лина. – Мой телефон подыхает!»

Она не взяла с собой зарядное устройство. Сколько бы она ни готовилась к встрече с ним, вселенная всегда ухитряется что-то испортить. В последнюю минуту кому-то из детей требуется мягкая игрушка, отправленная в стирку. Или не хочет заводиться машина.

В постели она раздевается догола. Если она обнажится, он почувствует в воздухе вибрации ее наготы. Лина закрывает глаза и представляет, что Эйден в любую минуту может постучать в дверь ее номера 517. Она сняла номер просто на всякий случай. Она собиралась встретиться с подругой в этом районе, пообщаться и немного выпить, но подруга все отменила в последнюю минуту. Но Лина уже сняла номер, дети остались с Эдом, и она решила не отказываться от этого. Она сказала Эйдену, что заночует всего в десяти милях от его дома. Она знала, что он вряд ли приедет, но было так приятно спать поблизости от того места, где спал он.

«Пожалуйста, перейди в фейсбук», – повторяет она.

Но он не переходит и не пишет. Похоже, ему хватило ее фотографии. Лина пытается утешиться, думая, что ее фотография – последнее, на что он смотрит перед сном. Она снова пытается заснуть, но ей никак не удается. Она расстроена, что потратила такую кучу денег на номер в отеле – и все даром.

Утром она собирается очень медленно, все еще надеясь, что Эйден ей напишет. Что он проснется и напишет: «Прости, заснул! Где ты?»

Потом надежда слабеет, и она выписывается из гостиницы. День солнечный, иначе она уже впала бы в депрессию. Она едет через Мурсвиль, рассеянно слушая музыку, и вдруг понимает, что не может больше этого выносить.

«Могу я тебе сейчас написать?» – пишет она Эйдену. Ей хочется спросить: «Могу я сказать то, что хочу, или жена смотрит?»

«Да», – отвечает он.

«Знаю, что не должна, но я хочу снова увидеть твое лицо, снова целовать тебя, чувствовать, каково это – двигаться в одном с тобой ритме».

«Знаю, что не должен», – отвечает он. Ей нравится, когда он повторяет ее слова и когда она сама повторяет за ним.

«Почему?» – пишет он.

Она чувствует, что ему лестны ее слова. Она понимает этого мужчину лучше, чем он сам понимает себя.

«С тобой так хорошо. И у меня есть чувство к тебе».

Ей хочется написать: «Я так тебя люблю. Я заботилась бы о твоих детях, как о моих собственных».

Он не отвечает, и телефон ее разряжается с болезненным писком. Она резко сворачивает на парковку перед магазином запчастей, покупает зарядник для автомобиля, чтобы слушать музыку – это пригодится в следующий раз, когда они будут заниматься любовью в ее машине.

«Ура! – пишет она. – Я купила зарядник!»

Он не отвечает.

«Здорово, когда все работает! Сегодня в Мурсвиле отличный день!»

Он не отвечает.

«Я буду тебе просто другом, если ты этого хочешь. Мне будет трудно, потому что у меня всегда были чувства к тебе. Хочешь?»

«Едешь домой?» – отвечает он.

«Я в Мурсвиле. Дома должна быть в 4.30».

«Чем собираешься заняться?»

«Эй, здоровяк! Не шути со мной!»

Игра началась, и она снова в игре.

«Прости, малыш».

«Нормально, здоровяк. Я просто дразню тебя».

«Значит, я толстый?»

«Ты не толстый. У тебя большой член и классные мускулы, мистер Харт. Ха-ха».

«Что это за ха-ха? Шутишь?»

«Не шучу. Я правда так думаю. У тебя есть время посмотреть со мной кино?»

Он не отвечает, но это нормально. Мяч уже на ее стороне, и она чувствует, как наполняется энергией. Она читает его как книгу, и даже страх не мешает. Из аптеки она пишет: «Ты когда-нибудь пользовался согревающим гелем?»

«Нет. А для чего это?» – отвечает он.

«Я могу придумать, с чего бы его слизать».

Он что-то пишет про озера, а она про похудение, и он о том, что ему не мешало бы постройнеть. А она пишет, что может сделать его больше.

«Как это?» – спрашивает он.

«Хочешь узнать?»

Несколько минут он не отвечает. Но не зря же она покупала зарядник! И Лина пишет: «Хочешь увидеть сам?»

Восхитительная игра. Каждое сообщение должно его распалять. На каждое сообщение Лина ставит всю свою жизнь. Она старается казаться беззаботной, не спугнуть его. Каждая буква продумана. Каждая запятая и точка. Вся ее жизнь зависит от его ответов. Сердце ее светится, пылает, накаляется до вишневого цвета. Как опытный торговец, она знает, что стоит заманить его к себе, и дело будет сделано.

«Я в творческом настроении, – пишет она. – И я только что купила кое-что для творчества».

«Что?»

«Тебе лучше самому посмотреть».

«Дай подсказку».

«Это наносят на определенные части тела, а потом слизывают. Где хочешь встретиться, Эйден?»

«У твоей мамы!»

«Ха-ха! В моей старой кровати, развратник?»

«Ха-ха! За кинотеатром».

Там случилось их первое свидание. Он помнит!

Но хватит, хватит! Ей это нравится, но она не хочет терять время даром. Времени у нее слишком мало. И всегда было мало.

«Встречусь с тобой в «Пяти баллах», и куда-нибудь поедем».

«Не знаю, куда поехать», – отвечает он.

«Я в «Пяти баллах», – пишет она через несколько минут.

Она ждет, сдерживая дыхание и чувствуя, как желание давит на ее таз.

Ей кажется, что прошла вечность. И вот его грузовик появляется на дороге. Он подмигивает ей и делает знак следовать за собой. Она счастлива, потому что ей удалось заставить его действовать. Он поразмыслил и нашел местечко. Лицо ее озаряется улыбкой, когда она понимает, что он едет к бабушкиной ферме между «Пятью баллами» и рекой. Когда-то он с братьями охотился в этих красивых местах.

Она следует за его машиной через поля в лес. Он останавливается. Она тоже. Она ждет. Дверца его машины открывается. Появляется его сильное тело. Он медленно и уверенно подходит к ее машине и садится. Сиять и пульсировать в ней начинает даже то, о чем она никогда бы не подумала. Даже корни зубов подрагивают от возбуждения.

Они на небольшой поляне в гуще красивого леса. Она говорит, что это похоже на «Сумерки» – волшебный лес с вампирами, дождем и красотой мрака. Она рассказывает ему то, что узнала в университете: деревья в центре леса раскидистее и выше, чем деревья на опушке, потому что им приходится бороться за солнечный свет.

Ему нравится, когда она говорит о том, что не связано с ее потребностью в нем.

– Ты когда-нибудь слышала, как воет рысь?

– Нет.

Он рассказывает, что слышал такой вой во время последней охоты. Казалось, что где-то убивают маленьких девочек. Он вздрагивает, потому что у него тоже есть две маленькие девочки. Лина протягивает руку и накрывает его ладонь. Они сидят так вместе, глядя в лес. Чудесный момент. Но посреди этой нежности Лина вздрагивает. Она понимает истину, хотя и пытается отогнать эту мысль от себя: он ужасно с ней обращается. Нет, он не жестокий, но он почти никогда не считается с ее сердцем. Он живет своей жизнью, где есть детские качели, деревянная обшивка, обязанности перед женой. А Лина – рысь в лесу. Когда она воет, ее становится жаль – на мгновение. А потом ты возвращаешься к ужину, к детям, начинаешь чистить зубы. Смотришь футбол. Забываешь ответить на сообщение. Засыпаешь.

Оба молчат. Эйден заговаривает первым, и это странно:

– Знаешь, а сегодня я встречался с Келом.

Кел Томас, их старый друг. Он писал Лине вчера вечером, предлагал приехать в отель и составить ей компанию. У Лины есть несколько таких мужчин, она держит их при себе, чтобы заставить Эйдена ревновать. Или чтобы чувствовать, что она не останется в одиночестве на всю жизнь.

– Нет, не знаю, – отвечает она.

– Хмммм.

– Эйден, он хотел заняться со мной сексом. Но я не хотела. Я не могла. Но он сказал, что все равно пригласит меня куда-нибудь. Что мы можем, как двое взрослых, составить друг другу приятную компанию.

– Никогда не знаешь, что получится. Может, он тебе понравится… Может, между вами вспыхнет искра…

– Тебя это не волнует?

– Ты – самостоятельный человек, малыш.

– Какая искра! Он – твой лучший друг! Да к тому же он такой страшный!

Эйден смеется! Эйден смеется!

Небольшая пауза, потом Эйден спрашивает:

– Ну и что ты там привезла?

Теперь Лина главная. По крайней мере, ей так кажется.

– Ложись на спину и снимай брюки и ботинки, – командует она.

Он переходит назад, она следует за ним. Лина раздевается, но не позволяет ему трогать себя. Рука ее скользит в карман брюк, которые уже валяются на полу. Она достает Кремовое яйцо Cadbury.

– Ты так долго колебался, что я чуть его не съела, – говорит она.

Лина подмигивает. Эйден озадаченно смотрит на яйцо. Она держит его в левой руке, высоко и чуть в стороне, а потом наклоняется над Эйденом и целует его. Это чертовски здорово. С ним так всегда. Его язык. Его язык, о котором он даже не думает, похож на шершавое одеяло, которое царапает кожу. А потом она отрывается от его рта, чтобы развернуть яйцо. Там есть шов, по которому оно делится пополам. Половину она кладет на пол машины, а из другой половины указательным и средним пальцами достает начинку и размазывает ее по пенису, до самых яичек. И капельку она оставляет для самой головки.

Она начинает сосать член, слизывая языком мягкую, липкую сладость. Он не может сдержаться, и она поднимает голову и говорит:

– Ммм… Соленое и сладкое… Фантастика…

А потом она поднимается к его губам и целует. На языке ее кремовая сладость. Она то целует его губы, то сосет его пенис. Все это восхитительно на вкус.

Сильными руками он обхватывает ее бедра и поднимает ее вверх, а потом опускает прямо себе на лицо и начинает сосать. Ей кажется, что ее пожирает тигр. Он стонет ей в вагину и твердит:

– Хочу съесть твою киску…

Он говорит это прямо в вагину – странное ощущение, словно ее вагина и Эйден влюблены друг в друга, а Лина наблюдает за этим со стороны.

Так продолжается около десяти минут. Иногда бывает так хорошо, что даже чересчур. Лина пытается высвободиться, но он прижимает ее крепче, и она остается на его лице. Он что-то бормочет ей в вагину, врастая в нее ртом, как шарик в джойстик.

Наконец он отпускает ее, чтобы она опустилась на его пенис.

– Стой! Не хочу, чтобы шоколадный крем был во мне!

К счастью, на центральной консоли есть детские салфетки. Она вытирает его пенис и опускается на него, на корточках, на полу, в машине.

Когда он входит в нее, Лина чувствует, что исполнились все ее желания. Она – машина, получившая именно то, что необходимо для нормальной работы. Первые сто движений кажутся одним целым. Когда она устает, он берет инициативу на себя. Эйден обхватывает ее талию и усаживает ее себе на колени. А потом она снова начинает двигаться, и они искусно сливаются друг с другом. Он оказывается над ней, в миссионерской позе. Он движется ритмично. Когда темп становится по-настоящему быстрым, она теряет контроль. Каждое движение вызывает у нее малый оргазм. Они продолжают целоваться, ее голова горит. Она кончила уже сотню раз, и он выходит из нее, потому что вот-вот кончит. Эйден спрашивает, кончила ли она, и она кивает, и он возвращается в нее и движется быстро-быстро, а потом выходит и кончает ей на живот. Они лежат рядом, обнимая друг друга. Она уже боится, потому что начался отсчет его ухода.

– Подождите-ка, мистер, – говорит Лина, почувствовав, что его тело становится безразличным. – Подождите-ка! Дайте мне кончить, поработайте пальцами!

– Я думал, ты кончила, – говорит он, запыхавшись.

– Не совсем.

Он вводит в нее один палец и медленно тянет его на себя. Потом он вводит второй, и она стонет от наслаждения.

Это продолжается несколько минут, и она почти кончает, но не совсем, потому что знает: как только она кончит, он уйдет. Когда французы называют оргазм «маленькой смертью», они имеют в виду счастливую, удовлетворенную смерть. С ней не так. Ее ждет страшная смерть. Каждый раз может стать последним, когда она испытывает это наслаждение.

– Женщина, ты меня замучила!

Она знает, что его беспокоит. Ему не нравится находиться в тесном пространстве.

– Ну и иди! – говорит она. – Я кончу сама. Убирайся.

– Подожди минутку, – говорит он. – Мне нужно отлить.

Он выходит из машины и писает прямо на поляне. Потом Эйден берется за телефон. Она плохо видит его через запотевшие стекла машины, но слышит, что он разговаривает с мужчиной, а не с женщиной, слава богу. Она начинает ласкать себя пальцами, но как-то глупо заниматься этим в машине в одиночестве. Эйден даже не смотрит на нее. Поэтому она одевается, выходит, садится на багажник машины и закуривает сигарету из пачки, которую купила для него.

Закончив разговор, он подходит к ней и кладет сильные руки ей на колени.

– Ну, малыш, я тебе позвоню.

– Знаю, – отвечает она, глядя на деревья на краю леса.

Он уходит, но она окликает его:

– Эй, эй! Не хочешь взять сигареты? Они для меня крепковаты.

– Ага, спасибо, малыш.

– Шесть баксов.

Он достает бумажник, вытаскивает пятерку и доллар.

– Я же пошутила!

– Нет, малыш, возьми!

– Нет, не надо.

Он подсовывает деньги ей под ногу.

– Ты остаешься или как?

– Побуду немного, – отвечает она. – Хочу понежиться на солнышке. Прекрасный день.

– Ну ладно…

Он снимает руки с ее коленей, и Лина чувствует, что жизнь ее кончилась. Он идет к своему грузовику. Она не смотрит ему вслед, но слышит, как рычит его мотор. Он проезжает мимо и подмигивает ей из окна.

– Береги себя, малыш.

Она спрыгивает с багажника и хочет швырнуть деньги ему в окно. Она еще не знает, как трудно будет отчистить крем с пола машины – он растаял и прилип. Она не думает о том, что застряло у нее в волосах. Она пытается попасть в окно, но он уезжает, и Лина остается на дороге с деньгами в руке.

Женщинам из группы она потом скажет:

– Я пробыла там еще полчаса… Просто смотрела на деревья, пока не стемнело. Домой я опоздала.

Шесть долларов она бросила на землю. Пятерка и доллар, свернутые в трубочку, зеленые, как листья, которые умерли в расцвете жизни.

– Может, нужно было придавить деньги камнем, чтобы он, если вернется, понял, что я их не взяла, – скажет она. – Но я этого не сделала. Я просто оставила их там, и их унесло ветром.

Слоун

На острове есть замечательный рынок, где продают восхитительный салат, и горчицу, и другую зелень с местных ферм. Салат с лобстерами делают с огромными кусками мяса, больше чем с кулак.

В большом прохладном павильоне этого рынка Слоун неожиданно увидела женщину, рядом с которой почувствовала себя настоящим мусором. Она уже давно ее не встречала. Они не общались с той эсэмэски, которую женщина отправила ей год назад. Тогда Слоун получила ее как раз перед тем, как пойти на этот же рынок. И сейчас, в проходах между полками с продуктами, они обе застыли, словно увидели привидение.

На Дженни под зимней курткой были джинсы и майка для йоги. Такие женщины носят младенцев в слингах безо всяких усилий. Они могут привязать одного ребенка к спине, второго кормить грудью и одновременно готовить овсяное печенье. Дженни была красива особой местной красотой, которая сразу наводит на мысли про йогу на солнышке и ореховое молоко.

Обе женщины толкали перед собой тележки с продуктами. Слоун почувствовала себя смешной – с пакетами замороженной зелени и миндальным маслом.

– Можем мы поговорить? – громко спросила Дженни, словно спрашивала не в первый раз.

Может быть, Слоун, потерявшись в своих мыслях, поначалу не расслышала? Тугой шар в груди Слоун немного ослабел.

– Конечно, – ответила она. – Хочешь ко мне зайти?

Дженни кивнула. Они закончили собирать покупки. Слоун взяла кое-что из мелочей, чего не собиралась покупать. Орехи макадамия в шоколаде. Безглютеновые батончики из инжира. Дженни поехала вслед за ней. Они припарковались, и Дженни вышла из машины. Слоун открыла Дженни дверь.

– Подожди, – сказала она. – Я не хочу входить в твой дом.

Слоун стояла на крыльце, вся дрожа. Она поняла, что их дом пугает Дженни.

– Садись в мою машину, – предложила Слоун.

Дженни согласилась. Они сели, и Слоун завела двигатель, чтобы заработала печка. Теплый воздух согревал ноги, не лицо.

Какое-то время обе молчали. Слоун слышала ровный шум печки, свое дыхание, дыхание Дженни. Несколько недель ее беспокоило зрение дочери. Младшая родилась со стрептококком группы B – эту инфекцию она получила в утробе матери. У ребенка развился сепсис, который через неделю перешел в менингит. Доктор объяснил Слоун, что такие дети могут потерять слух или зрение, у них могут возникнуть трудности с обучением и серьезные неврологические проблемы. К счастью, внутривенные вливания антибиотиков помогли, и девочка вполне поправилась. Но в последние недели она стала жаловаться, что все расплывается перед глазами.

– Почему? – спросила Дженни, нарушая молчание.

Слоун сразу же покачала головой, словно знала, каким будет первый вопрос. Дженни повернулась и теперь смотрела прямо на нее.

– Я не понимала, – пробормотала Слоун. – Я до самого конца не знала, что ты не в курсе.

Дженни рассмеялась.

– Да ладно! Тебе было на меня наплевать!

– Это неправда!

Дженни продолжала смеяться. Слоун почувствовала, как ее заливает темнота. Она ощущала чистую ненависть, исходящую от этой женщины. Никогда еще она не чувствовала такой ненависти.

– Я не обязана быть здесь, – спокойно произнесла она. – Но я здесь. И веришь ты мне или нет, но я действительно до самого конца не догадывалась, что ты не знаешь. И…

Слоун не договорила. Как ужасно все было в конце, когда она еще два или три раза трахалась с партнером этой женщины, хотя уже понимала, что Дженни может ничего не знать. Она не могла сказать ей, что предлагала Уэсу пригласить и ее, а он лишь отмалчивался. Он отмалчивался, чтобы и дальше заниматься сексом со Слоун. Она не могла этого сказать. Она понимала, что для этой женщины лучше будет ненавидеть ее, чем отца своих детей.

– Почему ты, черт тебя побери, не пришла? – спросила Дженни. – Если ты так переживала, почему ты не пришла и не поговорила со мной?

Слоун вспомнила совет Ингрид: «Ричард должен положить этому конец. Пусть он сходит и все решит. Пусть он скажет, что это была его идея – ведь это действительно так. Ты этого заслуживаешь. И другая женщина тоже. Это его ответственность. Его и Уэса. Не твоя».

– Я должна была, – тихо произнесла она. – Ты права. Мне жаль, что я этого не сделала. Мне казалось, что лучше обо всем забыть.

– Ты так загадочно написала обо всем! Ты вела себя не как пойманная на месте преступления, а так, словно я сошла с ума!

– Прости меня, – повторила Слоун. – Я не знала, насколько ты в курсе. Я не хотела причинять тебе новую боль.

– Ты защищала Уэса. И себя.

– Богом клянусь, я пыталась защитить тебя!

Дженни покачала головой:

– Ты трахалась с отцом моих детей – и хотела защитить меня от этого? Ты так думаешь? Скажи мне наконец, что ты думала на самом деле. Я хочу услышать это от тебя.

Слоун почувствовала, что у нее дрожат губы. Она знала, ее слова прозвучат бредово: ведь тогда ей казалось, что она поступила правильно.

– Ты себе нравишься, верно? Ты с удовольствием смотришься на себя в зеркало. Ты себе нравишься.

Неожиданно Слоун осознала, что улыбается, несмотря ни на что. Она улыбалась над бессмысленностью этих слов. Слоун вспомнила, как несколько месяцев назад отправилась в Провиденс, чтобы заняться кое-какими делами и отдать в чистку ресторанные тенты. Потом у нее образовалось свободное время, и она остановилась возле кондитерской. Взгляд ее упал на миндальный круассан – самый восхитительный на свете. Круассан имел идеальную форму полумесяца. Миндальные хлопья на нем были хрустящими и хрупкими, цвета солнечных лучей. Она ненавидела себя за то, что захотела этот круассан, и еще больше ненавидела за эту ненависть. Она знала, что в мире есть женщины, как та, что сидит сейчас рядом с ней в машине, которые ужасно страдают или страшно недоедают. Поэтому ей всегда казалось, что она просто обязана добиться успеха, не растратить впустую свои возможности.

До тринадцати лет она была отличной наездницей, прекрасно каталась на коньках и лыжах, отлично пела и позировала для детских журналов. Она играла в хоккей и бегала кроссы. Она окончила одну из лучших частных школ страны. Но даже в том, что давалось ей относительно легко, ей приходилось постоянно оценивать себя. Она должна была быть правильной. В меру сексуальной, в меру надушенной. Не отказывать себе слишком во многом, но и не позволять себе слишком многого. Во всем нужна идеальная, золотая середина, иначе она превратится в призрак, станет толстой и брюзгливой.

Больше всего на свете Слоун хотела нравиться себе. Ей так хотелось в тот день зайти в кондитерскую и не думать о круассане, а просто съесть его. Она не хотела каждую минуту жизни думать о ненависти к себе. Если ей что-то не удавалось, даже самая мелочь, она сразу же ощущала собственную неполноценность. Ей исполнилось сорок два, она переживала очередные гормональные изменения. Даже само слово «гормоны» звучало неприятно, как «подгузники для взрослых». Она хотела сделать уколы ботокса, но не хотела хотеть этого. А если этого не сделать, придется ненавидеть эти морщины, эти признаки увядания. Как бы ей хотелось снова оказаться в школе! Но она думала лишь о том, сколько уколов нужно будет сделать вокруг глаз.

– Ты ошибаешься, Дженни, – сказала Слоун, вновь обретая силу в собственных несчастьях. – Могу лишь сказать, что я думала о тебе. И мне безумно тяжело от того, что ты испытываешь из-за меня, из-за того, что я сделала.

– Почему он?

Слоун не знала, как ответить. Ей хотелось кричать: «Какого черта ты хочешь от меня услышать? Что Уэс красив? Что у него великолепное тело? Что он прекрасно занимается сексом? Что он прекрасен во всем – добр, обаятелен, полезен? Что после того, чем мы занимались в постели, он может починить протекающий кран? Ты это хочешь услышать? Ты хочешь услышать то, что прекрасно знаешь и без меня?»

– Ты пытаешься причинить мне боль? – спросила Дженни. – Посмотри на себя. Ты же совершенно спокойна. Ты держишься так, словно тебе ни до чего нет дела.

Слоун понимала, о чем говорит Дженни. В первый год работы ресторана, когда Дженни работала официанткой, она сделала нечто такое, что причинило Слоун настоящую боль. Через несколько месяцев после открытия ресторана Слоун и Ричард изменили политику распределения смен. Теперь самые желанные смены – бранчи в выходные и ужины – более не принадлежали исключительно старшим официантам, а распределялись случайным образом. Жребием. Вытягиванием бумажек из шляпы. Об этом всех известили заранее. Но после первого же большого летнего банкета Дженни собрала всех официантов, и они обратились к Слоун. Они заявили, что новый порядок несправедлив, что они работают здесь дольше остальных и хотят, чтобы все было по-прежнему. Слоун было двадцать пять лет. Она чувствовала себя загнанным зверем. Но она твердо решила, что не уступит. Поэтому она очень спокойно ответила, что ценит их мнение и обсудит все с Ричардом. Политику распределения смен они не изменили. Слоун была очень зла на Дженни, на ее непрофессиональное поведение. Возможно, она злилась даже сильнее, чем ей казалось.

– Почему Уэс? – снова спросила Дженни уже совсем другим, почти умоляющим тоном.

Правда была готова сорваться с языка Слоун: «Потому что он крутой! И потому что мой муж велел мне трахаться с ним, понятно? А может быть, и потому, что ты когда-то причинила мне боль, заставила чувствовать себя маленькой и слабой. Но главное – я должна трахаться с теми, кого выбрал для меня муж!» Но она знала, что ничего этого не скажет. Она должна защитить Уэса и Ричарда. Она не знала почему, но чувствовала, что должна поступить именно так.

– Я не понимаю, Дженни.

– Чего ты не понимаешь, черт тебя побери? Почему ты вечно делаешь вид, что не понимаешь? Неужели тебе нравится быть роботом?!

Слоун была поражена тем, как удивительно ведет себя эта женщина, какая она настоящая. Ей всегда казалось, что сама она вечно играет в какие-то игры, но у Дженни была собственная боль, собственные вопросы. Она была сильной и внятной.

– Самое меньшее, что ты можешь сделать, – сказала Дженни, – это выложить все начистоту.

Слоун почувствовала, что Дженни говорит серьезно. Что она хочет узнать все детали. Но Слоун не могла рассказать ей обо всех фантазиях своего мужчины. Она прекрасно понимала, что ей повезло: она стала главной фантазией собственного мужа, хотя мужья многих женщин мечтают в ду́ше совсем не о них. Ричард постоянно твердил, что она – девушка из его мечтаний. Ему нравилось в ней все – длинные каштановые волосы, блестящие, шаловливые глаза, пухлые губы, стройная фигура. Слоун знала, что Ричард считает элегантным даже ее возраст и то, какой стала сейчас ее кожа.

– Послушай, – сказала она, – я понимаю, как все это выглядит со стороны. Если бы кто-то рассказал мне эту историю так, как видишь ее ты, я бы сочла себя ужасным человеком. Я не пытаюсь снять с себя ответственность. Но ты должна знать, что мне очень жаль. Все это тяжело на меня повлияло. Когда я узнала, что ты об этом не знаешь, мне нужно было сразу поговорить с тобой.

– Но ты этого не сделала, черт тебя побери!

– Я видела вас как-то на пароме – вы веселились. Ты казалась совершенно счастливой. Я подумала, что ты решила оставить все в прошлом. Я не хотела ворошить грязное белье…

– Оставить? Оставить?! Да ты нас просто уничтожила! Не было ни минуты, когда у меня не болело бы сердце! Я не могу даже взглянуть на него, чтобы не увидеть сразу же твое тело!

– Дженни, мне так жаль…

– Не смей! Не смей говорить, что тебе так жаль!

Слоун отшатнулась, словно от пощечины, и кивнула.

Наступила долгая, мрачная пауза.

– А знаешь, я тебе верю, – произнесла Дженни. – Верю, что тебе жаль, что ты раскаиваешься в том, что сделала. Скажу тебе честно: мне впервые не хочется убить тебя. Я часто представляла, как перерезаю тебе горло, когда ты спишь. И вот только сейчас мне этого не хочется.

Слоун подумала о детях в школе. Она чувствовала, что эта женщина могла бы убить ее прямо здесь, в машине. И она не стала бы сопротивляться в полную силу, потому что заслужила это.

– Но почему? – неожиданно зарыдала Дженни.

Лицо ее некрасиво скривилось. Рукой она уперлась в консоль, чтобы найти опору.

– Что, ну что, черт побери, в тебе не так?!

Слоун стало холодно, хотя печка работала. Она слышала, как Дженни говорит что-то о сестрах, о том, что женщины не должны делать гадости друг другу. И Слоун чувствовала себя комком пуха из сушилки. Она не могла сказать, что не она все это затеяла. Что это всегда была идея Ричарда и Уэса. Что это было не ее желание. Что она всего лишь служила желанию мужчин.

Она думала о собственных фантазиях. Ей хотелось поделиться с Дженни, но она знала, что это невозможно. В своих фантазиях Слоун видела себя у кухонной раковины. На ней фартук кремового цвета. Волосы собраны в конский хвост на затылке. Дети во что-то тихо играют за столом. Кухня залита приглушенным желтым светом. На ужин они только что съели жареную курицу. Золотистая корочка потрескалась, под ней скрывалось сочное мясо. А на гарнир она приготовила молодую картошку и мелкую морковку с местной фермы. Ресторан приносит доход. Не нужно ни о чем беспокоиться, ни за что платить. На кухне беспорядок – обычный после хорошего ужина. Муж смотрит на нее из другого угла комнаты. Как красиво его открытое, честное лицо! Ей знакомо это выражение. Муж поднимается из-за стола и несет ей тарелки. Движения его настолько вкрадчивы и соблазнительны, что она забывает о раковине. Взгляд его скользит по ее фигуре сверху вниз. Он улыбается. А потом открывает кран и начинает мыть посуду. И его не нужно просить.

Слоун не могла рассказать Дженни, что умеет заниматься оральным сексом на уровне олимпийской чемпионки, что умеет чувствовать дыхание мужчины и подстраивать свой рот и движения под его желания. Она знает, что надеть на любой ужин, может выбрать платье, которое одновременно будет и властным, и женственным, и летящим, и облегающим. Это простой рецепт – именно так нужно одеваться, чтобы получить желаемое. Дело не в сексуальности. Нужно быть сразу всем – и раньше, чем мужчина поймет, чего хочет.

Слоун не могла рассказать Дженни, как страстно желает ее собственный муж, потому что это была бы ужасная жестокость. Нет ничего более жестокого, чем сказать другой женщине, что тебя любят гораздо сильнее, чем ее. Слоун не могла рассказать, что каждое утро просыпается и идет в ванную чистить зубы. Она смотрит в зеркало – и это первая и самая важная оценка дня. Если ей кажется, что она выглядит плохо, она начинает ругать себя за то, что накануне слишком много выпила. «Ты уже не так молода, – говорит она своему отражению, – чтобы позволять себе такое. За стройность в твоем возрасте приходится платить – платить пустыми, запавшими глазами. Если бы ты не морила себя голодом так долго, то не потеряла бы щеки, идиотка!»

Ричард подходит сзади. Он знает, чем она занимается, и прерывает ее самобичевание. Если она держит в руке седой волос, он проводит пальцами по ее руке и говорит, что седина сексуальна. Он действительно так думает. Днем он надевает туфли, которые ей нравятся, и щеголяет в них. Он знает, что Слоун любит заниматься сексом днем больше, чем утром или ночью. Он полчаса лижет ее между ног, потому что только так она может кончить. И член у него достаточно твердый, чтобы трахнуть ее, пока она кончает. А пока кончает он, она должна рассказывать о том, как трахается с другими мужчинами. Ей это не особо нравится, но какая разница?

Она не может рассказать Дженни, что Ричард может быть полной задницей, но никогда не сделает ничего непростительного. Этот человек не будет врать, где провел вечер. Слоун не может рассказать Дженни, что в своих фантазиях Ричард видит не ее подруг и даже не порнозвезд. Он всегда, всегда мечтает о Слоун. Возможно, о Слоун с порнозвездой, но она присутствует в его фантазиях всегда. Она не может рассказать Дженни, что ей никогда не приходится беспокоиться о своем муже так, как сама Дженни волнуется о своем.

А главное, Слоун не может рассказать Дженни о своей боли, потому что боль эта меньше, чем боль Дженни. И Дженни не виновата в своей боли, а Слоун в боли Дженни виновна. Слоун не может рассказать Дженни, что утром встает и смотрит из окна кухни, а список дел на день разворачивается перед ней, как рулон кинопленки. В такие минуты она думает: «Не забыть спрей от клещей, захватить сменную одежду, отвезти детей на фигурное катание, положить новую туалетную бумагу. Нужно купить молоко, лук, лимоны, заказать бумагу для принтера, поменять масло в машине и заказать собачий корм. А еще нужно сделать эпиляцию зоны бикини и приготовить пасту с тыквой и рикоттой. А еще нужно дождаться, когда наконец можно будет забрать эту чертову собаку, купить 60-ваттные лампочки для бара… А еще водка Grey Goose кончилась, нужно пополнить запас. Нужно вытащить одежду из сушилки, выдернуть черный волосок на подбородке, вымыть вторую машину до приезда родственников. Нужно закатить мусорные баки внутрь, установить новый разбрызгиватель на газоне, потрахаться с мужем и выгулять собаку, если она у нас наконец появится».

Слоун не может рассказать Дженни, что ее мужу в определенных вещах нельзя доверять. Она могла бы поручить ему половину дел из своего списка. Он – шеф-повар, поэтому день его начинается позже. Конечно, у него есть собственный список, но не такой длинный, как у Слоун. И его список не причиняет ему сердечной боли, как Слоун. Он не пылает оранжевым огнем. Предположим, она поручит ему сорок процентов – нет, лучше тридцать, а то он не справится. И из этих тридцати процентов он пошлет псу под хвост ровно половину. Он купит не тот собачий корм. Он забудет опрыскать спреем от клещей детскую одежду. Он купит коровье, а не миндальное молоко. Так что он, согласившись помогать Слоун, не выполнит и половины, но все равно будет страшно горд собой. Если Слоун скажет: «Спасибо, что купил собачий корм, только это не та марка, да и у нас все равно нет собаки», он расстроится, и что-то замерзнет внутри его уретры, моча и сперма превратятся в маленькую льдышку, и он будет злиться на себя. Поэтому Слоун не может этого сказать. Она вообще ничего не может сказать. Она может сказать только «спасибо», но даже и это неправильно, потому что «спасибо» означает, что Слоун не рассчитывала на его помощь, и хотя Ричард никогда не делает ничего по собственной инициативе, он всегда думает, что способен на это. Конечно, со временем он обязательно что-нибудь сделал бы. Например, если бы она умерла. Но Слоун не хочет пилить мужа. Есть женщины, которые стали идеальными бензопилами, но Слоун ненавидит звук собственного голоса, когда задает вопросы. Так в чем же фантазия? Да нет, ни в чем, ничего особенного. Да, конечно, фантазия есть. Ей хочется, чтобы Ричард сделал то, о чем она даже не догадывалась, что ей это нужно, – например, стер янтарные капли с сиденья в туалете, подготовил детскую одежду на следующее утро, убрал ножницы туда, где они должны лежать. Ей хочется, чтобы он сделал нечто такое, о чем Слоун еще и не задумалась. Невидимое служение, то самое, чего она требует от официантов в своем ресторане. Ей хочется, чтобы он расчистил место в ее мозгу, чтобы она могла испытать сексуальное возбуждение в бескрайнем мире, где не прокручивается бесконечный список дел, где не нужно ставить галочки возле каждого пункта, где этого списка даже не существует, потому что Ричард сделал все прежде, чем она подумала об этом. Он даже выгулял собаку! «Как смешно, – думает она. – С ума сойти! У нас даже собаки-то нет».

Но больше всего она хочет от мужа другого, и об этом совсем невозможно сказать Дженни. Больше всего она хочет, чтобы он сказал, что это была его вина. Что Слоун – не демоническая шлюха. Что ему нравится смотреть, как ее трахают другие мужчины. Что он выбрал Уэса по разным причинам, которые не имеют ничего общего с тем, что Слоун нравится, чего она хочет и что ей нужно. Неожиданно Слоун осознала, что Дженни ничего этого не поймет. Она все равно будет винить Слоун. Она…

– Я спрашиваю, что, черт побери, с тобой не так? – повторила Дженни.

Слоун вынырнула из своих мыслей и посмотрела на Дженни так же, как Дженни смотрела на нее. Неожиданно она поняла, что ее знают и понимают куда лучше, чем ей казалось.

– Ты же женщина, – словно выплюнула это слово Дженни. – И ты такое допустила.

Слоун почувствовала, что сиденье машины исчезает под ней.

– Ты же женщина, – повторила Дженни. – Разве ты не знаешь, что у тебя есть власть?

В прошлом году, до скандала с Дженни и Уэсом, Слоун подвозила мать в аэропорт. Все было прекрасно. Это было накануне того дня на поле для гольфа, где племянницы начали расспрашивать ее про автомобильную катастрофу. Они с матерью разговаривали о том, как хорошо провели время, и вдруг Дайан словно поперхнулась.

– Мам? Все в порядке?

– Этот мужчина, – Дайан указала на мужчину, который перед ними сдавал багаж.

– Кто это?

– Никто. Он просто похож на одного человека…

– На кого?

– На отца девушки, у которой я жила после катастрофы. Он вечно жульничал в теннисе. Мы с ним играли в теннис в его клубе. Когда мяч улетал за линию, он всегда приписывал очки себе. Мне было семнадцать. Я не знала, что делать. Я знала, что он обманывает.

– Я не знала, что после катастрофы ты жила в чужом доме, – удивилась Слоун.

Дайан кивнула. Она впервые рассказала, что отец не мог ее видеть в то время и отправил жить к своему другу. Дайан рассказывала очень спокойно, словно все это происходило не с ней, а с кем-то другим. Слоун заплакала. Она обняла мать, но та была твердой, как холодный камень.

– Вот почему я не люблю теннис, – с улыбкой сказала Дайан, отстраняясь от дочери.

Слоун все еще держала мать за руки, хотя уже не была уверена, что той это нужно. Да и утешительница из Слоун была никакая. Она думала обо всем, что делала для нее мать. Обо всем, что она сделала, чтобы у Слоун в жизни были лучшие шансы. Обо всех прекрасных приготовленных ею обедах. О том, как она ждала ее на холодном катке или в жаркой танцевальной студии. Обо всем хорошем, что она делала для внуков: о красивой одежде, о тщательно выбранных игрушках. О том, как она говорила Слоун, что та красива: мама смотрела ей в глаза и уверенно говорила о ее красоте, как умеют только матери.

Но были и другие моменты, когда мама заходила так далеко, что Слоун не могла до нее дотянуться. То же самое происходило в отношениях Слоун с собственным мужем. Все правила и строчки были написаны на мокром песке, где их трудно различить. Где волна в один вечер может смыть их, и наутро все окажется по-другому.

В последний раз она страшно напилась, когда наблюдала, как муж трахает другую женщину. Ей казалось, что все в ней растворилось и исчезло. Она выбежала из комнаты. Она злилась, словно такая, как она, могла злиться. Разве может злиться тот, кто привык быть спокойным, милым, одиноким? А может быть, она не выбежала и не злилась. Может быть, ей это только показалось.

Слоун подумала, как забавно устраиваются воспоминания в нашем разуме. Интересно, кто их включает и выключает? Нужно решить, кто прав. Если бы, когда она рассказала Ричарду про автомобильную аварию, он не удивился, что никто не сказал: «Слава богу, ты жива!» – эта ночь так и осталась бы просто ночью, когда она разбила машину брата. Это значило бы, что все случившееся – ее вина и только она сама виновата в том, что между ней и братом больше нет близости. И она никогда не вспомнила бы, что их отношения закончились вовсе не из-за парня, с которым она начала встречаться, и не из-за разбитой машины. Все умерло совершенно другой смертью и гораздо раньше – когда ей было восемь или девять и Гейб пришел в ее спальню и сказал младшей сестре: «Хочешь пошалить?»

В тот день в кондитерской Слоун заказала круассан и улыбнулась себе и абсурдности всей этой ситуации. Она откусила кусочек, почувствовала сливочный вкус масла, сладость миндаля и подумала: «Господи боже, я ем миндальный круассан!»

Ты женщина, и у тебя есть власть.

Слоун хотелось обнять Дженни и рассказать про ту ночь, когда ее муж трахал другую женщину на ее глазах, про то, что это Ричард выбрал для нее Уэса. Ей хотелось рассказать Дженни про катастрофу, в которую попала ее мать и после которой ее отослали к чужим людям. О том, что это определило воспитание Слоун. Ей хотелось рассказать про собственную катастрофу, про то, как ей было плохо, как плохо ей было из-за всего, что она почти что сделала или не сделала. Ей хотелось рассказать Дженни, как брат предложил ей пошалить в постели, когда она была маленькой девочкой. Ей хотелось рассказать про огромную постель под балдахином и неработающий камин в огромной, красивой розовой спальне. Ей хотелось рассказать обо всем, что на сторонний взгляд казалось абсолютно безупречным.

Мэгги

Мэгги и ее братья решили устроить демонстрацию протеста. Они сделали деревянные палки, прикрепили к ним таблички с надписями и вышли к школе Западного Фарго. Мэгги надела оранжевую вязаную шапочку. Длинные волосы рассыпались по плечам. На табличках было написано:

«Сколько еще будет жертв?»

«Аарон Косби?»[4]

Люди из проезжавших машин кричали на них. Больше всего злились девушки, которые были младше Мэгги. Они сигналили и кричали из окон. Они кричали такое, от чего ее мутило, это невозможно повторить, потому что даже если тот, кто это сказал, не думает так о тебе, то он знает кого-то еще, кто именно таков.

– Мерзкая шлюха!

– Ты самая уродливая шлюха в мире! Вот почему ты так злишься!

– Брось этот плакат, или я надеру тебе задницу!

Одна машина с совсем молоденькими девушками принялась кружить вокруг нее, и Мэгги сфотографировала ее на телефон.

– Хочешь полицию вызвать, сука?

– Да, хочу!

В тот же день состоялась другая демонстрация. «Западный Фарго за Ноделя». Мэгги увидела это по телевизору. Демонстрацию организовали восемь сегодняшних учеников Аарона Ноделя. По большей части девушки. Девушки спортивные, с красивыми и соблазнительными фотографиями в фейсбуке. Они вышли в коротких шортах, красуясь загорелыми ногами. На их плакатах было написано совершенно другое:

«Лучший учитель в мире!»

«Школа Западного Фарго за Ноделя!»

«Невиновен! Школа Западного Фарго за Ноделя!»

Проезжавшие мимо водители тормозили и сигналили или ускорялись и кричали. Радость и солнечный свет. Мимо проехал семейный универсал Ноделей. Кто-то сделал снимок. Мари на пассажирском сиденье, волосы собраны в очень материнскую прическу, кожа сияет, совсем не так, как в суде, рот приоткрыт, словно она торжествующе кричит: «Дааа!» За ней сидит мальчик. Он поднял большой палец и выставил руку в окно. Маленький мальчик рядом с ним выглядит смущенным. За рулем Аарон, на коленях его маленькая белая собачка. На лице застыло слегка смущенное, но в то же время торжествующе гордое выражение – словно луч солнца на похоронах врага.

Местный журналист, который во время суда хранил нейтралитет, заявил:

– Если раньше вы этого не знали, то теперь знаете. Он катался по городу во время этой демонстрации протеста, посадив в машину жену и детей и держа на коленях собачку. И он улыбался.

Он одурачил практически всех, – добавил репортер.

* * *

Солнечным сентябрьским днем в Университете штата Северная Дакота «Бизоны» играли с «Боевыми ястребами». В тот же день проходил Вест-Фест, парад Западного Фарго, когда по главной улице проезжали платформы, спонсируемые местными компаниями, а участники парада разбрасывали конфеты детям, собравшимся на тротуарах.

Каждая платформа рекламировала какую-то компанию или фирму. Покупайте страховку у нас. Обедайте у нас. Члены Американского Легиона соперничали с членами Общества ветеранов иностранных войн. Компания Lauritsen Financial наняла маленьких девочек, которые кидали фруктовое мороженое прямо в собравшуюся толпу. Лакомства кидали, стараясь попасть в руки детям, но конфеты рассыпались по улице, и начинался настоящий бедлам. Стремительные девочки из команды по софтболу раскидывали чемпионские мячи 2015 года, подписанные всеми победительницами.

Один из мячей угодил прямо в лицо малыша. Тот расплакался. Блондинка-мать с кофейной кружкой в руке рассеянно сказала:

– Все пройдет, дорогой, обещаю…

Другая мать с тремя детьми в коляске ругалась с тем, что сидел посередине:

– Ты никогда не слушаешься! Ну почему ты, черт побери, никогда не слушаешься?!

Появилась платформа футбольной команды Западного Фарго – фрагмент футбольного поля с искусственным покрытием, украшенный воздушными шарами, и парни в футбольной форме, перебрасывающиеся мячами. За платформой шагали девушки из команды поддержки в черных легинсах и бело-зеленых футболках. Они радостно размахивали зелеными помпонами. Парни и девушки в сомалийских костюмах и в костюмах зверей раздавали купоны на подарочные карты в хозяйственный магазин «Ааронс» на 25 долларов. Бойскауты несли флаг, словно гроб. Жизнерадостные девушки в темных очках приплясывали в костюмах винограда и бананов. Элегантные спортивные машины медленно катили по проспекту. На тротуарах собрались зрители. Кто-то принес с собой складные стулья. Лысые головы блестели от солнцезащитного крема, как желтки в яичнице. Маленькие девочки вертели влажными после душа головами. Подростки уткнулись в свои телефоны. Родители Западного Фарго в фирменных университетских футболках пили пиво и воду, махали участникам парада, которые махали в ответ со своих платформ. Царила атмосфера дружного общества, достаточно маленького, чтобы все знали друг друга, но все же и достаточно большого, чтобы можно было комфортно сплетничать друг у друга за спиной.

Местная журналистка шепнула своему оператору, что на платформе управления образования Аарон Нодель. Этот факт никто не рекламировал из-за недавних событий, но у него было право на такую честь – ведь он стал учителем года. Новость, как в игре «испорченный телефон», быстро распространилась по толпе.

Мэгги на парад не пошла. У нее была смена в «Перкинсе». Она работала официанткой еще со школы – сначала в «Баффало Уайлд Вингс», где разносила тарелки с шипящими оранжевыми крылышками. Хотя пахло там приятнее, чем в «Перкинсе», но запах этот пропитывал тебя насквозь. Впрочем, от застарелого, пресного запаха «Перкинса» тоже было трудно избавиться. В «Перкинсе» пахло, как в кафетерии. Плотный, бледный омлет на тарелках. Аарон как-то заходил в «Баффало Уайлд Вингс», чтобы взять крылышки навынос, но в «Перкинс», насколько знала Мэгги, он никогда не заглядывал.

Вдали показался товарный поезд. Иногда Мэгги подходила к окну в своей части зала и смотрела на проходящие поезда. Сегодня, как и всегда, ее длинные волосы были собраны в красивую прическу. Казалось, ей здесь не место, не она должна подавать сизые яйца раздражительным клиентам. Худая официантка со шрамами на лице рассказывала кому-то про своего ребенка, который с шести месяцев не вырос ни на сантиметр и не прибавил ни килограмма. А ведь ему уже пятнадцать месяцев. Это очень странно. Ни грамма. И доктора сломали всю голову, не понимая, что с ним происходит.

Мэгги услышала звук приближающегося поезда и подошла к окну. Ей хотелось убраться отсюда. Это был единственный способ забыть обо всем. Она все еще говорила про Аарона так, словно они были вместе, хотя все кончилось более шести лет назад. Она все еще думала: «А что, если я предаю его? Что, если у него сохранились прежние чувства, но он просто не знает, что делать?» Она понимала, что глупо верить в его любовь. Мэгги чувствовала себя более одинокой, чем все другие двадцатитрехлетние девушки. Она зарегистрировалась на сайте знакомств, но все парни, узнав ее имя, говорили: «Ах, так это ты та чертова шлюха!» Мэгги никому больше не доверяла, но все же оставалась опасность, что она могла слишком довериться кому-нибудь. Отца у нее больше не было. Когда у девушек нет отца, они бессознательно стремятся под мужское крыло. Однажды Мэгги сказала подруге, что ей хотелось всего лишь, чтобы Аарон провел в тюрьме одну ночь, и в эту ночь он будет не прав, а она права, и в эту ночь он заплатит за все, что сделал с ее жизнью.

– А не достаточно ли было бы, чтобы его бросила жена? – спросила подруга. – Если бы мир его рухнул, стало бы это для тебя спасением? И было бы этого достаточно?

Мэгги на минуту задумалась. Ее ответ не был неправильным, но она знала, что миру нет дела до женской боли и он не способен понять эту боль, не унижая женщину. Даже женщины причиняют друг другу боль. Именно они и причиняют самую сильную боль.

– Да, – ответила она. – Думаю, этого было бы достаточно.

А в доме Мэгги Арлена Уилкен избавлялась от вещей умершего мужа. Прошло больше года, но Мэгги все еще не хотелось расставаться с этими вещами. Арлене всегда нравился запах его одеколона. Сначала она избавилась от всех брюк, потому что брюки значили меньше, чем рубашки. Но в последние дни она избавилась и от рубашек тоже.

На двери ее спальни висели две рубашки, которые муж повесил на плечики накануне самоубийства. Удивительно, что запах его все еще сохранился, и Арлена постоянно думала, что он не хотел уходить из жизни. Она знала, что последние две рубашки можно оставить, потому что днем дверь в спальню всегда открыта, рубашки висят лицом к стене и никто, кроме нее, их не увидит.

– Что желаете на гарнир? – спросила Мэгги у мужчины в шляпе и женщины в свитере с огромной аппликацией в виде кошки.

Мужчина явно был чем-то недоволен.

– Пожалуй, садовый салат с нарезанным луком, – выбрал он.

За соседним столом проснулся малыш в дорогой коляске и сразу же начал хныкать.

– Какую приправу? – спросила Мэгги у мужчины в шляпе.

– Французскую, – ответил он, словно это было очевидно, и сразу же жестко добавил: – И с нарезанным луком!

– С нарезанным луком, – подтвердила Мэгги, быстро заполняя форму заказа.

В Западном Фарго Аарон Нодель сидел на платформе, помахивая рукой собравшейся толпе, словно король. В городе было всего две школы со старшими классами – словно две Америки. В городе жили мужчины и женщины, и первые все еще правили вторыми в тех уголках страны, которые не показывали по телевизору. Даже когда женщины начинали бороться, они должны были делать это правильно. Они должны были плакать не больше допустимого и выглядеть красиво, но не слишком сексуально.

В «Перкинсе» худая официантка уронила нож для масла всего в нескольких дюймах от колеса дорогой коляски. Мэгги подобрала нож и сунула его в бежевую корзину для грязной посуды, пока никто не заметил.

Мужчина в шляпе и женщина в свитере с кошкой о чем-то перешептывались, поглядывая на Мэгги. По их лицам было ясно, что ничего хорошего они не говорят. Когда люди поглядывали на Мэгги, она не понимала, узнали ли они ее по телевизионным новостям или им просто нравилась девушка с красивой прической и идеальным макияжем, слишком красивая для такого места. Вдалеке проехал еще один поезд. Поезда проезжали очень быстро, старомодные и загадочные. Мэгги всегда нравилось смотреть на них, слушать их гудки, нравилось их стремительное движение. Она придумывала разные истории о том, куда они едут. Мысленно она сама ехала в самом красивом вагоне – женщина с ярко накрашенными губами и стильным чемоданом. Вечером Мэгги напишет в фейсбуке: «Прощай, «Перкинс»… Это было так нереально!»

Потом она поругалась с кем-то из клиентов, и весь день стал мрачным и серым. Она сказала менеджеру, что увольняется и больше не вернется. Мэгги нужны были деньги, но их можно заработать и в другом месте. В любом другом. Она решила поступить в колледж и стать социальным работником. Что-нибудь получится. Что-нибудь всегда получается. В конце концов, вряд ли мир нуждается в официантке года.

Еще позже она разместит в фейсбуке черный квадрат с белыми буквами: «Я так скучаю по папе!»

Мало кто поставит лайк ее первому посту. И еще меньше людей посочувствуют второму.

Но пока еще не вечер. Мэгги все еще в «Перкинсе». Она еще не уволилась. И не ушла. Все может еще сложиться иначе. Перед Мэгги еще целая жизнь.

Поезд скрылся из виду. Его хвост, как меч, врезался в гущу деревьев. Мэгги выпрямилась в полный рост, постаралась отключиться от чужих голосов. Она смотрела в окно, где жизнь неслась так стремительно.

Эпилог

Вбольнице мама стала совершенно другим человеком. Это было нечто худшее, чем неадекватность. Хотя трудно представить себе что-то худшее для мамы, вся жизнь которой была чистой и прозрачной, как водка.

Но иногда она становилась собой, и я старалась уловить эти моменты. Мне хотелось говорить и слушать, но больше всего мне хотелось, чтобы она сказала, чего ей хочется. Я умоляла хоть о каком-нибудь желании.

– Хочешь, поедем в Римини? – спросила я.

Мама всегда любила этот маленький, уютный пляжный городок, хотя мне хотелось, чтобы она любила Тирренское побережье или Комо. Я спрашивала, чего ей хочется, о чем она мечтает, какую радость я могу ей доставить, и она просто ответила:

– Крылышки Буффало.

Я знала, что она говорит о крылышках из местного ресторана, где я когда-то работала официанткой и надевала колготки под накрахмаленные черные брюки. Заказывая, я радовалась, насколько это было возможно в моей ситуации. Забрала белую коробку в коричневом пакете. Хотя была весна, я включила в машине печку и положила пакет на консоль, чтобы крылышки не остыли. Мама терпеть не могла остывшую еду. Ей нравилось, когда еда обжигала язык.

Я вбежала в ее палату, как победительница. Маму недавно перевели в отделение онкологии, и новая палата была очень красивой – совсем не такой, как в родильном отделении. Когда маму положили в больницу, единственное свободное место было в родильном отделении. Она была единственной тихой и бледной среди розовощеких, потных, ликующих женщин.

– Я привезла! – объявила я. – Твои любимые!

Мама посмотрела на меня. Рядом с ее кроватью я оставила журналы People и итальянский Gente. Я подвинула телевизионный пульт поближе, чтобы она могла до него дотянуться. Но она ни к чему не прикоснулась. Мама просто лежала и смотрела в желтую стену.

– Ох, – произнесла она.

– Что ты хочешь сказать?

– Я не голодна…

– Хотя бы попробуй… Я нарежу их для тебя.

– Нет, – отказалась мама. – Ты же знаешь, я люблю поглодать косточки.

Но она уже не могла. Чтобы глодать косточки, нужен настоящий аппетит. Мама взяла крылышко и тут же уронила его.

Я разозлилась. Потому что ей ничего не хотелось. Потому что она даже не пыталась чего-то хотеть.

– Ты хочешь мне что-нибудь сказать?

– Ты знаешь, где все лежит? – спросила мама.

Она имела в виду домашние ценности, разные мелочи, которые она припрятала от грабителей и хитроумных родственников.

– Да. Но я имела в виду другое.

– Я люблю тебя.

– Отлично.

Мама понимала мою злость. Она знала, что я винила ее во всем – не в болезни, а в том, что ей не было дела до своей болезни.

– Ты хочешь узнать что-то еще, – сказала она. – Я понимаю…

Акцент у нее стал слабее, чем раньше. Морфин делает речь невнятной, и теперь мама говорила, как все остальные.

Вошла самая симпатичная и добрая медсестра.

– Мммм… Куриные крылышки! – воскликнула она. – Вам повезло!

И для нее мама сделала то, чего не сделала для меня.

– У меня хорошая дочь, – сказала она, похлопав меня по руке.

Когда медсестра ушла, мама посмотрела на меня. Лицо у нее посерело. Она была похожа на себя прежнюю лишь вечерами, когда ей переливали чужую кровь. Тогда лицо ее розовело, и я видела женщину, которую знала всю свою жизнь. Которая неустанно убиралась в доме, каждую неделю полировала медные кастрюли, а в кинотеатрах шумно и безостановочно грызла семечки.

– Ты готова? – спросила мама.

– Да, – ответила я, наклонилась к ней и погладила по щеке. Щека все еще была теплой, но я знала, что это ненадолго.

– Не позволяй им видеть тебя счастливой, – прошептала мама.

– Кому?

– Никому, – раздраженно отозвалась она, словно я ее не поняла. И добавила: – Особенно женщинам.

– Я думала, что все наоборот. Нужно не позволять всяким ублюдкам втаптывать тебя в грязь.

– Неправильно. Они видят тебя в грязи. Они должны видеть тебя в грязи. Но если они поймут, что ты счастлива, то постараются уничтожить тебя.

– Но кто? – снова спросила я. – О чем ты говоришь? Это звучит глупо…

Я была еще молода. Отец мой умер всего несколько лет назад. Я еще не выходила в мир одна и не испытывала на себе его злости. Кроме того, во мне уживались два человека. Отец всегда говорил, что мне по силам все. Что важна только я сама. Мама же учила меня, что мы – всего лишь мухи. Все мы оказываемся в залах ожидания переполненных больниц. И каждого из нас отправляют в то отделение, где для нас найдется место.

Мамины глаза закрылись. Веки ее трепетали. Все происходило более драматично, чем должно было. И даже в тот момент, когда огонь ее жизни угасал, мама хотела, чтобы я поняла всю тяжесть ее жизни.

Жаркой июльской ночью 2018 года Арлена Уилкен ложилась спать. Она включила вечерние новости, натянула на себя покрывало. Другая сторона кровати пустовала.

В новостях рассказывали о последнем школьном скандале в Северной Дакоте. Таких случаев очень много, это настоящий рассадник преступлений, и это продолжает происходить. Арлена сделала телевизор погромче.

Ведущий программы Майк Моркен никогда ей не нравился. Во время процесса он обвинил Мэгги в том, что она решила разрушить семью учителя года. Моркен не скрывал своего осуждения, как и все остальные в этом холодном штате.

Арлена слушала новости, а Моркен говорил, что в Северной Дакоте можно запросить документы любого учителя в системе образования. Новая и очень интересная информация! Она почувствовала, что устами Майка Моркена с ней говорил сам Бог и сам Бог направил ее.

На следующий день она позвонила в департамент образования Западного Фарго и запросила учительские документы Аарона Ноделя. Она получила объемистый пакет – даже прикасаться к нему было противно. С каждой страницы документов она слышала голос учителя, который просил ее несовершеннолетнюю дочь подождать еще пять лет и твердил, что не может дождаться, когда сможет покрыть все ее тело поцелуями.

А потом Арлена нашла нечто скорее удивительное, чем гадкое: несколько образцов почерка, которые не рассматривали во время суда. Она увидела заявление Аарона Ноделя о приеме на работу. Документы были написаны от руки, очень характерным почерком. Они могли бы помочь судебному эксперту сделать более точный вывод о том, что заметки в книге были написаны именно Ноделем. И тогда эксперту не пришлось бы говорить, что есть «признаки» сходства почерков, но однозначного вывода сделать нельзя.

Арлена не знала, что ей делать с этим открытием. Она подумала, не позвонить ли Джону Байерсу, но он давно перестал отвечать на ее звонки. В конце процесса Арлена собралась с духом и протянула ему руку, чтобы поблагодарить, но прокурор сделал вид, что не заметил. Она решила, что он все еще злится на нее – ведь она спрашивала, почему так долго не выдвигают обвинения. «Кого вы защищаете?» – напрямую спросила тогда Арлена. Но ни тогда, ни сейчас она не знала, кто же может выступить на ее стороне.

В ней жила только непоколебимая вера в слова дочери. Она все вспомнила, словно это было лишь вчера. Все показания, все доказательства. Смердящая свалка информации и вытекающая из нее грязная река ужасных мыслей. Ведь они попросту позволили системе растоптать их, потому что в тот момент они больше оплакивали кончину Марка Уилкена, чем думали о суде.

Арлена посмотрела на пустую половину кровати, словно ища совета. Убедит ли это людей в том, что именно Нодель написал ее дочери: «Не могу дождаться, когда тебе будет 18…»?

Она хотела кому-нибудь позвонить. Ей хотелось сказать миру: посмотрите, ну пожалуйста, посмотрите! Посмотрите, как нашу семью растоптали и забыли! Посмотрите, что они утаили! Она взялась за трубку телефона, но потом положила ее. Звонить было некому. Никому нет дела. Впрочем, разочарования Арлена не чувствовала. Разочарование означает, что ты привыкла, что жизнь идет по-твоему. Долгие годы она боролась за репутацию дочери, мужа, себя. И публично, конечно, но чаще всего она вела собственные процессы в своей одинокой спальне. Она долгие часы провела здесь, обдумывая каждый шаг своей семьи, каждый ужин, каждую поездку, каждую попойку.

На следующий день, когда Мэгги вернулась с работы, Арлена все ей рассказала. Она не знала, что делать. Хочет ли Мэгги что-то предпринять? Мэгги пожала плечами:

– А зачем, мам? Думаешь, на этот раз они мне поверят?

Арлена кивнула и пошла на кухню. Можно приготовить пасту или сварить суп. Или что-нибудь заказать.

– Что ты хочешь, Мэгги?

– Я не голодна, – отозвалась Мэгги.

Она устала. Целый день она работала с детьми, большинству из которых не повезло в жизни еще больше, чем ей самой. Она стала специалистом по детскому поведению.

– Мэгги, а пойдем куда-нибудь поужинать? Только ты и я…

После суда, после смерти Марка Уилкена Мэгги стала совсем другой. Она не хотела ничего прежнего. Тяжело, когда ты не можешь порадовать родителей. Но еще тяжелее иметь дело с разочарованным ребенком, который отвергает любые попытки его порадовать. Арлена поняла, что одного материнского отчаяния недостаточно.

Даже если женщины и будут услышаны, то чаще всего ими окажутся женщины определенного типа. Белые. Богатые. Красивые. Молодые. А лучше всего, чтобы присутствовали все эти качества.

Некоторые женщины, как моя мать, боятся говорить. Одна из первых героинь, с кем я беседовала, передумала, потому что она была влюблена и боялась, что разговор со мной лишит ее любви. Ее мать говорила ей, что разговоры о любви – самый верный способ любви лишиться.

Ту женщину звали Мэллори. Высокая, длинноволосая уроженка Доминиканской Республики – острова черного песка, нищеты и ветхих туалетов на пляже. До того как Мэллори влюбилась, ей нравилось спать с черными женщинами и белыми мужчинами. Черные женщины были похожи на нее, и с ними она чувствовала себя красивой и уверенной. С ними она была в безопасности. Белые мужчины, особенно из Новой Англии, в пикейных рубашках, в постели были скучными и нервными. Ее заводили мысли о черных женщинах. Они обязательно осудили бы ее за то, что она трахается с мужчинами, которые им казались расистами. А ей нравилось трахать белых мужчин, которых желали белые женщины. Те самые белые женщины, которые приезжали отдыхать на ее остров, когда она была ребенком, и покупали саронги у ее матери в маленькой хижине на черном песке. Они заставили Мэллори желать всего того, что было у них.

Множество страхов, связанных с желанием, мы должны были преодолеть давным-давно. Мы можем сказать, что хотим заниматься сексом без запретов и ограничений, но мы не можем точно сказать, что нам нужно, чтобы быть счастливыми.

По вечерам в Индиане я слушала собравшихся вокруг меня женщин. И между нами возникало чувство товарищества, некоей уравновешенной заботы друг о друге. Но когда приходила счастливая Лина, трепещущая после встречи с Эйденом, другие женщины начинали барабанить пальцами по столу и пытались погасить ее радость.

Некоторые были недовольны, что у Лины был дом, заботливый муж и здоровые дети. Все было чисто и правильно. Они злились, что она захотела большего. Лина росла с очень строгой матерью. Мать выбирала гамму ее макияжа и цвет одежды. Она покупала ей все розовое, хотя Лина ненавидела розовый цвет. Матери Лины не было до этого дела. Она покупала то, что нравилось ей. И отец Лины не старался проводить с ней время. Она несколько лет каждый вечер упрашивала его научить ее менять шины.

Лина пыталась объяснить женщинам, что Эд был таким же, как ее отец, лишенным пор и неспособным впитать то, чего она хотела и что говорила. А ей нужен был партнер. Она чувствовала, что для всех, кто ее окружает, это слово ничего не значит. Ей нужен был тот, с кем можно заниматься сексом, кого можно любить, с кем можно чинить машины и ездить по жарким, пыльным дорогам в кабриолетах, или грузовиках, или в чем угодно… Все равно, лишь бы вместе. Не иметь настоящего партнера – это не то же самое, что не иметь современной стиральной машины. Для Лины это было равносильно медленному, тихому умиранию. Может быть, с Эйденом ничего этого и не будет. Может быть, он никогда не бросит жену. Может быть, вся ее идеализация – это лишь обман. Но от Эйдена кровь закипает в ее жилах. Рядом с ним она снова чувствует себя девушкой, а не предметом мебели. Пока что Лина не представляла себе, как сложится ее жизнь, но зато она больше не видела серой земли, под которой ее похоронят, и дороги, по которой повезет ее катафалк. И она чувствовала себя более живой, чем когда бы то ни было прежде.

В День труда Слоун и Ричард поругались из-за бизнеса. Накануне они не занимались сексом, и Слоун понимала, что Ричард сорвался именно из-за этого. Тридцать шесть часов – это слишком долго. Порой даже двадцать четыре часа – это слишком долго. Но в тот день он по-настоящему разозлился. И он не хотел иметь с ней дело. Впервые выждать захотел он, а не она. На улице маляры красили кедровую обшивку их дома. Из мятно-зеленого дом становился серым.

Слоун записалась на восковую эпиляцию, потом приняла ванну. Пока она нежилась в ванне, пришло сообщение от одного из их партнеров по играм. Слоун увидела сообщение и потянулась за телефоном, чтобы позвонить Ричарду.

– Я знаю, что ты не хочешь заниматься со мной сексом, – сказала она, – но мне это нужно.

Ричард отказался. Он долго отказывался, а Слоун его упрашивала. В конце концов он сказал, что придет домой. В спальне он сразу устроился между ее ног. Она просила его подняться, ласкать все ее тело, войти в нее. Но он не хотел, он не был готов к этому эмоционально. Ему было проще довести ее до оргазма языком, дать ей то, чего она хотела, не сливаясь с ней. Слоун же надела кружевное белье и делала все, лишь бы возбудить его. Он продолжал отказывать, она продолжала настаивать. В конце концов он сдался – и у них был секс, резкий, чистый и быстрый. Когда он кончил ей в рот, сперма чуть не брызнула у нее из носа.

А потом Слоун лежала, ощущая не маленькую смерть, а нечто противоположное – какую-то наполненность. Она знала, что, кроме здоровья родных и близких друзей, для нее нет ничего важнее простого факта: она все еще больше всех мужчин на свете хочет своего мужа, и он хочет ее больше всех женщин. И какие бы трудности и досадные мелочи ни портили ей настроение, в мире нет ничего лучше этого слияния.

Завистники продолжали вести пересуды за ее спиной, называли ее так же, как Мэгги Уилкен, когда та во всем призналась, и Лину Пэрриш, когда ее изнасиловали трое парней. Конечно, Слоун знала, что может позволить себе роскошь не обращать на пересуды внимания. Она белая, красивая, у нее есть собственный бизнес. Она выросла в богатой семье. Она знает, как заставить мир вращаться вокруг нее. Она также знает все уловки этого мира, которые могли бы сбить ее с ног. Но когда она со своим мужем, в мире остаются только они двое – и даже когда они не вместе.

Моя мама умерла. Все матери умирают. После себя они оставляют свою мудрость, свои страхи и свои желания. Иногда все очевидно, прямо помечено для грабителей. Мне же нужен был невидимый свет. В том, как мало хотела моя мать, была своя красота. Нет ничего безопаснее отсутствия желаний. Но эта безопасность, как я узнала, не защищает тебя от болезней, боли и смерти. Иногда она спасает только твое лицо.

Ранней осенью Арлена Уилкен все еще думала об образцах почерка. Она была убеждена, что это может им помочь. Хорошее еще может случиться. Она рассказала Мэгги о своих надеждах, но дочь не разделила ее оптимизма.

Мысль, что люди, которые ни на минуту не усомнились в том, что она все придумала, требуют доказательств от экспертов, раздражала ее и даже бесила.

Во время процесса и сразу после него Мэгги и вся ее семья превратились в клише. Все нюансы были забыты, осталось лишь одно слово – «проблемные». Когда Мэгги была маленькой, Марк Уилкен зимой вытаскивал свою снегоуборочную машину и строил для детей во дворе большую горку, с которой можно было кататься на санках. Работа была тяжелой, но он знал, как любят это дети. До смерти мужа Арлена Уилкен не пила три месяца и до сих пор не бралась за бутылку. Родители Мэгги были пьяницами, но они были настоящими, любящими родителями. Любовь окутывала их дом, оставаясь незаметной. А добрые дела и достоинства Аарона превозносила пресса, коллеги по школе, соседи по улице. Когда процесс уже заканчивался, Мэгги выходила из здания суда. Шаркая ногами, к ней подошел грузный седой мужчина. Он сказал:

– Что бы они там ни решили, я сразу тебе поверил. Я поверил тебе с первого дня.

Глаза его были добрыми. Хотя Мэгги было трудно доверять незнакомым мужчинам, она была благодарна этому человеку, который оказался на ее стороне. Он оказался единственным, кроме родных и самых близких друзей. Единственным человеком, который поверил ей и посмел сказать об этом.

А Аарона Ноделя безоговорочно поддерживали другие учителя, ученики, журналисты, автозаправщики, кассирши в магазинах. Ему верили те, кто никогда с ним не встречался и никогда не встречался с Мэгги. Все голосовали за Аарона Ноделя еще до того, как дело дошло до суда.

– Мир хотел думать, что этот симпатичный мужчина просто не может сделать то, что он сделал, – сказала Арлена. – Защищая его, они чувствовали себя в безопасности.

Это тот же самый мир, который хочет, чтобы ты восхвалял только тех, кого уже восхваляют, тех, кого общество повсюду принимает.

Видя, как люди реагировали на историю Мэгги, я испытывала некое беспокойство. Даже те, кто верил ей, считали, что она поступила безрассудно. В конце концов, что именно сделал Аарон Нодель? Он не насильник, говорили мне. Он отличный учитель, семейный человек. Он не заслуживает того, чтобы его жизнь рушилась из-за этого.

Но то, в чем обвиняли Аарона Ноделя, так же губительно для ребенка, как если бы оно происходило без взаимного согласия. Общество воспринимает девушек типа Мэгги как взрослых людей, способных принимать здравые и правильные решения. Она была яркой девочкой, переживавшей определенные трудности. Хороший учитель типа Аарона Ноделя мог стать катализатором и наполнить ее жизнь уверенностью и теплом. Но он поступил совсем иначе.

Многие мужчины и женщины, которым я рассказывала историю Мэгги, говорили мне: «Она сама этого хотела. Она напрашивалась на это». Но я считаю, что Мэгги Уилкен на это не напрашивалась. Она приняла это, как ребенок принимает любой подарок или конфету. У женщин есть сила, но у детей нет. Мэгги страстно мечтала о любви. Ей нужен был человек, который сказал бы, что она нужна и важна для этого мира. Но желание ее растоптали, сочтя слишком бесстыдным.

Аналогичную динамику я встречала, когда разговаривала с людьми о Слоун и Лине – особенно с их близкими, друзьями и соседями. Когда мы говорим о желании, кажется, что никто не хочет, чтобы желание испытывал кто-то другой, в особенности женщина. Брак – это нормально. Брак – это особая тюрьма, особая ипотека. В семье можно приклонить голову, и здесь всегда найдется миска для собаки. Если же ты занимаешься сексом на стороне, если пытаешься устроить ванну с паром, то все, чего ты боишься, может осуществиться. Последний мамин урок – никогда не показывать другим, что я счастлива, – я усвоила много лет назад, еще в детстве. Однажды отец по собственной инициативе купил мне запрещенную русалочку, которая в ванне меняла цвет, – баловство для испорченных девочек. Он никогда не просил, чтобы я не говорила матери. Я сама себе это приказала.

Арлене Уилкен кажется, что в ее жизни наступила некая отсрочка. Ей хотелось бы рассказать мужу, что у них появился новый путь. Ей хотелось бы убедить дочь. Но Мэгги стала тихой, отстраненной, сдержанной. Она научилась не раскрываться перед другими людьми. Все, что она скажет, может и будет использовано против нее.

Кроме того, время сейчас неподходящее. Совершенно понятно, что у нее нет поводов для радости. Да, она обнаружила образцы почерка. Но буквально накануне Мэгги Уилкен узнала, что Аарон Нодель стал новым помощником тренера команды гольфистов школы Шайенн. Его фотографию поместили на школьном сайте: он улыбается и держит руки за спиной. Он потяжелел и раздался со времени процесса. Теперь он не такой бледный. Он кажется здоровым и вполне довольным жизнью. Его сфотографировали рядом с пятнадцатью девочками – брюнетками и блондинками. И парочкой рыжих.

Благодарность

Спасибо тебе, Джексон. Я не до конца еще исчерпала запас твоей доброты, но собираюсь потратить на это дело остаток жизни. Спасибо моим родителям, которые дали мне много, очень много за то короткое время, когда мы были вместе. Спасибо Эве, которая спасла меня. Спасибо моему брату, который спас себя. Спасибо, Сидней: все, что ты сделал для меня, парит в небе, как горящие китайские фонарики. Спасибо вам, сестры мои, Эбони, Кейтлин, Джен, Беван, Карен, Бет, Дана, Ильда, Люсия, Кэролайн, Эмили, Кристина, Лора, Крисси, Дара, Зоя, Камилла, Рут и Шарлотта. И тебе спасибо, Эдди.

Огромную, безмерную благодарность хочу я высказать своему редактору Джофи Феррари-Адлер, который поверил в меня и терпеливо ждал. Спасибо за спокойную элегантность, с которой он настаивал, но не требовал. Спасибо лучшему в мире литературному агенту Джен Джоэл. Спасибо Джону Карпу – похвала такого человека способна в каждого вселить безмерную гордость.

Спасибо всем, кто сразу поверил в меня, спасибо редакторам, которым понравилась моя история. Спасибо вам, Дэвид Грейнджер и Тайлер Кэбот. Спасибо всем, кто, как они, составил свое мнение раньше остальных читателей. Спасибо моему кумиру, который при личном знакомстве оказался еще лучше, чем я себе представляла: спасибо вам, Адам Росс. Спасибо фантастическим художникам Лесли Эпстейн и Ха Цзин, которые щедро делились со мной своими знаниями и стали для меня чуткими и бескорыстными учителями. Спасибо Мэтту Андри, Джастину Гарсии и Кэтрин Коу, которые указали мне нужное направление. Спасибо за вашу мудрость и сердечность. Спасибо вам, Ник Пачелли и Сьюзен Геймер, за то, что вы все правильно поняли. Спасибо Майку Загеру за то, что посоветовал мне написать что-нибудь теплое, хотя я и не воспользовалась этим советом. Спасибо Мэтту Сьюмеллу за то, что наконец-то прочел то, что я написала. Спасибо Джордану Родмену за фиолетовый и черный цвета и за все, за что я еще не поблагодарила, но сожалею об этом. Спасибо Элисон Форнер за обложку – мне кажется, что она существовала всегда.

Я благодарна всем сотрудникам издательств Avid Reader Press, Simon & Schuster, ICM и Curtis Brown. Спасибо вам, Бен Лонен, Кэролайн Рейди, Мередит Виларелло, Джулиана Хобнер, Ник Вивас, Кэтрин Саммерхейз, Джейк Смит-Босанкет, Кэролайн Келли, Шерри Вассерман, Элиза Ривлин, Пол О’Халлоран, Аманда Малхолланд, Майк Кван, Пола Амендолара, Леора Бернстейн, Тереза Брумм, Лесли Коллинз, Крисси Феста, Чери Хикман, Алессандра Лакаваро, Трейси Нельсон, Даниэла Планкетт, Венди Шенин и мой любимый электронный адресат, Стю Смит.

Самая большая моя благодарность женщинам, о которых рассказано на этих страницах. Лина, Слоун, Мэгги и Арлена, я перед вами в неоплатном долгу. Только благодаря щедрости этих женщин появилась моя книга. Без них книги не было бы – и не было бы такой нужной нам всем человечности. Они – настоящие люди, каких нам сегодня так не хватает. Они беседовали со мной не ради какой-то выгоды. Просто им казалось, что их истории могут быть полезны другим. Я поражаюсь их цельности, смелости и надежде. Я уверена, что их истории пробуждают желание во всей его славе и жестокости. Это истории плоти и крови, любви и боли, рождения и смерти. В них соединилось все. Это и есть жизнь.

Об авторе

Лиза Таддео сотрудничает с журналами New York, Esquire, Elle, Glamour и многими другими. Ее статьи были напечатаны в сборниках «Лучшие статьи об американском спорте» и «Лучшие американские политические статьи». За свои рассказы она дважды была удостоена премии Пушкарта. Она живет в Коннектикуте с мужем и дочерью.

Примечания

1

Город в штате Колорадо. – Прим. пер.

2

Шлессингер, Л. Хороший муж: правильный уход и кормление. Как сделать брак гармоничным и счастливым. – Москва: Бомбора, 2020. – 272 с.

3

North Dakota State University – Университет штата Северная Дакота. – Прим. ред.

4

В 2018 году знаменитого американского комика Билла Косби (на тот момент ему был 81 год) приговорили к тюремному заключению за изнасилование, совершенное в 2004 году. Жертва рассказала, что Косби опоил ее снотворным и изнасиловал. Позже сходные истории рассказали еще 15 женщин. – Прим. ред.

Content

Лиза Таддео
Три женщины

От автора

Пролог

Мэгги

Лина

Слоун

Мэгги

Лина

Мэгги

Слоун

Лина

Мэгги

Лина

Мэгги

Слоун

Лина

Мэгги

Слоун

Мэгги

Лина

Слоун

Мэгги

Эпилог

Благодарность

Об авторе

Примечания