В. Н. Демин

Гиперборейские тайны Руси

Посвящается Евгению Лазареву – гиперборейцу на все времена

Откуда мы, кто знает?..

Иоганн Вольфганг ГЁТЕ

Гей, отзовитесь, курганы, —

Клады, седые кремли, —

Злым вороньем басурманы

Русский рубеж облегли!

Муромцы, Дюки, Потоки

Русь и поныне блюдут…

Чур нас! Вещуньи-сороки

Щёкот недобрый ведут.

Гей, отзовитеся, деды, —

Правнуков меч не ослаб!

Витязю после победы

Место в светелке у баб.

Ярого кречета раны

Сыну орлу не изъян…

Мир вам, седые курганы,

Тучи, сказитель бурьян.

Николай КЛЮЕВ

Вступление

На дне всех миров, океанов и гор

Хоронится сказка – алмазный узор…

Николай КЛЮЕВ

Весной 2001 года нежданно-негаданно обрел я бесценное сокровище. Для этого не нужно было ехать на край земли – ни в суровый Мурманский край, ни на вулканодейную Камчатку, ни в безводную южносибирскую или прикаспийскую степь. Все оказалось совсем рядом – стоит только руку протянуть… Два первых тома Полного собрания былин, открывающих академический Свод русского фольклора (рис. 1), враз появились на полках почти всех главных магазинов страны. Такого издания Россия еще не знала. Предполагается опубликовать все – не только уже изданные за более чем полтора века записи подвижников-фольклористов, но и то, что до сих пор было доступно лишь специалистам и пылилось в различных архивах. А это необозримый и не освоенный пока океан народной мудрости. Никто, наверное, и не подозревает, какое неисчерпаемое богатство было сокрыто от наших глаз. Только корпус былин займет двадцать пять огромных томов энциклопедического формата и объема. Настоящий золотоносный Клондайк, неведомый континент древней духовной культуры! Но требуется приложить немало труда, чтобы раздобыть сверкающие самородки и даже крупицы золота.

Еще раньше самоотверженные радетели русской культуры из петербургского издательства «Тропа Троянова» приступили к осуществлению грандиозной программы – изданию Полного собрания русских сказок и былин, ориентирующегося на ставшие библиографической редкостью классические сборники (прежде всего дореволюционные) русского фольклора. Открывали издание, начавшееся в 1998 году, «Северные сказки» Н.Е. Ончукова (рис. 2). Всего до конца 2005 года вышло 10 томов (13 книг) + 4 тома былин – впервые изданный без купюр классический сборник «Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым» (СПб., 2000) (рис. 3) и 3-томник А.Д. Григорьева «Архангельские былины и исторические песни» (СПб., 2003)[1].

Рис. 1. Академический свод русского фольклора

Весь вопрос: как читать? Ведь каждое произведение устного народного творчества, которое после обнародования, естественно, перестает быть устным, – это многоаспектный и многоуровневый источник информации о древнейшей культуре, истории, мировоззрении, менталитете, обычаях и верованиях тех, кто много тысяч лет тому назад слагал легенды и сказы, а затем – на протяжении опять же многих тысяч лет – передавал предания из уст в уста, от родителей к детям и внукам, от одного поколения к другому. Потому-то в наиболее архаичных произведениях фольклора обнаруживаются такие пласты древнего народного видения далекой истории, какой не найти ни в одном письменном источнике.

Рис. 2. Титульные листы Полного собрания русских сказок

Приведу несколько примеров. Еще в начале ХХ века известным собирателем северного фольклора Николаем Евгеньевичем Ончуковым (1872–1942) была записана на Печоре былина, условно именуемая «Лука, змея и Настасья». В таком странном сочетании и последовательности имен она изредка публикуется в фольклорных сборниках. В пяти записанных вариантах, кроме печорской глубинки, нигде более не известных, рассказывается о сказочной стране, к самой Печоре имеющей отношение весьма косвенное:

Среди-то, братцы, было синя моря,

Как синя-де моря было, на острови,

Как стояло ведь царство привеликое.

Там ведь жил-то удалой доброй молодец…

Остров посреди Моря-Океана хотя и не назван, но это, несомненно, легендарный остров Буян русских волшебных сказок и архаичных заговоров. Царство на острове – воспоминание о древней Стране Счастья (в античной традиции – острова или островов Блаженных, где царит Золотой век). Дальнейшее развитие сюжета только подтверждает такое предположение. Герой печорской былины по имени Лука, сын Данилович, терпит крушение во время небывалого шторма, напоминающего скорее потоп (причем подробности, сообщаемые русским былинопевцем, живо напоминают картину потопа, воссозданную в Библии или же в эпосе о Гильгамеше)[2]. Как и библейский Ной, он чудом спасается у горы Сарочинской и вот здесь-то встречает красавицу-оборотня, змею, которая на глазах добра молодца превращается в прекрасную девушку и пытается его соблазнить.

Данный эпизод живо напоминает рассказ из Геродотовой «Истории» о происхождении скифов: когда Гераклу по пути из Гипербореи (где он, как про то рассказано в известной оде Пиндара, освобождал Прометея) встретилась прекрасная змееногая дева и, соблазнив величайшего героя Эллады, родила от него троих сыновей[3]. В русской былине концовка данной общекультурной истории совсем иная: Лука убивает соблазнительницу, а сам женится на прекрасной царевне Настасье, дочери царя Салтана – правителя чудесной страны на острове посреди Моря-Океана (здесь множество пересечений с пушкинской «Сказкой о царе Салтане», сюжет которой, как известно, почерпнут из русского фольклора).

Имя главного героя печорской былины – Лука – наводит на новые размышления. Мужские имена Лука, Лукьян и женское Лукерья в недавнем прошлом были чрезвычайно распространены на Руси (менее популярны имена западного происхождения, имеющие ту же корневую основу, – Люциан, Люций). Происходят они все в конечном счете от хорошо известного современному человеку латинского слова lux, означающего «свет» (хотя в российский обиход они пришли через греческий язык и православные святцы). В фольклоре ничего просто так не бывает. В его мифологемах, сюжетах и образах всегда закодировано некоторое архаичное знание, ключи к пониманию которого, как правило, утрачены. Но не всегда и не во всем. Позднейшие лингвистические трансформации поддаются просвечиванию, и в глубине обнаруживается искомый первичный смысл.

В данном плане Лука – имя, либо образованное от названия заповедной страны – Лукоморья, либо позднейшая калька некоего древнего имени со светоносным значением. Это мог быть, к примеру, Люцифер[4] или Святогор. Последний нам более близок, тем более что первоначально его имя как раз и звучало как Светогор (в такой вокализации оно встречается и в некоторых записях былин). В Святогоровом цикле былин, в том числе и записанных на Печоре, также явственно просматриваются архаичные мотивы (об этом речь пойдет ниже).

Рис. 3. Титульный лист «Древних российских стихотворений…»

По прошествии веков сами сказители и песнопевцы, так же как и их слушатели, уже не подозревали, какой глубинный и сакральный смысл таился в древних текстах. Никто из современных людей, кроме специалистов, не ведает, что в бесхитростной сказке про Курочку Рябу и ее золотое яичко, разбитое вероломной мышкой, на самом деле в образно-символической форме закодирована, по существу, концепция философского дуализма о борьбе солнца (олицетворяемого золотым яйцом) и ночи (олицетворяемой серой мышью), света и тьмы, доброго и злого начал. Точно так же мало кто теперь задумывается над тем, что в имени другого сказочного персонажа – Колобка – запечатлена память об одной из ипостасей солнца – Коло: его можно понимать и как Коло-бок (то есть с боком, круглым, как у солнца), и как Коло-бог (то есть Солнцебог, в честь которого в стародавние времена и выпекались колобки, а слово «бог» в русском языке, как известно, произносится с глухим согласным звуком на конце).

Былое мировоззрение солнцепоклонников проступает в одном из вариантов былины о сватовстве Соловья Будимировича к Забаве Путятишне, записанной на Терском берегу Белого моря от сказительницы Ольги Вопиящной и опубликованной пока что единственный раз – в 1908 году в сборнике «Былины новой и недавней редакции из разных местностей России». Вообще-то эпическое сватовство – сюжет, достаточно популярный в устном народном творчестве разных народов. Традиционен он и для русских былин. Практически все русские богатыри перебывали в роли удачливых или неудачливых женихов. Исключение – разве что старый холостяк Илья Муромец: у него, правда, есть внебрачный сын (по другим вариантам – дочь), о чем подробнее будет сказано ниже.

Еще Павел Николаевич Рыбников (1831–1885) – один из первооткрывателей неисчерпаемого мира северных былин – предполагал, вопреки последующему устойчивому мнению, что Соловей Будимирович – один из наиболее архаичных персонажей русского героического эпоса (рис. 4), оставшийся от индоевропейской и доиндоевропейской культурной и мифологической традиции. Былина о его сватовстве тоже не в диковинку. Однако ее вариант, о котором пойдет речь, совершенно необычен: в нем просматривается архаичный пласт, уходящий в самые глубины древнейшего гиперборейского мировоззрения. Имеются в виду времена, когда прапредки современных этносов поклонялись солнцу и имели четко выраженную солярную идеологию. Так вот, в былине, записанной на Терском берегу, невеста Соловья Будимировича Забава Путятична (чьей, впрочем, она невестой только не была!) совершенно неожиданно оказывается внучкой солнца. Именно к нему на небеса с помощью вихря вынужден отправиться былинный герой и через свою суженую просить согласия на брак:

<…> И очудилось три терема высокия,

И высокия златоверховаты;

Ише на неби соньцё – в терему соньцё,

Ише на неби месець – в терему месець,

Ише на неби звезды – в терму звезды,

Подведёна луна вся небесная.

Выходила Забава на красно крыльцё студитисе,

И не долго стояла – ровно три цясу,

И сама она дивовалосе:

«Ише что это за теремы высокия,

Высокия да златоверхаты?

Ише не было ни будеры, ни падеры

[вихрь, снежная буря. – В.Д.],

Ише не было ни лицку, не грому, —

И очудилось три терема высокия!»

Приходила она к дедюшке, к Солнышку:

«Уж ты гой еси, дедюшка Солнышко!

Ише цьи это теремы высокия,

Высокия да златоверховаты?» <…>[5]

Такой поворот былинного сюжета оказался неожидан и непонятен даже для самой исполнительницы, и былина осталась не записанной до конца (потому, видимо, приведенный вариант больше нигде не публиковался). Кроме того, поначалу в былине речь шла о князе Владимире Красном Солнышке, который находится в Киеве в своем дворце. Но затем вдруг Владимир-Солнышко становится просто дедушкой Солнышком и перемещается на небо. Для исполнительницы, механически запомнившей и воспроизводившей сюжет, это была полная абракадабра, и она вряд ли понимала то, о чем пела. На самом же деле неграмотная крестьянка совершенно непроизвольно запомнила и сохранила в своей памяти осколки древнего солярного мировоззрения. И Владимир в данном контексте оказывается не стольнокиевским князем, жившим на рубеже 1-го и 2-го тысячелетий, а древним индоевропейским властителем Вселенной. Ибо имя Владимир означает «Владеющий миром», а в сочетании с названием дневного светила получается имя древнего солярного божества – «Владеющее миром Солнце».

Имя В(о) лодимир, образованное из двух слов «волод» и «мир», – сложносоставное. Его корневая основа – древнейшая, она породила интереснейшие лексические цепочки. Исходной основой следует считать глагол «володеть» – «владеть», «властвовать», «править» и существительное «волость» – 1) «сила», «могущество»; 2) «власть»; 3) «территория», «округа», «область», «государство». Корень «вол» лег в основу таких разносмысловых понятий, как «вол» – «бык», «крупная скотина», «волос» – «растительность на теле»; Волос (Велес) – «скотий Бог» у древних славян, хотя имя Волоса (Велеса) скорее объединяет оба смысла: первоначальный – «сила, «могущество» и тот, что относится к крупному рогатому скоту; «волхв» – «жрец», «колдун», «чародей»; «воля» – «целеустремленность» и др.

Рис. 4. Караван кораблей Соловья Будимировича. Художник Н. Кочергин

Корень «вол» путем чередования гласной трансформировался в другой не менее продуктивный корень «вел». Сама дифференциация корней произошла в период распада индоевропейской общности языков – при сохранении единого смысла (ср. с нем. Welt: 1) «мир», «свет», «вселенная»; 2) «мир», «человечество», «люди»; 3) «сфера», «среда»). В русском языке оба корня нередко выступали как равнозначные: ср. «волос» – «Велес», «волот» – «великан», «воля» – «веление». В ряде случаев корень «вел» играет вполне самостоятельную роль: «вельми» – «сильно», «очень»; «великий» – «очень большой» и «превосходный»; «величать» – «превозносить»; «вельможа» – «сановник» и т. д.

Таким образом, первоначальный смысл древнего имени Владимир – Властимир можно реконструировать в триединстве своих значений: мир как 1) Вселенная; 2) народ; 3) согласие. В последнем смысле русское слово заимствовано из арсенала древнеарийской идеологии и мифологии, где солнцебог мира и согласия прозывался Митрой. С его именем связана история тайного учения митраизма, которое в форме манихейства дожило до Средневековья и имеет недвусмысленные отголоски в древнерусской культуре, например в известном сюжете о борьбе (или прении) Правды и Кривды, включенном еще в наиболее архаичные тексты Голубиной книги – самого важного памятника древнего народного мировоззрения.

Поскольку первоначальный смысл древнейших сказаний был в силу разных, но объективных причин утрачен, многие имена и понятия были подвергнуты естественной фонетической трансформации: их попросту переиначивали или подгоняли под привычную для данной конкретной эпохи вокализацию. Нередко первичный смысл утрачивался, а древние мифологемы продолжали жить в непонятном для большинства (если не для всех) словесном обличье. Вспомним хотя бы сказку о Борме Ярыжке из хрестоматийного сборника известного волжского этнографа и поэта Дмитрия Николаевича Садовникова (1847–1883) «Сказки и предания Самарского края» (1884, последнее переиздание – СПб., 2003)). Несмотря на поздние наслоения и явное литературное влияние (ее рассказал фольклористу городской и, судя по всему, грамотный мещанин), в ней явственно проступают черты архаичной эпохи.

Что это за персонаж с таким непривычным для русского уха именем – Борма? Корень «бор» (и созвучные с ним «бар», «бур», «бер») древнейшего общеиндоевропейского и доиндоевропейского происхождения. Он образует любопытное лексико-смысловое гнездо, позволяющее судить и о многообразии функций, проецируемых и на античного бога северного ветра Борея. Однако в славянских языках «бор», прежде всего, – это «хвойный, преимущественно сосновый, лес». У болгар, сербов и хорватов «бор» означает «сосну». Но не только у славян: название народа «буряты» дословно означает «лесные» и по смыслу смыкается с русским «бор» – «лес». Затем ряд однокоренных слов: «борьба», «борец», «брань» («боронь» – в смысле «битва» и в смысле «ругань»), «оборона», «борзой», «борозда», «борона», «борода», «боров», «бородавка», «борщ», «собор», «боркан» («морковь»), «борт» (в смысле «борта лодки, корабля»). Разветвленность смыслов – лучшее доказательство древности исходного слова.

Отсюда же и русское слово «буря» имеет древнеарийские корни: bhurati в древнеиндийском означало – «двигается», «вздрагивает», «барахтается». Но в достопамятную старину «буря» произносилась и писалось как «боуря» (с юсом малым на конце). Вот он и Борей – северный ветер, а значит, бореи – те, кто с бурей дружит (или спорит). Известен синоним «ураганного ветра», одного корня со словом «буря». Это – «бора»: так именуют ураган на море и турки, и итальянцы, и русские. Но, вопреки безапелляционному утверждению этимологов (и, в частности, такого авторитета, как М. Фасмер), в русский язык слово «бора» никак не могло попасть из турецкого, так как турки появились на берегах Черного и Средиземного морей сравнительно недавно и, скорее всего, сами заимствовали данное понятие у аборигенов.

Сказанное подтверждают и данные германо-скандинавской мифологии. Первобогом-прародителем древних германцев и скандинавов, согласно Старшей и Младшей Эдде, был Бури, а его сыном – Бор (Бёр) – отец Одина, главы пантеона северных богов. Рождение Бури сопряжено с мировым катаклизмом, когда Север «заполнился тяжестью льда», что сопровождалось его таянием и неотвратимым потопом. Из гигантской ледяной глыбы (айсберга?) в течение трех дней и родился Бури с помощью космотворящей коровы Аудумлы. Она паслась на льду, облизывая соленые (морские?) ледяные глыбы, подобные камню. К концу первого дня на вершине одной из глыб появились волосы, на другой день – целая голова, а к концу третьего дня могучий титан Бури родился окончательно. Кстати, согласно Татищеву, в утраченной Иоакимовской летописи упоминается князь Буревой, отец легендарного Гостомысла, правивший в Новгороде до появления Рюрика.

Многие мифологические и сказочные персонажи имеют корневую основу «бор – бур – бер». Это и русская Сивка-Бурка, и сказочный Буря-богатырь, и летучий конь алтайских сказаний Буура, и, конечно, упомянутый античный северный ветер Борей – родоначальник целого клана полубогов Бореадов. Вот к этому лексическому и смысловому гнезду и восходит имя героя русской сказки Борма, несущего в себе черты древнейшего культурного героя-путешественника. В своих многолетних скитаниях по всему свету он отчасти повторяет приключения Одиссея, но, так сказать, с русской спецификой. Например, в сказке, записанной Садовниковым, действуют две типично русские Царь-девицы (Царь-девки, по терминологии самарского рассказчика). У одной из них Борма раздобыл нужные ему волшебные предметы, с другой прожил двадцать лет и имел от нее сына.

Подробности (исключительно интересные) намеренно опускаю. Для меня важно другое: в русской сказке о Борме Ярыжке закодирована информация и о стародавних временах отечественной истории, и об эпохе, когда языки и культуры были не только сближенными, но и общими[6]. Речь идет о так называемых исторических корнях фольклора в целом и волшебной сказки в частности. Что следует вообще считать таковыми и на какую историческую глубину уходят эти «корни»? Непререкаемым авторитетом по данной проблеме считается выдающийся теоретик фольклористики Владимир Яковлевич Пропп (1895–1970), у него даже есть книга под названием «Исторические корни волшебной сказки», неоднократно переиздававшаяся и переведенная на многие иностранные языки.

Несмотря на привлекательное и почти что магически притягательное название, читатель никаких собственно исторических корней у Проппа не найдет. Ибо под таковыми питерский ученый понимал некое социальное надстроечное явление (чисто духовного порядка), обусловленное исторической действительностью (рассмотренной в этаком абстрактном гегельянском плане) и материальным способом производства (в соответствии с Марксовой доктриной), что и обусловливает «всемирное сходство фольклорных сюжетов»[7]. К тому же Проппова монография является типичным образцом структуралистского подхода к изучаемым явлениям – одного из самых бессодержательных и неконструктивных в философско-методологическом плане. Единственным результатом этого «ужасно модного» и популярного в ХХ веке метода является «раскладывание по полочкам» (а у каждого структуралиста конечно же своя модель и последовательность) результатов теоретического анализа.

В.Я. Пропп применил структурный метод к исследованию фольклорной проблематики безукоризненно четко и с филигранной точностью. Одним из результатов и явились «Исторические корни волшебной сказки». Еще более показательна в плане бессодержательных абстракций и структурирования другая, не менее известная монография ученого – «Морфология сказки». Единственно, что извиняет такой подход и его результаты: Проппу пришлось заниматься теоретическими изысканиями в области волшебных сказок в эпоху, когда подобное научное творчество в данной области, мягко говоря, не поощрялось и, уж совсем определенно, не поддерживалось. Поэтому и приходилось либо излагать свои идеи эзоповым языком или в намеренно абстрактной форме, либо вообще обходить некоторые «щекотливые вопросы». Впрочем, утверждать, что это в полной мере можно отнести к В.Я. Проппу, не берусь. Скорее всего, он был убежденным сторонником того, о чем писал.

Я уже не раз высказывал свою точку зрения на исторические корни фольклора в целом и былинно-сказочных сюжетов в частности. Прежде всего, под «корнями» я понимаю те исторические и иные объективные реалии, которые скрываются за фольклорными сюжетами, образами и мифологемами. Способ производства, безусловно, имеет отношение к их формированию и развитию, но, как говорится, только в конечном счете и далеко не в том прямолинейном плане, как это доказывал, к примеру, Пропп. Явления духовной и психической жизни имеют одинаковую природу в любой социально-экономической формации, и способ производства не может оказывать на них непосредственное воздействие на биосферном или ноосферном уровне, то есть на молекулярно-клеточном, атомно-полевом или информационно-энергетическим. Механизм здесь один и тот же для всех эпох, культур и народов. Мифологические доминанты, естественно, имеют социальное происхождение, но также имеют специфические закономерности своей живучести и влияния на людей: какая-нибудь экстремистская секта может распространить свои дремучие идеи со скоростью степного пожара и независимо от того, в условиях какого способа производства она начала свою деятельность.

Точно так же и с мифологией. Она – прежде всего, явление ноосферного порядка, а потом уже все остальное. Ее природа более реальна, чем иные абстракции, сюжеты и образы формируются независимо от общего хода вещей и лишь потом вливаются в общий и социально обусловленный поток, подобно мозаике образуя элементы народной души, той самой, о которой так хорошо сказал Михаил Михайлович Пришвин (1873–1954):

«Все эти сказки и былины говорят о какой-то неведомой общечеловеческой душе. В создании их участвовал не один только русский народ. Нет, я имею перед собою не национальную душу, а всемирную, стихийную…».

Вопрос об осмыслении и расшифровке мифологем (так же как и фундаментальных научных понятий) – это вообще не филологическая, а смысловая проблема. В ноосфере аккумулированы некоторые идеи-эйдосы, которые, как полагал еще Платон, не формируются путем эмпирического обобщения опытных фактов, а припоминаются «в чистом виде». Они выступают своего рода организующим и направляющим началом познавательного процесса и существуют в виде своего рода атомов смысла. Законы смыслообразования, смыслозакрепления и смыслопередачи не тождественны скоррелированными с ними закономерностями фонетики или грамматики. По отношению к последним смысл оказывается первичным. Ему принадлежит примат и в процессе овладения языком.

В определенном плане сказанное подтверждает и открытый Карлом Юнгом (1875–1961) архетип коллективного бессознательного. Где он может находиться? В нейронах? В генах? Частично, видимо, да, но лишь частично. Как объективно-природная и социально обусловленная матрица архетип коллективного бессознательного конечно же пребывает в ноосфере и транслируется оттуда в случае необходимости, пробуждаясь в каждом из нас как спящая почка на дереве.

Таким образом, поскольку по природе своей смысловые единицы (категории, константы, мифологемы) имеют ноосферное происхождение, постольку и ключ к их разгадке находится не в нашей голове, а за ее пределами – в энергоинформационном поле, существующем независимо от бытия конкретных людей и человечества в целом. Потому-то любая мифологема, любое понятие соединяет в себе несоединимое (с точки зрения школярского или схоластического разума, конечно) – лингвистику и логику, философию и семантику, физику и космологию. «Все – в одном», – как говаривали древние мудрецы и были, несомненно, правы! Увидеть же Вселенную в атоме (в том числе и «атоме смысла») во все времена было дано не каждому. К истолкованию архаичных понятий и мифологем вполне применима модель интерпретации коранических сур. Как считают мусульманские мудрецы, каждую суру Священного Корана можно истолковать тремя, тридцатью тремя и тремястами тридцатью тремя способами – все зависит от степени посвященности и открывающегося благодаря божественному откровению доступа к сакральному знанию. При этом глубинный и сокровенный смысл даже самых простых на первый взгляд вещей ясен далеко не каждому.

В научной и учебной литературе давно бытует мнение о фольклоре как преимущественно об устном народно-поэтическом творчестве, к тому же оторванном от реальной действительности. На самом же деле фольклористика как базисный пласт мировой культуры – явление не просто емкое, но в полном смысле необъятное и неисчерпаемое. Будучи простым и удобным каналом аккумуляции и передачи накопленного за многие тысячелетия опыта и знаний, фольклор (дословно «народная мудрость») вобрал в себя в специфически компактной символическо-образной форме многообразные факты истории, этногенеза, связанные с бытовыми традициями, мировоззренческими представлениями, культовыми ритуалами, обрядами, поверьями, пережитками и т. п. Один из основоположников современного традиционализма Рене Генон (1886–1951) так расценивал действительное значение фольклора (в его соотношении с мифологией) для познания истории и предыстории:

«Народ сохраняет, сам того не понимая, останки древних традиций, восходящие порою к такому отдаленному прошлому, которое было бы затруднительно определить и которое поэтому мы вынуждены относить к темной области “предыстории”; он выполняет в некотором роде функцию более или менее “подсознательной” коллективной памяти, содержание которой, совершенно очевидно, пришло откуда-то еще».

Отсюда и фольклористика как наука призвана в полном объеме собирать и изучать различные проявления жизни народа как элемента исторически сложившейся цивилизации. Ни в коей мере не является она исключительно филологической наукой (или частью таковой), напротив, она становится абстрактной и непонятной в отрыве от этнографии, религиоведения, археологии, социологии и философии истории. Попытка представить русскую сказку, былину, песню, заговор и т. д. вне их обусловленности народным бытием во всех нюансах его исторического развития оборачивается искаженным истолкованием этих ценнейших памятников русской культуры, отразивших все основные вехи ее становления.

Таким образом, всякий миф, фольклорный образ, имеют под собой такое же реальное основание, как и научный факт. И заложенный в обычных мифах первоначальный смысл поддается строго научному анализу и реконструкции. Итальянский фольклорист Джузеппе Питре (1843–1916) проницательно напутствовал всех, кто прикасается к неисчерпаемой сокровищнице народного творчества и народной памяти:

«Философ, законодатель, историк – всякий, кто хочет понять свой народ до конца, должен присматриваться к его песням, пословицам, сказкам, а также к его поговоркам, отдельным выражениям и словам. За словом всегда стоит его значение, за буквенным смыслом – смысл тайный, аллегорический, под странным пестрым одеянием сказки кроется история и религия народов и наций».

Все сказанное относится и к закодированным в мифологических сюжетах и образах сведениям о реальных событиях далекого прошлого, о стародавних общественных отношениях и нормах поведения, об устройстве мироздания, его происхождении и законах, о катастрофах и великих переселениях народов.

В русском народном мировоззрении общеарийская система мифологических представлений и символов была вытеснена и практически разрушена с введением христианства, искоренением язычества и физическим уничтожением членов жреческой касты – профессиональных хранителей сакральных учений. Многие связующие звенья и базисные опоры утрачены. Остались осколки в виде стойких фольклорных образов, закрепленных в консервативном языке, который невозможно уничтожить никакими социальными переворотами и идеологическими переменами. Язык, независимо от социально – экономических формаций, политического строя и общественного устройства, передается по своим собственным ноосферным законам от поколения к поколению, хотя древнейшие мифологические образы нередко теряют при этом свой первоначальный смысл и обрастают новыми, более привычными для конкретной эпохи и достаточно понятными современному человеку деталями.

И все же истина неуничтожима! В наших руках бесценные духовные сокровища, сбереженные предками. Наша задача – не только принять эстафету из дали тысячелетий и вручить ее следующему поколению, но и по мере сил и возможностей осмыслить то неисчерпаемое сакральное знание, которое содержится в древних текстах, воспроизведенных современными полиграфическими и компьютерными способами.

Часть I

Сакральный мир древней прародины

Как сказка – мир. Сказания народа,

Их мудрость темная, но милая вдвойне,

Как эта древняя могучая природа,

С младенчества запали в душу мне…

Николай ЗАБОЛОЦКИЙ

Глава 1

Океан-море

Высота ли, высота поднебесная,

Глубота, глубота акиян-море,

Широко раздолье по всей земли…

Былина про Соловья Будимировича

Если вспомнить школьную карту по русской истории, Россия как государство (Киевско-Новгородская Русь) в начале своего существования не имела ни одного прямого выхода к морю – только по рекам. Однако русский фольклор – былины и сказки, заклинания и заговоры – упорно напоминает о другом: Русь изначально и всегда была морской и океанической державой. «Море-океан» – устойчивая мифологема песен, сказок и былин, но также заговоров и заклинаний – самого архаичного пласта всякого мировоззрения. В глубинах русского народного миросозерцания вызрела и поморская формула, донесенная до нашего времени замечательным писателем-северянином и хранителем сакрального знания Борисом Викторовичем Шергиным (1896–1973): Океан – море русское.

Когда же это было? И о каком океане может идти речь? Теоретически и фактически только об одном – Ледовитом. Он один через Крайний Север непосредственно примыкал к Европейской России. Выход к Тихому океану свершился значительно позже, после присоединения и освоения Сибири, а Балтика и Черноморье являются внутренними морями и с океаном связаны опосредованно.

До недавнего времени слово «океан» имело совершенно отличный смысл от того, который впоследствии вложили в него мореплаватели, географы и натуралисты. Океан (как он виделся древним ариям, а затем – славянскому племени и, наконец, – русским людям) – это внеземная огненная космическая стихия, объемлющая видимый мир морей и суши. Океан – царство солнца, луны и звезд, и, чтобы их достичь, нужно действительно плыть, как по воде, по той неведомой субстанции, которая наполняет пространство. Спустя тысячелетия проникновенное видение Космического Океана, как он представлялся нашим далеким предкам, вдруг проступило в философских строфах Тютчева:

Как океан объемлет шар земной,

Земная жизнь кругом объята снами;

Настанет ночь – и звучными волнами

Стихия бьет о берег свой…

Небесный свод, горящий славой звездной,

Таинственно глядит из глубины, —

И мы плывем, пылающею бездной

Со всех сторон окружены.

(Ломоносов тоже именовал космос: «Горящий вечно Океан».)

В древнеарийской идеологии происхождение вещественного и духовного мира трактуется, как пахтанье первичного океана, из которого появляются и небесные светила (например, Месяц), и некоторые женские божества несравненной красоты (Лакшми, Рамбха, Сура), и другие сакральные животные и предметы, подобно тому, как появляется масло при пахтанье молочных продуктов (рис. 5). Но главная цель этой беспримерной космологической акции было конечно же добывание напитка бессмертия – амриты. Вот как описывается это совместное деяние богов и асуров в 1-й книге «Махабхараты», носящей название «Адипарва»:

«Есть лучшая среди гор – Мандара, украшенная горными вершинами, подобно тому как сами вершины (бывают украшены) облаками. Она покрыта сетью вьющихся растений. Ее оглашают разнообразные птицы и населяют различные хищники. Ее посещают киннары и апсары, а также и боги. Она возвышается (над землею) на одиннадцать тысяч йоджан и на столько же тысяч уходит вниз под землю. Не в силах вырвать ее, толпы богов явились тогда к Вишну и Брахме, сидевшим вместе, и сказали так: “Выскажите (нам) свое высокое суждение, которое привело бы к благоприятному исходу. Благоволите приложить усилие, чтобы вырвать Мандару для нашего блага”. “Хорошо, о потомок Бхригу!” – сказал (на это) Вишну вместе с Брахмою.

Рис. 5. Пахтание молочного океана. Индийская миниатюра

Тогда могучий Ананта, понуждаемый в этом деле Брахмой и Нараяной, встал и вырвал (своею) силою, о брахман, того царя гор вместе с лесами и обитателями лесов. Затем боги вместе с ним пришли к океану и сказали ему: “Мы станем сбивать воду для (получения) амриты”. Владыка вод сказал тогда: “Пусть же и для меня будет доля (амриты). Я способен перенести великое волнение от вращения Мандары”. Тогда боги и асуры обратились к царю черепах, поддерживающему мир: “Благоволи стать опорою для этой горы”. Сказав “хорошо”, черепаха подставила свою спину. И на ней Индра при помощи (особого) сооружения установил подножие той горы. И, сделав Мандару мутовкой, а змея Васуки веревкой, боги и все дайтьи и данавы начали затем пахтать океан, вместилище вод, о брахман, домогаясь амриты. За один конец царя змей взялись великие асуры, а премудрые все ухватились за хвост. Нараяна же, поскольку он был бесконечным великим божеством, то поднимал голову змея вверх, то снова опускал ее вниз. Меж тем как змея Васуки стремительно натягивали боги, из пасти его не раз вырывались ветры вместе с дымом и пламенем. И те массы дыма, превращаясь в громады облаков, пронизанных молниями, обливали сонмы демонов, измученных усталостью и жарой. А из вершины той горы выбрасывались ливни цветов, покрывая гирляндами со всех сторон сонмы богов и демонов. В то время как боги и асуры пахтали океан посредством Мандары, там поднялся великий шум, подобный громыханию чудовищных облаков. Там различные водяные обитатели, раздавленные великой горою, сотнями находили свою гибель в соленой воде. Разнообразнейших тварей из мира Варуны, а также обитателей нижних областей мира привела к уничтожению та гора, опора земли. Между тем как она вращалась, могучие деревья, населенные птицами, сталкиваясь друг с другом, падали с вершины горы. И огонь, возникший от трения их, полыхая ежеминутно пламенем, будто синее облако – молниями, окутал гору Мандару. Он сжег слонов и львов, оказавшихся там. Также расстались с жизнью и всевозможные другие существа. Затем Индра, лучший из бессмертных, погасил всюду тот сожигающий огонь водою, рожденной из облаков. После того в воды океана потекли разнородные выделения из могучих деревьев, а также множество соков трав. Именно от питья тех соков, наделенных бессмертною силой, а также от истечения золота боги достигли бессмертия…»

(Перевод – здесь и далее – В.И. Кальянова)

В сознании русского народа по прошествии многих тысячелетий и в условиях утраты дохристианской систематизированной идеологии также сохранилось представление об океане как о прибежище высших небесных сил – вершителей человеческих судеб. При этом сам океан трансформировался в море, а таинственное местопребывание космических стихий превратилось в чудесный остров посреди необъятного моря. С огненным морем-океаном связан еще один космогонический образ, известный в народе как Чудо-юдо-рыба-кит. Обычно подчеркивается примитивность стародавних знаний: никакой, дескать, кит не рыба, а Земля, что держится на ките (китах), – это отголосок самых упрощенных представлений о мироздании. Что образ кита был упрощен и нивелирован, – несомненно. Но первоначально он вовсе и не был никаким китом. Держатель мироздания – это классический космогонический дракон, известный по мифологиям древних народов – от китайцев до американских индейцев. В индоевропейских мифах он также один из творцов Вселенной и хранитель мудрости.

В сознании же русского народа, с мудрыми драконами практически не сталкивавшегося, они превратились в более привычную щуку (вспомним всемогущую волшебную щуку из сказки «По щучьему велению»). В сказаниях финно-угорских народов щука выступает творцом мира. Впоследствии и образ щуки раздвоился: часть своих полномочий она передала киту и прежде всего – свою рыбью сущность (вот почему кит стал рыбой). Но в некоторых старинных записях сохранилась память и о змее (драконе), и об огненном море-океане, и о рыбе, и о ките – причем встречаются они в древней рукописи Соловецкого сборника все вместе. По этой записи, в огненном море или в огненной реке живет чудовище Великорыбие – огнеродный кит или змей Елеафом (Левиафан), из уст его вырываются «громы пламенного огня», а из ноздрей – дух, который «раздымает огнь геeннский». Этот огненный кит (дракон), обитающий в огненном море-океане (реке), и есть хозяин мира: он держит Землю, не в том смысле, что она покоится у него на спине, а в том, что он является ее хранителем.

Почитание Океана и Моря – одно из древнейших в мировой мифологии и архаическом мировоззрении. Соединение этих двух понятий в одно «Море-Океан» совсем не случайно: единая мифологема служит недвусмысленным напоминанием о хорошо известных отправных положениях древнейших философских систем Востока и Запада, когда первоосновой всего сущего мыслилась первозданная и несотворимая водная стихия. Она-то и породила все живое на Земле. В орфическом гимне «Океану» говорится:

Вечный отец Океан, беспредельный, неуничтожимый,

гордый родитель богов и мужей, что подвержены смерти,

крайние точки Земли охватил ты волнами по кругу,

реки рождаешь, моря и подземные чистые струи,

что источают земли драгоценную, чистую влагу.

Я призываю: приди, о блаженный, богов очищенье,

первоначальной оси многопутник, земных окончаний

друг благомыслящий. Твой нарастающий рокот волнует,

радостью полня сердца посвящаемых в таинства наши.

(Перевод И. Евсы)

Но согласно древнейшим эллинским мифам у объемлющего мир Океана была супруга Море. Ее греческое имя – Тетис (или Тефия). В другом орфическом гимне, обращенном специально к ней, пелось:

Я совоокую Тетис зову, Океана супругу,

В пеплосе синем царицу, что легкие волны колеблет,

Сладоcтновеющим ветром дыша на приморскую землю.

Ты крушишь о прибрежные скалы валы-исполины

И, усмирив, посылаешь на берег спокойно и мягко.

Ты кораблями красуешься, ты, о пестунья чудовищ,

Влажнодорожная матерь Киприды и туч мраковидных,

Матерь нимф ключевых и речных, изобильных водою,

Ныне внемли мне, молю, многочтимая, будь благосклонна,

Помощью будь и пошли кораблю попутные ветры!

(Перевод О.В. Смыки)

В известном смысле Тефиду можно назвать матерью вод и сравнить с аналогичными божествами других мифологий и культур. Такова карело-финская Ильматар (рис. 6) – мать северного Орфея Вяйнямёйнена. По калевальским рунам, Ильматар – дочь воздушного (и безвоздушного, то есть космического) пространства. Забеременела она одновременно от буйного ветра, который «надул» плод в процессе «качания» на волнах, и синего моря, которое обеспечило последующую фазу беременности – «полноту» (следовательно, обоих можно считать отцами Вяйнё). Между прочим, подобное зачатие эпического героя от ветра встречается и в других мифологиях (например, у пеласгов – предшественников эллинов на Балканах), что лишний раз подтверждает общность генетических и культурных корней различных этносов.

Рис. 6. Ильматар – карело финская Мать воды и неба. Художник Светлана Георгиевская

Роды у Ильматар не наступали до тех пор, пока она не превратилась в мать воды – первозданную водную стихию и не выставила над бескрайним первичным Океаном пышущее жаром колено. На него-то и опустилась космотворящая птица – утка. (У других северных народов это могла быть гагара, у древних египтян – дикий гусь, у славяно-русов – гоголь-селезень, но мифологическая первооснова у всех одна.) Из семи яиц, снесенных уткой (шесть золотых и одно железное), и родилась Вселенная, весь видимый и невидимый мир:

Из яйца, из нижней части,

Вышла мать-земля сырая;

Из яйца, из верхней части,

Встал высокий свод небесный,

Из желтка, из верхней части,

Солнце светлое явилось;

Из белка, из верхней части,

Ясный месяц появился;

Из яйца, из пестрой части,

Звезды сделались на небе;

Из яйца, из темной части,

Тучи в воздухе явились…

(Перевод Л. Бельского)

В этом изумительном по красоте и емкости фрагменте зачатки многих космологий и мифологем других культур, связанных с представлениями о Космическом яйце, что как раз и подтверждает былую социокультурную и этнолингвистическую общность всех народов Земли. Правда, во многих карело-финских песнопениях, не включенных Элиасом Лённротом (1802–1884) в литературно обработанный им корпус «Калевалы», в качестве космотворящей птицы выступает не утка, а ласточка, ставшая, кстати, эмблемой финского литературного и гражданского общества «Калевала» (рис. 7).

Рис. 7. Эмблема финского общества «Калевала»

Похожие параллели обнаруживаются и в других мифологиях – не только финно-угорских, но и индоевропейских. В данном плане типичен образ древнеперсидского женского божества Ардви-Суры Анахиты (дословно – Ардви Могучая и Непорочная) (рис. 8). Сохранив все основные функции архаичной Великой матери эпохи матриархата, авестийская Ардви, дочь верховного владыки Ахурамазды, считалась также богиней плодородия и воды. В Авесте ей посвящен один из самых знаменитых и возвышенных гимнов:

Она явилась, зрима,

Благая Ардви-Сура,

Прекрасной юной девой,

Могучею и стройной,

Высокой и прямой,

Блестящей, благородной,

В наряде с рукавами,

Расшитом золотом.

Бобровую накидку

Надела Ардви-Сура

Из шкур трехсот бобрих,

Четырежды родивших

(Когда они шерстистей,

Когда их гуще мех),

Так сделанную, чтобы

Смотрящему казалось

Она покрыта золотом

И полной серебром.

(Перевод И.М. Стеблина-Каменского)

Образ божественной Ардви-Суры многолик и полифункционален. Великая богиня, дочь Ахурамазды, для древних иранцев персонифицировала не просто водную стихию, еще и великую реку с мощными рукавами и протоками – может быть, ту, по берегам которой когда-то мигрировали арии с Севера на Юг.

В основе имени эллинской Тефиды также лежит общеиндоевропейский корень, который явственно просматривается в таких хорошо знакомых русских словах, как «тятя» («отец»), «титя» («грудь»), «тетя» («сестра матери» и всякая посторонняя женщина старшего возраста) и «теща» («мать жены»). Первое слово в южнорусских говорах (и, кроме того, на Псковщине и в Архангельском крае) имеет вокализацию «тата». Точно так же звучит слово «отец» на санскрите (а также по-древнегречески и на латыни) – tata; «мать» по-санскритски – tta). Уже здесь напрашивается вопрос: почему фактически одна и та же лексема лежит в основе понятий разного рода: с одной стороны, мужского, с другой – женского? С точки зрения филологической в этом нет ничего особенного, с точки зрения же мифологической, а значит – мировоззренческой, проблем здесь – немерено.

Рис. 8. Авестийская богиня Ардви Сура, возносимая на небо священной птицей Симург. Изображение на серебряном блюде Сасанидской эпохи

Океан и Теифда – брат и сестра, вместе с другими титанами дети Урана-Неба и Геи-Земли. Они вступили в кровосмесительный брак и населили мир сонмищем божественных водных стихий. Недаром у Гомера первый прозывается праотцом, а его инцесстальная супруга – праматерью всех богов. Одних океанид они народили три тысячи и столько же еще и рек. В борьбе Крона с отцом Ураном, а затем Зевса (который приходился им внучатым племянником) с Кроном и другими титанами (своими братьями) Океан и Тефида участия не принимали. Но нас пока данный сюжет и не интересует. Просто лучше сохранившаяся (в сравнении с языческой славянской) эллинская мифология, возникшая и сформировавшаяся в общем индоевропейском котле, дает ключ к расшифровке чисто русской мифологемы «Море-Океан». Как не трудно догадаться, в ней запечатлелись отголоски древнейших мифологических представлений о брачной паре двух водных стихий – Моря и Океана. А поскольку в позднейшей традиции они – существа не женского рода, то слились в единое понятие «Море-Океан».

Впрочем, данная проблема значительно глубже. Она проистекает из известного многим древним народам философского учения о Космическом яйце, по сути своей и природе объединяющем в себе одновременно мужское и женское начало. По представлениям орфиков, к примеру, «изнутри этого тела [то есть Космического яйца. – В.Д.] образуется некое муже-женское живое существо промыслом живущего в нем божественного дыхания. Его Орфей называет Фанетом, потому что с его появлением (phanentos) Всё из него воссияло лучами самого великолепного из элементов, огня, образовавшегося из влаги». Как видим, влага и здесь – первичное начало. В дальнейшем тема единства мужской и женской первосущностей получила развитие в концепции андрогина – двуполого человека, сочетающего в себе мужские и женские половые признаки. В европейской философской традиции данная тема оказалась особенно популярной: ее осмысление началось с Платона, опиравшегося, как всегда, на предшествующие учения, и не завершилось по сей день.

О былой мужской и женской ипостасях Океана-моря (в прошлом неразрывных) недвусмысленно свидетельствует также и самый архаичный памятник древнерусской культуры – Голубиная книга. Здесь среди множества философских вопросов, касающихся устройства мироздания, есть целый блок, относящийся к обоснованию главенства и иерархии земных стихий, существ, объектов и т. д.:

<…> Кая [так!] земля всем землям мати?

Которо море всем морям мати?

Кое возеро всем возерам мати?

Кая река всем рекам мати?

Который город городам мати?

Котора церква всем церквам мати?

Котора птица всем птицам мати?

Который звире всем звирям мати?

Кая гора всем горам мати?

Который камень каменьям мати?

Кое древо всем древам мати?

Кая трава всем травам мати? <…>

Ответ на вопрос, относящийся к морю, дается следующий:

Окиян-море всем морям мати.

Почему же Окиян-море всем морям мати?

Обкинуло то море вокруг землю всю,

Во нем Окияне во мори пуп морской. <…>

В приведенном тексте Океан-море выступает в женском обличье: оно названо матерью – мати (ударение на последнем слоге). Это – бесспорные следы далекого матриархального прошлого, а также того самого древнейшего общеиндоевропейского и доиндоевропейского мировоззрения, когда водная стихия отождествлялась с женским первоначалом и мыслилась как водный первофундамент Вселенной, включающий в себя (в прямом смысле) и все остальные стихии. Однако при переходе от матриархата к патриархату идеологические предпочтения неизбежно менялись, вслед за чем могли меняться и родополовые акценты. Голубиная книга лучшее тому свидетельство: в некоторых ее вариантах Океан-море выступает в мужском облике (несомненное отражение более поздней эпохи):

Океан-море – всем морям отец.

Почему он всем морям отец?

Потому всем морям отец, —

Все моря из него выпали

И все реки ему покорилися. <…>

В русской культуре и, в частности, в русском фольклоре сохранились и другие следы былых общеиндоевропейских верований и преданий. Взять хотя бы такой известный сказочный персонаж, как Василиса Премудрая. В «гнезде» из семи сказок в Собрании Афанасьева она представлена дочерью Морского царя, хотя в других вариантах того же афанасьевского сборника, в том числе и в проиллюстрированном Иваном Билибиным (рис. 9)[8], такая генеалогия не прослеживается. Эпитет Премудрая заставляет вспомнить другую Премудрую деву – дочь морского божества. Это океанида Метида (Метис, что переводится «Мысль») – эллинская богиня мудрости, дочь Океана и Тефиды, первая жена Зевса (хотя и приходилась ему теткой) и формальная мать Афины Паллады – еще одной богини мудрости в древнегреческом пантеоне. (Формальная же потому, что владыка Олимпа сам родил Афину из собственной головы, после того как проглотил свою жену Метиду.) Есть все основания утверждать, что образ Василисы Премудрой родился из того же общего индоевропейского мифологического источника, что и эллинское теогоническое предание. Подтверждением сказанному может послужить, возможно, еще более архаичный вариант той же сказки, записанный в Русском Устье от Ивана Ивановича Чикачева по прозвищу Замарай[9]. В передаче помора-сказителя и сама сказка, и ее главная героиня называются не Василисой, а Думой Премудрой! (Дума по-русски – это то же самое, что Метида (Метис) по-гречески.)

А почему Василиса? Неужто и здесь сокрыт какой-нибудь потаенный смысл? Представьте себе – да! Многие современные русские имена, имеющие христианское (греко-латино-еврейское) происхождение, в действительности имеют более глубокие корни, уходящие в незапамятную арийскую древность. Нелепо было бы утверждать, что до введения христианства (что произошло чуть больше тысячи лет тому назад) на Руси не было никаких самобытных имен. Были! И не только «элитарные» Святослав, Владимир, Всеволод и т. п., но и простонародные – такие как Ваня, Коля, Юра, Оля, Варя и др. Позже христианская церковь использовала исконно русские имена в собственных интересах точно так же, как приспособилась она ко многим языческим праздникам: даже Рождество было совмещено с древнейшим праздником зимнего солнцестояния и языческими традициями ряженья, карнавальных шествий и колядавания в честь зимнего солнца Колы (откуда и архаичное имя Коля).

Рис. 9. Василиса Прекрасная. Художник Иван Билибин

Имена Василиса и однокоренное с ним Василий были внедрены на Руси именно по такой схеме. В переводе с греческого они означают «царь» и «царица», однако наверняка были совмещены с испокон веков бытовавшими в славяно-русской среде женскими именами – Вася, Васса, Ася и др. То же и с дендрототемным мужским именем Василек (по названию цветка) и, скорее всего, от него, а не от «царя»-Василия образованным древнерусским именем Василько и т. д. Что касается имени Вася (и в мужском и в женском варианте), то истоки его происхождения следует искать не в среде византийских императоров и даже не среди мелкотравчатых эллинских «царей», осаждавших Трою, а в ведийской мифологии и у священных костров древних ариев. В санскрите[10] есть целое лексическое гнездо с корнем vas, имеющим многозначный смысл: 1) «добрый», «благосклонный»; 2) «добро», «богатство», «клад»; 3) восемь полубогов из Ригведы, подвластных Индре, которые так и переводятся на русский несклоняемым теонимом «васу». От данной корневой основы образованы и другие санскритские слова: vasana – «одежда», «покрывало», а также vasanta – «весна», из которого образовалось и соответствующее русское понятие, означающее время года – «весна». В русле перечисленных древнеарийских смыслов и родилось многие тысячи лет тому назад женское имя Вася (Васса), сопряженное впоследствии с церковными святцами[11]. Если бы я был последовательным сторонником и проводником идей мифологической школы в ее первозданном солярно-метеорологическом виде, то обязательно бы, исходя из «весенней» ипостаси имени Василисы, отождествил бы ее с Весной. Тогда бы ее сказочный антипод – Баба-Яга – вполне бы могла символизировать Зиму.

* * *

В древнерусском мифологическом сознании первозданное и космотворящее Океан-море постепенно персонифицировалось в образ Морского царя (рис. 10). В некоторых записях былин Морской царь прямо назван Окияном-морем. Его место и роль в языческом мировоззрении неоднозначны. В русском фольклоре, в частности, это – достаточно сложная фигура. В цикле сказок о Василисе Премудрой он устраивает погоню за собственной дочерью и ее избранником с единственной целью – расправиться с беглецами жесточайшим образом, «съесть живьем», как говорится в одном из вариантов сказки.

Рис. 10. Царь Морской. Художник Иван Билибин

Есть у Морского царя еще одна дочь – всесильная богатырка-поленица Марья Моревна (о дочерней принадлежности говорит ее отчество). В известной версии русской волшебной сказки ее антиподом выступает Кощей Бессмертный. Поначалу он – пленник Марьи Моревны (какую же силу надо иметь, чтобы самого Кощея в цепи заковать да еще к потолку подвесить). Но Иван-царевич по недомыслию освобождает коварного Кощея, с чего и начинаются его злоключения. Вообще впечатление такое, что все события, где действуют герои упомянутых сказок во главе с Морским царем, происходят в каком-то ином мире, совершенно не похожем на привычный земной. Они (герои) владеют сакральным знанием и обладают силой, недоступными простому смертному. Все это наводит на мысль о том, что все они связаны с какой-то архаичной социальной структурой, оставившей о себе закодированную память в виде фольклорных мифологем. Думается, не ошибусь, если еще раз повторю: речь здесь, скорее всего, идет о гиперборейском социуме.

Для былинных героев Морской царь также скорее враждебная сила, оказывающая при случае помощь в силу необходимости или за выкуп. Именно таким предстает он в цикле былин о Садко, остановив посреди моря-океана караван новгородских кораблей и требуя от купцов уплаты причитающейся ежегодной дани. При этом ему – Морскому царю – не надо «ни злата, ни серебра», нужна только человеческая жертва – «живая голова во сине море».

Черты древних обычаев здесь видны повсюду. На протяжении веков и тысячелетий разные народы в разных концах земли приносили жертву морскому божеству (неважно, какое оно носило имя в каждом отдельно взятом случае). Живы эти традиции и по сей день, переплетаясь нередко и причудливым образом уживаясь с христианским мировоззрением. Сказанное особенно явственно обнаруживается на примере северодвинского и беломорского почитания Николая-чудотворца, любимого святого угодника русского народа в целом и поморского населения Севера в особенности. Святитель Николай – водитель по водам, покровитель всех моряков, рыбаков и мореплавателей. В представлении поморов он же – усмиритель бурь, хозяин морских глубин и речных порогов. В последнем из названных качеств ему приносились жертвы на Северной Двине еще в конце XIX века. Как рассказывает известный художник Василий Васильевич Верещагин (1842–1904), еще в молодости выезжавший на этюды в Архангельский край, у северодвинского речного порога несколько ниже Березина находилось резное изображение святителя Николая, которому обязан был принести жертву («пожертвовать на масло») всякий, кто благополучно преодолевал порог. Существовало стойкое убеждение: если такая жертва не будет принесена, то отступнику не миновать возмездия (отчего желающих уклониться от требы практически не было, но все же рассказы об ужасной смерти ослушников передавались из уст в уста).

Но ведь перед нами совершенно не каноническая, а типичная языческая традиция, восходящая к незапамятным временам и не имеющая никакого отношения к христианскому учению. У многих северных народов и поныне сохраняется незыблемое правило регулярно задабривать Хозяина воды – владыку моря, озер и рек – хотя бы символической жертвой в виде «белой» монетки. Раньше жертва бывала более существенной. И так было повсюду – от Лапландии до Чукотки, от Гренландии до Аляски. В случае же смены религиозной парадигмы функции древнего морского божества были почти что автоматически перенесены на нового святого при сохранении (или незначительном изменении) ритуала жертвоприношения.

Рис. 11. Садко. Художник Константин Васильев

Точно так же и Садко (рис. 11) – очень архаичный образ, связанный со многими общемировыми мифологическими сюжетами. Как еще установил в свое время выдающийся русский просветитель Владимир Васильевич Стасов (1824–1906), Садко – персонаж не одних только поздних новгородских сказаний. Он родственен героям древнеиндийского эпоса, а также легенд тибетцев, индонезийских даяков и индейцев Северной Америки, где развивался мотив встречи с Морским царем, искупительной человеческой жертвы и т. п. То, что Садко – древнейший мифологический персонаж, подтверждает и былина, где он действует совместно с патриархом русского былинного пантеона Святогором, более того, Святогор живет у Садко, купца богатого, и именно от него отправляется в свой последний смертный путь.

Вместе с тем сохранились устные свидетельства о Садко как о реальной исторической личности. В начале ХХ века тогда еще молодые фольклористы братья-близнецы Борис Матвеевич (1889–1930) и Юрий Матвеевич (1889–1941) Соколовы записали в Белозерском крае предание, из которого следует, что Садко был не просто вольным ушкуйником, предводителем разбойной банды, терроризировавшей население Новгорода, которая «убивала и мучила» ни в чем не повинное население. Разбойная ватага Садко, превратившаяся впоследствии в былинную дружину, состояла из варягов, тех самых, которых новгородцы после жестокой драки (о чем упоминается в Несторовой «Повести временных лет») изгнали из города, а на княжение пригласили Рюрика с братьями. В таком случае не исключено, что и сам Садко был варягом, однако не скандинавским викингом, как ошибочно принято считать, а обыкновенным русским варягом, представителем особого мужского сословия и воинского братства, сохранившегося в Европе и на Руси с гиперборейских времен как наследника древнеарийской воинской касты (варны) кшатриев.

Естественно, первый вопрос, который может возникнуть: не связана ли былина о Садко с преданиями о самом знаменитом певце Орфее, который играл на лире так, что замирало все живое. Дошедшие до наших дней сказания ничего не говорят о его контактах с морскими божествами (в эллинской мифологии их было несколько: Океан, Понт, Нерей Тавмант, Форкий, Посейдон), хотя Орфей, как известно, был в числе аргонавтов, совершивших одно из самых длительных и дальних плаваний в античной истории. Под конец жизни он стал жрецом Аполлона и открыто выступал против кровавых жертвоприношений. За то и пострадал: его на куски разорвали менады во время одной из своих сексуальных оргий, а голову певца-кифарида бросили в реку. Лишь данный трагический эпизод хотя и несколько формально, но все же сопрягается с тем местом в русских былинах, где Морской царь требует в качестве выкупа «живую голову» гусляра и певца Садко.

Недвусмысленные параллели между былинами так называемого новгородского и фольклорными сказаниями других народов прослеживаются самым неожиданным образом. Так, в амурской сказке о храбром Азмуне, широко известной благодаря блестящему переводу писателя Д.Д. Нагишкина, рассказывается, как нивхский богатырь, чтобы спасти приютивший его народ от голодной смерти, отправляется за помощью к Морскому владыке Тайрнадзу и играет ему на народном музыкальном инструменте кунгахкеи. Игра и музыка так понравились Морскому владыке, что в обмен на инструмент он согласился спасти весь нивхский народ. А вот и другой результат фантастической сделки:

«Загудела, зажужжала кунгахкеи: то будто ветер морской, то словно прибой, то как шум деревьев, то будто птичка на заре, то как суслик свистит. Играет Тайнрадз, совсем развеселился. По дому пошел, приплясывать стал. Зашатался дом, за окнами волны взбесились, водоросли морские рвутся – буря в море поднялась».

Узнаете? Конечно: это же Садко в Подводном царстве играет на гуслях Морскому царю, а тот отплясывает так, что на поверхности поднимается жесточайшая буря (рис. 12):

Как начал играть Садко в гусельки яровчаты,

Как начал плясать Царь Морской во синем море,

Как расплясался Царь Морской.

Играл Садко сутки, играл и другие,

Да играл еще Садко еще и третии,

А все пляшет Царь Морской во синем море.

Во синем море вода всколыбалася,

Со желтым песком вода смутилася,

Стала разбивать много кораблей на синем море,

Стало много гинуть именьецев,

Стало много тонуть людей праведных…

Похожий сюжет встречается и в китайском фольклоре. Искусный игрок на флейте Сань Лан приводит в буйный восторг и неистовство драконоподобного владыку Подводного царства (рис. 13). Проводились также параллели между эпизодом в Подводном царстве и концовкой 41-й руны «Калевалы», где Вянямёйнен завораживает игрой на кантеле морского бога Ахто.

Рис. 12. Пляска Морского царя. Художник Л. Фалин

У нашего Садко непростые и запутанные отношения с Морским царем. Судя по некоторым из вариантов былин, знакомы они были задолго до того, как новгородский гусляр оказался в Подводном царстве. Первая встреча произошла еще на родной земле, на берегу Ильмень-озера:

Как пошел Садке (так!) к Ильмень-озеру.

Садился на бел горюч камень

И начал играть в гусельки яровчаты.

Как тут-то в озере вода всколыбалася,

Показался Царь морской.

Вышел со Ильменя со озера. <…>

Морской царь оказался в Ильмень-озере не случайно. В мифологиях разных народов владыки водной стихии предстают хозяевами не только морей и океанов, но также рек и озер (последние в индоевропейской традиции считаются детьми Морского царя). В дальнейшем в славяно-русском фольклоре Морской царь превратился в дедушку Водяного и поселился чуть ли не в каждой речушке, озере и даже пруде (по этнографическим записям, в некоторых местностях уверяли, что в разных концах озера живут разные водяные). Несмотря на ласковый эпитет «дедушка», русский водяной – довольно-таки злобное, коварное и опасное существо. Он постоянно топит любого неосторожного купальщика, утаскивает к себе в подводные чертоги детей и молоденьких девушек (последних упорно преследует даже на суше) и постоянно требует жертв – людей и животных. Византийские историки и русские летописцы в один голос утверждают, что славяне-язычники регулярно приносили в жертву озерам и рекам живых людей – особенно пленников. Персидская княжна, принесенная в жертву матери-Волге Стенькой Разиным, – реальный отголосок тех стародавних традиций.

Рис. 13. «Китайский Садко» Сань Лан ублажает Морского владыку игрой на флейте. Художник Марсель Лаверде (иллюстрация из книги «Море: мифы и легенды». Париж – Москва. 1994)

Имя новгородского гусляра – Садко – на первый взгляд кажется если не загадочным, то уж непривычным – точно. На самом деле в его основе лежит самый что ни на есть обычный лексический корень «сад», в свою очередь дающий множество однокоренных слов с целой гаммой смысловых оттенков. Происхождение русского слова уходит в самые глубины общеиндоевропейской традиции: в древнеиндийском (ведийском) языке sadayati означало то же самое, что и в современном русском – «сажает». Загадка былинного имени кроется совсем в другом. Дело в том, что утвердившаяся вокализация имени – Садко – далеко не единственная фонетическая форма. Мало у кого из былинных героев имя произносится так по-разному: Садке (им. падеж), Садка (им. падеж), Садок, Сотко. Все эти формы пытались интерпретировать по смыслу и генезису. Например, один из самых выдающихся русских филологов академик Федор Иванович Буслаев (1818–1897) высказывал предположение, что Садок – не что иное, как переиначенное еврейское имя Цадок («Праведный»), и, следовательно, если доводить до логического конца гипотезу Буслаева, поддержанную и другими исследователями, – Садко не русский, а еврейский купец, этакий новгородский Шейлок в молодости. Другие историки, напротив, не мудрствуя лукаво, Садко отождествляли с упомянутым в одной из новгородских летописей и устных преданий неким Сотко Сытиновичем, чье имя расшифровывается совсем просто: дескать, это – «сотник».

Исходя из многообразия фонетических форм имени Садко, которое большинству сказителей было непонятно, следует более-менее устойчивыми в нем признать только сочетание согласных звуков: с + д(т) + к, что предоставляет еще большие возможности для семантического истолкования. В теонимическом плане здесь сразу же напрашиваются аналогии и с древнеегипетским Сетом, и с древнеримским Сатурном, и с эллинскими демонами плодородия сатирами. Между прочим, в тунгусо-маньчжурской мифологии тоже есть демон, который так и зовется – Садко (с тем же ударением, что и в русском языке); это – кровожадный и хитрый дух болезней, в которого превращаются после смерти души злых людей.

Что же в таком случае из всего сказанного следует? Вывод напрашивается один! Приведенные фольклорные образы и проанализированные сюжеты имеют общее происхождение, уходящее своими корнями в эпоху этнолингвистической и социокультурной общности, которую с полным основанием можно назвать ГИПЕРБОРЕЙСКОЙ.

Глава 2

Остров Буян

Остров на море лежит,

Град на острове стоит…

Море синее кругом,

Дуб зеленый над холмом.

Александр ПУШКИН

Остров пышный, остров чудный;

Ты краса подлунной всей,

Лучший камень изумрудный

В голубом венце морей!

Алексей ХОМЯКОВ

Сакральный центр гиперборейской Руси известен каждому. Это – остров Буян. Магическое словосочетание усваивается раньше, чем ребенок начинает читать и писать. Оно приходит в наш духовный мир и поселяется там навсегда через сказки и присловья. Раньше это происходило через устных информаторов – хранителей сказочного знания, нынче источником первого знакомства с островом Буяном может стать и пушкинская «Сказка о царе Салтане», где рефреном повторяется одна и та же строка: «Мимо острова Буяна, / В царство славного Салтана» (рис. 14). Стихи эти дети, что называется, с пеленок слышат от родителей, в кино, по радио и телевидению. И в данном случае функцию хранителя и пропагандиста сакральной мифологемы выполняет Пушкин.

Ведь с точки зрения космически обусловленных законов сохранения и распространения ноосферной информации совершенно не важно, каким конкретным путем это происходит. Важно только одно – чтобы информация была сохранена и от поколения к поколению передавалась живым потребителям. Через некоторые смысловые константы происходит кодировка энергоинформационного поля Земли и Вселенной, откуда устойчивая информация всегда может быть извлечена различными способами[12] и в самой разнообразной форме, включая зрительные образы в виде живых картин или же обобщенных символов. В этом смысле мифологемы, как и научные понятия, исполняют роль своего рода ноосферной клавиши: произнести ее вслух или даже мысленно – значит активизировать соответствующий канал энергоинформационного поля, открывающий доступ к самой информации и предоставляющий возможность использовать такую информацию в благих или, напротив, зловредных целях.

Рис. 14. Иллюстрация И.Я. Билибина к «Сказке о царе Салтане»

Роль именно такой ноосферной клавиши в русских заклинаниях и заговорах играет остров Буян. Стоит произнести магическое словосочетание (при соответствующем настрое, естественно, и после медитационного очищения) – и приоткрывается окно в мир иной (имеющий физическую, но пока еще непознанную и непонятую природу), при помощи которого можно воздействовать в нужном направлении на болезнь, – к примеру, остановить ее или полностью излечиться, или на любовь – приворожить, скажем, предмет вожделения, пробудить интерес, влечение, страсть в женщине или мужчине (в зависимости от того, кто именно произносит магическое заклинание). Можно, наоборот, напустить порчу, наказать изменщика (изменницу), соперника (соперницу). Словесное заклинание или проклятие – оружие весьма действенное.

Как правило, мифологема «остров Буян» воспринимается в форме обычного сказочного образа, игры фантазии, так сказать, – не более, не менее. С позиций ноосферного подхода это далеко не так. Код-мифологема позволяет активизировать весь массив знания, сосредоточенного в глубинных ноосферных «пластах». Отсюда: фольклорное понятие не может не соответствовать какой-то исторической реальности, и по кодовому имени или ключевому слову можно получить достаточно полную информацию об этой реальности. Это только непосвященному или с точки зрения ползучего эмпиризма кажется, что сказители, писатели, поэты, художники, композиторы черпают свои образы и вдохновение из ничего, просто фантазируют. Такое представление верно лишь отчасти. На самом деле творческие личности черпают сакральную информацию, которая затем превращается в произведения литературы и искусства, не из ничего, а из ноосферы. Происходит это (как и в случаях научных открытий или религиозных откровений) путем творческого озарения – ноосферных вспышек в сфере сознания. Механизм здесь совершенно один и тот же, результаты только разные.

У нас ведь как обычно представляется. Прочитал некто книгу или иной текст, переработал почерпнутую информацию в мозгу и получил новое знание. Однако в такой примитивной двучленной схеме (текст – мозг) отсутствует третий важнейший элемент осмысления действительности – ноосфера. В трехкомпонентной модели познания (факт – мозг – ноосфера) прочитанный или услышанный текст играет скорее роль катализатора, активизирующего соответствующие каналы познавательного процесса и создающего саму возможность проникновения познающего субъекта в информационное поле Вселенной.

Магическим словом также нужно уметь пользоваться, что дано далеко не каждому. В прошлом прибегали к помощи профессиональных посредников – жрецов, волхвов, оракулов, шаманов, колдунов, знахарей и т. п. Способности и возможности, предоставляемые ноосферой, позволяли им вступать с ней в контакт при помощи на первый взгляд довольно-таки туманных заклинательных текстов:

«На море на Окиане, на острове Буяне, на полной поляне, под дубом мокрецким сидит девица красная, а сама-то тоскуется, а сама-то кручинится во тоске неведомой, во грусти недознаемой, во кручине недосказанной. Идут семь старцев с старцем, незвайных, непрошенных. Гой ты еси, девица красная, со утра до вечера кручинная! Ты что, почто сидишь на полой поляне, на острове Буяне, на море на Окиане? И рече девица семи старцам с старцем: нашла беда среди околицы, залегла во ретиво сердце, щемит, болит головушка, не мил свет ясный, постыла вся родушка. Взопиша семь старцев с старцем, грозным грозно, учали ломать тоску, бросать тоску за околицу. Кидма кидалась тоска от востока до запада, от реки до моря, от дороги до перепутья, от села до погоста, и нигде тоску не прияли, и нигде тоску не укрыли; кинулась тоска на остров на Буян, на море на Окиан, под дуб мокрецкой. Заговариваю я, родная матушка такая-то, свою ненаглядную дитятку, такую-то, от наносной тоски по сей день, по сей час, по сю минуту. Слово мое никто не превозможет ни аером, ни духом».

Так в старину матери успокаивали и приводили в чувство через ноосферные каналы своих расстроенных дочерей. В «Сказаниях русского народа» Ивана Петровича Сахарова (1807–1863) (ему мы обязаны сбережением многих архаичных фольклорных материалов) опубликован вышеприведенный текст под заголовком «Заговор родимой матушки в наносной тоске своей дитятке». На первый взгляд перед нами метафорически насыщенный набор не слишком связанных друг с другом предложений. Но, как я уже сказал, дело не в содержании самого текста заговора, а в том, чтобы с помощью использованных в нем ключевых слов (в данном конкретном случае – мифологемы «остров Буян») активизировать необходимый канал связи с «параллельными мирами», а точнее – с энергоинформационным полем, пронизывающим Вселенную и любые формы движущейся материи.

Устное слово как направленное волевым усилием акустическое выражение внутренней энергии индивида, приводящее в движение механизм раскодирования информации на различных физических уровнях, включая глубинный, – пока во многом неизвестный и неисследованный феномен. По-другому это называется считыванием информации с ноосферы. Являясь объективной акустико-энергосмысловой структурой, слово непосредственно замыкается на информационный банк (поле) Вселенной и репродуцирует заложенное в нем знание. Подобно заклинанию или заговору, особенно показательна в данном плане молитва – независимо от того, о какой религии идет речь. Произнося священные слова и концентрируя внимание на иконе (если таковая выступает неотъемлемой частью культа) или же на ином религиозном символе, – молящийся соединяет в едином акте мысль и слово, получает возможность непосредственного вхождения в энергоинформационное поле, откуда получает необходимую психологическую и нравственную подпитку.

Слово как компонент звуковой речи – всегда представляет собой акустические колебания молекул, но одновременно – и волновые колебания образующих их атомов, элементарных частиц и соответствующим образом закодированные поля. При этом слово не только кодирует низшие формы движения материи, образуя и постоянно обогащая информационное поле, но также черпает из этого поля энергию и передает ее в случае необходимости обратно к источнику, производящему слова, то есть к человеку (другие биотические системы здесь не рассматриваются).

Традиционная филология анализирует языковую реальность с иных позиций, сводя происхождение и эволюцию в основном к возникновению и развитию фонетических, морфологических, грамматических и прочих форм. При этом сущность языка остается не только не раскрытой, но и вовсе непонятой. Большинство лингвистов довольствуется лежащими на поверхности эмпирическими фактами и искренне полагает, что ничего другого в принципе быть не может. Интуиция для них – наивное заблуждение; экстрасенсорика – преднамеренный обман; инсайт (непосредственное постижение действительности) и творческое озарение – сюжеты из «другого романа». На самом же деле существуют различные уровни познания вещественных и духовных феноменов (включая язык) и разные способы получения информации. Другое дело, что не каждому дано быть творческой личностью в подлинном смысле данного слова, а значит, и понять многое из того, что не лежит на поверхности. Никакие формальные методы тут помочь не в силах.

Официальная наука и всевозможные борцы с пережитками «темного прошлого» (а раньше еще и инквизиция была) негативно относятся к аккумулированному в народном опыте знанию, касающемуся разного рода магических действий, ворожбы, гаданий, примет, заговоров или заклинаний. А зря – в каждом из названных феноменов духовной культуры содержится, как говорят философы, «рациональное зерно». Взять хотя бы пресловутую примету, связанную с перебегающей дорогу кошкой. Каждый знает, что это ничего хорошего не сулит. Плохая примета: лучше кошку обойти или подождать, когда другие пройдут.

Сколько же ядовитых стрел и копий было пущено в бедную кошку, которая на самом деле ни в чем не виновата. Просто энергополевые структуры, связанные с человеческим телом, оказываются плохо совместимыми с аналогичными энергополевыми структурами кошачьего тела, в особенности при пересечении тех и других в процессе движения да еще под углом. Кошачье энергополе воздействует на человеческое негативно, оно дестабилизирует его, и в результате возможны беды, неудачи и неприятности, которые, по народным поверьям, случаются, если кошка перебежит тебе дорогу. Аналогичные негативные эффекты возникают и в случае, если дорогу перебегает заяц. В прошлом встречи с ним боялись даже больше, чем с кошкой. Хорошо известно: когда Пушкину, выехавшему из Михайловского в Петербург, чтобы принять участие в восстании декабристов, перебежал дорогу заяц, поэт не стал испытывать судьбу и повернул назад (теперь на этом месте поставили памятник зайцу). Точно так же с человеком оказываются несовместимыми энергополевые особенности некоторых деревьев, кустарников, трав, насекомых, членистоногих, моллюсков, рыб, птиц, зверей, земноводных и пресмыкающихся и т. п.

Взаимодействие между живым организмом и принадлежащим ему биополем, с одной стороны, и информационно-энергетическим фоном Вселенной – с другой, может принимать самые причудливые формы. Так, кровавое жертвоприношение имело, судя по всему, колоссальный психофизический эффект: на месте жертвоприношения возбуждалось и менялось информационное поле, а энергия перераспределялась в пользу приносивших жертву (отсюда столь массовая и повсеместная приверженность к подобным кровавым спектаклям). То же, видимо, происходит и во время поединков: побежденный теряет свой энергетический потенциал и частично передает его победителю. Это касается не только смертельной схватки, когда один из соперников гибнет, но также и спортивных поединков или многоаспектных и многошаговых действий соперников в борьбе за внимание и благосклонность женщины.

Рис. 15. Славянский волхв у языческого святилища. Художник Иван Билибин

Возможны и другие, абиотические, каналы связи с энергоинформационным полем Вселенной. Сконцентрировать мысль или волевое усилие с тем, чтобы добиться обратной связи, помогают картины и росписи религиозного содержания, амулеты, так называемые «магические» знаки, звезды и другие небесные светила, блестящие или просто выделяющиеся на общем фоне предметы и т. п. В ритуальном плане и магической практике роль подобных объектов могли играть черепа (или головы) животных и людей, помещенных на возвышении в культовых и сакральных местах, где они выполняли «посредническую» функцию, но ни в коем случае – устрашения (рис. 15).

* * *

Мы несколько отвлеклись в сторону, хотя без вышеприведенных соображений трудно будет понять все последующее. Про остров Буян нынче известно и очень мало и очень много. В географическом смысле остров Буян – скорее всего, гористая земля посреди пучины (стремнины) Моря-океана, где близ укрепленного города раскинулось разгульное торжище и откуда торговые гости – соловьи будимировичи – развозят по всему свету товары – рукотворные и нерукотворные, а также «последние известия» и другие новости. Здесь неизбежно напрашивается аналогия с северной территорией в акватории Ледовитого океана.

В сказочном обличье остров Буян – прежде всего средоточие тех самых волшебных сил, общение с которыми способно повернуть течение жизни в какую угодно сторону, изменить судьбу и победить враждебные происки. Вот почему остров Буян – непременный символ магических актов, и без обращения к Буяну колдовские акты не имеют никакой силы. И тут сквозь поэтическую сказочную пелену до нас доносится дыхание древней прародины, исчезнувших языческих обрядов, жреческой и шаманской магии, позволяющей напрямую общаться с высшими космическими силами – вплоть до временного слияния с космическим началом.

Самый выдающийся собиратель, систематизатор и исследователь русского фольклора Александр Николаевич Афанасьев (1826–1871) разъяснял в специальной статье «Языческие предания об острове Буяне», которая впоследствии почти полностью вошла в его классический трехтомный труд «Поэтические воззрения славян на природу»: на острове Буяне сосредоточены все могучие грозовые силы, все мифические олицетворения громов, ветров и бури; тут обретаются: и змея всем змеям старшая, и вещий ворон, всем воронам старший брат, который клюет огненного змея, и птица-буря, всем птицам старшая и большая, с железным носом и медными когтями (напоминающая собой чудесную Стратим-птицу, всем птицам мать, что живет в Океане-море и творит своими крыльями буйные ветры), пчелиная матка, всем маткам старшая. От них, по мнению народа, как от небесных матерей, произошли и все земные гады, птицы и насекомые. По свидетельству заговоров, на этом же острове восседают и дева Заря, и само Солнце. Остров Буян – средоточие всех творческих сил природы, их вечно полный и неисчерпаемый источник. Он – часть той первородной Земли, которую породил Океан – мать и отец всех морей.

Не надо думать, что народная память об острове Буяне была локализована в пространстве и времени. Еще в начале ХХ века провинциальный священник Алексей Соболев записал во Владимирской губернии множество заговоров с такими закодированными подробностями о легендарном острове, которые неизвестны по другим, в том числе и классическим, источникам. Вот лишь два фрагмента из опубликованных записей:

«На море, на Кияне, на острове на Буяне стоит дуб честной, на том дубу 70 гильев, на тех гильях 70 гнездов, на тех гнездах 70 орлов; Киян-море разливалось, орлы крылами отбивались, когтями отгребались, носами отплевывались от врага-супостата…» [В другом заговоре поминаются одни из самых древних тотемных образов – утка да селезень. – В.Д.]

«На море, на Кияне, на острове на Буяне упыри оживали волос-волосатик на хрестьян пущали. Вышел волос в колос, начал суставы ломати, жилы прожигати, кости просверляти, раба Божьего такого-то иссушати. А я тебя, волос-волосатик, заклинаю, словом крепким-накрепким наставляю: иди ты, волос-волосатик, к острову Буяну, к Латырю камню, где хрещенные человеки не ходят, живые не бродят; сядь на свое место – к упырям лихим в кресло. Покорись моему приказу, крепкому-накрепкому заговору-наказу…»

Где же расположен этот «чудный остров» русских заговоров сказок и былин? Есть ли в русском фольклоре намеки на его месторасположение? Отчасти ответ на поставленный вопрос уже дан. Догадаться не так уж и трудно. Откроем самый знаменитый сборник русских былин и песен, собранных Киршей Даниловым. Первой здесь помещена былина о Соловье Будимировиче, плывущем в Киев на Соколе-корабле из заморских неведомых стран, – шедевр устного народного творчества.

Высота ли, высота поднебесная,

Глубота, глубота акиян-море,

Широко раздолье по всей земли,

Глубоки омоты днепровския.

Из-за моря, моря синева,

Из глухоморья зеленова,

От славного города Леденца,

От того-де царя ведь заморскаго

Выбегали-выгребали тридцать кораблей,

Тридцать кораблей един корабль

Славнова гостя богатова

Молода Соловья сына Будимировича.

Искомые ключевые слова здесь: название заморского (заокеанского) города – Леденец и имя главного героя – Соловей. Былина из сборника Кирши Данилова вдохновила в свое время Пушкина – он заимствовал название города Леденца для «Сказки о царе Салтане». Ритмика «Сказки» продиктовала Пушкину ударение на последнем слоге, и в этом варианте почти сто процентов читателей воспринимали название города как образованное от названия конфетки-сосучки.

Ритмика былины о Соловье Будимировиче иная: она требует ударения на первом слоге. При этом самим собой обнаруживается и действительный смысл названия города, образованного от слова «лёд». Леденец – значит Ледяной. Город с таким названием (тем более имеющим обобщенно-символический смысл) не может находиться на юге, хотя по традиции или инерции постоянно делаются попытки переместить Леденец далеко на юг и даже отождествить его с Венецией, исходя из имеющегося в одной из вариантов былины иного звучания и написания – Веденец (в последнем случае логика диктует иную интерпретацию названия: образование его от слов «ведать» («знать»), «Веды»; в этом случае Веденец – «город знания, ведовства»). Южная версия сюжета былины о Соловье Будимировиче рассыпается в прах, если обратиться к поморскому варианту старины, приводимому Борисом Шергиным, где прямо поется: «Из-за моря, моря Студеного» (то есть Северного Ледовитого океана).

Это же подтверждает и общеславянская фольклорная традиция. В древних сказаниях сербов и болгар фигурирует Ледяной град, соответствующий русскому Ледяному городу – Леденцу. Первоначально же эти города отождествлялись с Ледяным островом или Ледяной землей. В какой-то мере смутные воспоминания о прародине, скованной льдом, присутствуют и в магических повторах архаичного заклинания: «…Стоит в подсеверной стороне ледяной остров; на ледяном острове ледяная камора; в ледяной каморе ледяные стены, ледяной пол, ледяной потолок, ледяные двери, ледяные окна, ледяные стекла, ледяная печка, ледяной стол, ледяная лавка, ледяная кровать, ледяная постеля, и сам сидит царь ледяной».

Северный гиперборейский «адрес» острова Буян и стольного города Леденца обнаруживается также в исключительно интересных былинах о Потыке. Так, в былине, напетой на рубеже XIX и XX веков в Мезенском краю сказителем Иваном Дмитриевичем Сычовым и записанной Александром Дмитриевичем Григорьевым (1874–1945), говорится о Леденецкой земле, где правит Леденецкий король (см.: Григорьев А.Д. Архангельские былины и исторические песни. Т. 2. СПб., 2003. С. 272 и сл.). В былине все о том же Потыке, записанной Алексеем Владимировичем Марковым (1877–1917) примерно в то же время на Зимнем берегу Белого моря от неграмотного крестьянина Власа Ивановича Чекалёва делается существенное уточнение – Леденецкая земля называется уже Тульской, то есть здесь дается русифицированное название автохтонного имени Гипербореи – Туле (см.: Марков А.В. Беломорские старины и духовные стихи. СПб., 2003. С. 470 и сл.).

Считается, что былины так называемого Киевского цикла о знаменитых русских богатырях были созданы близ Киева же, а затем распространены на Север, где и сохранились чуть ли не до наших дней. А на родине своего рождения былины эти были якобы утрачены. Это маловероятно. Если самые древние, наполовину языческие песни и сказки на территории бывшей Киевской и Галицкой Руси живы до сих пор, то почему исчезли былины? А может, так: былины (старины) – за малым исключением, возникли как песенные рассказы северян о том, что происходит на юге России? Свидетели тех событий приходили на Русский Север и в форме песнопений рассказывали о виденном и слышанном.

С другой стороны, северные былины (старины) содержат множество намеков на незапамятные времена. Многие из этих намеков перекочевали из древнейших устных преданий, передававшихся из уст в уста и постепенно переиначившихся на новый лад. Так, закодированный рефрен в былине о Соловье Будимировиче, повторяющийся и во многих других текстах, явно космического содержания:

Чудо в тереме показалося:

На небе солнце – в тереме солнце,

На небе месяц – в тереме месяц,

На небе звезды – в тереме звезды,

На небе заря – в тереме заря

И вся красота поднебесная.

Говоря современным языком, описанное больше напоминает обсерваторию или планетарий, чем русский терем. Известен и прозаический вариант описания «чуда в тереме». Самая ранняя, «доафанасьевская» публикация популярной русской сказки «Семь Симеонов» в сборнике, изданном в 1841 году И.П. Сахаровым, содержит драгоценные подробности, отсутствующие в других записях. В воображении читателя воспроизводится все тот же необыкновенный терем в тридесятом царстве, куда попадают братья, переплыв Окиян-море глубокое: «Как и тот ли терем, изукрашенный, был красоты несказанныя: внутри его, терема изукрашенного, ходит красно солнышко, словно на небе. Красно солнышко зайдет, молодой месяц по терему похаживает, золоты рога на все стороны покладывает. Часты звезды изнасеены по стенам, словно маков цвет. А построен тот терем изукрашенный на семи верстах в половиною; а высота того терема несказанная. Кругом того терема реки текут, молоком изнаполненные, сытой медовой подслащенные. По всеим по теим по рекам мостички хрустальные, словно жар горят. Кругом терема стоят зелены сады, а в зеленыих садах поют птицы райские песни царские. [Ни дать ни взять, еще одна картина Золотого века на Крайнем Севере, но только теперь в передаче русского сказителя! – В.Д.] Во том ли тереме все окошечки белостекольчаты, все дверцы чиста серебра. Как и на тереме – то крышечка чиста серебра со маковкой золотной, а во той ли маковке золотной лежит дорог рыбий зуб. От красна крылечка белостекольчата лежат ковры самотканные, а по тем коврам самотканным ходит молода княжна, Елена Прекрасная…»

* * *

Мировой фольклор и мировая мифология переполнены реминисценциями, связаннными с древнейшей памятью о древней прародине, которая находилась где-то далеко на Севере. Например, античный мир создал более обобщенный образ – процветающие Острова Блаженных, царство любви, согласия и благоденствия. Они расположены «за Бореем – Северным ветром», то есть в северной части Океана, который, по античным представлениям, являлся бескрайней рекой, опоясавшей Землю. Острова Блаженных – Твердыня Крона и Царство Света, где, согласно Пиндару, «под солнцем вечно дни – как ночи и ночи – как дни»:

Там горят золотые цветы

[символика Золотого века. – В.Д.],

Возникая из трав меж сияющими деревьями

Или вспаиваемые потоками.

Там они обвивают руки венками и цепями цветочными

По правым уставам Радаманфа.

Радаманф (Радамант), сын Зевса и Европы, – один из судей, решающих, кого допустить или не допустить после смерти в Северный рай, так как, согласно позднейшим представлениям, Острова Блаженных сделались еще и прибежищем душ умерших. Впоследствии Острова Блаженных стали даже ассоциироваться и с Подземным царством Аида, где, несмотря на вселявший живым ужас, продолжали действовать законы справедливости: в подземный счастливый мир попадали души только достойных людей, которые пребывают там в полной гармонии. То, что царство Аида находится не где-нибудь, а далеко на Севере, – видно из Гомеровой «Одиссеи». Встреча главного героя поэмы с душами умерших происходит в царстве полярной ночи. Для общения с потусторонним миром Одиссею не пришлось спускаться ни в какие подземелья. Чтобы вызвать для разговора души умерших, нужно, оказывается, выкопать яму – длиной и шириной в локоть (но не где попало, а на краю земли и побережья океана, надо полагать, Ледовитого), совершить возлияние медом, вином и водой, а спустя некоторое время принести в жертву бесплодную корову и черного барана. Вот души и слетятся из-под земли, как мухи на сладкое. Детали эти вообще-то не очень существенны для рассматриваемой темы. Важно одно – все описываемое происходит на Севере.

Воспоминания о счастливом прошлом индоевропейцев и далекой северной прародине сохранились в священной книге древних иранцев Авесте и соответствующих ей главах величественной эпической поэмы Фирдоуси «Шахнаме». Здесь рассказывается о благословенном правителе Джемшиде (в Авесте это первопредок Йима), во время 700-летнего царствования которого на земле наступил Золотой век:

Земля отдохнула, раздоры забыв;

Джемшиду и зверь покорился, и див.

И славной людей одарил он судьбой;

Державный престол озарил он собой.

…Забыв о заботах, не помня кручин,

Под говор струны, за ковшами вина,

Вся знать пировала, веселья полна.

И люди тот праздник святой сберегли,

Как память о древних владыках земли.

Три века так жизнь беспечально текла,

Не знали в ту пору ни смерти, ни зла…

(Перевод Ц.Б. Бану-Лахути)

Другое название Страны загробного Блаженства и Счастья, перекочевавшее в средневековую, а затем и в современную культуру, – Элизиум, или Елисейские Поля. На фундаменте этих архаичных представлений в конечном счете сформировалось и христианское понятие рая. Другими словами, подлинные истоки этого фундаментального представления находятся на Русском Севере. Но вначале был северный остров, поименованный в древнеиндийской мифологии Шветадвипа. «Рамаяна» – великий индийский эпос, переполненный полярными реминисценциями, так описывает блаженный край, где живут люди, не ведающие ни бед, ни забот: «Здесь находится великий Белый Остров (Шветадвипа) вблизи Млечного (Ледовитого) океана (Кширода), где обитают великие, могучие люди, прекрасные, как лунный свет. Они стройны и плечисты, наделены великой как физической, так и духовной силой, и голос их подобен грому». «Махабхарата» в книге «Нараяния» также подробнейшим образом описывает светозарную Страну Счастья – Шветадвипу (Белый Остров) «на севере Молочного моря», – где живут «Люди светлые, сияющие подобно месяцу».

В русском народном мировоззрении данная мифологема «страны всеобщего счастья и индивидуального блаженства» известна как апокрифические Макарейские (Макарийские) острова (что, собственно, является греческим эквивалентом Островов Блаженных: makarios означает «блаженный», «счастливый»):

На Макарийских островах,

Куда не смотрят наши страны,

Куда не входят смерть и страх

И не доходят великаны, —

На Макарийских островах

Живут без горя человеки,

Там в изумрудных берегах

Текут пурпуровые реки.

Там камни ценные цветут,

Там всё в цветеньи вечно-юном,

Там птицы райские живут —

Волшебный Сирин с Гамаюном…

Константин БАЛЬМОНТ

Другой мифопоэтический коррелят Золотого века в его привязке к Русскому Северу и блаженным утраченным землям содержится в знаменитой старообрядческой северорусской легенде о Счастливой стране Беловодье, которую традиция изначально помещала в районе (акватории) Ледовитого океана. Уже в полуапокрифическом «Мазуринском летописце» указывается, что легендарные русские князья Словен и Рус, правившие задолго до Рюрика, «обладали северными землями по всему Поморью: <…> и до реки великой Оби, и до устья Беловодной воды, и эта вода бела, как молоко…» «Молочный оттенок» в древнерусских записях имело все, что относилось к Ледовитому океану, который и сам нередко именовался Молочным.

«Калевала» также постоянно упоминает о каком-то мифическом острове, к которому постоянно стремятся герои карело-финского эпоса. Да и одно из наименований северной страны, где развертываются основные действия, – Сариола (синоним Похъёлы) – образовано от финского слова saari, что означает «остров». Как и у эллинов, в представлении финно-угорских народов это – страна света, счастья и благоденствия, произведенная на свет уже упоминавшейся выше космотворящей ласточкой. И еще здесь царит полная свобода сексуальных отношений. Здесь живет самая красивая девушка на всем белом свете, к которой попеременно сватаются Солнце красное, Месяц ясный и Сын звезды. Носителем сексуальной необузданности и неисчерпаемой мужской потенции выступает карело-финский добрый молодец и рубаха-парень Лемминкяйнен (у него есть прозвище Сарелайнен, что значит Островитянин), готовый в любое время и в любой обстановке каждой невинной девушке, как он сам выражался, «дать в подол ребенка»:

Тысячу невест познал он,

целых сотню вдов утешил.

Не сыскать и двух в десятке,

даже в сотне – трех красавиц,

чтоб с девицей не сошелся,

с вдовушкою не обнялся.

(Перевод Э. Киуру и А. Мишина)

Именно этот «островной сюжет» дал основание одному из интерпретаторов русского фольклора – Николаю Ивановичу Барсову (1839–1903), более известному как духовному писателю, – увидеть в острове Буяне символ свободной любви. Кстати, мне лично представляется не случайным, что еще одно прозвище Лемминкяйнена – Ахти созвучно имени карело-финского морского божества Ахто.

Подобно русскому «чудному острову», мифологема «счастливого острова – северной страны света» стала знаковым понятием финской культуры. У национального поэта-романтика Алексиса Киви (1834–1872) есть программное стихотворение на данную тему, которое называется «Дальний лес». На русский язык оно до сих пор не переводилось, и по моей просьбе финская журналистка Кристина Лехмус сделала его подстрочный перевод (за что приношу ей искреннюю благодарность):

С маковки горы дитя спешило,

к матушке своей прибежало,

с глазами, сверкающими от радости, говоря:

«Небесный свет увидел я!

Стоя на скале родного поля,

на северо-восток смотрел я:

там увидел синеющий вересняк,

прекраснейший сосняк.

Возвышалась гора над соснами,

светило солнце над сим холмом.

И на золотую вершину его

вела золотисто-песчаная дорога.

…Там вдали, где на краю света

синеет Дальний лес,

там – очаг богатырей,

там – родина святых мужей.

Стихотворение Алексиса Киви перекликается с известным русским памятником XIV века «Посланием Василия Новгородского ко владыке Тверскому Феодору о земном рае», где рассказывается, как две лодки из Новгорода долго носило ветром по Студеному морю, пока не прибило к высокой горе:

«И видеша на горе той <…> свет быстъ в месте том самосиянен, яко не мощи человеку исповедати; и пребыша долго на месте том, а солнце не видеша, но свет бысть многочастный, светлуяся паче солнца, а на горах тех ликования много слышахут, и веселия гласы вещающа».

Кормчий велел одному из спутников взобраться по мачте на скалу (высокий берег?), что тот и проделал, и, увидев нечто необыкновенное наверху, с радостным возгласом исчез за каменным гребнем. То же произошло и со вторым посыльным. Тогда привязали третьего веревкой за ногу и стащили вниз после того, как он обозрел сияние за береговым кряжем. К несчастью, третий моряк оказался мертвым, и новгородцы в страхе и панике спешно покинули загадочный остров.

В русских преданиях остров Буян (или чудесный остров вообще) помещался не только на Севере, но и в других частях света – на морях, в океане, в труднодоступных местах, даже на болотах. В 40-х годах XIX века ныне совершенно забытый беллетрист Михаил Николаевич Макаров (1785–1847), интересовавшийся вопросами этнографии, опубликовал три выпуска сборника под названием «Русские предания». В нем, к примеру, помещена записанная на Смоленщине легенда о тамошнем чудесном острове:

«В Смоленской губернии есть лес, где-то неподалеку от большой Московской дороги. В самой середине этого леса находится, по рассказам, на большом пространстве широкое, топкое, непроходимое болото, по которому не только летом, но и в самую холодную зиму нет ни проезда, ни прохода. Это болото никогда не мерзнет и никогда не пересыхает. На середине лежит остров, зеленый и цветущий, как лужайка. Тут растут красивые деревья, никем еще не тронутые от начала мира, и водятся различные звери, птицы и пресмыкающиеся, которых давным-давно уже нет в других местах. [Все выделения сделаны мной. – В.Д.] Многие из любопытства пытались пробраться на этот дивный остров, но напрасно. Это один из тех островов, которые сделаются доступными накануне светопреставления».

Действительно, исторически в понятие «остров» всегда вкладывался довольно-таки широкий смысл, не совпадающий с его обычным зауженным пониманием как участка суши, окруженного водой. Впрочем, и в обиходной речи говорят об острове растительности среди пустыни, острове леса среди степи, острове травы среди пашни и т. п. В античные и раннесредневековые времена островными считались целые страны – только потому, что их границы обозначались реками. Например, древнее государство Мероэ в центре африканского континента (приблизительно соответствующее части современного Судана) считалось островом. Этимологически слово «остров» уходит в самые глубины общеиндоевропейской языковой и культурной истории. Не вызывает никакой дискуссии его происхождение от более общего понятия, означающего «то, что течет, струится». В этом смысле современное русское слово «струя» первично по отношению к производному от него «острова». В других индоевропейских языках вокализация данных понятий несколько иная: например, в латышском – strava («течение»). В древнерусском языке также существовало понятие «страва» и означало оно «тризну» – поминальную трапезу.

Сказанное вовсе не второстепенно и не случайно, ибо в эпоху индоевропейской общности названные смыслы играли существенную роль, а ныне они помогают приподнять историческую завесу над стародавними реалиями и архаичными верованиями. То же понятие «течет» звучало в древнеиндийском языке как sravat, а в древнегреческом – rhei (вспомним гераклитовское «Panta rhei!» – «Все течет!»). От обоих слов образованы также и имена знаменитых богинь – Сарасвати (небесная ведийская река в Ригведе и одно из самых почитаемых древнеарийских женских божеств) и Рея (титанида, дочь Урана и Геи, жена Крона и Великая мать, родившая главных Олимпийских богов – Зевса, Посейдона, Аида, Геру, Деметру и Гестию). Следовательно, и мифологема «остров» непосредственно или опосредованно связана с богами, имеющими «островное происхождение» или «островное имя».

* * *

Среди волшебных героев русского сказочного фольклора есть еще один, имеющий «островное происхождение». Это – зловещий и ужасающий Кощей Бессмертный. Тайна его смерти (а может быть, и рождения) непосредственно связана с островом Буяном. «Смерть Кощея сокрыта далеко, – пишет А.Н. Афанасьев во 2-м томе «Поэтических воззрений славян на природу», – на море на океане, на острове на Буяне есть зеленый дуб, под тем дубом зарыт железный сундук, в том сундуке заяц, в зайце утка, а в утке яйцо; стоит только добыть это яйцо и сжать его в руке, как тотчас же Кощей начинает чувствовать страшную боль; стоит только раздавить яйцо – и Кощей мгновенно умирает». (Каждый знает с детства, что есть еще два пропущенных в приведенной цитате сказочных звена – рыба-щука и игла, на кончике которой и хранится Кощеева смерть.)

Вообще-то в этой сакраментальной фразе в сжатом виде и с помощью закодированных символов сокрыты еще и архаичные философские представления о мироустройстве, состоящем из семи сфер (семерка – общеизвестное магическое число). Если воспользоваться фольклорным кодом и двигаться, как прописано в сказке, то получится: 1) водная стихия (Море-океан); 2) земная твердь (остров Буян); 3) растительное царство (Дуб зеленый, и «железный сундук» на нем: очень сложная мифологема, означающая некоторую сакральную вещь для сокрытия и хранения тайны, но сама эта вещь (сундук) имеет троякое происхождение – железная руда добыта из земных недр (Подземное царство), превращена с помощью огненной стихии и человеческого умения в железо, и теми человеческими руками выковывается сундук; 4) звериное царство (заяц); 5) птичье царство (утка); 6) рыбье царство (щука); 7) Космическое пространство (яйцо). На самом же деле двигаться гораздо удобнее от Космического яйца к острову Буяну на Море-океане, ибо в представлении наших далеких пращуров именно оно и мыслилось в качестве первоосновы всего сущего.

Любопытные подробности о Кощее и связанной с ним атрибутике сохранили и сказители Русского Устья (о них уже говорилось выше). Даже традиционный помощник Ивана-царевича (для современного читателя более известного как Булат-балагур) в фольклоре Русского Устья зовется совершенно по особому, по-северному – Арко Аркович. Кое-кто видит в этом имени сокращение от Марко, но я улавливаю совершенно иной, полярный, смысл: странное на первый взгляд прозвание сказочного героя происходит из того же древнеарийского источника, что и понятие Арктика и Арктида[13]. Что касается самобытности имени Арко, то неспроста ведь в сказке ему дается еще и дополнительное христианское «уточнение» – Данило Игнатьич. Подробности же относительно Кощея в архаичном варианте сказки вот какие (привожу его в точном соответствии с особенностями полярнорусского диалекта):

«Яков-царевич тому [так! без предлога! – В.Д.] Арко Арковичу пришел. “Ну, что, – говорит, – Aрко Аркович – Данило Игнатьич, вот унес мою жену Кощей Бессмертной. Как с этим Кощеем Бессмертным сделать?” – “У Кощея Бессмертного, – говорит, – нигде у него шмерти нету. Есть только у него шмерть – за тридесятыми горами, и за тридесятими морами, при десятом царстве есть остров. На этом острову стоит ящик. В этом ящике есть заяц. Этот ящик откроешь, этого зайца убъешь; потом там опять будет ящик. Этот ящик откроешь – в этом ящике будет утка. Эту утку убьешь; под этой уткой есть яйцо. Это яйцо вожьми и сюда привези. Я тебя сам научу, как делать. На своем коне ти эти мора не переплувешь, я сам тебе коня дам”. Арко Аркович вишол на двор, свистнул, гаркнул молодецким покриком, богатырским пошвистом. Конь бежит – жемля дрожит, из ушей дым столбом, из рота пламя пущенное, из диры головни вилетывают. Как разбежался, так и стал перед ним как вкопанный. “Ну, – говурит, – бери этого коня и поезжай”. И дает ему шаблю».

Так все же – какое место в данной архаичной мифологической иерархии занимает Кощей Бессмертный? И кто же он такой на самом деле? Слышу, слышу уже в ответ нетерпеливые голоса: наимерзейшее существо этот Кощей – особенно в исполнении киноактера Георгия Милляра в фильме-сказке, поставленном Александром Роу, или на картине Виктора Васнецова (рис. 16). Что ж, давайте попробуем беспристрастно разобраться в сей непростой проблеме. Имя Кощей принято связывать со словом «кость»: дескать, такой он худой, одни кожа да кости, живая мумия просто (если не «живой скелет») – вот и получается Кощей – Костяной мешок. Между прочим, в сказках о Кощее «костью» («коской») именуется не сам владыка Царства Бессмертия, а его антагонист – положительный герой, побеждающий сказочного монстра (скажем, тот же Иван-царевич). Например, в сказке, открывающей цикл о Кощее в собрании Афанасьева, повествуется:

«Вдруг Кош Бессмертный входит в дом и говорит: “Фу, фу! Русской коски [кости] слыхом не слыхать, видом не видать, а русская коска сама на двор пришла? Кто у тебя был?..”»

Здесь «костью» («коской») прозывается не только один Иван-царевич, но даже весь русский народ. Поэтому по поводу Кощеевых эпитетов и пришитых ярлыков можно очень даже поспорить. Конечно, злокозненность Кощея так же неоспорима, как и его бессмертие. Но вот интересная (и пока что не объяснимая удовлетворительно) особенность, хотя на нее и обращали внимание многие исследователи фольклора. Несмотря на всю свою непривлекательность, Кощей Бессмертный – не насильник. Да, он большой охотник до русских красавиц и молодых женок, похищает их при каждом удобном случае, но никогда не творит над ними насилия. Напротив, всяческими уговорами и посулами (иногда до смешного доходит!) он пытается склонить их к добровольной любви и законному браку. Этим он чем-то даже напоминает одного из главных героев карело-финской «Калевалы» – мудрого старца и рунопевца Вяйнямёйнена: тот тоже на протяжении всего эпоса, проливая обильные слезы, пытается уговорить разных миловидных девушек выйти за него замуж. И не одна, надо заметить, так и не соглашается[14]. Опять-таки, зло – вообще понятие относительное: зло для одних (или в одном отношении) может обернуться добром для других (или в другом отношении). Например, некоторые яды или наркотики (несомненное зло) становятся в малых дозах целительными средствами, помогающими в лечении больных (неоспоримое добро).

Рис. 16. Кощей Бессмертный. Художник Виктор Васнецов

Владимир Даль (1801–1872) в своем «Толковом словаре живого великорусского языка» связывает имя Кощея не со словом «кость», а с понятием «касть» («кась»), что является, по его мнению, сокращением более понятного для современного читателя слова «пакость». Отсюда и весь смысловой «букет», который автоматически накладывается на образ Кощея – «мерзость, гадость, скверна, паскуда, нечисть, поганьё» и т. п. (Даль приводит также узкие значения лексемы «касть» в различных диалектах: «мышь, крыса, гад» (тверск.); «грязь, распутица» (арханг.); «отбросы на бойнях» (южные области); «порча, вред, убыток» (псковск.). Казалось бы, одного этого перечня достаточно, чтобы Кощей навсегда был пригвожден к позорному столбу. Как бы не так! Ни в слове «кость», ни в слове «касть» на конце нет шипящего звука, придающего имени Кощей такой зловещий оттенок. Предполагается, что в шипящую превратилось сочетание звуков в окончании слов – «-сть». Подобное вполне возможно, однако сразу же оказывается за бортом целый набор слов и понятий с морфемами «кош» и «кощ». Такая игра была бы не по правилам, да и чередование согласных звуков «ч», «ш» и «щ» статистически более вероятно, чем превращение в них окончания «-сть». Так что проведем этимологический анализ во всей его полноте и доведем до естественного логического и семантического конца.

Первым словом, из лексического и смыслового гнезда которого когда-то вылетело имя Кощей, конечно, является «кош». Это и неудивительно: в только что процитированном фрагменте одного из трех вариантов сказки о Кощее из трехтомника Афанасьева, демонический владыка Царства Бессмертия именно так и поименован – Кош Бессмертный. (Сторонники выведения имени Кощея-Коша из «кости», судя по всему, не удосужились даже обратиться к первоисточникам.) Сегодня многозначное и емкое понятие «кош» мало что говорит. Образованное от него слово «кошевой» продолжает жить разве что в исторических романах о казаках да в фамилии вожака комсомольской организации «Молодая гвардия», боровшейся против фашистских оккупантов в Донбассе. В любом словаре нетрудно отыскать значение данного понятия: «кош» – это «казачий лагерь, пастушеский стан, стоянка кочевников» (а еще «обоз», «войлочная палатка», «шалаш», «юрта» и др.). Смысл, в общем, понятен. Правда, этимологи сразу дают пояснение: заимствовано, дескать, русское (шире – славянское) слово «кош» из тюркских языков, где слова с тем же самым корнем и по смыслу означают примерно то же самое, тем более что семантика слова имеет ярко выраженную «кочевническую» направленность[15]. Но вот тут-то можно было бы и поспорить.

Кочевнический аспект можно представить более общо – как миграционный, и тогда привязка к тюркским кочевым племенам окажется достаточно сомнительной. Индоевропейцы в пору их этнолингвистической дифференциации были активными мигрантами. Последствия глобального климатического катаклизма вынудили наших прапредков в течение многих веков мигрировать с Севера на Юг, что в целом только способствовало ускорению культурной и языковой обособленности. В более раннюю эпоху протоиндевропейцы входили вместе с прототюрками, протоугрофиннами и другими протоэтносами в состав единой и нерасчлененной культурно-исторической общности, с едиными праязыком, мифологическими представлениями (среди которых мог быть и Кощей), религиозными верованиями и традиционными обычаями. Следы именно тех далеких-предалеких времен и сохранились в обособившихся языках. В этом смысле с равным основанием можно было бы утверждать, что не славянорусы заимствовали слово «кош» у тюрков, а наоборот. И оба утверждения, абсолютизирующие лишь один из возможных аспектов, были бы неправильными. Ибо не друг у друга заимствовали тюрки и славяне слово «кош», а сохранили в его «лице» память о былом языковом единстве.

Между тем рассмотренным «кочевническим смыслом» значение лексемы «кош» в русском языке не ограничивается. В «Словаре русских народных говоров» зафиксированы еще и такие ее значения: «приспособления для ловли рыбы или птиц», «небольшой улей», «емкость для зерна», «деревянный бункер на водяной мельнице», «сколоченная труба из досок», «часть лесосплавного плота», «сенокос, косьба», «наказание». Далее: откроем 7-й том «Словаря русского языка XI–XVII вв.» (М., 1980; всего же за четверть века, начиная с 1975 года до настоящего времени, вышло 25 томов) и вновь подивимся богатству и неисчерпаемости родного языка, о котором мы по существу так мало знаем. Так вот слово «кошъ» («кошь») еще сравнительно недавно употреблялось по меньшей мере в 9 (!) значениях (а сегодня и одно-то не каждый назовет). Помимо упомянутого выше, еще и: 1) «корзина, короб»; 2) «ларь, ящик»; 3) «старое русло реки»; 4) «дружина, отдельный подвижный отряд, часть войска»; 5) «ставка князя, воеводы»; 6) «воинский обоз»; 7) «укрепленный лагерь»; 8) «зимовье промысловика-охотника»; 9) «жребий, судьба».

Последний смысл особенно любопытен в интересующем нас плане. С ним связано еще одно важное понятие – «кощун» («богохульник, насмешник») и глагол «кощунствовать», в дополнительных разъяснениях не нуждающиеся[16]. Их сопряженность с лексемой «кош» видна из следующего пассажа богословского трактата XV–XVI веков «Слово и поучение против язычников»: «А се душевьнии греси [грехи. – В.Д.] <…> веровати в метаниа и в лживая писаниа в елиньскиа кощуны [в данном контексте слово имеет значение «еретические писания». – В.Д.] и баснотворья, в стрячю и в кошь и в сновидениа».

Архаичная общеязыковая корневая основа «кош» породила множество других, не менее архаичных, слов и понятий: «кошель»; «кошма» («войлок из овечьей шерсти»); «кошмар» (слово хотя и французское, но содержащее в себе две древнейшие корневые основы «кош» + «мар»); «кошуля» (разновидность славянской одежды); «кошута» («самка оленя») и др. Но и конечно же «кошка» – как же без нее! (В некоторых диалектах, например в новгородском, слово «кошка» и «котенок» звучит – «коша»). Принято считать, что слово «кошка» (с учетом чередования согласных «т» и «ш») образовалось от слова «кот», ибо, согласно филологическим канонам, мужской род предшествует женскому. Но в реальной истории все было отнюдь не так: матриархат, как известно, предшествовал патриархату. При этом речь идет как раз о той эпохе, когда в процессе распада былой этнолингвистической общности активно формировались самостоятельные языки и закладывался их лингвистический фундамент. Поэтому многие слова женского рода вполне естественно могли быть первичными по отношению к мужскому. Уж слово «кошка», вне всякого сомнения, предшествовало «коту», ибо одомашнивание самого животного как раз и пришлось на эпоху матриархата.

Между прочим, можно не слишком изощряться в фонетических изысканиях на предмет этимологии имени Кощей, потому что в древнерусском языке было самобытное слово «кощей», означавшее не бессмертного старца с острова, а совсем юного «мальчика», «отрока». В летописных рассказах об убийстве Андрея Боголюбского постоянно присутствует один из таких отроков – «один кощей мал» (Новгородская Первая летопись), «кощей един мал детеск» (Никоновская летопись). Но это – лишь одно из значений многозначного русского слова. Гораздо чаще слово «кощей» употребляется в старописьменных русских текстах в смысле «пленник», например в «Слове о полку Игореве»: «Ту Игорь князь выседе из седла злата, а в седло кощиево» («седло кощиево» означает здесь «седло пленника»). Половецкий хан Кончак также назван в «Слове» «поганым кощеем» (естественно, уже не в значении «пленник», ибо пленник здесь – князь Игорь). В другом летописном контексте «кощей» может означать уже другое – скажем, слугу, ведающего лошадьми во время похода княжьей дружины и держащего во время битвы запасного коня для князя. В одной из берестяных грамот, найденных при раскопках в Новгороде, слово Кощей употребляется в форме имени собственного. Так что кощеи в Древней Руси вовсю действовали не только в сказках и мифах. Но и, как говорится, смысловой разброс налицо. Только вот заимствования из тюркских языков здесь ни при чем – по причине, о которой только что говорилось выше. Кроме того, необходимо иметь в виду, что этимологически (если, конечно, обратиться к глубинным пластам истории развития языка) корневые основы «кош» и «кощ» в смысловом отношении тождественны корням «каш» и «кащ». (Поэтому до сих пор нет устоявшегося написания имени Кощей: в одних текстах – фольклорных или энциклопедических – оно пишется через «о», в других – через «а»).

Однако воистину неисчерпаемые кладези архаичной информации открываются при обращении к санскриту и ведийской, в основе своей древнейшей общеарийской, мифологии. В санскрите превеликое множество смыслоемких слов, базирующихся на корневых основах, соответствующих русским «кош» и «кощ» (а также «каш» и «кащ»). Следует лишь принять во внимание, что санскритская фонетика не знает шипящего звука «щ» и вместо него используется смягченное «шь». Для обозначения санскритских шипящих с помощью латинской графики используются особые буквенные знаки с точкой (или запятой) внизу – є (близкая к русским звукам «ш» или «шь»), з (близкая к русскому «щ»). Их воспроизведение с помощью обычных компьютерных шрифтов и авторам, и издателям, и полиграфистам не всегда удается из-за чисто технических трудностей. Тем более, сказанное относится к собственно санскритской графике – письму девангари: этот древнейший алфавит не знает подавляющее большинство русскоязычных читателей. Поэтому при воспроизведении санскритских слов поневоле приходится обращаться к кириллице.

Беды в том особой нет, ибо, по единодушному заключению маститых индологов, нет более близкого к санскриту языка, чем русский. Лучшим подтверждением тому как раз и может служить интересующая нас морфема «кош(ь)». Скажем, санскритское слово koзa (koєa) [читается «кошья» или «коща» – далее русская транскрипция санскритских слов даваться не будет] означает множество понятий, среди которых: «сундук», «кладовая», «сокровищница». Так и хочется добавить: «Там царь Кощей над златом чахнет…» Однако царь Кощей обнаруживает свое присутствие в совершенно ином культурно-историческом аспекте, но с тем же общеиндоевропейским корнем kаз. Речь идет об одном из божественных первотворцов ведийского и индуистского пантеона Кашьяпе (от санскр. kазyapa; в некоторых изданиях значится kаєyapa – «черепаха», а также «чернозубый»). Вот такое необычное прозвище получил прославленный герой ведийской мифологии. Чтобы понять почему, необходимо обратиться к первоисточникам.

Индуистский (и предшествовавший ему ведийский) пантеон чрезвычайно разветвленный, а для неподготовленного читателя (таких, к сожалению, среди неиндийцев большинство) – просто запутанный. Индийские божества постоянно принимают различные материальные или духовные формы (аватары), которые, в свою очередь, в разные эпохи и в разных религиозных системах понимались по-разному. Именно так произошло с Кашьяпой: в представлении современных индийцев (независимо от конкретной религиозной принадлежности) он – божественный мудрец, один из семи великих риши, праотцов современного человечества. Но в ведийской традиции – это одна из центральных фигур миротворения и родоначальник всего сонма божественных, полубожественных, демонических и небожественных существ, включая в конечном итоге и человека. В данной связи нас пока что будет интересовать только один-единственный вопрос: почему у русского Кощея и ведийского Кашьяпы один и тот же арийский корень «кош(щ) – каш» и во многом совпадающие мифологические функции? Как нетрудно догадаться, это неслучайно.

Кашьяпа считается сыном бога-первотворца Брахмы, вместе с Вишну и Шивой, составляющий божественную троицу (тримурти) индуистского пантеона. Но это сегодня. В стародавнем же прошлом, когда прапредки современных индийцев жили на Севере и составляли этнолингвистическое целое с прапредками других индоевропейских народов, все выглядело несколько иначе. В Ригведе и других ведических текстах главным и единственным первотворцом всего сущего и божеством, охватывающим собой весь мир, считается Праджапати, названный в одном из наиболее известных гимнов «золотым зародышем». Впоследствии Праджапати был отождествлен с Брахмой и стал одним из эпитетов последнего. Согласно же каноническим ведийским текстам (например, представленных в «Шатапатхе-брахмане») Праджапати сотворил Вселенную, всю живую и неживую природу, превратившись в Космическую Черепаху. Вот эта Черепаха как аватара первобога и есть Кашьяпа (дословно в переводе с санскрита, как уже указывалось, и означающий «черепаху»).

«Все живые существа – потомки Кашьяпы», – утверждает «Шатапатха-брахмана». И это не метафора и не преувеличение. В земном воплощении у Кашьяпы было не менее восьми жен (другие источники называют еще большую цифру – от десяти до тринадцати). (Еще раз вспомним, что русский Кощей тоже постоянно охотится за все новыми и новыми женами, изощренными способами похищая русских красавиц.) Самые знаменитые и плодовитые среди жен Кашьяпы были родные сестры Дити (означающая «ограниченность») и Адити (что значит «неограниченность», «бесконечность»). Дити (корень тот же, что и русского «дитя») наплодила на страх всему миру демонов-гигантов двух видов – асуров и дайтьев. Адити прославилась тем, что произвела на свет тридцать три бога трех разновидностей (у ведических богов своя сакральная систематика!): двенадцать адитьев (среди них Индра, Варуна, Вишну и два солнцебога – Сурья и Митра); восемь васу (они уже поминались в связи с арийскими корнями имени Василиса-Васса); одиннадцать рудр (главный из которых сам неистовый Рудра). Третья жена Кашьяпы – Дану – родила еще одну группу гигантских существ данавов, из которых наиболее известен дракон Вритра, главный враг громовержца Индры. (Дану и данавы еще знамениты тем, что корень «дан», положенный в основу их имен, восходит к доиндоевропейскому корню дан (=дон, =дун), означающему «воду», и дал название многим рекам, лежавших на древнеарийских миграционных путях: например, Днепр (Данапр), Дон, Донец, Д(а) нестр, Дунай, Родан, Эридан и др.) От остальных жен Кашьяпы в мире появился сонм сверхъестественных существ – полубожественные гандхарвы, небесные девы апсары, змееногие наги, ужасающие демоны ракшасы[17], а также обыкновенные земные животные. Наконец, у сына Кашьяпы и Адити Вивасвата (дословно «Сияющий», что почти один к одному соответствует древнеславянскому Световиту – только корневые основы в другой последовательности) родился прародитель всего человеческого рода – Ману. Чтобы у читателя не пошла голова кругом, суммирую все вышесказанное в небольшой схеме (рис. 17).

Судя по всему, у Кашьяпы имеется, если только так можно выразиться, и «солярный аспект». Дело в том, что в санскрите есть еще одно слово в несколько иной вокализации – kвзi. Неискушенному читателю она может даже показаться незаметной или несущественной, но это совсем другое слово (правда, вне всякого сомнения, из одного лексического источника), означающее «солнце». На санскрите существует более ста обозначений солнца[18], что в конечном счете связано с древнейшими арийскими и доарийскими представлениями о дневном светиле, согласно которым каждое утро нарождается новое солнце, кроме того, весеннее, летнее и зимнее солнца – тоже совершенно разные небесные объекты. Отсюда в древних пантеонах, как правило, несколько солнцебогов, да еще и другие боги могут иметь солярный аспект. Поэтому нет ничего удивительного в том, что и у Кашьяпы (а значит, и у Кощея) имелась когда-то солнечная ипостась[19].

Рис. 17. «Все живые существа – потомки Кашьяпы»

Я, безусловно, понимаю, что некоторым читателям могут показаться утомительными и излишними столь доскональные этимологические экскурсы в далекое прошлое чужого и к тому же мертвого древнеиндийского языка. Но другого пути у нас пока нет: собственные древние письменные памятники мы давным-давно утратили (если не считать непризнанной пока официальной наукой «Велесовой книги»). А санскрит – надежнейший источник не только для палеолингвистических изысканий, но и для научной реконструкции смысла древнейших понятий и мифологем. Поэтому (да простят меня нетерпеливые) не могу не привести еще один нетривиальный (сейчас убедитесь сами!) пример. Санскритское слово koзagara означает «хранитель казны» (опять: «Царь Кощей над златом чахнет»). Читается это слово как «кошягара». Тем не менее и без микроскопа видно, что это наш русский «кочегар»! На первый взгляд русское слово кажется заимствованным или недавнего происхождения: во всяком случае, до последнего времени оно ассоциировалось с пароходами, паровозами, котлами и котельными, хотя согласно Словарю Даля в Костромской губернии кочегарами прозывали кучеров и извозчиков. Да и в действительности: само это слово наидревнейшее, самобытное, и не один этимологический словарь не берется объяснить его происхождение. А оно вот, оказывается, – аж санскритское!

«Хранитель казны»… Но ведь казна бывает всякая. В старину княжеская казна была наполнена не столько звонкой монетой, сколько мехами, оружием, да еще бочонками с медом, воском, черной икрой и т. п. А если заглянуть в самые глубины арийской истории? Что хранилось в казне в те баснословно далекие времена? Да все, что угодно! Уж божественная амрита, амброзия, нектар, живая и мертвая вода – это точно. И звался хранитель такой казны кочегар (или в санскритской вокализации – кошягара). Применительно к славяно-русской и гиперборейской действительности таким «кочегаром» вполне мог быть Кощей Бессмертный.

Индоарийский Кашьяпа – бессмертное божество, земное воплощение первотворца Праджапати (Брахмы). Главное сущностное качество русского Кощея также, как известно, бессмертие. Не подлежит сомнению, что у обоих мифологических персонажей один и тот же арийский источник. Чтобы понять, почему Кощей оказался хранителем тайны бессмертия, достаточно проследить дальнейшее развитие архаичного сюжета о пахтании океана и получении дающего бессмертие напитка амриты (о чем уже рассказывалось выше). Для этого, как мы помним, ведийские боги объединились со своими заклятыми врагами асурами и дайтьями (братьями по отцу, но от другой матери, бывшей, впрочем, их родной теткой). Союз, как и следовало ожидать, оказался вынужденным и временным: не успел из Молочного океана появиться нектар бессмертия, как боги завладели им и попытались скрыться от своих братьев-помощников. Началось преследование, завершившееся грандиозной битвой на берегу океана, которую «Махабхарата» описывает следующим образом:

«Вблизи Соленого океана разыгралась великая битва, ужаснейшая из всех, между богами и асурами. Большие острые дротики, пики с хорошо отточенными концами и другие различные орудия посыпались тысячами. Разрубленные диском, искалеченные мечами, копьями и дубинами асуры тогда, обильно истекая кровью, падали на землю. Срезанные острыми копьями в страшной битве непрерывно падали головы, украшенные сетками из горящего золота. Словно ярко-красные вершины гор, лежали убитые асуры с телами, обагренными кровью. Меж тем как восходило багровое солнце, там и сям поднимался вопль среди (богов и асуров), которые тысячами резали друг друга своим оружием. Их вопли, когда они в битве убивали друг друга залитыми (кровью) железными палицами, а при столкновении – кулаками, достигали чуть ли не самого неба. «Режь, коли, бросай, беги, нападай!» – раздавались со всех сторон грозные клики. <…>

А могучие асуры, с твердыми сердцами, забравшись на небеса, постоянно беспокоили оттуда толпу богов тысячами скал, напоминая собою тучи, разливающиеся дождем. И громадные горы в форме различных облаков, покрытые деревьями, с вершинами, у которых оторвались зубцы, наводя ужас, падали с неба, с шумом и стремительностью сталкиваясь друг с другом. И в то время как те и другие, (сражаясь), поминутно испускали дикие крики и грузно падали на поле брани, земля, измученная падением великих гор, сотрясалась вместе с ее лесами. Тогда Нара покрыл небесный свод громадными стрелами, которые были украшены остриями из лучшего золота, дробя ими вершины гор в том страшном побоище асуров и ганов. Терзаемые богами могучие асуры, увидев на небе неистовый (диск) Сударшану, подобный пылающему огню, ушли в землю и океан соленых вод».

В принципе в «Махабхарате» описаны события, известные из древнейших сказаний других народов, кои, вполне естественно, преломлены сквозь призму конкретного этнического мировосприятия. Например, в «Теогонии» Гесиода с теми же подробностями рассказывается о титаномахии – грандиозной битве олимпийских богов во главе с Зевсом против его отца Крона и братьев за право быть бессмертными и владычество над миром:

<…> И священное взвихрилось пламя.

Жаром палимая, глухо и скорбно земля загудела,

И затрещал под огнем, пожирающим лес неиссчетный.

Почва кипела кругом. Океана кипели теченья

И многошумное море. Титанов подземных жестокий

Жар охватил, и дошло до эфира священного пламя

Жгучее. Как бы кто ни был силен, но глаза ослепляли

Каждому яркие взблески перунов летящих и молний.

Жаром ужасным объят был Хаос. И когда бы увидел

Все это кто-нибудь глазом иль ухом бы шум тот услышал,

Всякий, наверно, сказал бы, что небо широкое сверху

Наземь обрушилось, – ибо с подобным же грохотом страшным

Небо упало б на землю, ее на куски разбивая, —

Столь оглушительный шум поднялся от божественной схватки.

С ревом от ветра крутилася пыль, и земля содрогалась;

Полные грома и блеска, летели на землю перуны,

Стрелы великого Зевса. Из гущи бойцов разъяренных

Клики неслись боевые. И шум поднялся несказанный

От ужасающей битвы, и мощь проявилась в деянии.

(Перевод В.В. Вересаева)

Драматические коллизии «Теогонии» более чем близки раннемифологическому сюжету, воспроизведенному во вступительных главах к «Махабхарате» (сама великая индийская поэма, как хорошо известно, посвящена совсем другой битве, случившейся много тысячелетий позже). При желании в эллинском реестре богов и предбогов можно отыскать и имя, созвучное индийскому Кашьяпе и русскому Кощею. Это – титан Кой, дед близнецов Аполлона и Артемиды, которых их мать, дочь Коя титанида Лето, родила от любвеобильного Зевса в Гиперборее (откуда Аполлон имел прозвище Гиперборейский и почему он возвращался на свою полярную родину каждые девятнадцать лет). [От имени Лето происходят современные русские слова «лето» и «лета».] Смертельная схватка эллинских богов и титанов произошла за право не просто считаться, но и быть бессмертными (кто бессмертен, тот и бог). Снадобье, дающее бессмертие олимпийским богам, называется амброзия (буквально «бессмертное»); первый слог здесь такой же, как и у индийской амриты. Удивляться не приходится, потому что, как неоднократно уже подчеркивалось, источник этих мифологических представлений один и тот же.

Что случилось с амритой, тоже прекрасно известно. После того как ведийские боги обрели бессмертие и победили своих сводных братьев асуров и дайтьев, они отдали напиток бессмертия на сохранение одному из божественных мудрецов. В индуистских мифах хранителем божественного напитка бессмертия чаще всего называется Нара[20]. Но это по позднейшим представлениям. Таким хранителем бессмертия вполне мог быть и другой божественный мудрец, тот, который нас и интересует, – Кашьяпа, другими словами, русский Кощей. Вот и найден вполне приемлемый и достаточно обоснованный ответ на вопрос о происхождении этого зловещего для современных людей образа. Зловещность и злокозненность – это обычный результат позднейшей дискредитации и демонизации, что происходит обычно в условиях распада былой этнолингвистической общности и возникающей на этой основе непримиримой идеологической вражды. Впрочем, применительно к политической борьбе от античности до наших дней это не менее справедливо. Кровопролитные религиозные войны, происходившие в любые эпохи, также лучшее тому свидетельство. Варфоломеевские ночи случались во все времена, причем нередко.

Однако вырезать непримиримых противников хотя и приятно, но вовсе не обязательно и даже невыгодно: жертва мученической смерти зачастую на все времена становится героем. То ли дело дискредитация или демонизация образа врага, даже если он побежден. Так произошло с греческими титанами. То же самое случилось и с индоиранскими божественными гигантами асурами (или ахурами). Когда-то индоевропейские верования были общими. Пантеон богов и их окружения тоже был общим. Но в процессе этнолингвистической дифференциации и социокультурного обособления возникал идеологический раздор, непременно завершавшийся низвержением кумиров противника и превращением позитива в негатив. Естественно, боги моих врагов становились такими же (если не бо́льшими) врагами. Это закреплялось в языке, точнее – старые понятия наполнялись новым и, увы, негативным смыслом. В результате уже в древнем мировосприятии обособившихся этносов прежние общие теонимы стали восприниматься с противоположным знаком. Так, асуры – демонизиpованные противники ведийских богов – оставались в представлении иранцев высшими и светлыми божествами – ахурами (и величайший среди величайших – верховный небесный владыка и первотворец Ахурамазда).

Точно так же древнеиндийские благостные богини деви (откуда и славянские девы) у древних иранцев и ираноязычных этносов превратились в чудовищных и кровожадных дэвов. Правда, в последнем случае наслоилась еще и борьба матриархата и патриархата. Божественные деви ведут свое происхождение из тех невообразимо далеких глубин человеческой истории, когда главным объектом поклонения считалась Великая мать, а идеология была насквозь матриархальной. После победы патриархата произошла полная переоценка ценностей и ревизия прежнего пантеона. В результате, по крайней мере, в рамках древнеиранского общества, прежние женские кумиры оказались демонизированными. По той же схеме – но уже в границах другой, славяно-русской культуры – происходила демонизация прежних объектов поклонения и почитания, таких, как Кощей – хранитель тайны бессмертия, схороненной на острове Буяне[21], и Баба-Яга, в прошлом славяно-русский вариант Великой богини, но впоследствии превратившейся в злокозненную демоницу и людоедку (к этому персонажу русского фольклора мы еще вернемся).

Так кто же он такой, в конце концов, – Кощей Бессмертный? Злобный демонический монстр или оболганный завистливыми конкурентами хранитель древних тайн (включая тайну живой и мертвой воды, делающей любое существо молодым и бессмертным)? Когда речь заходит о наидревнейших мифологических персонажах, к тому же наидревнейшего происхождения, – обычные мерки и критерии, как правило, не срабатывают. Ясно одно, в случае Кощея и других подобных ему культурных героев мы имеем дело не с чистым вымыслом, а с отражением – пусть даже в сильно искаженной форме – реальной истории и предыстории, фактическая сторона которой давным-давно утрачена.

Глава 3

Тридесятое царство: мир земной и мир подземный

Там лес и дол видений полны…

Александр ПУШКИН

Видишь вокзал, на котором можно

В Индию Духа купить билет?..

Николай ГУМИЛЕВ

Главные герои волшебных сказок и былинного эпоса почти никогда не сидят на месте. Они постоянно куда-то стремятся (идут, бегут, скачут, плывут, летят), кого-то разыскивают и догоняют (или, напротив, от кого-нибудь убегают). Путешествуют на чем угодно: пешком, на коне, на сером волке, на корабле (обычном или летучем), на ковре-самолете или верхом на гигантской птице. Лишь бы вперед (рис. 18)! Лишь бы цели достичь! Но что это за цель? Куда это так неотвратимо несет русских Иванов (царевичей, купеческих и прочих сынов – коровьих, кобыльих, медвежьих, сучьих и т. д.), а также разных там Финистов Ясных соколов, Никит Кожемяк, Андреев-стрелков, Катигорошков, Мальчиков-с-пальчиков и пр. (былинных витязей перечислять не стану)? Сказочный маршрут прописан четко, хотя у современного читателя или слушателя он никаких конкретных ассоциаций не рождает. Тридесятое царство, что расположено за тридевять земель (иногда сказители еще добавляли: «за тридевять озер»), да еще Море-океан переплыть надобно. Ничего себе адресок – письма не напишешь, посылки не отправишь, самолично требуется идти! А куда идти-то? И докуда? В сказке хоть Баба-Яга волшебным клубочком снабдит, который и приведет куда надо.

Рис. 18. Иллюстрация к «Сказке об Иване царевиче и Сером Волке». Художник Иван Билибин

А нам что делать? Успокаиваться мыслью, что сказочная реальность – всего лишь фантом? На самом деле она такой же фантом, как и виртуальная реальность в компьютере и на экране дисплея, за которой обязательно скрывается некоторая подлинная реальность. А за сказочной реальностью – что? То же самое! Только кодировка неизвестна – на первый взгляд. Да и лень вроде бы разбираться во всех тонкостях далекого прошлого. Кому они нужны сегодня? И все же интересно! Тогда я помогу немного тем, кто интуитивно чувствует, что за кажущимися фантастическими сюжетами и образами таится какой-то глубокий и неразгаданный смысл.

Если читатель принимает тезис, что в любом фольклорном образе закодирован некоторый сакральный смысл, имеющий ноосферную природу, то тогда неизбежен следующий вопрос: кто был носителем, хранителем и транслятором тайного знания с момента его возникновения и до той поры, когда ключ к его пониманию был утрачен? Это сегодня мы, ничего не подозревая, свободно знакомимся с фольклорными текстами и сюжетами при помощи книг, кино, радио, телевидения, через Интернет. А в далеком прошлом все было иначе и гораздо серьезнее. Сокровенным знанием владел не кто угодно, а вождь или жрец. Нередко эти роли совмещало одно и то же лицо, в русской истории, например, – князь Олег Вещий (эпитет «Вещий» как раз и указывает на его жреческие функции). Магическая деятельность русских волхвов (рис. 19) по сути своей мало чем отличалась от дожившей до наших дней шаманской практики. Тот же экстатический контакт с одушевленными и неодушевленными силами иных миров и непродолжительное по времени путешествие с их помощью по недоступным обычным людям сферам природного и духовного бытия с целью прогнозирования будущего, прорицания, изгнания болезней или гипнотического воздействия на свою паству.

Для подобной шаманской практики, распространенной по всему миру (не только в Евразии, но и в Африке, Австралии, Океании, обеих Америках), необходимы символические ориентиры, некоторая словесная «карта», помогающая перемещаться в пространстве ноосферы в настоящем, прошлом и будущем. Подобные ориентиры всегда аккумулировались, с одной стороны, в священных писаниях, с другой – в фольклорных текстах, смысловая нагрузка которых в прошлом значительно отличалась от нынешней. Сказанное трудно оспорить – достаточно чуть более внимательней взглянуть на знакомые с детства сказочные сюжеты. Львиная доля их (речь в данном случае идет о волшебных сказках) связана с путешествием в «другие миры», имеющие разную кодировку: это может быть и горизонтальный срез действительности (например, все то же «тридесятое царство»), но может быть также (что случается довольно-таки часто) вертикальный срез действительности (например, сакральное место, именуемое обобщенно «тот свет»).

Рис. 19. Встреча с волхвом. Иллюстрация к балладе Пушкина «Песнь о вещем Олеге»

«Тот свет» более чем четко прописан в русском фольклоре. Это выражается хотя бы в том, что речь идет о «свете», а не о «тьме», не о «мраке» и даже не о «сумраке». Никто из русских людей и никогда не говорил «та тьма». Темное царство тоже существовало, но не имело ничего общего с «тем светом». Вот, к примеру, как последний представлялся в народной сказке «Иван-царевич в Подземном царстве», записанной Н.Е. Ончуковым в начале ХХ века в Архангельской губернии (текст приводится с сохранением всех особенностей северного говора):

«…Шейчас Иван-царевич летел, летел и пал на землю, в подземельно царево; пал и прохватилса, стал смотреть – тьма, не винно свету, тольки слышит, что вода шульчит, ручей бежит. Он припал к ручью, пошшупал рукой, куда ручей бежит, по ручью и пошол, шол, шол, стал свет падать, вышол в подземельно царево; там таков же свет, как и у нас. Вышол к синему морю, у синего моря стоит избушка. В ту избушку привезена царска дочка на съеденье змею; кажны сутки по человеку с дому давали…».

В дальнейшем под воздействием христианства мифологема «тот свет» слилась с понятием рая, царством ослепительного света и неисчерпаемого блаженства. Отзвуки былых арийских и доиндоевропейских воззрений русского человека сохранились и в мистических стихах сектантов старообрядцев. Достаточно вчитаться в некоторые из сохранившихся в церковных архивах песнопений, дабы убедиться, что в их основе лежат не христианские образы, а древнее миропредставление, характерное для индоиранских огнепоклонников и славянских волхвов. Вот образец подобного духовного стиха из дореволюционного архива Соловецкого монастыря, где под спудом и за семью печатями хранились образцы крамольных сочинений представителей неканонических верований:

У нас было на сырой земле,

Претворилися такие чудеса,

Растворилися седьмые небеса,

Сокатилися златые колеса,

Золотые, еще огненные.

Уж на той колеснице огненной

Над пророками пророк сударь гремит,

Наш батюшка покатывает.

Утверждает он святой Божий закон.

Под ним белый храбрый конь.

Хорошо его конь убран,

Золотыми подковами подкован,

Уж и этот конь не прост,

У добра коня жемчужный хвост,

А гривушка позолоченная,

Крупным жемчугом унизанная;

Во очах его камень-маргарит,

Изо уст его огонь-пламень горит…

Видение светоносного мира («того света» по народной терминологии) – не просто реминисценции былого миропонимания. Такое видение доступно посвященным и просветленным людям во всякие времена. Поэтому описание Царства Света (безотносительно к тому, как оно конкретно поименовано) мы находим и в древних источниках, и у авторов более близкой к нам исторической эпохи. Подобную картину Царства Света, совпадающего и с уже упоминавшимися выше описаниями Золотого века, когда жили бессмертные и счастливые люди, дает средневековый манихейский текст, опирающийся на древнеиранские и иные источники:

…Там места нет ни злобе и ни козням;

Рождение и смерть, разрушаемое и преходящее —

Всего этого лишено Царство Света.<…>

Драгоценная почва его, состоящая из бриллиантов,

безгранично прекрасна,

Она отливает бесконечными чудесными красками,

всех освещающими,

Здесь живут, наслаждаясь и не зная помех, святые,

Избавленные навеки от тленности и увядания,

от скорби и бедствия.

Здесь все храмы и обители, палаты и пагоды

Сооружены и украшены драгоценными камнями чистой воды;

Здесь питье и еда. Все блюда и яства подобны сладкой росе,

И земля изобилует плодами. Не зная голода.

Из сотен потоков, рек, озер и вечно бьющих ключей

Струится живая вода (амброзия), глубокая и чистая,

ароматная и удивительная,

И в ней нельзя ни утонуть, ни захлебнуться;

Нет здесь и наводнения, несущего беду и разорение.

Здесь – драгоценные деревья, растущие в один ряд,

Их драгоценные плоды всегда в соку, не вянут и не гниют,

Все они одинаковой величины и лишены червоточины,

Свежи, сочны, обильны, и поистине, вечно существуют.

Драгоценная Страна Света беспредельна,

Искать ее край и берег бесполезно;

Поистине, она свободна от малейшего угнетения,

в ней нет нужды и убытка,

Здесь каждый движется, как хочет, живет по своей

вольной воле.

(Перевод И.С. Брагинского)

Вам ничего это не напоминает? Ну конечно – «Аленький цветочек». Сказка обычно включается в число литературных и считается обработанной Сергеем Тимофеевичем Аксаковым, но в ней 99 процентов фольклорного материала, и слышал ее русский писатель в далеком детстве от неграмотной ключницы Пелагеи (параллели же с британской сказкой «Красавица и чудовище» объясняются общим индоевропейским источником их происхождения). Кто не переживал в детстве вместе с русским купцом его впечатления от волшебного Царства Света (рис. 20):

«Идет он день от утра до вечера, не слышит он реву звериного, ни шипения змеиного, ни крику совиного, ни голоса птичьего: ровно около него всё повымерло. Вот пришла и темная ночь; кругом его хоть глаз выколи, а у него под ногами светлёхонько. Вот идёт он, почитай, до полуночи, и стал видеть впереди будто зарево, и подумал он: “Видно, лес горит, так зачем же мне туда идти на верную смерть, неминучую? ” Поворотил он назад – нельзя идти, направо, налево – нельзя идти; сунулся вперёд – дорога торная. “Дай постою на одном месте, – может, зарево пойдет в другую сторону, аль прочь от меня, аль потухнет совсем”.

Рис. 20. Иллюстрация к сказке «Аленький цветочек». Художник Л. Ионова

Вот и стал он, дожидается; да не тут-то было: зарево точно к нему навстречу идёт, и как будто около него светлее становится; думал он, думал и порешил идти вперёд. Двух смертей не бывать, а одной не миновать. Перекрестился купец и пошёл вперёд. Чем дальше идёт, тем светлее становится, и стало, почитай, как белый день, а не слышно шуму и треску пожарного. Выходит он под конец на поляну широкую, и посередь той поляны широкой стоит дом не дом, чертог не чертог, а дворец королевский или царский, весь в огне, в серебре и золоте и в каменьях самоцветных, весь горит и светит, а огня не видать; ровно солнышко красное, инда тяжело на него глазам смотреть. Все окошки во дворце растворены, и играет в нём музыка согласная, какой никогда он не слыхивал.

Входит он на широкий двор, в ворота широкие, растворенные; дорога пошла из белого мрамора, а по сторонам бьют фонтаны воды, высокие, большие и малые. Входит он во дворец по лестнице, устланной кармазинным сукном, со перилами позолоченными; вошёл в горницу – нет никого; в другую, в третью – нет никого; в пятую, десятую – нет никого; а убранство везде царское, неслыханное и невиданное: золото, серебро, хрустали восточные, кость слоновая и мамонтовая.

Дивится честной купец такому богатству несказанному, а вдвое того, что хозяина нет; не только хозяина, и прислуги нет; а музыка играет не смолкаючи; и подумал он в те поры про себя: “Всё хорошо, да есть нечего” – и вырос перед ним стол, убранный-разубранный: в посуде золотой да серебряной яства стоят сахарные, и вина заморские, и питья медвяные. Сел он за стол без сумления; напился, наелся досыта, потому что не ел сутки целые; кушанье такое, что и сказать нельзя, – того и гляди, что язык проглотишь, а он, по лесам и пескам ходючи, крепко проголодался; встал он из-за стола, а поклониться некому и сказать спасибо за хлеб за соль некому. Не успел он встать да оглянуться, а стола с кушаньем как не бывало, а музыка играет не умолкаючи.

Дивуется честной купец такому чуду чудному и такому диву дивному, и ходит он по палатам изукрашенным да любуется, а сам думает: “Хорошо бы теперь соснуть да всхрапнуть” – и видит, стоит перед ним кровать резная, из чистого золота, на ножках хрустальных, с пологом серебряным, с бахромою и кистями жемчужными; пуховик на ней как гора лежит, пуху мягкого, лебяжьего. Дивится купец такому чуду новому, новому и чудному; ложится он на высокую кровать, задёргивает полог серебряный и видит, что он тонок и мягок, будто шёлковый. Стало в палате темно, ровно в сумерки, и музыка играет будто издали, и подумал он: “Ах, кабы мне дочерей хоть во сне увидать! ” – и заснул в ту же минуточку.

Просыпается купец, а солнце уже взошло выше дерева стоячего. Проснулся купец, а вдруг опомниться не может: всю ночь видел он во сне дочерей, своих любезных, хороших и пригожих, и видел он дочерей своих старших: старшую и середнюю, что они веселым-веселёхоньки, а печальна одна дочь меньшая, любимая; что у старшей и середней дочери есть женихи богатые и что сбираются они выйти замуж, не дождавшись его благословения отцовского; меньшая же дочь любимая, красавица писаная, о женихах и слышать не хочет, покуда не воротится ее родимый батюшка. И стало у него на душе и радостно и не радостно.

Встал он со кровати высокой, платье ему всё приготовлено, и фонтан воды бьёт в чашу хрустальную; он одевается, умывается и уж новому чуду не дивуется: чай и кофей на столе стоят, и при них закуска сахарная. Помолившись Богу, он накушался, и стал он опять по палатам ходить, чтоб опять на них полюбоватися при свете солнышка красного. Всё показалось ему лучше вчерашнего. Вот видит он в окна растворенные, что кругом дворца разведены сады диковинные, плодовитые и цветы цветут красоты неописанной. Захотелось ему по тем садам прогулятися.

Сходит он по другой лестнице из мрамора зелёного, из малахита медного, с перилами позолоченными, сходит прямо в зелены сады. Гуляет он и любуется: на деревьях висят плоды спелые, румяные, сами в рот так и просятся, инда, глядя на них, слюнки текут; цветы цветут распрекрасные. Махровые, пахучие, всякими красками расписанные; птицы летают невиданные: словно по бархату зелёному и пунцовому золотом и серебром выложенные, песни поют райские; фонтаны воды бьют высокие, инда глядеть на их вышину – голова запрокидывается; и бегут и шумят ключи родниковые по колодам хрустальным…».

Говоря о «том (ином) свете», нельзя не вспомнить также Данте и Беатриче, совершивших воистину космическое воспарение в «Рае» при помощи светового потока и со скоростью света. Данте так передает свои ощущения от полета, который пригрезился ему наяву:

Я видел – солнцем загорелись дали

Так мощно, что ни ливень, ни поток

Таких озер вовек не расстилали.

Звук был так нов, и свет был так широк,

Что я горел постигнуть их начало;

Столь острый пыл вовек меня не жег.

В том Свете дух становится таким,

Что лишь к нему стремится неизменно,

Не отвращаясь к зрелищам иным;

Затем, что всё, что сердцу вожделенно,

Всё благо – в нем, и вне его лучей

Порочно то, что в нем несовершенно…

(Перевод Михаила Лозинского)

Дантово видение Ада, Чистилища и Рая, судя по всему, – вообще не есть плод одного лишь поэтического воображения, но, несомненно, также еще результат подключения к биосферной и ноосферной реальности, а также прямого считывания сакральной информации и перевода ее на язык художественных образов. В заключительной книге «Божественной комедии» описывается такая же самая ноосферная реальность, которая предстает перед медитирующим волхвом, шаманом, гуру и другими посвященными, способными настроить свое сознание на контакт с потусторонними (в высшем смысле данного слова) природными и духовными силами. Аналогичные картины рисуют нам древнейшие сакральные тексты – «Египетская книга мертвых» и «Тибетская книга мертвых», рассказывающие о «путешествии» умершего в потустороннем мире. Точно такие же факты сообщают люди, пережившие состояние клинической смерти и снова вернувшиеся к жизни.

Врачи и специалисты задокументировали множество подобных сообщений. «Воскресшие» рассказывают все как один о своем сверхскоростном пролете сквозь кажущийся бесконечным туннель навстречу ослепительному сиянию, являющемуся началом совершенно иного мира. Понятно, что во всех подобных случаях речь идет не о физическом перемещении тела человека. Живое или мертвое, оно остается на месте. «Путешествует» только душа или сознание, «растворяющиеся» на определенное время в энергоинформационном поле и черпающие из ноосферы информацию, доступную только в критических или медитационных состояниях.

В архивах российских фольклористов скопилось множество записей устных рассказов, жанр которых до сих пор никто точно не определил. Речь идет о посещении душой рассказчика «того света» во время летаргического сна или глубокого обморока. Есть даже особое народное название подобным явлениям – обмирание. Случается оно не так уж и редко. Во время одного из полевых сезонов только в Тверской области фольклористами было записано множество подобных свидетельств. При этом нет никаких оснований сомневаться в правдивости рассказов тех, кто пережил подобную «пограничную ситуацию», тем более что сообщают люди, никогда не видевшие друг друга, примерно одно и то же. Единственно, что как-то объединяет всех этих людей, – проживание в районе озера Селигер, уникального реликтового водоема, ландшафтные особенности которого имеют сакральную природу (что вполне могло создать повышенную возбудимость и восприимчивость «путешественников на тот свет»).

Большинство селигерских странников в мир иной пережило глубокий летаргический сон. Некоторых даже чуть было не похоронили заживо, но, вовремя очнувшись, они поведали окружающим о пережитом и увиденном. Самое главное (на что до сих пор никто не обращал внимания) – рассказы этих людей напоминают картины из волшебных сказок: огненная река, через которую нужно переправиться, провожатый (чаще всего женщина, облеченная в лучезарные одежды), наполненные чарующим светом леса и долины, луга и озера, крутая хрустальная гора, на которую следует взобраться, благоухающие сады с поющими райскими птицами и запрет говорить об увиденном после того, как обмерший очнется.

А вот еще один рассказ обмиравшей, записанный среди уральских казаков в XIX веке:

«Тетушка рассказывала, что, когда она легла в постель и задремала, ее яко бы разбудили два лепообразных вьюноша, в светлых ризах и с крылышками за плечами: это были ангелы-хранители, пояснил рассказчик. И повели ангелы-хранители тетушку с собой и показали ей сначала рай, где души праведные обитают и блаженствуют, а потом ад, где души грешные обитают и мучаются. Тетушка не хвасталась, как иные прочие, а говорила самую истинную правду, то ись что видела своими глазами, что слышала своими ушами, о том только и говорила, а чего не видала, чего не слыхала, о том и не говорила. К примеру, в самом раю она не была – и не говорила, а только постояла у золотой решетки с золотыми херувимчиками наверху. И сквозь решетку видела неизреченной красоты сад зеленый, и весь-то он из благоухания, и весь-то он из виноградных и ягодных кусточков, и весь-то он из финиковых и кипарисных деревцев, и весь-то он искрещен ручейками с ключевой водицей, и через каждый-то ручеек перекинут с золотыми перилами мосточек; одно слово – рай, об нем же грешным нашим языком и рассказать не можно.

<…> За этой решеткой, батенька, пропасть, а в пропасти огнь неугасимый, червь всеточивый, смола вскипяченная, свинец и олово растопленные! Из пропасти выходит чад, смрад нестерпимые, слышен вой, стон, плач, вельми ужасные, и скрежет зубовный! Это ад кромешный, это тартар треисподний, его же души грешников наследуют! Тетушку страх ума объял, и она не вытерпела, отворотилась от этого зрелища. Даже ангелы-хранители, на что уж ангелы, духи бесплотные и слуги самого Господа, а и те личики свои закрыли крылышками. Таково-то уж зрелище было ужасное, противное!»

В общем-то, как говорится, ничего нового. Подобные рассказы известны со времен Древнего Египта и Вавилона (только мифологические персонажи и атрибутика другие). Безусловно, самую впечатляющую и панорамную картину, увиденную умершим (в данном конкретном случае – погибшим) человеком, рисует Платон в книге «Государство». Рассказ «очевидца» Эра о странствиях его души по загробному миру – один из самых загадочных текстов в истории мировой мысли. Эр был убит в одной из битв Пелопоннесской войны. Когда по прошествии десять дней начали собирать разлагавшиеся трупы, дабы предать их погребальному огню, тело Эра оказалось нетронутым тлением. А когда его положили на костер, он открыл глаза и поведал невероятную историю:

«Он говорил, что его душа, чуть только вышла из тела, отправилась вместе со многими другими, и все они пришли к какому-то божественному месту, где в земле были две расселины, одна подле другой, а напротив, наверху в небе, тоже две. Посреди между ними восседали судьи. После вынесения приговора они приказывали справедливым людям идти по дороге направо, вверх по небу, и привешивали им спереди знак приговора, а несправедливым – идти по дороге налево, вниз, причем и эти имели – позади – обозначение всех своих проступков. Когда дошла очередь до Эра, судьи сказали, что он должен стать для людей вестником всего, что здесь видел, и велели ему все слушать и за всем наблюдать.

Он видел там, как души после суда над ними уходили по двум расселинам – неба и земли, а по двум другим приходили: по одной подымались с земли души, полные грязи и пыли, а по другой спускались с неба чистые души. И все, кто бы ни приходил, казалось, вернулись из долгого странствия: они с радостью располагались на лугу, как это бывает при всенародных празднествах. Они приветствовали друг друга, если кто с кем был знаком, и расспрашивали пришедших с земли, как там дела, а спустившихся с неба – о том, что там у них. Они, вспоминая, рассказывали друг другу – одни, со скорбью и слезами, сколько они чего натерпелись и насмотрелись в своем странствии под землей (а странствие это тысячелетнее), а другие, те, что с неба, о блаженстве и о поразительном по своей красоте зрелище».

И далее Платон, как бы предвосхищая Дантов «Ад», кистью великого мастера рисует сцены воздаяния за прошлую греховную жизнь. Чем больше человек совершил злодеяний при жизни, тем большее наказание ждет его после смерти.

«Потусторонний мир» в многоразличных своих проявлениях способен давать о себе знать самыми разнообразными способами. Так, есть все основания полагать, что подавляющее большинство (не все!) УФО-феноменов (неопознанных летающих объектов) принадлежат не космическим пришельцам, а параллельному антимиру нашей собственной планеты, ее биосферы и околоземного космического пространства. То же относится и к «сверхъестественным» паранормальным явлениям, которые практически во всех первобытных культурах (да и развитых тоже) получили собирательное название – духов, невидимых для обычного глаза запредельных феноменов. Однако при определенных условиях люди способны вступать с ними в непосредственный контакт, влекущий за собой положительный или отрицательный эффект. Не является ли знаменитая Шамбала как раз одним из сакральных центров универсального знания, которым владеют разумные структуры («духи») параллельного мира? И сколько подобных шамбал разбросано и сокрыто по всему миру?

«Тот свет», как известно, бывает разных уровней – верхний и нижний. Все это один к одному напоминает многократно описанные в этнографической и религиоведческой литературе сакральные миры, по которым путешествует впадающий в транс шаман. Безусловно, применительно к славянскому язычеству и арийской ритуальной практике необходимо сделать соответствующие поправки с учетом, прежде всего, давности событий и конкретных индоевропейских традиций. Однако с психологической или ноосферной точек зрения разницы почти что нет никакой. Понятно и употребление в мифологемах и развитии сюжета сакраментального числа «три»: оно служит для лучшего запоминания и воспроизведения в нужный момент важного для хранителя древнего знания текста.

Но в модели сказочного странствия содержится не один только алгоритм его направленности и последовательности. В архаичных фольклорных текстах закодировано также в схематичной форме и воспоминание о древней прародине и миграции древних этносов по необъятным территориям Евразии (коль скоро речь идет об индоевропейской предыстории) в поисках земель, подходящих для проживания. В русском фольклоре можно отыскать немало намеков на те далекие и трагические времена. Сошлюсь в качестве примера хотя бы на начало одного из вариантов популярной сказки, известной под названием «Звериное молоко» из афанасьевского Собрания. А говорится в той сказке про то, как в одной стране (государстве) случилась беда: ни больше ни меньше – вымер весь народ. Конечно, такое в старину порой бывало: от всевозможных эпидемий (чумы, холеры и черной оспы), случалось, вымирало до половины населения. А тут все! Очень уж на какой-нибудь катаклизм похоже, хотя бы на тот самый, про который здесь уже неоднократно говорилось.

Далее в сказке рассказывается про то, как отправился в ту несчастную страну, вопреки запрету отца, Иван-царевич да еще сестру с собой взял. Она-то потом брата и предаст: променяет на Змея Горыныча, который, оказывается, способен не только людей пожирать, но и в доброго молодца превращаться, такого писаного красавца, что девичье сердце не в силах против его чар устоять. Любопытная сказка, не правда ли? Не так уж и часто Змей Горыныч становится в сказках или былинах прекрасным обольстителем. С современной точки зрения все это вообще представляется странным и непонятным. Однако в далеком прошлом фольклорный код для посвященного был так же естественен и понятен, как для современного человека простая (учебная) математическая или химическая формула. Теперь же, когда хранители сакральных традиций исчезли, дожившие до наших дней жалкие осколки древней гиперборейской культуры воспринимаются аналогично груде глиняных черепков с клинописным текстом до того, как он был расшифрован.

Дабы не быть голословным, обратимся к любому классическому тексту русской волшебной сказки и разберем его под избранным углом зрения. Известно ли читателю, какая волшебная сказка в русском фольклоре считается самой распространенной? Вполне логичен встречный вопрос: по каким критериям считать? Так вот, по количеству записанных в разных местах, в разное время и от разных сказителей вариантов самой популярной считается сказка о Трех царствах – золотом, серебряном и медном. Только опубликованных вариантов этой сказки насчитывается не менее пятидесяти. На ее сюжет Виктор Михайлович Васнецов (1848–1926) написал свою известную картину, существующую, впрочем, в двух отличных друг от друга вариантах, один из которых находится в Русском музее Санкт-Петербурга, другой – в Киеве (рис. 21). Представляется, что всем хорошо известный текст из афанасьевского Сборника является достаточно подходящим для избранного метаисторического анализа. Приведу его полностью с тем, чтобы затем выявить стародавние исторические реалии и скрытые ориентиры:

«В то давнее время, когда мир Божий наполнен был лешими, ведьмами да русалками, когда реки текли молочные, берега были кисельные, а по полям летали жареные куропатки, в то время жил-был царь по имени Горох с царицею Анастасьей Прекрасною; у них было три сына-царевича. Сотряслась беда немалая – утащил царицу нечистый дух. Говорит царю большой сын: “Батюшка, благослови меня, поеду отыскивать матушку”. Поехал и пропал, три года про него ни вести, ни слуху не было. Стал второй сын проситься: “Батюшка, благослови меня в путь-дорогу; авось мне посчастливится найти и брата и матушку”. Царь благословил; он поехал и тоже без вести пропал – словно в воду канул.

Приходит к царю меньшой сын Иван-царевич: “Любезный батюшка, благослови меня в путь-дорогу; авось разыщу и братьев и матушку”. – “Поезжай, сынок!” Иван-царевич пустился в чужедальнюю сторону; ехал-ехал и приехал к синю морю, остановился на бережку и думает: “Куда теперь путь держать?” Вдруг прилетели на море тридцать три колпицы, ударились оземь и стали красные девицы – все хороши, а одна лучше всех; разделись и бросились в воду.

Рис. 21. Три царевны подземного царства. Художник В.М. Васнецов

Много ли, мало ли они купались – Иван-царевич подкрался, взял у той девицы, что всех краше, кушачок и спрятал за пазуху. Искупались девицы, вышли на берег, начали одеваться – одного кушачка нет. “Ах, Иван-царевич, – говорит красавица, – отдай мой кушачок”. – “Скажи прежде, где моя матушка?” – “Твоя матушка у моего отца живет – у Ворона Вороновича. Ступай вверх по морю, попадется тебе серебряная птичка золотой хохолок: куда она полетит, туда и ты иди”. Иван-царевич отдал ей кушачок и пошел вверх по морю; тут повстречал своих братьев, поздоровался с ними и взял с собой.

Идут они вместе берегом, увидали серебряную птичку золотой хохолок и побежали за ней следом. Птичка летела, летела и бросилась под плиту железную, в яму подземельную. “Ну, братцы, – говорит Иван-царевич, – благословите меня вместо отца, вместо матери; опущусь я в эту яму и узнаю, какова земля иноверная, не там ли наша матушка”. Братья его благословили, он сел на рели, полез в ту яму глубокую и спущался ни много ни мало – ровно три года; спустился и пошел путем-дорогою.

Шел-шел, шел-шел, увидал медное царство; во дворце сидят тридцать три девицы-колпицы, вышивают полотенца хитрыми узорами – городками с пригородками. “Здравствуй, Иван-царевич! – говорит царевна медного царства. – Куда идешь, куда путь держишь? ” – “Иду свою матушку искать”. – “Твоя матушка у моего отца, у Ворона Вороновича; он хитёр и мудёр, по горам, по долам, по вертепам, по облакам летал! Он тебя, добра молодца, убьет! Вот тебе клубочек, ступай к моей середней сестре – что она тебе скажет. А назад пойдешь, меня не забудь”. Иван-царевич покатил клубочек и пошел вслед за ним.

Приходит в серебряное царство; там сидят тридцать три девицы-колпицы. Говорит царевна серебряного царства: “Доселева русского духа было видом не видать, слыхом не слыхать, а нонче русский дух воочью проявляется! Что, Иван-царевич, от дела лытаешь али дела пытаешь?” – “Ах, красная девица, иду искать матушку”. – “Твоя матушка у моего отца Ворона Вороновича; и хитёр он, и мудёр, по горам, по долам летал, по вертепам, по облакам носился! Эх, царевич, ведь он тебя убьет! Вот тебе клубочек, ступай-ка ты к меньшей моей сестре – что она тебе скажет: вперед ли идти, назад ли вернуться?”

Приходит Иван-царевич к золотому царству; там сидят тридцать три девицы-колпицы, полотенца вышивают. Всех выше, всех лучше царевна золотого царства – такая краса, что ни в сказке сказать, ни пером написать. Говорит она: “Здравствуй, Иван-царевич! Куда идешь, куда путь держишь?” – “Иду матушку искать”. – “Твоя матушка у моего отца, у Ворона Вороновича; и хитёр он, и мудёр, по горам, по долам летал, по вертепам, по облакам носился. Эх, царевич, ведь он тебя убьет! На тебе клубочек, ступай в жемчужное царство: там твоя мать живет. Увидя тебя, она возрадуется и тотчас прикажет: няньки-мамки, подайте моему сыну зелена вина. А ты не бери: проси, чтоб дала тебе трехгодовалого вина, что в шкапу стоит, да горелую корку на закусочку. Не забудь еще: у моего батюшки есть на дворе два чана воды – одна вода сильная, а другая малосильная; переставь их с места на место и напейся сильной воды”. Долго царевич с царевной разговаривали и так полюбили друг друга, что и расставаться им не хотелося; а делать было нечего – попрощался Иван-царевич и отправился в путь-дорогу.

Шел-шел, приходит к жемчужному царству. Увидала его мать, обрадовалась и крикнула: “Мамки-няньки! Подайте моему сыну зелена вина”. – “Я не пью простого вина, подайте мне трехгодовалого, а на закуску горелую корку”. Выпил трехгодовалого вина, закусил горелою коркою, вышел на широкий двор, переставил чаны с места на место и принялся сильную воду пить. Вдруг прилетает Ворон Воронович: был он светел, как ясный день, а увидал Ивана-царевича – и сделался мрачней темной ночи; опустился к чану и стал тянуть бессильную воду. Тем временем Иван-царевич пал к нему на крылья; Ворон Воронович взвился высоко-высоко, носил его и по долам, и по горам, и по вертепам, и облакам и начал спрашивать: “Что тебе нужно, Иван-царевич? Хочешь – казной наделю?” – “Ничего мне не надобно, только дай мне посошок-перышко”.– “Нет, Иван-царевич! Больно в широки сани садишься”. И опять понес его Ворон по горам и по долам, по вертепам и облакам. Иван-царевич крепко держится; налег всею своей тяжестью и чуть-чуть не обломил ему крылья. Вскрикнул тогда Ворон Воронович: “Не ломай ты мои крылышки, возьми посошок-перышко!” Отдал царевичу посошок-перышко, сам сделался простым вороном и полетел на крутые горы.

А Иван-царевич пришел в жемчужное царство, взял свою матушку и пошел в обратный путь; смотрит – жемчужное царство клубочком свернулося да вслед за ним покатилося. Пришел в золотое царство, потом в серебряное, а потом и в медное, взял повел с собою трех прекрасных царевен, а те царства свернулись клубочками да за ними ж покатилися. Подходит к релям и затрубил в золотую трубу: “Братцы родные! Если живы, меня не выдайте”. Братья услыхали трубу, ухватились за рели и вытащили на белый свет душу красную девицу, медного царства царевну; увидали ее и начали меж собою ссориться: один другому уступить ее не хочет. “Что вы бьетесь, добрые молодцы! Там есть еще лучше меня красная девица”. Царевичи опустили рели и вытащили царевну серебряного царства. Опять начали спорить и драться; тот говорит: “Пусть мне достанется!”, а другой: “Не хочу! Пусть моя будет!” – “Не ссорьтесь, добрые молодцы, там есть краше меня девица”.

Царевичи перестали драться, опустили рели и вытащили царевну золотого царства. Опять было принялись ссориться, да царевна-красавица тотчас остановила их: “Там ждет ваша матушка! ” Вытащили они свою матушку и опустили рели за Иваном-царевичем; подняли его до половины и обсекли веревки. Иван-царевич полетел в пропасть, крепко ушибся и полгода лежал без памяти; очнувшись, посмотрел кругом, припомнил все, что с ним сталося, вынул из кармана посошок-перышко и ударил им о землю. В ту же минуту явилось двенадцать молодцев: “Что, Иван-царевич, прикажете?” – “Вынесть меня на вольный свет”. Молодцы подхватили его под руки и вынесли на вольный свет.

Стал Иван-царевич про своих братьев разведывать и узнал, что они давно поженились: царевна из медного царства вышла замуж за середнего брата, царевна из серебряного царства – за старшего брата, а его нареченная невеста ни за кого не идет. И вздумал на ней сам отец-старик жениться; собрал думу, обвинил свою жену в совете с злыми духами и велел отрубить ей голову; после казни спрашивает он царевну из золотого царства: “Идешь за меня замуж?” – “Тогда пойду за тебя, когда сошьешь мне башмаки без мерки”. Царь приказал клич кликать, всех и каждого выспрашивать: не сошьет ли кто царевне башмаков без мерки?

На ту пору приходит Иван-царевич в свое государство, нанимается у одного старичка в работники и посылает его к царю:

“Ступай, дедушка, бери на себя это дело. Я тебе башмаки сошью, только ты на меня не сказывай”. Старик пошел к царю: я-де готов за эту работу взяться. Царь дал ему товару на пару башмаков и спрашивает: “Да потрафишь ли ты, старичок?” – “Не бойся, государь, у меня сын чеботарь”. Воротясь домой, отдал старичок товар Иван-царевичу; тот изрезал товар в куски, выбросил за окно, потом растворил золотое царство и вынул готовые башмаки: “Вот, дедушка, возьми, отнеси к царю”. Царь обрадовался, пристает к невесте: “Скоро ли к венцу ехать? ” Она отвечает: “Тогда за тебя пойду, когда сошьешь мне платье без мерки”.

Царь опять хлопочет, сбирает к себе всех мастеровых, дает им большие деньги, только чтоб платье без мерки сшили. Иван-царевич говорит старику: “Дедушка, иди к царю, возьми материю, я тебе платье сошью, только на меня не сказывай”. Старик поплелся во дворец, взял атласов и бархатов, воротился домой и отдал царевичу. Иван-царевич тотчас за ножницы, изрезал на клочки все атласы и бархаты и выкинул за окно; растворил золотое царство, взял оттуда что ни есть лучшее платье и отдал старику: “Неси во дворец!” Царь радехонек: “Что, невеста моя возлюбленная, не пора ли нам к венцу ехать?” Отвечает царевна: “Тогда за тебя пойду замуж, когда возьмешь старикова сына да велишь в молоке сварить”. Царь не задумался, отдал приказ – и в тот же день собрали со всякого двора по ведру молока, налили большой чан и вскипятили на сильном огне.

Привели Ивана-царевича; начал он со всеми прощаться, в землю кланяться; бросили его в чан: он раз нырнул, другой нырнул, выскочил вон – и сделался таким красавцем, что ни в сказке сказать, ни пером написать. Говорит царевна: “Посмотри-ка, царь! За кого мне замуж идти: за тебя ли, старого, или за него, доброго молодца?” Царь подумал: “Если и я в молоке искупаюсь, таким же красавцем сделаюсь я!” Бросился он в чан и сварился в молоке. А Иван-царевич поехал с царевной из золотого царства венчаться; обвенчались и стали жить поживать, добра наживать».

Подчеркну сразу же: внутренний мифологический стержень сей сказки – это закодированная в фольклорной фабуле и действующих лицах смутное и неявное воспоминание о золотом веке и последовавшем за ним серебряном и медном, коим соответствуют сказочные царства медное, серебряное и золотое (а также в ряде вариантов сказки, в том числе и в вышеприведенном, – жемчужное). В сказке перечень и расположение царств не совпадают с их реальной метаисторической и хронологической последовательностью, так как сказитель путешествует в сакральном времени в обратном направлении – от настоящего к прошлому. В результате золотой век (царство) оказывается последним, хотя в действительности порядок был обратным, как это, к примеру, рассказано у Гесиода:

Создали прежде всего поколенье людей золотое

Вечно живущие Боги, владельцы жилищ олимпийских.

Был еще Крон-Повелитель в то время владыкою неба.

Жили те люди, как Боги, с спокойной и ясной душою,

Горя не зная, не зная трудов. И печальная старость

К ним приближаться не смела. В пирах они жизнь проводили.

А умирали, как будто объятые сном. Недостаток

Был им ни в чем не известен. Большой урожай и обильный

Сами давали собой хлебодарные земли. Они же,

Сколько хотелось, трудились, спокойно сбирая богатства…

В память о золотом веке и царстве счастья, добра, справедливости, изобилия справлялись самые веселые праздники древности – дионисии у греков и сатурналии у римлян. Все необузданное веселье рождественских карнавалов, святок, ряжения и колядования с подарками, игрушками, украшением деревьев (в настоящее время – в основном елки), расцвечением огнями – все это идет от дионисий и сатурналий, а те – от гиперборейских традиций. Вот одно из описаний – в стиле бурлеска – той стародавней счастливой и безмятежной жизни:

Там миром дышала природа кругом;

постоянной он был ей стихией.

Не страх, не болезни рождала Земля;

добровольно давала, что нужно.

Там в канавах златое струилось вино;

с калачами там сайки дралися,

Умоляя тебя: «Что же ты губы надул?

Знай, бери из нас ту, что белее!..»

Ни раба там мир не видел,

Ни рабыни никогда…

По представлениям древних, управляли в Золотом веке достойнейшие из достойнейших, мудрейшие из мудрейших. Есть все основания полагать, что именно на базе преданий о былых счастливых временах построил впоследствии Платон свою схему идеального государства, где правят философы. В обширном трактате «Законы» (Leg., 679 a) он воссоздает и образ самого золотого века:

«Прежде всего тогдашние люди любили друг друга и, вследствие покинутости, относились друг к другу доброжелательно; пищу им также не приходилось оспаривать друг у друга, ибо не было недостатка в пастбищах. <…> Не могло у них быть и недостатка в молоке и мясе; кроме того, они охотой добывали себе изрядную пищу. В изобилии имели они одежду, постель, жилища и утварь…»

Против допущения каких бы то ни было аналогий между мифологемой Золотого века в гесиодовских (а также овидиевских) поэмах и сакральной моделью Трех царств в русской сказке категорически возражал В.В. Пропп. Его аргументация более чем странна: дескать, в русской сказке даже не упоминаются никакие металлы – ни медь, ни железо, ни золото. А все потому, что Пропп поддался искушению Джеймса Джорджа Фрэзера и его в общем-то продуктивную модель изоляции царей и царевен (верную, однако, для других – африканских или полинезийских – реалий) попытался безоговорочно перенести на русскую действительность.

Приведенный выше вариант сказки о Трех царствах, судя по всему, наидревнейшего происхождения: в нем присутствуют мифологические элементы, которых нет в других записях, но никакой фрэзеровской изоляцией царевен даже не пахнет; а если и пахнет, то совсем другим – «русским духом» (а не японским, эфиопским или мексиканским, как у Фрэзера). Вместе с тем в русской волшебной сказке о трех царствах, как, впрочем, и во многих других фольклорных текстах, имеется скрытый пласт, состоящий из разного рода намеков и подсказок. Непосвященному читателю (а в далеком прошлом – слушателю) невдомек, что за бесхитростными на первый взгляд словами и словечками подчас скрывается совершенно иной, быть может, – даже противоположный смысл. Взять, к примеру, всем хорошо известный зачин: «В некотором царстве, в некотором государстве…», без него сказка вроде бы даже теряет свое неповторимое обаяние. Почти все современные читатели простенькое слово «некоторый (-ое, -ая)» воспринимают как совершенно нейтральное – в смысле «неведомо какое царство» (да и может разве что-нибудь конкретно быть известно о сказочных реалиях, которые и реалиями-то назвать трудно?).

Не так было в прошлом. Живой рассказчик (разумеется, если он входил в число посвященных) мог вкладывать в неопределенное местоимение «некоторый» очень даже определенный, хотя и потаенный, смысл. Произнося, как заклинание, слова «В некотором царстве…», хранитель сокровенного знания мог иметь в виду не только «Не знаю или не помню, в каком именно», но и «Не скажу, в каком, ибо вам сие не полагается знать». В приведенном выше варианте сказки о Трех царствах эта сакраментальная фраза не встречается, хотя с нее начинаются другие тексты, включенные в афанасьевский Сборник. Зато здесь присутствуют другие мифологемы и образы, дошедшие из самых далеких глубин человеческой истории и предыстории. В сущности, сказка ставит четыре главных вопроса (она же в образно-символической форме и отвечает на них): 1) когда это было; 2) где это было; 3) что это было; 4) как туда добраться.

На первый вопрос ответ дается сразу: было это не просто давно, а очень давно, в те баснословно далекие времена, когда окружающий мир был наполнен разного рода сверхъестественными существами, вроде леших, ведьм и русалок. Ответы на следующие вопросы конкретизируют представления о той стародавней жизни. Прежде всего, это воспоминание о золотом веке, о котором уже говорилось выше. В русском народном мировоззрении данный общемировой символ счастливой жизни превратился в устойчивое представление о молочных реках с кисельными берегами. В ту невообразимо далекую эпоху существовал единый индоевропейский пранарод, люди делились не по языкам или национальностям, а по тотемам, которые и присутствуют в сказке о Трех царствах: царь Горох, Ворон Воронович и девушки-колпицы.

* * *

Что такое «тотем»? Данное понятие взято из языка североамериканских индейцев, в научный оборот введено в XIX веке. А родилось оно в той самой поэтической стране оджибуэев, с упоминания которой (среди прочих) начинается «Песнь о Гайавате» Генри Лонгфелло. Переводится «тотем» как «его род» и означает родовую принадлежность, но не по семейным узам, а по объединению себя и своего рода-племени с каким-либо животным, растением, стихией (например, водой, ветром, молнией) или предметом (например, камнем). Несмотря на кажущуюся нерусскость понятия «тотем», оно созвучно самым что ни на есть русским словам «отец», «отчество», «отчим» и т. п. В собственно индейской вокализации слово «ототем» («тотем») произносилось как «оте-отем», где «оте» означает «род», а «отем» – местоимение «его» (вместе получается «его род»), а индейский корень «оте» полностью совпадает с русским наименованием отцовской принадлежности. Могут ли быть еще более убедительные доказательства былого единства всех и любых языков мира?

Аналогичные параллели нетрудно отыскать и в других индоевропейских и неиндоевропейских (например, тюркских) языках ввиду былой общности языков, верований, обычаев и, соответственно, тотемов. Тотемизм – наследие тех древнейших верований и обычаев человеческой предыстории, когда само человечество, его праязык и пракультура были нерасчленены, а вместо современной палитры народов царил мир тотемов, тотемного мышления и тотемных привязанностей. В те далекие времена люди не отделяли себя от природы, видели в животных и растениях себе подобных – защитников и союзников. Н.Я. Марр даже считал, что в древности существовал особый тотемический строй с коллективным охотничьим производством (на тотемной основе). Джеймс Джордж Фрэзер определял данный феномен следующим образом:

«Тотемизм – это система полусоциальная, полусуеверная, которая весьма распространена среди дикарей прошлого и настоящего времени и согласно которой племя или коммуна разделена на несколько групп или кланов, члены которой считают себя соединенными родством и общим почитанием какого-нибудь вида среди явлений природы, каковым обычно является животный или растительный вид. Этот вид, животный или растительный, или охватывающий предметы неорганической природы, называется тотемом клана, и каждый член клана проявляет свое почтение к тотему путем воздержания от нанесения ему вреда. Это почитание тотема часто объясняется верованием, согласно которому члены клана являются родственниками и даже потомками тотема и представляют собой суеверный аспект тотемизма. Что касается социального аспекта системы, то она проявляется в ограничениях, препятствующих членам одного и того же клана вступать в брак между собою, так что они оказываются вынужденными искать себе жен или мужей в другом клане».

Для чего нужны тотемы и почему они появились? Каждому человеку необходимо отличать себя от других. На персональном или семейном уровне никаких проблем не возникает. Но как подчеркнуть свою уникальность и неповторимость на уровне рода, племени, этноса? Вот здесь-то и выработалась традиция различаться по тотемам, связав себя неразрывными узами с миром живой и неживой природы. Тотемизм предполагал полную идентификацию с конкретным животным (растением, предметом), включение в систему «человек-тотем», где они полностью растворялись друг в друге. В этой взаимосвязанной системе тотему отводилась роль оберега: он охранял, защищал человека, помогал ему в трудных ситуациях (поэтому все сказочные животные – помощники).

В свою очередь, все тотемные животные и растения табуированы: то, что считалось тотемом, нельзя было убивать, обижать, употреблять в пищу. Тотему поклонялись, ему приносились жертвы, он прославлялся и изображался всеми доступными способами. Тем не менее тотемизм – это не религия, а приобщение себя и тотемных родичей к определенной части или стороне объективного мира и даже уподобление животным, растениям, предметам и стихиям с целью получения защиты со стороны тотема и психологической уверенности, что такая защита непременно будет обеспечена.

Тотемы бывают родоплеменными, половозрастными, семейными и индивидуальными. Наиболее устойчивыми, сохраняющими свои регулятивные функции на протяжении веков и тысячелетий, оказываются клановые и племенные тотемы, их охранительная и объединительная семантика передается от поколения к поколению и на определенных стадиях общественного развития может закрепляться в форме геральдической символики: именно таково происхождение многочисленных львов, орлов и иных животных на государственных и дворянских гербах. До нынешних времен, однако, – если брать историю индоевропейской культурной традиции, – сохранилась лишь малая часть тотемической символики прошлого, да и то преимущественно в виде культурных памятников или исторических, беллетристических и фольклорных текстов. Только в памяти, материализованной в рисунках, рельефах, скульптурах или зафиксированных преданиях, сохранились данные о тотемических верованиях древних народов.

Множество пережитков тотемизма отмечено в религии Древнего Египта: десятки зверей, птиц, пресмыкающихся, рыб, насекомых, среди которых быки и коровы, козлы и бараны, кошки и собаки, обезьяны и свиньи, львы и гиппопотамы, соколы и ибисы, змеи и крокодилы, скарабеи и скорпионы и т. д. и т. п. На Крите почитался бык и обоюдосторонний топор-секира. Фетишизация топора как боевого оружия и многофункционального орудия труда была повсеместно распространена среди древнего населения Старого и Нового Света, уходя своими корнями в эпоху золотого, бронзового и железного веков. Славяно-русская культура изобилует не только разнообразными натуральными топорами, возведенными, к примеру, у карпатских славян в особый культ, но также разного рода имитациями в виде украшений-подвесок, амулетов-оберегов и даже детскими игрушками.

В Древнем Риме наиболее экзотическим тотемом был дятел, а наиболее известным – волк (Капитолийская волчица, выкормившая Ромула и Рема). У галлов название племен давалось по именам тотемов – быки, кабаны, вороны. Такой же обычай существовал и у других нецивилизованных народов. Многообразные рудименты тотемизма обнаруживаются в традициях и верованиях Древней Греции. Общим для всех эллинов считалось их происхождение от рыб. Особые тотемы имели отдельные племена и народы: считалось, что мирмидоняне произошли от муравьев, фракийцы и аркадцы – от медведей, ликийцы – от собаки, фиванцы – от ласки. Несомненные отпечатки тотемизма носят и предания об оборотничестве, распространенные во всех древних культурах. Животное или растение, в которое обращается мифологический или сказочный персонаж, в конечном счете и может представлять тотем какого-либо конкретного племени, клана, семьи, округи, города или святилища.

Греческая мифология особенно богата превращениями богов и героев в животных, растения и некоторые неодушевленные объекты (камни, скалы, звезды). В мифах и их поэтических переложениях (Овидий написал на эту тему 15 книг, объединенных в знаменитые «Метаморфозы») зафиксированы оборотничества: Зевса – в быка; Гелиоса – во льва, вепря, пантеру; Афины – в оленя и т. д. Тотемическое происхождение имеют и атрибуты-символы олимпийских богов: орел Зевса, сова Афины, лебедь, сокол, дельфин Аполлона, голубь Афродиты, конь Посейдона. Зафиксировано также почитание Геры в виде коровы, а Артемиды – с лошадиной головой (в Фигалии). Тотемическая история эллинов отображена во многих мифологических сюжетах.

Без учета тотемного прошлого трудно, к примеру, понять, почему в Древней Греции был столь популярен миф о Калидонской охоте (в ней приняли участие многие из знаменитых героев Эллады). С точки зрения современного читателя, охота на кабана – пусть даже очень большого – достаточно заурядное событие. Но если взглянуть на него сквозь тотемическую призму, все предстает в ином обличье: Калидонская охота символизирует победу над тотемом вепря (кабана) в период разложения протоэтносов. Хорошо известно, что в древней Европе тотем вепря в наибольшей степени был распространен среди кельтов. Потому-то и в мифе об охоте на вепря за позднейшими наслоениями и дополнениями недвусмысленно просматривается былое противоборство между эллинскими и кельтскими племенами и поражение кельтов (тотема вепря). Но можно пойти еще дальше. Согласно концепции Рене Генона, одним из древнейших значений Гипербореи могло быть «Земля Вепря» (Кабана). Не подлежит сомнению, что данное название имеет выраженный тотемический оттенок. Небезынтересно и неслучайно также, что в санскрите кабан именуется kola, что полностью совпадает с одним из индоевропейских имен солнца – Коло (славянский Коляда).

Русская и славянская культура знает тотемизм в основном в форме пережитков, рудиментов, запретов. Данный вопрос был глубоко исследован в ряде фундаментальных работ замечательного русского этнографа и фольклориста Дмитрия Константиновича Зеленина (1878–1954): «Тотемический культ деревьев у русских и белорусов» (1933), «Идеологическое перенесение на диких животных социально-родовой организации людей» (1935), «Тотемы-деревья в сказаниях и обрядах европейских народов» (1937) и др. У русских отголоски тотемизма сохранились главным образом в обрядовом фольклоре, связанном с почитанием и величанием деревьев, птиц, зверей, в сказках – особенно о животных. Многие традиционные русские образы-символы зверей и птиц несут на себе следы тотемов. Об этом явственно свидетельствуют положительные человеческие черты, которыми народ наделил сказочных животных, а также оберегательные функции, которые они выполняют (первейшее предназначение тотема – оказывать помощь всем, кто находится с ним в социально-родственных отношениях). Убедительным подтверждением тотемно-родственных отношений между животными и людьми в прошлом может служить хотя бы всем хорошо известное фольклорное прозвище лисы – Лисичка-сестричка (она же – кума-лиса) (рис. 22). Кому же она сестра и кума? Не волку, не зайцу, не медведю, а нам с вами, точнее – нашим далеким пращурам! Лиса – вообще один из наиболее популярных персонажей русских сказок. Среди других – звери (заяц, волк, медведь, козел, баран, корова, бык и др.), птицы (гусь, утка, петух, курица, ворон, сокол, лебедь и др.), рыбы (мудрая щука, вездесущий ерш, благородный осетр и миродержатель кит, считавшийся в народе рыбой).

Рис. 22. Лисичка сестричка. Художник Евгений Рачев

Рис. 23. Зимовье зверей. Художник Константин Кузнецов

Древнее тотемическое мышление обнаруживается во множестве популярных русских сказок: «Теремок», «Лиса и заяц», «Кот, петух и лиса», «Котофей Иванович», «Звери в яме» и т. д. и т. п. Содержащиеся в них тотемические реминисценции поддаются восстановлению и истолкованию хотя и приблизительному, но все же достаточно близкому к первоначальному смыслу. Так, сказка «Зимовье зверей» запечатлела закодированную в образах животных информацию об объединении миролюбивых оседлых тотемов-кланов ради выживания в условиях наступившей зимы (а, возможно, и неожиданного катаклизмического похолодания) и отражения нападения со стороны враждебного тотема волков (рис. 23). Перечень зверей в разных вариантах сказки колеблется. В сборнике Афанасьева зимующим тотемам быка, барана, свиньи, гуся и петуха противостоят нападающие на них тотемы лисы, волка и медведя.

Рис. 24. Колобок и Лиса. Художник Евгений Рачев

Рис. 25. Иллюстрация Ивана Билибина к русской народной сказке «Царевна лягушка»

В бесхитростной сказке «Колобок» закодирована информация о соперничестве тотемов зайца, волка, медведя и лисицы-победительницы за право быть хранителем традиций культа солнца-Коло, олицетворяемого Колобком, тождественным дневному светилу и по имени и по обрядовым функциям (его съедают, как на Масленицу поедают блины, символизирующие солнце) (рис. 24). А в не менее популярной сказке «Теремок» получила отражение былая тотемная борьба за «жизненное пространство»: перенаселенность «теремка» решается путем вытеснения тотемов Мыши, Лягушки, Зайца, Лисы и Волка более сильным претендентом на «жизненное пространство» – кланом Медведя.

Особый интерес вызывает одна из самых популярных и поэтичных сказок о Царевне-лягушке (рис. 25). То, что здесь мы имеем дело с одним из архаичных тотемов, не вызывает никакого сомнения. Более того, речь идет о матриархальном тотеме. По народным поверьям, из-за сходства лягушачьих лап с человеческой ладонью считалось, что лягушка в прошлом была человеком и естественно – женщиной. Отсюда же – непременное использование лягушки (в основном – разных ее частей) в любовной магии – при изготовлении различных снадобий, привораживающих объект вожделения или, наоборот, отваживающего соперника (соперницу). В Ярославской губернии в давние времена существовал обычай: по совету знающих людей, старые девы, засидевшиеся в невестах, чтобы поскорее выйти замуж, должны были на болоте поймать лягушку и, присев, прикоснуться к ней обнаженными гениталиями.

Рис. 26. Вышивка в виде лягушки на вологодском женском головном уборе

Рис. 27. Железная фигура жабы (представляющая матку), приносимая по обету в храм (из Висбаденского музея)

Такой странный и непонятный с точки зрения современного человека обычай объясняется достаточно просто: в древности лягушка символизировала женскую матку. Отсюда ее разнообразные (хотя и очень упрощенные и стилизованные) изображения в виде вышивок на женской одежде и предметах домашнего обихода (рис. 26). Отождествление в народе лягушки (жабы) с маткой этнографы фиксировали еще совсем недавно. Так, в Баварии крестьяне были убеждены, что матка в виде жабы может вылезти у больной женщины во время сна прямо изо рта, чтобы выкупаться: если жаба вернется – болезнь продолжается, если нет – больная выздоравливает (а потому рот во время сна полагается держать закрытым). Немцы и балканские словенцы восковые и железные фигурки лягушек, символизировавшие матку (рис. 27), приносили в храм для излечения от бесплодия. Данный обычай, вне всякого сомнения, имеет глубокие индоевропейские корни: точно так же действовали арийские женщины и в эпоху нерасчлененной этнолингвистической общности.

На Русском Севере лягушка почиталась как домашняя покровительница. Одновременно лягушка считалась хозяйкой дождя, поэтому существует поверье: если убить лягушку или жабу, непременно пойдет дождь. В северорусском народном мировоззрении существовало стойкое убеждение, что в лягушек превратились люди, утонувшие во время всемирного потопа. Такие легенды, в частности, были записаны фольклористами в Архангельской и вологодской областях. Известный карельский археолог и этнограф Анатолий Павлович Журавлев открыл и описал древнее языческое святилище Пегрем (что на берегу Онежского озера), культовую основу которого представляет гигантская каменная лягушка, вытесанная из полутораметрового валуна, окруженного сорока девятью плитами. Быть может, про подобную лягушку-прародительницу рассказывает архаичный коми-зырянский миф, записанный в 1927 году от сказителя П.Г. Доронина:

«Прежде земли и неба не было, а было болото и на нём кочки. Ни зверей никаких, ни птиц, ни человека тоже не было. Не было и солнца с луной, но всё-таки было светло. Однажды под писк комаров вылезают из болота две лягушки, очень похожие друг на друга, тощие и голодные, заквакали от голода. Услышали их кваканье комары, набросились на лягушек тучей. Лягушки едва успевали раскрывать рты, комаров глотать. Оттого, что жили лягушки прежде в болоте, они плохо видели, а одна была вовсе слепая, стояла сзади своей подруги, и в рот её попадало мало комаров, только остатки. Зрячая наелась и повернулась к своей подруге задом – комары налетят, ударятся об её зад, отлетят в сторону. Как ни охала от голода слепая лягушка, но так и не наелась. Скоро комары поняли свою беду и перестали летать к лягушкам. Тогда и зрячая стала голодать. Но задумала зрячая перехитрить комаров. Позвала свою подругу, и забрались они на кочку повыше, где летали комары. А комары полетели низом, меж кочками. Рассердилась тогда зрячая лягушка, ухватила свою подругу за лапу, бросились они вниз к комарам, когда упали, ударились обо что-то твёрдое с зубцами и превратились в людей. Зрячая выбила себе два зуба, они вросли ей в голову возле ушей. Пробовала вытащить их – больно, зубы зажили, так и остались возле ушей навсегда. Зрячая лягушка была хитра, а слепая – глупа. Но на глупых, говорят, весь свет держится. Слепая и глупая стала называться Еном, зрячая – Омцлем.

Когда упал Омцль на остриё и повредил себе зубы, у него потекла кровь, из капель той крови выросли звери. Большие и маленькие, красивые и некрасивые. Меж теми зверями один, самый красивый, стал женщиной. Скоро Омцль хитростью переманил всех зверей на свою сторону. А красавица стала ему женою, и племя Омцля быстро увеличилось. Скучно стало одному Ену. Не мог стерпеть он скуки. Однажды, когда Омцль куда-то ушёл, Ен похитил его жену и прожил с ней три дня и три ночи. Омцль рассердился на свою жену, долго искал её, наконец, догадался и пошёл к Ену. Видит, лежит его красавица рядом с Еном. Со злостью вырвал Омцль кочку и с такой силой кинул её в Ена, что тот три дня и три ночи лежал как мёртвый. А когда очнулся, заметил возле себя стаю голубей. Он переловил их, приручил и забавлялся с ними. Но к Омлцю больше не показывался, боясь его рассердить. Да и голубей не на кого было оставить, – невдалеке летали вороны Омцля и могли их истребить.

Тогда Ен решил создать небо. Готово оно было скоро, в середине его сделал Ен небольшую дыру и пустил на небо через неё своих голубей. Вуроны Омцля подлетали к той дыре, но та была такая маленькая, что они пролезть не могли и со злостью улетали назад. Тогда Омцль сделал на небе другую дыру, вороны в неё влезли, истребили всех голубей. Только один голубь и остался, чуть живой успел прилететь к Ену. Очень огорчился Ен, выпустил того голубя через дыру на волю, а когда голубь прилетел обратно на небо, в клюве у него торчала тина. Омцль заметил летящего голубя и пустил ему вдогонку ворона, и тот ворон догнал голубя возле самой дыры и отнял тину. Успел Ен ухватить ворона за глотку левой рукой и так сдавил, что тот разжал клюв, и тина упала вниз. Из тины выросла земля. А из воды, пролившейся из клюва ворона, образовались моря и океаны.

Обозлился Омцль за смерть ворона. Ходит хмурый, как туча. И один раз, когда Ен куда-то отлучился, залез Омцль на небо, схватил избушку, в которой жил Ен, и заткнул ею дыру. Как теперь Ену попасть назад на небо? Долго стоял он возле заткнутой дыры и думал. А потом отошёл в сторону, – никак невозможно было стоять возле той дыры, также вокруг неё пылало яркое пламя, далеко всё вокруг освещая. Отошёл в сторону и встретил ту красавицу, жену Омцля. “Пламя это, – сказала она ему, – принесено шёлковой рукавицей, а рукавица сшита из моего платья”, – и передала ему лоскуток своего платья. Ен сшил себе рукавицу, подошёл к пламени и отбросил его от своего жилища, а пламя так и сыпало искры. Понеслись искры к дому Омцля, и спящий Омцль со всеми своими воронами, животными и домашним скарбом свалился на землю. Красавица же осталась на небе и стала женой Ена. Она родила ему двух детей-близнецов: девочку, которую назвали они Йомой, и мальчика – Войпеля.

Так Омцль стал жить на земле. Падая с неба, он сильно ударился и оглох, и всё раздумывал: как бы ему отомстить Ену? Попасть на небо никак нельзя – Ен запер все дыры, а новую дыру пробить не под силу. Вот однажды подошёл он к дыре, через которую посылали с неба голубя за водой, и стал караулить того голубя. Голубь улетит и прилетит, а в руки Омцля не даётся. Слышит Омцль: заскрипела на небе люлька, и красавица запела хорошую песню. Не вытерпело сердце Омцля, выступили на глазах его слёзы, и стал он ласково просить красавицу: “Открой хоть немного двери – послушать твоё пение”. Долго не открывала красавица, однако сдалась, наконец, на уговоры Омцля и открыла вход. Буйным ветром ворвался на небо Омцль. Скинул красавицу и детей на землю. Отыскал в жилище Ена шёлковый лоскут, в один миг сшил себе рукавицу, влез на дерево и схватил солнце. Но, оказывается, схватил он только половину солнца, а когда стал спускаться с дерева, запутался в его ветвях: один сучок вонзился в зад Омцля и не пускал его. В эту минуту проснулся Ен и заметил, что жена его и дети пропали. Громко закричал он, выбежал в сад и увидел там Омцля. Тот притворился смирным и просил Ена помочь слезть ему с дерева. Но Ен не помог, а проклял его: “Вечно сидеть тебе на этом дереве!” – закричал он, и слова его прогремели, как гром. Не расслышал глухой Омцль эти слова, рассердился, вытащил из-за пазухи половину солнца, дунул на неё и выбросил. Половина солнца полетела и остановилась рядом с другой своей половиной, и тогда обе половины закружились и сделались круглыми. На одном круге остались от пальцев Омцля тёмные пятна, Ен назвал этот круг дунутым, Тцлысь. Долго сидел Омцль на суку, а сидеть было больно, обломал он сук, упал с тем суком на землю. От того сука и вырос у Омцля хвост.

Так прошло много времени. Ен жил один и скучал. Наконец, решил он спуститься на землю и проведать своих жену и детей. Сына своего Войпеля он застал за работой, тот лепил горшки из глины. Очень понравилась Ену работа сына, сел он с ним рядом, обратившись в седого старика. Поглядел немного и принялся помогать делать кирпичи. А тут как раз прилетела шумная орда во главе с Омцлем. Омцль не узнал Ена, приняв его за простого старика, начал хвастать своей силой и хитростью: “Моя орда сильная! Нас много! Можем мы затуманить солнце, если развернёмся вовсю! А если нам надо скрыться, поместимся жить в четырёх таких горшках!” И тут же орда показала свою силу. Развернулась вовсю, солнце перестало сиять, и на земле наступила темнота. Затем Омцль приказал старику поставить четыре горшка, тот поставил. Орда со свистом влезла в горшки и уместилась в них. Старик же закупорил те горшки и стал закапывать их в землю. Но один горшок с бесенятами разбился, бесенята вылезли и бросились к старику драться. Одной рукой старик бросал в бесенят камнями и глыбами, другой – оберегал горшки, торопясь зарыть их в землю. Камни так и летели направо и налево. Струсили, наконец, бесенята без главного своего хозяина, который оказался запечатанным в одном из тех горшков, и силы у них поубавилось. Пустились бежать, а Ен за ними вдогонку. Разбежались, кто куда успел: кто в воду – стал водяным, кто в лес – стал лешим, кто на вершину горы; кто бежал по берегу реки и пообломал пальцы – от них-то чёртовы пальцы на берегах рек и остались. Один из помощников Омцля застрял на вершине ели, в больших волосах его бороды запутались и погибли остальные бесенята, не успевшие никуда убежать. Так пришёл конец орде Омцля.

А в земле томится в горшке сам Омцль, главный бес. Как ни пытается он выбраться на волю, вылезти из горшка, не даёт великий Ен ему увидеть ни кусочка белого света. А народы произошли от Войпеля и Йомы. Иногда гудит под землёй. Пыль и камни летят из сердцевины земли. Это – вздохи и работа Омцля. Это он пытается вырваться на землю. Но не может. Однако когда-нибудь да вырвется он на белый свет, освободит свою орду и поборется с Еном».

В совершенно другом регионе России – в Томской области, в низовьях реки Нюрольки, фактически на границе самого большого в мире Васюганского болота – находится аналогичное древнее святилище Саваркыла («Лягушачье»), принадлежащее хантам. Когда-то здесь хантыйские девушки выбирали себе мужей и приносили всем женским миром жертвы царице-лягушке, воплощавшей не только женскую сущность и детородную способность, но также и женское начало как первооснову Вселенной. Все это, вместе взятое, свидетельствует о глубоких матриархальных корнях образа лягушки, дожившего до наших дней в сказочном и мифологическом обличье[22].

Но и у современных хантов лягушка продолжает считаться священным и почитаемым существом: ее нельзя убивать или мучить, ей приписывается магическое свойство привораживать возлюбленного или возлюбленную. Как и у славян, лягушка в виде стилизованного орнамента вышивалась на женской одежде, ее изображения хранились в особой берестяной коробке или сундучке, она считалась духом-охранителем во время родов, а после благополучного появления на свет ребенка ей приносились дары и жертвы. Вообще же, по мнению многих специалистов-этнографов, в мифологии хантов архаичный образ лягушки сливается с первобожеством хантыйского пантеона – праматерью Калтась, женой верховного небесного божества Торума и божественным олицетворением Матери-Земли.

В процессе становления славянорусского этноса значение тотемов было утрачено. Народное творчество – бездонное хранилище неизбывной памяти о русских тотемах – не только в устном (фольклорном), но и в овеществленном виде. Коньки на крышах, петушки на маковках, утицы-солонки, олешки на полотенцах и рубашках – все это отголоски тотемного прошлого, запечатленного в орнаменте, узорах, вышивках, резьбе, росписи.

* * *

Помимо тотемов-животных в памяти поколений сохранились образы и тотемов-растений. В древности, в эпоху распада первичной индоевропейской общности, существовало даже дендрическое мировоззрение. Это – идеология кельтских друидов, создавших целостную дендрическую философию, подкрепленную дендрической астрологией, развитой эзотерической систематикой растений и сакральным «растительным» календарем. Почитание деревьев – также неотъемлемая черта и древнеславянского языческого мировоззрения. Священные деревья считались покровителями общины, рода, племени, семьи, отдельных индивидов. Дендрототемы образовывали нередко такую сакральную целостность, понять которую с точки зрения ботаники не представляется возможным. В самом деле, о чем поется в часто исполняемой и поныне песне:

Из-под дуба, из-под вяза

Из-под вязова коренья —

Вот и калина,

Вот и малина…

С точки зрения современного человека, здесь – всего лишь хаотичный набор слов, сплошная бессмыслица. С точки же зрения славянина-язычника, зачин этой архаичной песни – необходимая ритуальная здравица, позволяющая первобытному человеку перейти на биосферный уровень общения с природой и ощутить свое единение с растительной формой жизни.

Рис. 28. Сакральный комплекс у святого источника на берегу Дона в Тульской области (на заднем плане – заповедная роща). Фото Валерия Демина

С растительными тотемами связано множество обычаев и поверий, доживших до настоящего времени. Испокон веков существовало на Руси поклонение деревьям. Ни одна власть не оказалась в состоянии выкорчевать древнейшие языческие традиции. В прошлом церковные и светские источники постоянно отмечали неискоренимость культа деревьев: то тут, то там древопоклонники молились либо в священных рощах, либо «около куста», либо просто «дуплинам деревянным», либо перед особо почитаемыми деревьями, а ветки обвешивали платками, полотенцами или просто тряпочками. Причем все это вовсе не дела давно минувших дней. Этнографы регулярно констатируют стойкую и повсеместную веру в целительную и оберегательную силу деревьев, что наглядно проявляется хотя бы в народном обычае стучать пальцем по любому деревянному предмету, дабы предотвратить беду – отвернуть ее от задуманных планов или благополучного течения дел. Во многих районах – особенно на Севере и в Сибири – деревьям и кустам по-прежнему приносятся плоды, а ветки либо завиваются (как у березы на Семик), либо украшаются лентами. Кое-где до сих пор старые дуплистые деревья символизируют женскую утробу и считаются наделенными целительной силой: чтобы ею воспользоваться, нужно прислониться к стволу, залезть в дупло или пролезть через него, если оно сквозное.

Удивительно, но факт: архаичные верования, уходящие в гиперборейское прошлое, сегодня нередко мирно уживаются с господствующими религиями – христианством и исламом. В комплекс памятников Государственного военно-исторического и природного музея-заповедника «Куликово поле» входит так называемый Прощёный колодец – святой источник на берегу Дона, где русские ратники омывали раны после победы над ордой Мамая. Неиссякаемый ключ прорывается прямо из прибрежной возвышенности, на ней – заповедная роща. Место сие почитаемо издревле – и ключ, и сток воды прямо в Дон, и деревья вокруг сакрального места. В память о героях Куликовской битвы здесь возведена православная часовня, открыта купель, где в любое время года можно встретить паломников, и водружен памятный крест (рис. 28). В сентябре 2001 года комплекс посетил и освятил Патриарх Московский и всея Руси Алексий II. Между тем поражает другое: деревья вблизи православных святынь увиты лентами, цветными тряпочками и шнурками; заветная роща почитается по тому же самому языческому канону, что и тысячи лет тому назад.

Рис. 29. Сергей Саулин. Эту часовню в сакральном месте Омского края он построил сам. Фото Валерия Демина

Рис. 30. Жертвенное древо возле православной часовни в деревне Окунево Омской области. Фото Валерия Демина

То же самое довелось увидеть и в Сибири, в сакральном месте Омской области близ деревни Окунево на берегу реки Тары. Здесь среди древних лесных курганов (по моему мнению, принадлежащим гиперборейским мигрантам) трудами и стараниями местного подвижника и мецената Сергея Саулина воздвигнута православная часовня и памятный крест (рис. 29). И здесь же ближайшая к часовне сосна сплошь увита тряпочками и лентами, оставляемыми сотнями и тысячами паломниками, кому довелось добраться до священного урочища[23] (рис. 30). Среди них и православные верующие, и сектанты-бабаджисты, построившие в деревне Окунево ашрам, и просто те, кто вдруг ощутил необъяснимую и подсознательную потребность – оставить в биоактивной зоне метку-знак. Аналогичную картину можно увидеть повсюду – на Севере и на Юге, в Брянских лесах и в Амурской тайге, в Поволжье и на Кавказе. Зов и повеление ноосферы!..

Откуда же взялось множество тотемов, каковы причины их дробления и появления новых? Данные процессы обусловлены вполне понятными, естественными причинами. Человек вообще стремится всячески подчеркнуть свою уникальность, обособить место и условия своего существования, обозначив их своими отличительными знаками. При смене поколений, распаде этнических структур, обособлении семей каждое новое социально-этническое образование придерживается, как правило, сложившихся и усвоенных традиций, но одновременно стремится к выпячиванию собственных неповторимых черт. При резкой ломке условий жизни, при смене жизненных ориентаций и парадигм отказ от прежних традиций и переход к новым ценностям осуществляется в демонстративно подчеркнутой форме и сопровождается принятием новой символики, в том числе и в области родоплеменной принадлежности. Отсюда такое обилие и разнообразие тотемов.

Механизм этого явления, срабатывающий на протяжении жизни нескольких поколений, хорошо иллюстрирует одна мансийская легенда, касающаяся лебедя и его тотемических функций. Лебедь, повествуют сказители, был когда-то человеком, но затем из-за вражды между людьми он стал просить Бога превратить его в птицу. Желание было исполнено, и таким образом появился лебедь. Он же был сначала и царем всех птиц, а орел служил при нем князем. Впоследствии царская власть перешла журавлю, так как лебедь не умел вовремя кричать. И так далее – пока царем не стал орел. Из этой северной легенды видно, как происходила смена и доминирование тех или иных тотемов внутри одной народности при естественной родоплеменной дифференциации.

То же можно сказать и о русской сказке о Трех царствах, в которой есть странноватый для современного читателя персонаж Ворон Воронович. Он – действующее лицо и ряда других волшебных сказок, где выступает то в обличье гигантской птицы, способной унести в когтях похищенную жертву, то в облике человека, в которого превращается, «грянувшись об пол». В популярной сказке «Солнце, Месяц и Ворон Воронович» это существо действует вместе с небесными светилами, более того, считается их братом.

Эта космическая ипостась Ворона становится понятной, если обратиться к еще более глубоким пластам человеческой культуры, к тем временам, когда мифологическое мировоззрение протоэтносов было общим. Хотя ворон распространен по всему миру (причем, чем ближе к экватору, тем более растет число этих птиц), сакрально-мировоззренческое значение он приобрел лишь в северном полушарии, где эта птица живет оседло. В мифологическом представлении большинства народов Северной Евразии и индейцев Америки ворон не просто положительный фольклорный образ, но и первопредок, даже первотворец Вселенной. Одновременно он и классический герой-трикстер, то есть обманщик, способный на любую хитрость (рис. 31). Отголоски подобных же мифологических представлений и архаичных верований содержатся и в космизированном образе русского Ворона Вороновича. Однако по прошествии многих веков и тысячелетий с ним, по всей видимости, произошло то же, что и с Кощеем Бессмертным. С распадом былой этнолингвистической и социокультурной общности образ Ворона получил негативную трактовку, которая еще более усилилась с обособлением славянского этноса и с последующим выделением из некогда единого славянского субстрата самостоятельных племен и народов.

Рис. 31. Ворон Кутха. Иллюстрация Евгения Рачева к ительменьской сказке

По воззрениям славян, ворон – хотя и вещая[24], но одновременно и «нечистая», даже зловещая птица, предвестница войн и спутница смерти (рис. 32). Сакральная мудрость ворона (чему не в последнюю очередь способствовало его умение подражать человеческому голосу) так же бесспорна, как и его долголетие (считается, что он живет не менее трехсот лет). По народным поверьям, ворон обладает колдовской, магической и гипнотической силой. Как говорится в сказке о Трех царствах, «он и хитёр и мудёр». В прошлом широко было распространено гадание по крику ворона или вороны. Древние греки различали 64 оттенка карканья, включая направление. Так, вороний крик считался благоприятным, если раздавался слева, сзади, сверху или парное число раз; и неблагоприятным, если раздавался справа, спереди, снизу или один – три – пять раз. Русские, должно быть, уже в древности утратили эту общеиндоевропейскую мудрость: по народному убеждению, воронье карканье не сулило ничего хорошего, откуда бы оно ни раздавалось. Отсюда дожившие до сего дня полушутливые-полуопасливые предостережения докучливому советчику или доморощенному прорицателю – «не каркай!», а также досадливое резюме в случае постигшей неудачи – «ну вот – накаркали!».

Рис. 32. Ворон. Художник Иван Билибин

В русских сказках ворон иногда вынужденно помогает сказочным героям, например, приносит живую и мертвую воду, но не по доброй воле, а в обмен на плененного вороненка. Это реминисценции древнейшей эпохи и бессознательные воспоминания о Блаженной стране, где жили люди, владевшие тайной бессмертия. Известны славянские христианизированные легенды, согласно которым ворон был проклят Богом и сделался дьявольской птицей во время потопа: когда Ной выпустил его, чтобы узнать, не кончилось ли светопреставление, тот не воротился назад. За что и был наказан: стал черным (раньше был белым), кровожадным и обреченным питаться падалью. Эта легенда отнюдь не библейская, в разных вариантах она была распространена по всему миру. Так, эллины, как и славяне, считали, что ворон был поначалу белым, а черным его сделал Аполлон в наказание за то, что принес солнцебогу «черную весть» – об измене возлюбленной (фессалийской царевны Корониды, матери будущего бога врачевания Асклепия-Эскулапа). Между прочим, ворон, наряду с лебедем, считался священной птицей Аполлона.

Глубочайшей архаикой навеяна и популярная в прошлом в русской крестьянской среде игра (известная и среди других славянских народов), которая так и называется – «Ворон». Смысл ее – в ловле «деток» (ими может быть и взрослая молодежь) и «матки» (опекающей их девушки) водящим игроком, избранным в качестве «ворона». При этом «ворон» изначально угрожает ослепить пойманных, из-за чего они вступают с ним в игровую борьбу, заканчивающуюся «кучей-малой». Злокозненные функции «ворона» в этой игре не вызывают никакого сомнения. А вот в фольклоре индейцев Южной Америки ворон, как и у северных народов, выступает положительным героем.

В джунглях Амазонки был записан текст, сходный по сюжету с популярной русской народной сказкой «Гуси-лебеди». Только в роли спасителя мальчика от злой ведьмы-людоедки выступает ворон. Это – свидетельство того поразительного на первый взгляд факта, что обе сказки, разделенные языковыми барьерами, несхожими культурами и огромными расстояниями, родились из одного источника. Индейская сказка более архаична – и не только потому, что в ней ворон выступает носителем положительных качеств, но также и потому, что в ней прослеживаются откровенно матриархальные реминисценции. В сказке амазонских индейцев южноамериканская ведьма не просто преследует мальчика, а занимается сексуальными домогательствами и дерево, где спасается герой, пытается перегрызть с помощью зубастых гениталий[25].

По мнению исследователей, в южноамериканском мифе закодированы типичные особенности, присущие матриархальным отношениям. Вполне возможно (и, скорее всего, так оно и было), что именно такой же смысл был первоначально заложен и в русской сказке. Есть все основания предполагать, что некогда и в мировосприятии прапредков русского народа ворон выступал носителем исключительно положительных качеств. Даже в сказке о Трех царствах, метаисторическим анализом которой мы занимаемся, про Ворона Вороновича сказано: «был он светел, как ясный день».

Но в русском и индоевропейском фольклоре известны и абсолютно «светлые», лучезарные образы, превратившиеся в позитивные символы. Таков лебедь (рис. 33) – священная птица древних славян и индоевропейцев. Лебедь – символ верховного божества ведического пантеона Брахмы, который до сих пор изображается восседающим верхом на белоснежной птице. В более позднем буддийском трактате «Дхаммапада» отмечается: «Лебеди путешествуют тропой солнца». В местах проживания наших далеких предков (на Полтавщине) археологи раскопали датируемые VI–V веками до н. э. зольники – остатки культовых огневищ, окаймленные вырезанными из земли и раскрашенными в белый цвет двухметровыми фигурами лебедей. Среди археологических находок в местах расселения западных славян – солнечные колесницы, запряженные лебедями, хорошо знакомые по культу Аполлона. По русским летописям и историческим легендам, сестра трех братьев – основателей Киева звалась Лыбедь. Лебедь одинаково популярен во всех частях света и особенно – на Русском Севере. Недаром Николай Клюев в стихотворении «Песни Гамаюна» провидчески провозглашал: «Север – лебедь ледяной».

Рис. 33. Лебеди. Художественная фотография

Образ лебедя в русской и славянской мифологии связан со светлым и радостным началом. Образ, воспетый Пушкиным, – Царевна Лебедь (рис. 34), олицетворяет именно такое древнее светоносное божество. Пушкин ничего не прибавил и не убавил к народным представлениям о прекрасной волшебной деве с горящей звездой во лбу, чья вселенская предназначенность выражается в следующих космических функциях:

Днем свет белый затмевает,

Ночью землю освещает,

Месяц под косой блестит,

А во лбу звезда горит.

Образы дев-лебедей (рис. 35) характерны и для славянских и для скандинавских сказок. Девы-лебеди прилетают к реке или озеру, сбрасывают оперение, превращаются в волшебных красавиц и купаются в прохладной воде: здесь-то и подстерегает их добрый молодец. В немецких преданиях они трансформировались в колоритные образы валькирий – крылатых дев, летающих над полем битвы. Сказочные валькирии, как и полагается девам-лебедям, часто появляются у реки, сбрасывают оперение и плещутся в прохладной воде. Кто спрячет их одеяние – под власть того они и попадают. Именно так в «Песне о Нибелунгах» один из главных героев заставляет деву-лебедь предсказать ему будущее.

Рис. 34. Царевна Лебедь. Художник Михаил Врубель

Образ лебедя, человека-лебедя и лебединой символики проходит через всю историю культуры народов Евразии: от древнейшего ковша в виде лебедя, найденного при раскопках первобытной стоянки (III–II тысячелетия до н. э.) на Среднем Урале, и петроглифов Онежского озера до нежных античных богинь с лебедиными крылами. Крылатые девы со стилизованным оперением встречаются и на русских вышивках. Справедливости ради надо сказать, что женские лебединые образы не всегда положительные. Марья Лебедь Белая из былины о Михайле Потыке – не просто соблазнительница, но и погубительница русского богатыря, за что заслуженно и лишилась головы.

Рис. 35. Лебединая дева. Художник Надежда Антипова

Средневековые рыцарские легенды содержат немало сведений и смутных воспоминаний о древнейшей истории, включая и гиперборейские времена. В тайных сказаниях ордена тамплиеров о гибели Атлантиды упоминается гиперборейская раса людей, что пришла с Севера в Эпоху Белого Солнца. Цикл легенд о священном Граале указывает на волшебную северную страну, где в неприступном замке хранится чудодейственный Грааль, дарующий бессмертие и тайное знание. Оттуда и прибывает в челне, запряженном лебедем, Лоэнгрин – сын хранителя Грааля Парсифаля. В описаниях самого Грааля много разнобоя. В наиболее распространенной версии он представляет собой чашу с напитком бессмертия. Однако в монументальной поэме Вольфрама фон Эшенбаха «Парсифаль» (XIII век) – Грааль изображается в виде камня, излучающего волшебный свет: достаточно глянуть на него, и человеческая жизнь продлится. Такая трактовка сближает Грааль со знаменитым Алатырь-камнем русских легенд и заговоров. А главное свойство Грааля – даровать бессмертие – вызывает в памяти русские сказки, в которых живая и мертвая вода оживляет умерщвленных героев. Кроме того, функционально Грааль сходен со знаменитым Кощеевым яйцом: оно не только находилось за тридевять земель в недосягаемом месте, но и обладало живительными свойствами. В одной из сказок, записанных от сибирской сказительницы Н.О. Винокуровой, Орел-царевич после победы над Кощеем оживляет умерщвленного отца с помощью Кощеева яйца.

Существует легенда, что древнескандинавские викинги сверяли удачу своих разбойных набегов с полетом лебедей. Так это или не так – теперь проверить трудно. А вот покорителю Сибири Ермаку путь за Урал открылся по лебединой наводке. Народный сказ про то, обработанный Павлом Петровичем Бажовым (1879–1950), называется «Ермаковы Лебеди». Ермак, как известно, – прозвище, настоящее же имя, по собственным признаниям казака, было Василий, а фамилия совсем тотемного происхождения – Оленин. Так вот, взял однажды мальчик Васютка (будущий Ермак) три яйца из гнезда погибшей лебедихи и подложил их дома под гусыню. Она-то и высидела лебедят, они потом до самой Ермаковой смерти дарили ему удачу – и на россыпи драгоценных самоцветов наводили, и путь в Сибирь указали: «Вовеки бы ему в сибирскую воду проход не найти, кабы лебеди не пособили».

Весь песенно-сказочный фольклор Руси и поэзия России расцветали под сенью лебединых крыльев. Лебединый образ русский человек впитывает с молоком матери, он передается как драгоценная память предков. Когда поэт пишет «О Русь, взмахни крылами!» – у русского читателя скорее всего возникает ассоциация птицы-лебедя. Россия – это и есть Царевна Лебедь, ставшая почти что олицетворением Руси. И не только олицетворением. По свидетельству византийского историка Х века императора Константина Багрянородного, сама территория, где жили древние руссы, именовалась Лебедией. Впоследствии это дало право Велимиру Хлебникову назвать новую Россию «Лебедией будущего».

Тотемический образ сокола (рис. 36) также доиндоевропейского происхождения.

Например, сокологоловым был древнеегипетский солнцебог Хор (Гор), этимологически и функционально родственный русскому солнцебогу Хорсу (того же корня русские слова «хорошо», «хор», «хоровод», «хоромы», «храм»), – что лишний раз доказывает общее происхождение древнейших культур и верований. Между прочим, традиционный круговой обход вокруг буддийской ступы также именуется хора. Соколоподобным изображался и другой древнеегипетский солнцебог – Ра. Явный смысл присутствует и в самом слове «сокол»: второй слог «кол», быть может, восходит к имени древнейшего солнцебога Колы (Коляды). Но соколоподобным был и древнеславянский бог огня и света Рарог (ср.: чешск. raroh; польск. rarog) – «сокол»; из этой общеславянской основы выводится и имя старорусского князя – Рюрик, который в этом случае, естественно, не мог быть никаким варягом, а также фамилия русского художника и мыслителя – Рерих.

Рис. 36. Сокол. Художник Константин Васильев

Данная историко-этимологическая концепция восходит к замечательному чешско-словацкому просветителю, поэту, фольклористу, одному из основоположников панславизма Яну Коллару (1793–1852). В России активным пропагандистом этих идей был историк-антинорманист, литератор, театральный деятель и под конец жизни – директор Эрмитажа Степан Александрович Гедеонов (1815–1878). В капитальном двухтомном труде «Варяги и Русь» (СПб., 1876) он развил аргументы Коллара. Эта концепция славянского происхождения Рюрика и Рюриковичей оказалась близка Владимиру Чивилихину и получила отражение в его романе-эссе «Память», а также Сергею Лесному, автору многочисленных изданных за рубежом работ, посвященных древней истории Руси.

Существует и более простая версия русской родословной Рюрика и русского же происхождения его имени. Она опирается на северные предания, согласно которым подлинное имя Рюрика было Юрик и явился он в Новгород из Приднепровья. Новгородцы «залюбили» его за ум-разум и согласились, чтобы он стал «хозяином» в Новограде. (Р) Юрик наложил на каждого новгородца поначалу небольшую дань, но затем стал постепенно ее увеличивать, пока не сделал ее невыносимой (что впоследствии усугублялось с каждым новым правителем). Первые летописцы, упоминавшие Рюрика, вряд ли опирались на какие-то письменные источники, а скорее всего использовали устные известия. Постепенно исконно русское имя Юрик, помянутое в северорусском предании, оваряжилось.

Еще одним подтверждением смысловой идентичности сокола с русским именем Рарог – Рерик – Рюрик служит княжеская символика рода Рюриковичей. Как известно, это трезубец, перешедший в украинскую государственную геральдику. Между тем существует версия, что знаменитый «трезубец» на самом деле является стилизованным изображением сокола-рерика. Впервые эту гипотезу выдвинул С.А. Гедеонов, впоследствии она получила дальнейшее обоснование. Версия выглядит романтичной и привлекательной и обычно вызывает читательские симпатии.

В русском мировосприятии сокол часто сопряжен с лебедем. Обе птицы пребывают друг с другом в беспрестанной борьбе. Сокол нападает, преследует; лебедь спасается, защищается. Но всегда ли так? Ничуть! У Пушкина в «Сказке о царе Салтане», целиком построенной на образах и сюжетах русского фольклора, лебедь-птица добивает и топит злодея-коршуна. В народной символике коршун – ипостась сокола, а все хищные птицы едины суть. В «Задонщине» – Слове Софония-рязанца – соколы, кречеты, ястребы совокупно олицетворяют ратников Дмитрия Донского и перечисляются через запятую: «Ужо бо те соколе и кречеты, белозерскыя ястребы борзо за Дон перелетели и ударилися о многие стада гусиные и лебединые» (а чуть раньше были еще и орлы). Потом это повторит Александр Блок:

Над вражьим станом, как бывало,

И плеск и трубы лебедей.

Лебедь также во многом собирательный символ. В русском фольклоре вообще считается нормой нерасчлененный образ «гуси-лебеди». В «Задонщине» они оказались наложенными на Мамаеву орду. Исторически это вполне объяснимо: сходная птице-звериная символика распространена у разных народов.

Архетипы животных, являвшиеся опорными точками народного мировоззрения и неисчерпаемыми источниками духовных сил, пронизали в дальнейшем всю русскую литературу – поэзию и прозу. Тотемические символы неистребимы: передаваясь от поколения к поколению, они живут не только в изображениях, изваяниях, устном и письменном слове, но и в традиционных обрядах. Никакие идеологические новации не смогли вытеснить тотемические каноны русской свадебной лирики. Ее главные действующие лица – жених и невеста – именуются по-тотемному: утка да селезень, сокол да лебедь.

Сокул да Сокул Сокулович,

Свет добрый родной молодец…

Летал Сокул по крутым горам,

Искал Сокул лебединые стада…

Что, Гоголь мой, Гоголечек?

Был ли ты, Гоголь мой, на море?..

Белые Лебедки! Где вы бывали?..

Не вылетай, Утица, из-за острова…

И т. д. и т. п. Эта загадочная на первый взгляд свадебная символика уходит своими корнями в те невообразимо далекие времена русской предыстории, когда не было вовсе никакой этнической или языковой расчлененности и тем более – национальной обособленности, и представители одних тотемных родов женились или выходили замуж за иноплеменников иной тотемической принадлежности. Как сейчас говорят: «вышла замуж за русского (татарина, якута, осетина и т. д.)», – так тогда говорили: «вышла замуж за сокола (лебедя, гоголя, ворона, журавля и т. п.)», имея в виду принадлежность жениха или мужа к конкретному тотему.

Песен с тотемными отголосками записано великое множество: они не канули в Лету, а по сей день исполняются в русском свадебном обряде. Известно, к примеру, множество вариантов шуточной песни про свадьбу совы, что вышла замуж за «белого луня, за милого друга». Здесь тотемная сова заменила традиционную лебедь (утицу), а тотемный сокол превратился в свою более редкую для фольклора ястребиную разновидность – луня. Русские песни сохранили множество свидетельств и о древнейших дендрототемах. Знаменитая «Калинка-Малинка» – не что иное, как закодированный тотемный пароль, фиксировавший когда-то конкретную тотемную принадлежность. А рефрен типа «Ой, калина моя! Ой, малина моя!» сродни припевам «Ой, Дид-Ладо!» с призывами к славянским языческим богам Диду и Ладу. Былинный Калин-царь – отголосок все тех же тотемных времен и подчас жестокого противоборства различных тотемов; впоследствии этот образ совместился с образами веками терзавших Русь врагов, в основном – степняков-кочевников. Из того же тотемного прошлого и сказочный Калинов мост как символ кланово-племенного рубежа.

В новейшем – небезынтересном, хотя и спорном – переложении на современный литературный язык «Слова о полку Игореве» («Молодая гвардия». 1995. № 1. Перевод В. Молоканова) лебеди и соколы истолковываются как тотемы. Прав или не прав переводчик, по-новому объясняя значение древнерусских слов и восстанавливая якобы имеющиеся пропуски, – это лишь одна сторона медали. Другая же такова: скрытый смысл или подтекст угаданы правильно. Дословно знаменитый фрагмент из зачина древнерусской поэмы – в отличие от канонических версий – переведен так:

Помнили ибо народы

древних племен тотемы.

Пускали тогда соколов

десять на стадо лебедей, —

кто догонял (свою лебедь,

тот и женился на ней),

да прежде того песню пел…

* * *

Анализ тотемического прошлого русского и других индоевропейских народов несколько увел нас в сторону от сказки о Трех царствах. Но без таких экскурсов в далекую предысторию человечества понимание истинного смысла и кодировки фольклорных образов вообще невозможно. Это – с одной стороны. С другой, – сакральное содержание даже одной-единственной сказки оказывается воистину неисчерпаемым. Мы оставили Ивана-царевича, когда, отправившись на поиски матери, унесенной Вороном Вороновичем, он встретил девушек-колпиц и, спрятав одежду одной из них, узнает взамен на возвращение украденного дорогу к Подземному царству. Путь сей, надо заметить, совсем не близок. Нужно идти вверх (!) по синю морю, затем спускаться вниз (!) в глубокую яму, «ни много ни мало – ровно три года» (!). Здесь вновь «в снятом виде», как говорят философы, возникают традиционные шаманские миры – верхний и нижний. Верхний пока оставим в стороне, обратимся к нижнему – коль скоро и сама сказка посвящена Подземному царству.

Рис. 37. Древнеславянские боги Подземного царства Озем и Сумарла. Художник Надежда Антипова

Надо сразу оговориться, что Подземное царство русского фольклора – это вовсе не царство мертвых. Такое в славянском языческом мировоззрении также существовало, и правили ими владыки недр земных Озем и Сумерла (рис. 37). Здесь царил мрак, пронизанный лишь блеском золота и драгоценных камней. Сюда собирались и души грешных покойников. Души же праведников отлетали в райские чертоги на небесах. Подобное представление – вовсе не дань позднейшему христианскому мировоззрению. Оно было характерно и для древних ариев, которые вообще не хоронили умерших в земле, а сжигали их на погребальных кострах, полагая, что души сородичей и соплеменников устремляются вместе с пламенем ввысь.

Впрочем, не совсем так: перед тем как попасть в райские кущи или в адскую бездну, души умерших древних индоевропейцев должны были предстать перед богом Ямой (рис. 38) и его сестрой и инцесуальной супругой Ями (отсюда, кстати, русское слово «яма», совпадающее, в общем-то, по смыслу с ведическими теонимами и санскритскими понятиями). «Соединись с отцами, соединись с Ямой, / С жертвами и добрыми деяниями на высшем небе!» (Ригведа. Х, 10; Выделено мной. – В.Д.) – пели древние индоарии, провожая своих близких в последний путь, в одном из погребальных гимнов, обращенных к владыке мертвых.

В русском фольклоре (да и во всем евразийском тоже) есть еще один образ владыки, точнее – владычицы, подземных недр. Это – Хозяйка (Медной) горы уральских сказов. В ее владениях, как и в Подземном царстве русских волшебных сказок, вовсе не беспросветная мгла. Здесь светло, как днем, и нет никаких теней мертвецов. Сказочные герои свободно перемещаются по наполненному загадочным несолнечным светом подземному пространству, путешествуют по нему годами, летают на огромных птицах, описания которых не найти ни в одном зоологическом справочнике. Здесь можно встретить населенные города с дворцами и башнями, здесь же, по некоторым вариантам русских сказок, находится убежище Бабы-Яги (а вовсе не в дремучем лесу в избушке на курьих ножках), а то и самого Змея Горыныча (к этому излюбленному персонажу русских сказок и былин мы еще вернемся). Здесь царят мир и благодать, счастье и изобилие, довольство и достаток. Потому-то здесь и расположены Три царства – золотое, серебряное и медное, – символические корреляты золотого, серебряного и медного веков.

Рис. 38. Ведийский бог Подземного царства Яма. Индийская миниатюра

И потому именно туда в первую очередь устремлялся в состоянии медитации славянский языческий волхв или евразийский шаман. Для этого существовали веками и тысячелетиями отработанные приемы. В сказках есть намек на некоторые из них. В сказке о Трех царствах Иван-царевич под конец попросту «растворяет» (открывает) золотое царство, куда добирался целых три года. В другой сказке из афанасьевского собрания рассказывается более подробно, как это делается. Имеется в виду сказка о Зорьке, Вечорке и Полуночке. Такие небесно-космизированные имена носят три богатыря, предшественники былинных Ильи Муромца, Добрыни Никитича и Алеши Поповича. Вполне возможно, последние заместили со временем своих гиперборейских предшественников.

Почему гиперборейских? Да потому, что имена сказочных героев связаны с полярными реалиями – ночью и зорями – утренней и вечерней. Подобные предпочтения возможны, лишь когда ночь имеет существенное значение в жизни людей, обитающих в полярных широтах. Там продолжительность зимней ночи, а также утренней и вечерней зорей отлична от тех, что наблюдаются в широтах последующего расселения проторусских племен. Так вот, в архаичной сказке Зорька, Вечорка и Полуночка также попадают в подземный мир через глубокий провал и находят там все три царства – золотое, серебряное и медное, женятся на их хозяйках – прекрасных королевишнах – и возвращаются назад на землю. Но перед тем невесты, играющие роль добрых колдуний (читай – шаманок), скатывают свои царства в яички. А когда потребовалось вернуть все назад, «королевны покатили в чистом поле своими яичками – и тотчас же явились три царства – Медное, Серебряное и Золотое».

Здесь мы вплотную подошли к еще одной интересной проблеме – некотором потаенном знании, закодированном в сакральных и фольклорных текстах, доживших до наших дней с гиперборейских времен.

Глава 4

Сакральное знание

Что нужно нам, того не знаем мы;

Что ж знаем мы, того для нас не надо…

Иоганн Вольфганг ГЁТЕ

Многие древние авторы связывали северную цивилизацию с высочайшими достижениями в области науки, техники и цивилизации. Именно эти достижения и получили позже преломление в фантастических на первый взгляд мифологемах мирового фольклора. Всевозможные «чудеса» волшебных сказок и эпических сказаний – это не досужие вымыслы «темных людей», а закодированная в виде устойчивой образно-символичской формы информация о высокоразвитом и высокотехнологичном древнем социуме, оставившем о себе также память в виде многочисленных мегалитических построек, рассеянных в разных труднодостижимых точках планеты и не достижимых для воспроизведения при помощи современного уровня техники.

Универсальное научное знание, коим владели представители высокоразвитых цивилизаций (включая и гиперборейскую), также не было утрачено полностью и безвозвратно. До поры до времени оно находится в недоступных убежищах и хранилищах в разных концах Земли (в том числе под землей, под водой, под морским, речным, озерным и болотным дном), где еще ждет своих первооткрывателей. Понятно, что мировой фольклор содержит лишь смутные воспоминания о таком Универсальном знании и его использовании на практике в далекую эпоху благословенного Золотого века. И все же закодированный смысл фольклорных текстов (некогда исключительно устных, но теперь давным-давно записанных и воспроизведенных печатно) поддается рациональной расшифровке и реконструкции.

Некоторое время назад у нас доминировал наивный взгляд на всевозможные сказочные диковинки и былинные чудеса. Они представлялись чистой фантазией и вымыслом, в лучшем случае их было принято истолковывать, как народные чаяния и надежды на лучшую жизнь. Последний подход близок к истине, если только его спроецировать не в будущее, а в прошлое. Лучшая жизнь действительно когда-то существовала, а сказочный фольклор и былинный эпос, как уже отмечалось выше, содержат смутные воспоминания о былом благополучии и процветании, в том числе и техническом.

Взять, к примеру, такое в принципе заурядное для современных людей явление, как летательные способности и техника полета. Объяснение десяткам различных вариантов сказочных летательных сюжетов одно: человек всегда мечтал летать, как птица, и потому вынужден был компенсировать техническую неосуществимость своих желаний (до поры до времени) игрой воображения. В действительности все было не так: древняя техника полета – такое же неоспоримое явление, как и современная авиация и космонавтика. Только физические основы и технические принципы летательных аппаратов были несколько иными.

Мифологии и фольклор практически всех без исключения народов мира насыщены воспоминаниями о летающих существах, которые в символическо-образной форме раскрывают модель и древние приемы перемещения в воздухе. Чаще всего летательными способностями наделяются боги различных уровней (рис. 39). В Элладе древнюю технику полета олицетворял солнцебог Аполлон, родившийся, как известно, в Гиперборее, носивший соответствующий титул и эпитет, прибывший в свое время в Элладу, где его соотечественники по гиперборейскому образцу построили Дельфийский храм, и впоследствии регулярно – раз в 19 лет – посещавший на летающей колеснице свою северную родину. Сохранилось несколько изображений Аполлона, летящего к гиперборейцам. При этом художники упорно воспроизводили совершенно нетипичную для античной изобразительной символики крылатую платформу, восходящую, надо полагать, к какому-то реальному первообразу (рис. 40).

Рис. 39. Крылатые божества Древнего Востока

Воспоминания о летательных способностях наших далеких предков и прапредков теряются в седой древности. Согласно представлениям индоариев, которые сформировали ядро своей идеологии на полярной прародине, владыкой Севера и хранителем традиций Золотого века был бог богатства Кубера, он же – властелин Подземного царства и хранитель его несметных сокровищ. На отрогах вселенской горы Меру Кубера владел райским садом, но предпочитал жить под землей, где скопил несметные богатства. Среди множества волшебных диковинок, которыми обладал Кубера, была и летающая колесница. Впоследствии ее похитил злой демон (ракшас) Равана – главный соперник и враг всех ведических богов: на ней он сражался с Рамой – героем индийского эпоса «Рамаяна». Но создана летающая колесница была на Севере, что вполне соответствует сведениям древних авторов о гиперборейцах как о летающем народе. Еще Овидий писал об одеянии гиперборейцев – «будто бы тело у них одевается в легкие перья» (Ovid. Met. XV, 357), что дает основание предположить, что в далеком прошлом на Севере существовала чуть ли не «перьевая» (и одновременно – «меховая» и «деревянная») цивилизация. До сих пор у многих народов, включая лапландских саамов, приобских хантов и манси, а также многих других народов России существуют так называемые птичьи танцы. Подобные танцы широко распространены во многих архаичных культурах.

Рис. 40. Аполлон летит к гипербореям. С античной вазы

Думается, не случайно и в северном искусстве сложился настоящий культ крылатых людей. Среди наскальных рисунков Онежского озера множество изображений вероятных летательных аппаратов типа воздушных шаров. Есть среди них и предположительное изображение летящего гиперборейца.

Да разве только Север? Мой постоянный читатель и корреспондент из Татарстана Федор Игнатьевич Головин (о нем я уже рассказывал в книге «Тайны биосферы и ноосферы»), прислал мне фотографию народной вышивки с изображением крылатого человека (рис. 41), по выразительности не уступающего другим аналогичным изображениям. Конкретно это – татарский орнамент. Однако происхождение самих поволжских татар теряется во мгле гиперборейского прошлого.

Современные казанские татары (один из наиболее крупных, жизнестойких и культурных этносов России) – прямые наследники населения мощного средневекового государства Волжской Булгарии, а не кочевников татаро-монгол, вторгшихся на территорию Восточной Европы в XIII веке (как думают некоторые). В свою очередь, волжские булгары – потомки тюркоязычного племени так называемых протоболгар, которые переселились на Волгу из Северного Причерноморья и Приазовья в VII веке новой эры под ударами более сильного племенного объединения – хазар. (Другая часть протоболгар под водительством хана-пассионария Аспаруха мигрировала на Балканы, где, слившись с местными славянскими племенами, положила начало современной болгарской нации.)

Рис. 41. Орнаментальное изображение крылатого человека. Фото Федора Головина

Но мы-то знаем, что Волга и ее берега являлись одной из основных артерий, по которой потомки гиперборейцев продвигались на Юг от рубежей погибшей Прародины в поисках более подходящих для жизни территорий. А потому они не могли не оставить реальных и виртуальных следов о своем пребывании на берегах великой европейской реки. Изображение крылатого человека (гиперборейца?) – лучшее тому подтверждение. (Следует также принять во внимание, что ислам – а его татары исповедуют еще со времен Волжской Булгарии – накладывает запрет на изображение людей, поэтому неудивительно, что древнейший образ дошел до наших дней в столь схематической, орнаментальной форме.)

Русский фольклор также сохранил немало образов-символов летательных средств: летучий корабль, деревянный орел (рис. 42), ковер-самолет (рис. 43), ступа Бабы-Яги и др. Уместно также предположить, что особо любимые и чтимые на Руси образы птицедев Сирина, Алконоста, Гамаюна уходят своими корнями в глубокую гиперборейскую древность – не обязательно напрямую, а скорее всего опосредованно, через взаимодействие разных культур. Похожая птицедева – лебединая богиня – известна и у российских ненцев. Недавно при раскопках святилища на острове Вайгач, расположенном в акватории Ледовитого океана, было обнаружено множество литых бронзовых фигурок крылатых людей, вновь заставляющих вспомнить о гиперборейцах (рис. 44).

Рис. 42. Деревянный орел. Художник Л. Владимирский

Множество стилизованных бронзовых изображений птицелюдей было найдено в разных местах Прикамского региона и Приполярного Урала – образцы так называемого пермского звериного стиля (рис. 45). Почему-то их принято именовать «чудскими древностями» и привязывать к финно-угорской культуре: раз последними по времени аборигенами здесь являются коми, ханты, манси и др. народы, значит, именно им и принадлежат обнаруженные археологами предметы и изделия. Однако истоки финно-угорских, самодийских, индоевропейских и всех других народов следует искать в северной Гиперборее с единым языком и культурой. Именно в эту гиперборейскую древность уходят и корни «пермского стиля» с его крылатыми птицелюдьми, распространенными, впрочем, по всему земному шару – вплоть до Южной Америки и острова Пасхи.

Рис. 43. Ковер самолет. Художник Виктор Васнецов

«Механизм» архаичных полетов описан во множестве преданий северных народов. Например, в саамских преданиях он довольно прост: разжигался костер из стружек, накрывался мокрой рогожей, на рогожку мог садиться всяк желающий и его жаром поднимало на небеса аж до самого Господа Бога. Одним словом, саамский ковер-самолет. О таких полетах лопарей М.М. Пришвину поведал в начале ХХ века один живший среди них русский сказитель.

Рис. 44. Крылатые существа (гиперборейцы?) с острова Вайгач

Рис. 45. «Чудь летающая» – бронзовые фигурки из Прикамья

В «Калевале», где многие события развертываются на родине саамов – в Лапландии-Сариоле, описывается полет на орле старца-богатыря Вяйнямёйнена в далекие северные земли:

Богатырь из волн поднялся,

На крыло к орлу уселся,

У хвоста, у самой кости.

Вот несет орел небесный

Вяйнямёйнена седого,

Он несет его по ветру,

По пути ветров весенних,

К дальним Севера границам,

К той суровой Сариоле…

Практически теми же словами рассказывается о полете русских героев в северное Подсолнечное царство на деревянном орле в былине-сказке из классического 3-томного собрания Павла Николаевича Рыбникова (1831–1885):

Прилетел он в царство под солнышком,

Слезает с орла самолетного

И начал по царству похаживать,

По Подсолнечному погуливать.

Во этом во царстве Подсолнечном

Стоял терем – золоты верхи,

Круг этого терема был белый двор

О тых воротах о двенадцати,

О тых сторожах о строгих…

В прозаических текстах содержатся другие подробности. Русская народная сказка «Деревянный орел» записана в различных вариантах. В начале ее обычно появляются два мастера-умельца – ювелир и столяр. Один из них демонстрирует царской семье диковинку – золотую водоплавающую утку, другой – летающего деревянного орла:

<…> «Сел столяр на орла и повернул винтик. Поднял его орел и мигом вылетел по воздуху из царской палаты. Кинулись все к окнам, смотрят, рты разинули, а столяр над царским двором в воздухе разные круги делает. Влево повернет винтик – орел книзу летит, вправо повернет – подымается. У царя от удивления корона на затылок съехала, глядит он в окошко, оторваться не может. А все кругом словно замерли. Такого мастерства никто не видывал.

Покружил столяр по воздуху и обратно в палату влетел. Поставил орла в сторонку и к царю подходит:

– Ну как, царь-батюшка, доволен ли ты моим искусством?

– Слов не нахожу, так доволен, – царь отвечает. – Да как же ты этак умудрился? Да как же ты ему этот винтик пристроил?

Начал столяр царю объяснять, а в это время царица как ахнет, как закричит:

– Куда ты? Куда? Ах, ловите, остановите!

Обернулись все на ее голос – и видят: пока царь столяра расспрашивал, царевич молодой вскочил на орла, повернул винтик – и вылетел из окна на двор.

– Вернись скорей! Куда ты? Убьешься! – кричат ему царь с царицей.

А царевич махнул рукой, да и полетел через забор серебряный, которым дворец огорожен был. Повернул он винтик вправо – поднялся орел за облака и скрылся из глаз.

Царица без памяти лежит, а царь на столяра гневается.

– Это, – говорит, – ты нарочно такую штуку придумал, чтобы нашего сына единственного сгубить. Эй, стражники! Схватить его и бросить в темницу. А если через две недели царевич не вернется, вздернуть столяра на виселицу.

Схватили стражники столяра и кинули в темное подземелье.

А царевич на деревянном орле все дальше и дальше летит.

Любо царевичу. Просторно, вольно кругом. В ушах ветер свистит, кудри развеваются, под ногами облака проносятся, и сам царевич – словно птица крылатая. Куда хочет, туда в небе и поворачивает.

К вечеру прилетел он в неведомое царство, опустился на край города. Видит – стоит избушка маленькая.

Постучал царевич в дверь. Выглянула старушка.

– Пусти, бабушка, переночевать. Я тут чужой человек, никого не знаю, остановиться не у кого.

– Отчего не пустить, сынок. Входи, места много. Я одна живу.

Развинтил царевич орла, связал в сверток, входит к старушке в избушку.

Стала старушка его ужином кормить, а царевич расспрашивает: что за город, да кто в нем живет, да какие в городе диковинки.

Вот и говорит старушка:

– Есть у нас, сынок, одно чудо в государстве. Стоит посреди города царский дворец, а подле дворца – высокая башня. Заперта та башня тридцатью замками, и охраняют ее ворота тридцать сторожей. Никого в ту башню не пускают. А живет там царская дочь. Как родилась она, так ее с нянькой в той башне и заперли, чтобы никто не видел. Боятся царь с царицей, что полюбит царевна кого-нибудь и придется ее замуж на чужую сторону отдавать. А им с ней расставаться жалко: она у них единственная. Вот и живет девушка в башне, словно в темнице.

– А что, и верно хороша царевна? – спрашивает царевич.

– Не знаю, сынок, сама не видала, а люди сказывали – такой красоты во всем свете не сыщется.

Захотелось царевичу в запретную башню пробраться. Лег он спать, а сам все раздумывает, как бы ему царевну увидеть.

На другой день, как стемнело, сел он на своего деревянного орла, взвился в облака и полетел к башне с той стороны, где окошко в тереме было.

Подлетел и стучит в стекло.

Удивилась царевна. Видит – молодец красоты неописанной.

– Кто ты, добрый молодец? – спрашивает.

– Отвори окно. Сейчас все тебе расскажу.

Открыла девушка окно, влетел деревянный орел в комнату. Слез с него царевич, поздоровался, рассказал девушке, кто он таков и как попал сюда.

Сидят они, друг на друга глядят – наглядеться не могут.

Спрашивает царевич, согласна ли она его женой стать.

– Я-то согласна, – говорит царевна, – да боюсь, батюшка с матушкой не отпустят.

А злая нянька, которая царевну сторожила, все выследила. Побежала она во дворец и донесла, что так, мол, и так, к царевне кто-то прилетал, а теперь этот молодец в доме старушки скрывается.

Прибежала тут стража, схватила царевича и потащила во дворец. А там царь на троне сидит, гневается, дубинкой о пол стучит.

– Как ты, такой-сякой, разбойник, осмелился мой царский запрет нарушить? Завтра казнить тебя прикажу!

Повели царевича в темницу, бросили одного и крепкими замками заперли.

Наутро весь народ на площадь согнали. Объявлено было, что казнить станут дерзкого молодца, который в башню к царевне проник.

Вот уж и палач пришел, и виселицу поставили, и сам царь с царицей на казнь глядеть приехали.

Вывели царевича на площадь. А он обернулся к царю и говорит:

– Ваше величество, разрешите мне последнюю просьбу высказать.

Нахмурился царь, а отказать нельзя.

– Ну, говори.

– Прикажите гонцу сбегать в дом, к старушке, где я жил, сверток мой принести.

Не мог отказать царь, послал гонца. Принесли сверток.

А царевича в это время уже к виселице подвели, на лесенку поставили. Подал ему гонец сверток.

Развернул его царевич, вскочил на деревянного орла – да и был таков. Взвился он над виселицей, над царем, над всей толпой.

Ахнул царь:

– Лови его! Держи! Улетит!

А царевич направил орла к башне, полетел к знакомому окошку, царевну подхватил и перед собой на орла посадил.

– Ну, – говорит, – теперь нам с тобой никакая погоня не страшна.

И помчал их орел в государство царевича. А там бедный столяр в подземелье сидит, глаз с неба не сводит – не летит ли царевич обратно? Завтра две недели кончаются, висеть столяру на веревке, коли царский сын не воротится.

И вдруг видит – летит по небу орел деревянный, а на нем царевич, да не один, а с девушкой-красавицей.

Опустился орел посреди царского двора. Снял царевич с него невесту, к отцу с матерью повел. Рассказал им, где он пропадал две недели. Те от радости тревогу свою ему простили, а столяра из подземелья выпустили.

Великий пир царь устроил. Три месяца свадьбу праздновал».

За обычной сказочной атрибутикой здесь просматриваются такие технические детали, которые нарочно не придумаешь. Точно такие же технические подробности (только связанные с постройкой летательного аппарата) обнаруживаются в другой популярной народной сказке «Летучий корабль». Правда, здесь главный герой не царевич, а деревенский дурачок, советы же ему дает хранитель сокровенного знания, скрывающийся в лесу:

<…> «Взял дурень с собой топор и отправился в лес. Ходил-ходил по лесу и высмотрел высокую сосну: верхушкой в облака эта сосна упирается, обхватить ее впору только троим.

Срубил он сосну, стал ее от сучьев очищать. Подошел к нему старичок.

– Здравствуй, дедушка!

– Здравствуй, – говорит, – дитятко! Что это, дитятко, ты делаешь, на что такое большое дерево срубил?

– А вот, дедушка, царь обещал выдать свою дочку за того, кто ему летучий корабль построит, я и строю.

– А разве ты сможешь такой корабль смастерить? Это дело мудреное, пожалуй, и не сладишь.

– Мудреное не мудреное, а попытаться надо: глядишь, и слажу! Вот и ты кстати пришел: старые люди бывалые, сведущие. Может, ты мне что и присоветуешь.

Старичок говорит:

– Ну, коли просишь совет тебе подать, слушай: возьми-ка ты свой топор и отеши эту сосну с боков: вот этак!

И показал, как надо обтесывать.

Послушался дурень старичка – обтесал сосну так, как он показывал. Обтесывает он, диву дается: топор так сам и ходит, так и ходит!

– Теперь, – говорит старичок, – обделывай сосну с концов: вот так и вот этак!

Дурень старичковы слова мимо ушей не пропускает: как старичок показывает, так он и делает.

Закончил он работу, старичок похвалил его и говорит:

– Ну, теперь не грех передохнуть да закусить малость.

– Эх, дедушка, – говорит дурень, – для меня-то еда найдется, вот эта краюха черствая. А тебя-то чем угостить? Ты небось и не угрызешь мое угощение?

– А ну-ка, дитятко, – говорит старичок, – дай сюда свою краюху!

Дурень подал ему краюху. Старичок взял ее в руки, осмотрел, пощупал да и говорит:

– Не такая уж черствая твоя краюха!

И подал ее дурню. Взял дурень краюху – глазам своим не верит: превратилась краюха в мягкий да белый каравай.

Как поели они, старик и говорит:

– Ну, теперь станем паруса прилаживать! – И достал из-за пазухи кусок холста.

Старичок показывает, дурень старается, на совесть все делает – и паруса готовы, прилажены.

– Садись теперь в свой корабль, – говорит старичок, – и лети, куда тебе надобно. Да смотри, помни мой наказ: по пути сажай в свой корабль всякого встречного!

Тут они и распрощались. Старичок своей дорогой пошел, а дурень на летучий корабль сел, паруса расправил. Надулись паруса, взмыл корабль в небо, полетел быстрее сокола. Летит чуть пониже облаков ходячих, чуть повыше лесов стоячих…»

Дальше, как известно, в сказке «Летучий корабль» диковинки лишь приумножаются. Главный герой обретает друзей, обладающих сверхчеловеческими способностями: один слышит, что творится на другом конце земли, другой перемещается чуть ли не со сверхсветовой скоростью, третий стреляет и попадает в цель, находящуюся за тысячу верст, остальные действуют сообразно со своими прозвищами – Объедало, Опивало и Холодило. Не кажется ли вам, что за всеми этими сказочными образами скрывается некое тайное знание о вполне реальных вещах. В современной терминологии речь вполне может идти и о ноосферном видении, и о радиолокационном наведении на цель, и о электронном прослушивании, и о телепортации, и так далее – о чем угодно.

В великой персидской поэме Фирдоуси «Шахнаме», во многом основанной на древних преданиях, также рассказывается о полете царя Кей-Кавуса на орлах:

…И золотом крепким обил он престол,

И длинные крылья прибил по краям

Престола, все это придумавши сам.

По ляжке бараньей подвесить потом

Велел он на каждом копье золотом.

Привязаны мощных четыре орла

К престолу – то воля владыки была.

Воссел на престол он, гордыней ведом,

Тщеславьем своим опьянен как вином.

Лишь голод орлы ощутили, – тотчас

Рванулись к приманке и, вверх устремясь,

С престолом они над землей поднялись,

Над степью среди облаков понеслись.

Летят над горами степные орлы,

Летят над теснинами, полными мглы…

Царь, видно, хотел до небес долететь.

Чтоб даже на ангелов сверху глядеть. <…>

(Перевод Ц.Б. Бану-Лахути)

Безусловно, нельзя не вспомнить и кульминационный эпизод «Калевалы», где рассказывается о решающем морском сражении героев карело-финского эпоса с народом Похъёлы (Сариолы) за обладание волшебной мельницей Сампо. Действие происходит посреди моря-океана. Испробовав все боевые средства против сынов страны Калевы и потерпев неудачу, владычица Похъёлы – ведьма Лоухи – оборачивается гигантской птицей-«летучим кораблем». Вот как это выглядело в передаче народных сказителей:

Сто мужей на крылья сели,

Тысяча на хвост уселась,

Села сотня меченосцев,

Тысяча стрелков отважных.

Распустила Лоухи крылья,

Поднялась орлом на воздух.

(Перевод Л. Бельского)

Летательными способностями обладает и кельтская волшебница Моргана – она такая же ведьма, как и Лоухи, – только помоложе, поутонченней и покрасивее (кстати, по-кельтски ее имя звучит Морриген, что и по смыслу и по вокализации совпадает со славянской богиней смерти Мореной – Мораной):

Знает искусство она изменять обличье и может

В воздухе на новых крыльях взлетать, подобно Дедалу,

Если захочет, летит в Бристиду, в Карнот иль в Папию,

Если захочет, и к нам соскользнет с высокого неба.

Той же волшбе, говорят, и другие обучены сестры…

Гальфрид Монмутский. Жизнь Мерлина

В древних сказаниях других народов также встречаются упоминания о совершенных средствах воздушного передвижения. Так, в бурятской версии дальневосточного эпоса «Гэсэр» рассказывается о железной птице, сделанной, кстати, на Севере:

Стали хитрым трудом трудиться

Три владыки, три колдуна.

Сотворили огромную птицу,

Что, казалось, земле равна.

Рукотворная птица разом

На высокое небо взлетела —

Как земля, велико ее тело!

Распростертые мощные крылья

И луну и солнце закрыли.

Расширялась когтистою тучею,

В небе тварь пожирая летучую.

(Перевод Семена Липкина)

Однако имеются и более технологические описания подобных летательных аппаратов. И содержатся они в преданиях об Атлантиде, которые сохранились в секретных архивах розенкрейцеров, иллюминатов и масонов. В наполеоновские времена (на рубеже ХVIII и ХIХ веков) сведения эти стали публиковаться, но затем ими завладели теософы и антропософы. Не следует думать, что упомянутые легенды – сплошь мистическая выдумка и чепуха. Как раз наоборот. Если Платон, собирая все известные к тому времени сообщения об Атлантиде, опирался в основном на устную традицию, то в секретных архивах тайных орденов наверняка сохранились подлинные документы. К таковым относятся, видимо, и карты эпохи Александра Македонского, которыми пользовался Колумб, а также отец и сын Меркаторы[26].

Что касается Атлантиды, то ее судьба во многом сходна с судьбой Гипербореи: их постигла одинаковая участь, а по мнению некоторых античных авторов (например, Аполлодора), они попросту тождественны. Именно на масонско-теософские сведения о высокой технической развитости северной цивилизации ориентировался и А.В. Барченко, задумывая свою экспедицию на священное саамское Сейдозеро в Русской Лапландии и в другие сакральные места. Принять участие в этой экспедиции, как стало известно недавно из опубликованной переписки, он пригласил академика В.М. Бехтерева. Возможно, он видел и сами документы, возможно, рассказывал о них Ф.Э. Дзержинскому. А быть может, только намекал, что неплохо было бы всесильной службе безопасности раздобыть эти документы, в коих, промежду прочим, говорилось о научно-технических достижениях древней высокоразвитой цивилизации.

Немало уникальных сведений содержится и в древнеиндийских книгах. Некоторые из них упоминает Б. Тилак в своем труде «Полярная родина в ведах». Например, подробности, касающиеся передвижения по небу Ашвинов – божественных братьев-близнецов, которым только в Ригведе посвящено 54 гимна. Среди множества подвигов и благих деяний этих любимцев и покровителей древних ариев – спасение Бхуджьи, покинутого в гуще облаков. Откликнувшись на призыв Бхуджьи о помощи, Ашвины спасли его, вывезя на стовесельном корабле, свободно передвигавшемся по воздуху (напомню еще раз, что воздушная ладья Лоухи, описанная в «Калевале», тоже стовесельная). Но перед тем Ашвины пытались использовать и другие имевшиеся в их распоряжении летательные аппараты: четыре воздушных корабля с водонепроницаемой обшивкой, одушевленную (?!) крылатую лодку, три летающие колесницы, имеющие сто ног (?!) и шесть упряжных лошадей. К этому надо прибавить, что и сами Ашвины, наподобие солнцебогов, разъезжали по небу на летающих колесницах. О мощной военной летательной технике, использованной во время великой битвы между Пандавами и Кауравами, говорится также в величайшей поэме древности – «Махабхарате».

Сообщения о высокоразвитой летательной технике древности подверглись взыскательной научно-технической экспертизе со стороны серьезных ученых. Один из видных специалистов и пионеров в области воздухоплавания, авиации и космонавтики профессор Николай Алексеевич Рынин (1877–1942) издал в 1928–1932 годах уникальный 9-томник «Межпланетные сообщения», где собрал все доступные к тому времени сведения по истории и предыстории вопроса, включая древние и средневековые легенды и гипотезы писателей-фантастов. Рынин попытался дать беспристрастную оценку техническим достижениям древних гиперборейских и атлантидских авиаторов.

По теософским данным, первобытные летательные аппараты строились либо из легкого металла, либо из специально обработанного дерева (последнее в наибольшей степени подходит для летающего корабля Лоухи). Древние «летучие корабли» были разных типов и размеров. Они могли перевозить по воздуху от 5 до 100 человек (последняя цифра соответствует данным «Калевалы»). Между прочим, беспримерный компендиум Рынина, посвященный мифологическим и научно-фантастическим полетам над Землей и за ее пределами, начинается с «Калевалы», с подъема Лоухи к Солнцу и Месяцу и их похищения.

Летали древние корабли ночью и днем, в темноте светились. В качестве движущей силы использовалась субатомная энергия громадной мощности. Первобытный самолет состоял из центрального корпуса, боковых крыльев, килей и рулей. Сзади имелось два подвижных сопла, через них вырывались потоки огненной субстанции. Короче, принцип движения летательного аппарата был ракетным. Кроме того, под дном корабля находилось еще восемь сопел, с их помощью обеспечивался вертикальный взлет корабля. Реактивные аэропланы управлялись в полете автоматически, навигация осуществлялась при помощи визир-компасов. Скорость полета достигала 200 километров в час [вообще-то это не так уж и много. – В.Д.]. Летали аппараты на высоте 300–400 метров [тоже, прямо скажем, не слишком высоко, но зато напоминает современную крылатую ракету. – В.Д.]. Горы не перелетались, а облетались. После гибели Атлантиды (по утверждениям теософов, это произошло в 9564 году до н. э.) часть ее уцелевших жителей перелетела на таких кораблях на другие континенты.

Еще во II веке н. э., как сообщает знаменитый писатель Лукиан, бытовала поговорка (правда, с шутливым оттенком) – «Летает, подобно гиперборейцу». Крупнейший философ-неоплатоник Ямвлих (не позже 280, возможно в 245 – ок. 330) приводит другой факт. Рассказывая о гиперборейце Абарисе, одном из учителей Пифагора, он сообщает о двух таинственных «стрелах»: одна из них помогала определить правильное направление (судя по всему, речь идет о магнитном компасе), на другой можно было летать (должно быть, размеры такой стрелы приближались к размерам летательного аппарата не меньше планера), за что ее владелец даже был прозван Небоходом. «…Летая на дарованной ему стреле Аполлона Гиперборейского, – пишет Ямвлих в трактате “Жизнь Пифагора”, – он переправлялся через реки, моря и непроходимые места, в некотором смысле ходя по воздуху».

Дополнительным доводом в пользу существования в древности летательной техники может послужить еще один факт. Археологов не перестает удивлять обилие так называемых крылатых предметов, постоянно находимых в эскимосских могильниках и относимых к самым отдаленным временам истории Арктики – многие из них испещрены солярными знаками. (Между прочим, по эскимосским преданиям, прародители этого народа когда-то прилетели на Север на железных птицах.) Сделанные из моржового клыка распростертые крылья из эскимосских могильников, не вписывающиеся ни в какие каноны, наводят на мысль о древних летательных приспособлениях.

Впоследствии крылатые символы, передаваясь из поколения в поколение, распространились по всему свету и закрепились практически во всех древних культурах: египетской, ассирийской, хеттской, персидской, ацтекской, майя и так – до Полинезии. Ныне парящие крылья как архетип (подсознательная память о заре человечества) стали эмблемой российской авиации и космонавтики.

* * *

Русский фольклор изобилует мифологемами, в которых закодировано сакральное знание, коим владели наши далекие пращуры – наследники нордической традиции и технического опыта древней Гипербореи. Это – молодильные яблоки (за которыми в эллинских мифах ходил Геракл в гиперборейский сад Гесперид), живая и мертвая вода (русский вариант напитка бессмертия), скатерть-самобранка, сапоги-скороходы, ковер-самолет. Безусловно, сюда же относится и знаменитый сказочный «телевизор» – серебряное (в некоторых вариантах – золотое) блюдечко с наливным яблочком, позволяющее видеть все, что ни пожелаешь (его дарит сказочной героине вещая старушка – еще один матриархальный мотив, свидетельствующий о глубокой архаике сюжета):

Катись, катись, яблочко,

По серебряному блюдечку,

Покажи мне на блюдечке

Города и поля,

И леса и моря,

И гор высоту,

И небес красоту.

Катится яблочко по блюдечку, наливное по серебряному, а на блюдечке все города видны, села на полях, и корабли на морях, и гор высота, и небес красота, ясное солнышко со светлым месяцем кружатся, звезды в хоровод собираются; так все чудесно, что ни в сказке сказать, ни пером описать».

Индоевропейский эпос и фольклор переполнены реминисценциями об использовании в многочисленных и кровопролитных войнах, которые вели доарии, совершенной военной техники и таинственного всеуничтожающего оружия. В древнеиндийской литературе для его обозначения даже существовал специальный термин – Астравидья. Классическими примерами, дожившими до наших времен, безусловно, следует считать подробные описания, которые можно найти в великих эпических поэмах древности – «Махабхарате» и «Рамаяне». Так, в «Махабхарате» рассказывается об «оружии Брахмы», очень напоминающем ядерную или термоядерную бомбу. В стихотворных шлоках (строках) говорится, как сверкающий снаряд, обладающий сиянием огня, лишенного дыма, был обрушен на противника. Густой туман внезапно покрыл войско. Все стороны горизонта погрузились во мрак. Поднялись смертельные вихри. Мир, опаленный жаром чудо-оружия, казалось, сошел с ума: слоны, обожженные пламенем, мчались с ревом, объятые ужасом. Тысячи колесниц, людей и боевых слонов были сожжены, испепелены чудовищным взрывом. Доставлялось оружие с помощью огромной «железной стрелы», в коей нетрудно угадать очертания современной ракеты.

«Рамаяна» также не жалеет красок на описание «оружия Брахмы»:

Стрела златоперая все вещества и начала

Впитала в себя и немыслимый блеск излучала.

Окутана дымом, как пламень конца мирозданья,

Сверкала и трепет вселяла в живые созданья. <…>

И – смерти приспешница – ратников мертвых телами

Кормила стервятников эта несущая пламя.

(Перевод Веры Потаповой)

Нечто подобное рисует и древнегреческая титаномахия, описывающая в ужасающих подробностях смертельную борьбу олимпийских богов и титанов за власть над миром. В эллинских мифологических сказаниях говорится и о Гиперборее, где, судя по всему, и происходила эпохальная битва. Как рассказывает римский астроном II века н. э. Юлий Гигин, после решающей победы, одержанной богами-олимпийцами, они спрятали чудо-оружие в Гиперборее. (Дословно Гигин рассказывает про то, как свою всепоражающую огненную стрелу и перун (молнию) Юпитера солнцебог Аполлон «зарыл на Гиперборейской горе».) В русских сказках и былинах также описываются аналогичные воинские чудеса, хотя и не столь подробно, как, скажем, в индийском эпосе. Известны и носители похожего сверхмощного оружия: Змей Горыныч в их числе. Обычно же вражеское войско уничтожается с помощью какого-либо волшебного предмета или волшебного слова (заклинания). Впрочем, самым действенным оружием витязей и богатырей (как и самого народа) всегда оставался русский дух и ноосферное покровительство…

Часть II

Герои и недруги

В стране угрюмой и суровой,

Где, отливаясь на снегах,

По долгим зимам блеск багровый

Колышется на небесах;

Где горы льдов вздымают волны,

Где всё – лесов и неба ширь —

Величьем дел господних полны,

Встает избранный богатырь:

Велик, могуч, как та природа,

Сам – как одно из тех чудес,

Встает для русского народа

Желанным посланцем с небес…

Аполлон МАЙКОВ

Глава 1

Праотцы и вожди

А древние пращуры зорко

Следят за работой сынов…

Валерий БРЮСОВ

Богатыри родные,

В вас светят небеса,

В вас водные, степные,

Лесные голоса.

Мгновенья потонули,

Но, жезл поднявши свой,

Вы молодость вернули,

И смех, с водой живой.

И где сошлись дороги,

Ваш образ – как звезда.

Богатыри, вы боги,

Вам жить и жить всегда.

Константин БАЛЬМОНТ

Мир русского фольклора неповторим и неисчерпаем. В нем есть общепризнанные фавориты и герои, так сказать, второго плана. Но это с позиций нашего времени. Сегодня практически неизвестно, как и почему совершенно определенные исторические реалии вызвали к жизни, например, с детства знакомые былинные образы. Объяснения, собственно, есть, но они все крутятся вокруг сравнительно недавней истории: Киевская Русь с собирательным образом князя Владимира Красное Солнышко и его вассальных богатырей, набеги степняков, татаро-монгольское нашествие (рис. 46). В действительности же этот и другой ему подобный антураж – результат позднейшего переосмысления более древних, но, к сожалению, изгладившихся в памяти событий. Сохранились лишь ключевые понятия да имена лиц, живших в баснословно далекие времена. И тем не менее смысловая реконструкция, базирующаяся на ноосферных источниках, позволяет в основных чертах понять роль и значение сохранившихся мифологем и закодированной в них информации. Попробуем взглянуть под этим углом зрения на некоторых былинных и сказочных персонажей.

Рис. 46. Богатырский поединок. Художник Н. Кочергин

Святогор

От Святогорова цикла былин и сказаний, который, вне всяких сомнений, был когда-то обширным и разветвленным, до наших дней дошли жалкие крохи.

Настоящее имя старейшины русского богатырского пантеона – Светогор (рис. 47): именно так поименован он во многих былинах и прозаических пересказах (по существу, сказах) по месту своего рождения и обитания Светлым горам, расположенным далеко на Севере (отчего они еще иногда называются Сиверными горами):

На тых горах высоких, <…>

Был богатырь чудныи,

Что ль во весь же мир он дивныи,

Во весь же мир был дивныи,

Не ездил он на святую Русь,

Не носила его да Мать сыра земля…

Таким образом, 1-й слог в имени Святогора в его истинном звучании и смысле означает не «святость», а «свет». Но и 2-й слог, если копнуть поглубже, не так прост, как кажется на первый взгляд. Далеко не факт, что он означает «горы», где действительно развертываются основные события Святогорова былинного цикла. Если обратиться к самым истокам мировой культуры, когда человечество представляло собой единую и нерасчлененную этнолингвистическую и социокультурную общность, – то сама собой напрашивается параллель: лексема «гор» вполне может означать имя сокологолового древнеегипетского солнцебога Гора (Хора), сына Осириса. Правда, было все это во времена, когда прапредки будущих египтян обитали на Севере и даже не помышляли о том, что им когда-нибудь придется мигрировать к африканским берегам Нила.

Рис. 47. Святогор. Художник Н. Кочергин

В древнерусской и древнеславянской мифологии солнцебог Гор (Хор) известен в несколько иной огласовке – Хорс (так именовалась одна из ипостасей солнца, ставшая языческим божеством и дожившая до принятия христианства). Этот вопрос я подробно рассматривал в предыдущих книгах настоящей серии. Сейчас же речь пойдет несколько о другом. Если согласиться с высказанной гипотезой о сопряженности имен Гора (Хора) и Святогора, а также о «солнечной семантике» последнего, то имя Святогора в его первоначальном смысле вполне могло означать «Светлое Солнце». Подобное словосочетание хорошо известно из ряда древнерусских текстов. «Светлое и тресветлое (!) Солнце!» – обращается в «Слове о полку Игореве» к древнему космическому божеству княгиня Ярославна, стоя в Путивле на городской стене.

Древнеегипетский Гор (Хор) рожден Исидой от умерщвленного Осириса. Возмужав, сокологоловый бог расправился с Сетом – убийцей отца. У Гора (Хора) пятеро детей; это – пять звезд «Бедра Коровы», так египтяне называли теперешнюю Большую Медведицу – главное созвездие Северного полушария. Дословно имя Гор (Хор) означает «высота», «небо»; его глаза: правое – Солнце, левое – Луна, оба олицетворяют свет. Вот и стало все на свои места: древнеегипетский Гор (Хор) оказался таким же «СВЕТОГОРОМ», как и древнерусский.

Известно также, как звали отца Святогора – Колыван (от прозвания древнего индоевропейского солнцебога Коло). Оба они – и Святогор, и его отец великаны. Колыван – кузнец-волшебник и, хотя он слеп, денно и нощно трудится в сакральной кузнице.

Сюда, специально для знакомства с отцом, Святогор привозил своего названого брата – Илью Муромца. Колыван был настолько необуздан и силен, что ему было невозможно даже руку подать. Потому-то Святогор посоветовал Илье протянуть отцу не ладонь, а раскаленный кусок железа. Слепой старик-исполин спокойно взял огненную чушку, сдавил и проговорил: «Крепка твоя рука, Илья. Хорош ты богатырек». Впоследствии Илья еще раз навестит Колывана по просьбе умирающего Святогора, дабы получить от отца «вечное прощеньице». Многое пришлось пережить Святогору на своем веку. Записи фольклористов донесли до нас два знаковых эпизода, предшествовавших встрече с Ильей Муромцем: женитьба Святогора и первое испытание судьбы.

Это предание сохранилось только в прозаическом пересказе П.Н. Рыбникова. Здесь местом действия являются Сиверные (Северные) горы, где находится волшебная кузница Колывана, Поморское царство, где живет будущая невеста богатыря-волота (на Севере оно может располагаться только на берегу Ледовитого океана или его морей), и Святые (Светлые) горы, где живет сам исполин. А начинается сказ со второго эпизода, который невозможно не упомянуть, – со знаменитой встречи Святогора с Микулой Селяниновичем и его чудесной «сумочкой переметной». Хранилась в ней тяга земная, да не далась она Святогору: как ни тужился великан – не смог даже приподнять той сумы (рис. 48):

Наеждяет [так!] Святогор-богатырь

Во чистом поли он на сумочку да скоморошную,

Он с добра коня да не спускается,

Хотел поднять погонялкой эту сумочку —

Эта сумочка да не ворохнется.

Опустился Святогор да со добра коня,

Он берет эту сумочку да одной рукой —

Эта сумочка да не сшевелится;

Как берет он обеми [так!] руками,

Принатужился он силой богатырской,

По колен ушел да в Мать сыру землю, —

Эта сумочка да не сшевелится,

Не сшевелится да не поднимется.

Говорит Святогор да он про себя:

«Да много я по свету еждивал,

А такого чуда я не видывал,

Что маленькая сумочка да не сшевелится,

Не сшевелится да не здымается,

Богатырской силы не сдавается»…

В этом эпизоде закодирована бездна сакральной информации, связанной прежде всего с возможностью владения и управления колоссальной природной силой (тягой земной) – вполне гиперборейские реминисценции. Любопытно также, что в приведенном отрывке сумочка в конечном счете принадлежит не кому-нибудь, а скоморохам – древнему сакральному братству, владевшему тайным знанием, архаичными песнопениями и испокон веков свободно бродившему по Руси.

Рис. 48. Святогор и тяга земная. Художник Иван Билибин

После неудачи с неподъемной сумочкой захотелось Святогору узнать про свою судьбу и что ему на роду написано. Микула предсказывать ничего не стал, но поведал, что далеко на Северных горах «под великим деревом» (отголосок мировой легенды о Космическом древе) стоит кузница, в ней кузнец-провидец кует два тонких волоса и знает все про судьбу каждого (знаменитый общеславянский всезнающий Дед Всевед). Добрался Святогор до вещего ковача, тот ему все и поведал. В Поморском царстве найдет богатырь свою суженую, она вот уже как тридцать лет «лежит в гноище», покрытая коростой. Нашел Святогор ту страдалицу – тело от струпьев, что «кора еловая». Подумал: «На что нужна такая жена». Ударил ее мечом в грудь и ускакал. Хорошо, что денег не забыл оставить. А девица тем временем очнулась и превратилась в неописуемую красавицу. На деньги, оставленные вероломным женихом, разбогатела и поплыла «по славну по синю морю» к «городу великому» на Светлых горах, где и нашла Святогора. Тот ее не узнал, но тотчас же влюбился, и в урочный час стала красавица его женой. А как повел богатырь новобрачную к супружескому ложу да увидал шрам-рубец от своего же меча, то сразу обо всем догадался и, главное, понял: не уйти никуда от своей судьбины.

Рис. 49. Святогор везет жену в хрустальном ларце. Художник Иван Билибин

Далее в Святогоровом цикле былин и сказаний сохранились только эпизоды встречи с Ильей Муромцем и трагической смерти самого Святогора. Впрочем, знакомство и побратимство двух богатырей также началось с трагедии. Помимо венчанной жены, о которой говорилось выше, у Святогора была еще жена невенчанная. Он повсюду возил ее с собой в хрустальном ларце (рис. 49) и выпускал подышать и поразмяться только во время остановок. Однажды, когда Святогор заснул, а жена томилась возле спящего мужа, появился Илья Муромец и спрятался на дереве. Что предприняла женщина в столь пикантной ситуации? Спящего богатыря она будить не стала, а принялась соблазнять Илью (рис. 50). И не безуспешно:

<…> Едет богатырь выше лесу стоячего,

Головой упирает под облаку стоячую [так!],

На плечах везет хрустальный ларец,

Отмыкал ларец золотым ключом:

Выходит оттоль жена богатырская —

Такой красавицы на белом свете

Не видано и не слыхано,

Ростом она высокая,

Походка у нее щапливая,

Очи ясного сокола,

Бровушки черного соболя,

С платьица тело белое.

Как вышл из того ларца, собрала на стол,

Полагала скатерти бранные,

Ставила на стол ествушки сахарние,

Вынимала из ларца питьица медвяные.

Пообедал Святогор-богатырь

И пошел с женою в шатер проклаждатися [так!],

В разные забавы заниматися.

Тут богатырь и спать заснул,

А красавица жена его богатырская

Пошла гулять по чисту полю

И высмотрела Илью в сыром дубу.

Говорит она таковы слова:

«Ай же ты дородний добрый молодец!

Сойди-ка со сыра дуба,

Сойди, любовь со мной сотвори, —

Буде не послушаешься,

Разбужу Святогора-богатыря

И скажу ему,

Что ты насильно меня в грех ввел».

Нечего делать Илье, —

С бабой не сговорить,

А со Святогором-богатырем не сладить;

Слез он с того сыра дуба

И сделал дело повеленное…

Рис. 50. Жена Святогора соблазняет Илью Муромца. Художник Иван Билибин

Порядочная стерва, одним словом, эта Святогорова жена оказалась. После ряда перипетий, когда обнаружился обман, Святогор собственноручно казнил неверную жену:

Он отмыкал-то скоро всё хрустальнёй ларець-от как,

Выпускал-то он свою да молоду жену;

Он хватал тогда да саблю острую,

Сказнил он у жене [так!] да буйну голову…

С Ильей же стал Святогор побратимом на веки вечные и отправился вместе с ним по рубежным землям:

Ездили они по щелейкам

[щелейки – «скалы». – В.Д.],

Разъезжали тут оны да по Святым горам,

Ездили оны по многу времени,

Ездили оны да забавлялись…

Только недолго пришлось богатырям вместе век вековать. Знать, на роду было Святогору написано: как появится на его пути достойный преемник, передать ему свою сакральную силу и отойти в мир иной. Так и произошло. Встретился на их пути огромный каменный гроб. Лег в него Илья – как сказано в одном прозаическом тексте, оказался он велик, как мушке мелкой. Лег Святогор – в самый раз хоромина пришлась. Крышкой прикрылся и всё – назад отодвинуть не в силах:

Приехали они да в одно местo,

Лежит-то гроб да ведь каменный,

Лежит-то ведь гроб да устроен-то.

«Ай же ты, Ильюша, ложись во гроб».

Илья свалился да во гроб,

Как гроб Ильи не пристанет-то,

Очень широкий, очень длинныих.

«А нет, так нунь не устроен гроб,

Мне теперь этот да не ладен есть».

Говорит Святогор таковы слова:

«Выходи, Илья, поскорехоньку,

А не для тебя ведь гроб устроен-то,

А мне-то, я думаю, подойдет теперь».

Илья-то вышел с гроба, воспрогoворит:

«Не лажно те ложиться во этот гроб, —

Тебе ведь с гроба нунь не повыйти ведь».

Да как-то только лег-то ведь Святогор-то ведь,

Да гроб-то по его будто есть.

«Прикрой-ка ты еще да ведь крышку-то, —

Крышка тут рядом да лежит-то ведь».

Как клал Илья да ведь крышку ведь

На того ли на Святогора на него-то.

«Как сымь-то ты крышку ведь».

Илья принялся он да за крышку ведь, —

Как крышка тут будто приросла,

Никак не мог, не может да ведь крышки взять. <…>

Попытался Илья мечом крышку изрубить (рис. 51), да не тут-то было: на месте каждого удара тотчас же появлялся железный обруч, еще сильнее охватывая гроб. Так и не смог Святогор из ловушки выбраться (данный эпизод, кстати, совпадает с древнеегипетским мифом о кончине Осириса, что доказывает их общее происхождение). Понял Святогор, что смерть пришла. Была в смертной гробнице щелочка (по другим вариантам – окошечко). Через нее-то и произошел акт передачи силы и старшинства от Святогора к Илье, который носит ритуально-мистический характер: Святогор лежит в каменном гробу, и в этот момент «пошла из него да пена вон»[27]. При помощи этой таинственной «пены» и совершился акт передачи силы от одного богатыря к другому:

Говорил Святогор да таково слово:

«Ты послушай-ко, крестовой ты мой брателко!

Да лижи ты возьми ведь пену мою,

Дак ты будешь ездить по Святым горам,

А не будешь ты бояться богатырей,

Никакого сильнего могучего богатыря». <…>

Ну и, конечно, главный завет, данный Святогором перед смертью Илье: «Можешь ты воевать, доброй молодец, / Зачишшать [так!] свою Россиюшку».

Рис. 51. Илья Муромец пытается освободить Святогора из гроба. Художник Иван Билибин

Александр Асов считает, что русский богатырь Святогор был одновременно и Атлантом. С этим можно согласиться. Если принять точку зрения, высказанную еще Аполлодором в «Мифологической библиотеке», согласно которой Атлантида тождественна северной Гиперборее. В XVIII веке данную концепцию обосновал известный астроном и политический деятель Жан Сильвен Байи (1736–1793). В таком случае в ряде наиболее архаичных былин мы находим глухие отзвуки былых гиперборейских времен. Об этом же свидетельствуют и сказания о других русских богатырях, и в частности о Вольге.

Вольга

Во многих текстах былин о Вольге, записанных в разных местах, он именуется Волхом (В)сеславьевичем, то есть «волхвом». В дальнейшем в народном представлении архаичный образ Вольги даже слился с исторической фигурой другого волхва и князя-жреца – Олега Вещего. Вместе с тем в имени Волх (Вольга) скрыт еще один более глубокий пласт, связанный со старославянским названием «великана» – «волот» (оба слова – однокоренные). Волх Всеславич он и волхв, и волот (великан). Это многое проясняет в весьма загадочном былинном образе, естественно вписывающемся (вместе с исполином Святогором) в общекультурную концепцию и легендарную историю, согласно которой в древнейшие времена на земле обитала особая раса людей-великанов.

Рис. 52. Дружина Вольги. Художник Иван Билибин

С точки зрения языческого мировоззрения Волх (В)сеславьевич – даже и не имя, а скорее достойный и почетный титул типичного вождя и жреца, предводителя небольшой дружины воинов-профессионалов (рис. 52). Они побеждают не числом, а умением, хитростью, внезапностью, искусной стратегией и тактикой. Сам Вольга – богатырь, способный менять облик, превращаясь то в рыбу, то в птицу, то в зверя. Он и дружинников своих может оборотить в муравьев и вместе с ними незаметно проникнуть во вражескую крепость. В целом же оборотнический «реестр» богатыря таков:

<…> Он-то всех ведь пал хитрей да изо всех мудрей.

Ише тот ли ведь Волх да Светославёвич:

Овернулсэ-то он перво всё серым волком,

Во втрой раз вернулсэ черным вороном,

Он ише же овернулсэ-то оленём-золоты рога,

Он ише же обернулсэ горностаюшком,

Как ише Волх овернулсэ мурашом малым. <…>

В приведенном фрагменте из памяти сказителя выпала еще одна из колоритнейших (воистину – индоарийских!) аватар Вольги – щука (рис. 53). Его рождение – из ряда вон, оно не вписывается в обычную схему рождения былинных героев. По существу Вольга – сын Змея, от которого забеременела его мать-княгиня[28]:

Ходила княгиня по крутым горам,

Ходила она с горы на гору;

Ступала княгиня с камня на камень,

Ступала княгиня на люта змея,

На люта змея на Горыныча,

Вокруг ее ножки змей обвился,

Вокруг ее башмачка сафьянова,

Вокруг ее чулочка скурлат-сукна,

Хоботом бьет ее в белыя груди,

Во белы груди человечески;

Целует во уста ее сахарныя,

От того княгиня понос понесла,

Понос понесла, очреватела;

Носила в утробе чадо девять месяцев. <…>

Рис. 53. Иллюстрация Ивана Билибина к былине о Вольге

Странная, конечно, ситуация, но не вполне безнадежная для понимания и объяснения. Если представить, что в описаниях фантастической любви отвратительного змея и прекрасной молодой женщины в скрытом и трансформированном виде говорится не о пресмыкающемся, а о тотеме змея, то все становится на свои места: представители соседнего племени, клана, поклонявшиеся змею, брали в жены славянских красавиц, и от этого союза рождались будущие богатыри. Можно пойти еще дальше в глубь веков и тысячелетий – в эпоху матриархата, когда женщины сами определяли себе избранников (именно – во множественном числе!), среди которых могли оказаться и представители мужского братства, связывающего свои сакральные ритуалы и традиции со все тем же змеем[29].

Ты меня сватаешь, мама,

Сватаешь, а не спросишь,

Хочу ли я пойти замуж.

Змей меня любит, мама,

Змей любит, возьмет меня в жены.

Под вечер ко мне приходит,

И нынче придет под вечер. <…>

(Перевод Давида Самойлова)

Рождение Вольги столь же чудесное, как и его зачатие. В другом былинном тексте, записанном еще Киршей Даниловым, повествуется:

<…> А втапоры княгиня понос понесла,

А понос понесла и дитя родила.

А и на небе просветил светел месяц,

А в Киеве родился могуч богатырь,

Как бы молодой Волх Всеславьевич:

Подрожала сыра земля,

Стряслося славно царство Индейское,

А и синее море сколыбалося

Для-ради рожденья богатырского

Молода Волха Всеславьевича;

Рыба пошла в морскую глубину,

Птица полетела высоко в небеса,

Туры да олени за горы пошли,

Зайцы, лисицы по чащицам,

А волки, медведи по ельникам,

Соболи, куницы по островам.

А и будет Волх в полтора часа,

Волх говорит, как гром гремит:

«А и гой еси, сударыня матушка,

Молода Марфа Всеславьевна!

А не пеленай во пелену червчатую,

А не поясай во поесья шелковые, —

Пеленай меня, матушка,

В крепки латы булатные,

А на буйну голову клади злат шелом,

По праву руку – палицу,

А и тяжку палицу свинцовую,

А весом та палица в триста пуд».

А и будет Волх семи годов,

Отдавала его матушка грамоте учиться,

А грамота Волху в наук пошла;

Посадила его уж пером писать,

Письмо ему в наук пошло.

А и будет Волх десяти годов,

Втапоры поучился Волх ко премудростям:

А и первой мудрости учился

Обертываться ясным соколом;

А и другой-то мудрости учился он, Волх,

Обертываться серым волком;

А и третей мудрости-то учился Волх

Обертываться гнедым туром – золотые рога. <…>

В приведенном фрагменте существенным представляется и поминание Индейского царства. С чего бы это вдруг? В былинах или сказках подобное географическое понятие встречается крайне редко. И все же кое-где проскальзывает. Случайно это или не случайно? «Специалисты» по фольклору в один голос скажут: случайно! А я возрожу им не менее твердо: нет, не случайно. В былине о Вольге в десятижды трансформированном и приспособленном к русским реалиям виде содержатся смутные воспоминания о стародавней гиперборейской эпохе, когда племена индоариев, продвигаясь с Севера на Юг, соприкасались с другими индоевропейскими протоэтносами (в данном случае – со славянскими и проторусским).

В данной связи интересно вообще разобраться в том, что представляет собой архаичный корень «инд» и каково его значение в русском языке. По скрупулезному подсчету специалистов-историков, разделяющих концепцию полярной прародины человечества, на Русском Севере с гиперборейских времен сохранилось множество топонимов и гидронимов с корневой основой «инд» (а также другими типичными ведическими корнями – «ганг», «рам», «сур», «свар», «пан» и т. п.). Но сейчас речь пойдет о другом. В русском языке, оказывается, тоже имеются архаичные слова с тем же корнем. Нет не вторичные образования (вроде «индейка», «индиго», «индий» и др.), появившиеся сравнительно недавно, а такие, которые восходят к самым истокам былой индоевропейской этнолингвистической общности.

Имеется, скажем, в русском языке на первый взгляд ничего не говорящее словечко «инда» («индо»). В современных словарях оно проходит по классификации союз и частица одновременно. В классической русской литературе слово это эксплуатировалось достаточно активно, но в основном в усилительном плане (например: «инда тоска возьмет» и т. п.). Между тем Владимир Даль так расшифровывает данное слово: еще во время составления его словаря «инда» означало «иной», а это, как говорится, совершенно иное дело (тавтологии здесь избежать трудно). Следовательно, индоарии во времена гиперборейских миграций для тех, с кем им приходилось сталкиваться (и кто отвергал пантеон ведических богов во главе с громовержцем Индрой), могли быть всего-навсего иными людьми, иным народом, а Индия – иной страной[30]. Вполне возможно, что и современное слово «иной» – всего лишь сокращение (достаточно позднее) первичной лексемы «индой». Такое сокращение типично для русского языка: достаточно вспомнить, как образовались современные названия некоторых русских городов – Брянск (первоначально – Добрянск), Псков (первоначально – Плесков), Тверь (первоначально – Твердь).

Описание «тоя Индеи богатыя» далекой гиперборейской эпохи содержится и в другой популярной былине – о Дюке Степановиче (рис. 54), который и сам родом оттуда. Эта былинная «Индия» могла быть в любом месте современной России, где во время миграций оказывались индоарийские племена:

Как поехали в Индею во богатую.

Не доедуци [так!] Индеи богатыя,

Выстали на гору на высокую. <…>

Увидели Индею богатую:

Там крышечки в домах золоченыя,

У них маковки на церквах самоцветныя.

<…> Идуть они по улицы [так!] по широкой,

Мостовые рудожелтыми песочками изнасыпаны,

Сорочинские суконца приразостланы,

Не замараешь-то сапожков зелен-сафьян. <…>

Неспроста, должно быть, спустя тысячелетия после гиперборейской эпохи Николай Клюев, имевший доступ к утраченной ныне сакральной информации и обладавший ноосферным видением, прозывал Россию Белой Индией. В его заветных стихах проступают забытые реалии стародавних гиперборейских времен и слышатся грустные напевы арийских переселенцев:

<…> За полем лесок, словно зубья гребней, —

Запуталась тучка меж рябых ветвей,

И небо – Микулов борозчатый глаз

Смежает ресницы – потемочный сказ.

<…> На дне всех миров, океанов и гор

Цветет, как душа, адомантовый бор, —

Дорога к нему с Соловков на Тибет,

Чрез сердце избы, где кончается свет,

Где бабкина пряжа – пришельцу веха:

Нырни в веретёнце, и нитка-леха

Тебя приведет в Золотую Орду,

Где Ангелы варят из радуг еду, —

То вещих раздумий и слов пастухи,

Они за таганом слагают стихи,

И путнику в уши, как в овчий загон,

Сгоняют отары – волхвующий звон. <…>

Рис. 54. Иллюстрация Ивана Билибина к былине о Дюке Степановиче

Подвиги Вольги со дружиною в Индейском царстве напоминают действия царевича Рамы во владениях демона Раваны – только в схематичном виде. В русской былине у властителя таинственного Индейского царства вполне гиперборейское имя – Салтык Ставрович. Хотя имя Салтык укоренилось на Руси в виде фамилии Салтыков, о его происхождении что-то определенное сказать трудно. Даже Макс Фасмер разводит руками и приводит в своем словаре две равноправные версии: слово «салтык, заимствовано либо из уйгурского (что, заметим, крайне маловероятно), где оно значит «подать», либо из татарского, где означает «хромой». Фасмера, как всегда, занесло не в ту сторону, ибо, по Далю, «салтык» – слово исконно русское и означает «лад, склад, образец». (Даль приводит массу пословиц и поговорок на сей счет, которые заведомо не могут быть тюркскими: например, «на свой салтык» означает «на свой лад».) Что касается отчества «индейского царя» Салтыка, то, хотя в греческом языке «ставр» означает «крест», – к имени Став(е)р он вряд ли имеет какое-то отношение: Став(е)р – исконно русское имя, восходящее к гиперборейским временам (известен даже былинный цикл о богатыре Ставре Годиновиче, а в былинах, как хорошо известно, имена греческого происхождения почти не встречаются). Супругу Салтыка Ставровича тоже величают совсем по-гиперборейски – Елена Аздяковна (Елена – понятно, имя ее отца Аздяка – более чем загадочно).

В некоторых редких записях былин о Вольге зафиксирована и его смерть: она оказалась столь же мистической, как и вся его жизнь. Смерть богатыря-оборотня наступила от «камня огромного»: совершая, по всей видимости, какие-то магические действия, Вольга не сумел преодолеть сакральную силу камня (чем-то напоминающую «тягу земную» в «сумочке переметной») и перепрыгнуть через него. Тут ему и смерть пришла…

Словен и Рус

Предания о первопредках того или иного народа широко распространены по всему миру. Есть они и у русских (рис. 55). Однако по ряду причин долгое время существовали только в устной форме и относились к разряду тайного знания. Еще М.В. Ломоносов называл дату начала человеческой истории, далеко выходящую за границы самой дерзкой фантастики – четыреста тысяч лет (точнее – 399 000). А опирался он, как мы помним, на вычисления вавилонских астрономов и свидетельства египтян, зафиксированные античными историками. Именно тогда произошел один из планетарных катаклизмов, приведший к гибели Арктиды-Гипербореи и вызвавший катастрофическое похолодание на Севере.

Рис. 55. Праотцы русского народа. С картины Николая Рериха

В писаной же истории действуют совершенно иные исторические даты. В реконструированной Повести временных лет, которой открываются все главные русские летописи, первой реальной датой назван 852 год н. э. (или в соответствии с древнерусским летосчислением – лето 6360-го), когда появился у стен Царьграда мощный русский флот – потому-то и попала сия дата в византийские хроники, а оттуда – в русские летописи. Следующая, воистину знаковая, дата – 862 год (лето 6370-го), год призвания на княжение Рюрика и его братьев. Именно с этой даты и принято было долгое время вести отсчет русской истории: в 1862 году даже было отмечено с превеликой помпой так называемое 1000-летие России, по случаю чего в Великом Новгороде установили великолепный памятник по проекту скульптора Михаила Микешина, ставший чуть ли не символом российской государственности и монархизма.

Есть, однако, в русских летописях еще одна дата, не признанная официальной наукой. Речь идет о древнерусском сочинении «Сказание о Словене и Русе и городе Словенске», включенном во многие хронографы русской редакции начиная с XVII века (всего известно около ста списков данного литературного памятника). Здесь рассказывается о праотцах и вождях русского (и всего славянского) народа, которые после долгих скитаний по всему миру появились на берегах Волхова и озера Ильмень в середине 3-го тысячелетия до новой эры (!), основали здесь города Словенск и Старую Руссу (рис. 56) и предприняли ряд военных походов: как сказано в первоисточнике, ходили «на египетские и другие варварские страны», где наводили «великий страх».

В сказании называется и точная дата основания Словенска Великого – 2395 год до н. э. (или 3113 год от Сотворения мира). Спустя три тысячи лет, после двукратного запустения, на месте первой столицы Словено-Русского государства был построен его преемник – Новгород. Потому-то он и назван «новым городом» – ибо «срублен» был на месте старого, по имени которого новгородцы долгое время еще продолжали прозываться «словенами» (таковыми их знает и Несторова летопись). Досталась Ново-граду от его предшественника также и приставка – Великий.

Рис. 56. Город строят. Художник Николай Рерих

К сожалению, большинство историков – крупных и мелких, отечественных и зарубежных, умерших и здравствующих – односторонне представляют связь между устной и письменной историей. В качестве документальной основы признаются, как правило, только письменные и материальные источники. Так называемая устная традиция передачи сведений о прошлом отвергается начисто, высмеивается и шельмуется. При этом в упор не замечаются самоочевидные истины: многие основополагающие исторические труды (от Геродотовой «Истории» до Несторовой Повести временных лет) зиждятся исключительно на устных преданиях и рассказах.

У устных преданий другая жизнь, нежели у письменных. Как отмечал академик Борис Дмитриевич Греков (1882–1953), «…в легендах могут быть зерна истинной правды». Поэтому непременным условием аналитического и смыслового исследования исторических сказаний является отделение «зерен от плевел». Легенды о происхождении любого народа всегда хранились как величайшая духовная ценность и бережно передавались из уст в уста на протяжении веков и тысячелетий. Рано или поздно появлялся какой-нибудь подвижник, который записывал «преданья старины глубокой» или включал их в подредактированном виде в летопись. Таким образом поэмы Гомера (беллетризированные хроники Троянской войны) были записаны еще в античные времена, русские и польские предания – в начале 2-го тысячелетия н. э., Ригведа и Авеста – в XVIII веке, русские былины и карело-финские руны – в XIX веке и т. д. По логике же ученых-ригористов: раз Ригведа и Авеста (и соответственно – подавляющее большинство фольклорных произведений) не были записаны во времена их создания, значит, все эти тексты являются сомнительными.

О схеме устной передачи, сохранения, записи и печатного воспроизведения древних текстов можно судить по магическим заговорам. Никто не станет оспаривать, что большинство заговоров (безотносительно какому народу они принадлежат) уходят своими корнями в невообразимые глубины далекого прошлого. Как уже отмечалось, во многих русских сакральных заговорах присутствуют такие архаичные мифологемы, как остров Буян, Алатырь-камень и пр., наводящие на мысль о гиперборейских временах. Тексты эти исключительно консервативны, то есть передаются от поколению к поколению на протяжении многих тысячелетий практически без изменений. Передаются тайно, с оговорками и соблюдением различных условий – в противном случае заговор теряет свою магическую силу. Вместе с тем и сегодня любой, кто захочет и приложит не слишком большие усилия, может отыскать такой древний заговор (не обязательно в глухой деревне и у столетней старухи), записать его и при желании – опубликовать. И что же – разве будет означать публикация, к примеру, 2002 года, что перед нами подлог, обман или фальсификация? Ничуть! Но ведь именно так рассуждают те, кто подвергают сомнению устную традицию передачи исторических знаний.

Современные историки-снобы, как и их позитивистски настроенные предшественники, не видят в легендарных сказаниях о Русе и Словене никакого рационального зерна, считая их выдумкой чистейшей воды, причем сравнительно недавнего времени. Так, прославленный наш историк Николай Михайлович Карамзин (1766–1826) в одном из примечаний к I тому «Истории Государства Российского» называет подобные предания «сказками, внесенными в летописи невеждами». Спору нет: конечно, безвестные историки XVII века что-то добавляли и от себя, особенно по части симпатий и пристрастий. Но так было всегда и повсюду (наше время, кстати, тоже не исключение).

О том, что «Сказание о Словене и Русе» долгое время существовало в устной традиции, в Петербургскую академию наук написал историк Петр Никифорович Крекшин (1684–1763), происходивший, кстати, из новгородских дворян. Обращая внимание ученых мужей на необходимость учета и использования в исторических исследованиях летописного «Сказания о Словене и Русе», он отмечал, что новгородцы «исстари друг другу об оном сказывают», то есть изустно передают историческое предание от поколения к поколению. Это – очень важное свидетельство. Из него недвусмысленно вытекает: помимо летописной истории на Руси существовала всегда еще и тайная устная история, тщательно усваиваемая посвященными и так же тщательно (но безо всяких записей) передаваемая от поколения к поколению.

Что представляли из себя подобные устные предания, тоже, в общем-то, известно. Ибо находились все-таки подвижники, которые отваживались доверить бумаге или пергаменту сокровенное устное слово. Один такой рукописный сборник XVII века объемом в 500 листов, принадлежавший стольнику и приближенному царя Алексея Михайловича Алексею Богдановичу Мусину-Пушкину (ум. ок. 1669), был найден почти через двести лет после смерти владельца в его родовом архиве, хранившемся в Николаевской церкви вотчинного села Угодичи, что близ Ростова Великого. Манускрипт, содержавший записи 120 древних новгородских легенд, к величайшему сожалению, вскоре оказался утраченным: вывезти его в столицу для напечатания без разрешения собственника (а тот в момент находки отсутствовал) не представлялось возможным. Сохранился лишь пересказ новгородских предлетописных сказаний, сделанный ярославским краеведом и собирателем русского фольклора Александром Яковлевичем Артыновым (1813–1896). Содержание многих полусказочных преданий практически совпадает с сюжетами «Сказания о Словене и Русе». Однако не владевший методикой научного исследования литератор-самоучка Артынов попытался «улучшить» имевшиеся в его распоряжении тексты, приблизить их архаичный язык к современному, нанеся тем самым неисправимый вред древним памятникам. Тем не менее налицо недвусмысленное доказательство существования корпуса древнейших новгородских сказаний и попыток сохранить их в записи для потомков.

Так было принято во все времена и практически у всех народов до тех пор, пока в их среде не появлялся какой-нибудь местный «отец истории» (вроде эллинского Геродота или русского Нестора) и не превращал устные сказания в письменные. Наиболее показательный пример (по времени, кстати, почти совпадающий с появлением многочисленных копий «Сказания о Словене и Русе») – «История государства инков», составленная в конце XVI века и опубликованная на староиспанском языке в Лиссабоне в 1609 году. Ее автор – инка Гарсиласо де ла Вега (1539–1616) – рожденный в законном браке сын испанского капитана-конкистадора и индеанки. Именно от матери и ее ближайших родственников будущий историк еще в детстве воспринял всю устную историю древнего народа, что дало ему возможность спустя десятки лет, переселившись в Испанию, связно изложить и издать ее в виде почти тысячестраничного труда. Русская версия собственной древней истории скромнее по объему, но «схема» ее устной передачи и история обнародования практически такая же, как и у тайной хроники инков.

Вот как выглядит, к примеру, в пересказе Александра Артынова начало легендарной истории князя Руса, выступающего в утраченном манускрипте под именем Росс-Вандал (перед тем, как он появился на территории нынешней России):

«Царевич Росс-Вандал, сын царя Рагуила, внук Вамы, правнук Вениамина, младшего сына праотца Иакова, был с самых юных лет храбрый витязь, счастливый полководец и непопятный ратоборец. Он пронес оружие свое до берегов Евксинского понта, на берегу которого построил три города и назвал их так: один – Иберией, другой – Колхидой, а третий – Пафлагонией. И населил их охотниками из дружины, ходившей с ним. Он был страшен своею храбростью всем окрестным царям, живущим вблизи Евксинского понта. Не менее того гремела о нем слава по всему восточному прибрежью Средиземного моря. Даже столица Палестины Иерусалим была покорна ему. Отселе в одно время ходил он в скифский град Вифсану к царю оного Риссону, сыну царя Диссона, по поручению отца своего царя Рагуила. Там увидел он великую красавицу, дочь царя Риссона по имени Полимния, и пленился ее красотой. Стал просить он у отца ее царя Риссона Полимнию себе в супружество. Царь Риссон готов был согласиться, но только при одном условии: молодые должны остаться жить в его царстве. Царь Рагуил, отец царевича Росса, в этом сыну своему не воспрепятствовал. Итак, царевич Росс стал супругом скифской царевны Полимнии, поселившись вместе с ней в городе Вифсане.

У царевича Росса был искренний друг и товарищ по оружию царевич Априс, сын египетского царя – фараона Нехона, того самого, который выкопал великий канал, соединивший реку Нил с Чермным, или Красным, морем. Нехон, однако, принужден был оставить недоконченной эту работу по слову одного пророка, который сказал ему, что этот канал отворит варварам вход в Египет и будет тогда путь свободным из Средиземного моря в Чермное.

Царевич египетский Априс по дружбе своей с царевичем Россом не обленился посетить друга своего в городе Вифсане. Там увидел он юную красавицу – супругу друга своего царевича Росса и влюбился в нее. Царевич Росс, не подозревая в нем никакой измены дружбе своей, был неразлучен с ним, а такая тесная связь способствовала тому, что царевич Априс виделся с царевной Полимнией каждый день. Она, как и супруг ее, считала царевича Априса всегдашним приятным собеседником и не замечала страстных взоров, которые тот изредка искоса бросал на нее.

Два друга и царевна Полимния любили вместе летать под облаками на крылатом волшебном коне царя Годуира. Этого коня тщательно хранили потомки Годуировы, передавая его из рода в род. Таким образом, волшебный конь дошел и до царя Риссона. С подоблачной высоты катающиеся могли созерцать необыкновенную красоту земли, морей, рек и дремучих лесов, великих и малых городов.

Царевич Росс хорошо знал науку управления конем, но хранил ее от всех в тайне. Не открывал он ее и другу своему царевичу Апрису, который не раз домогался узнать у него эту тайну, но не преуспел в этом. Царевич Росс только показал ему, как подняться на коне от земли ввысь и как лететь прямо, не подворачивая ни вправо, ни влево. Царевна Полимния весьма полюбила прогулки на летающем коне и не чуяла во время них разлуки со своим мужем.

В одно время царевич Росс охотился близ города Вифсаны в окружающем оный град дремучем лесу. Охота шла весьма удачно. Вдруг он слышит громкий женский голос над собой. Он поднял голову и видит в подоблачной высоте коня Годуирова, летящего к ночи. А в сидящих на нем узнает он царевича Априса и свою супругу. И подумал он, что она без него надумала немного полетать на коне. Не подозревал он никакого злого умысла друга своего, только пожалел, что коню дан самый быстрый и прямой ход. Скоро чудесный конь скрылся из глаз в стороне ночной.

Вскоре после этого царевич Росс закончил охотиться, вернулся в дом царя Риссона и стал ожидать возвращения их. Но день клонился к вечеру, солнце закатилось под землю, а возвращения гуляющих все нет как нет. Прошла ночь, прошел и еще день, а гуляющие не возвращались. Царевич Росс подумал, что его друг не знает вполне, как управлять конем. Потому они и улетели далеко и не знают, как вернуться. А об измене друга ему и мысль не приходила в голову. Соболезнуя о такой неожиданной разлуке со своей супругой, он пошел было в город Газу узнать от прорицалища о судьбе ее. В Газе, что стоит на берегу Средиземного моря, издревле находилось знаменитое прорицалище.

После совершения всех необходимых таинств жрец торжественно объявил царевичу Россу, что супруга его похищена другом его царевичем Априсом по злому умыслу и безвозвратно.

“Если ты возьмешь труд на себя отнять ее от него, – сказал жрец, – знай, что из-за великого расстояния пути без Годуирова коня возврат супруги твоей почти невозможен. Из-за неумения управлять конем царевич Априс улетел с ней за тридевять земель, в тридевятое государство, в страну Гиперборейскую, где живут люди Смурых Кафтанов – те, что спят по полугоду. В той стороне есть озеро Каово, где царствует над народом мерей один из потомков Фовеловых, от колена Иафетова, по имени Брутовщина, зять царя Валека, сына Велеудова. Там на возвышении стоит запустелое жилище одного покойного волшебника, которое узнать можно по растущему пред тем жилищем великому древу Белого Тополя, пересаженного туда с Адамовой горы, что находится на острове посреди Окиян-моря”!

Так царевич Росс к великой своей печали узнал, что сделал “искренний друг” его, и, горюя по супруге своей Полимнии, стал собираться в далекий путь – в страну Гиперборейскую, за Евксинский понт и Фракийский Босфор. Для такого пути царь Риссон дал ему немалое число избранных воинов-охотников. А для указания пути к стране Гиперборейской один знаменитый мудрец из города Аскалона дал царевичу Россу дивный камень и научил его, как с помощью того камня распознать в стране Гиперборейской то озеро Каово и место, где растет Белый Тополь. И в заключение всего показал ему звезду в полунощи, стоящую над тем озером, и велел ему прямо на нее держать путь свой, как это обычно делают финикийские мореплаватели.

Третий сын царя Риссона, по имени Сидр-Сигг, изъявил охоту поехать с царевичем Россом отыскивать сестру свою, а жену Росса – Полимнию. Долго ли коротко ли царевичи держали путь свой и сперва по указанию пришли в страну Гиперборейскую, а потом по указанию звезды полночной достигли того озера и дошли до того места, где стоял и зеленел, как высокая гора, царь девственных лесов Белый Тополь. Прошло ведь немало лун пути. Царевичи переплывали море и быстрые реки, ходили неторными дорогами и нералеными полями, шли необозримыми лугами, пробирались через дремучие непроходимые леса и дебри, покоряли стремнины и преодолевали пропасти земные, наконец выбирались из топучих болот – и все для того, чтобы найти ладу свою ненаглядную, царевну Полимнию. Но бывает всему конец. И этому пути тоже…»

В устном сказании о Словене и Русе оба первопредка фигурируют как родные братья. Кроме того, у них есть еще сестра Илмера. С их появления в районе реки Волхов и озера Ильмень началась не русская история вообще, а лишь один из ее этапов. Он также связан с длительными скитаниями прапредков русского народа в краях, весьма отдаленных от нынешних российских территорий. Но это была не гиперборейская миграция, происходившая на несколько тысячелетий (не менее двух) ранее. В подробности вдаваться не стану, да они и вообще малоизвестны. Важно другое: в 2395 году до н. э. на берегу Волхова был основан Словенск Великий – предшественник Великого Новгорода. Как сказано в устном предании:

«И старейший [брат. – В.Д.], Словен, с родом своим и со всеми, иже под рукою его, седе на реце, зовомей тогда Мутная, последи ж Волхов проименовася во имя старейшаго сына Словенова, Волхова зовома. Начало Словенску граду, иже последи Новъград Великий проименовася. И поставиша град, и именоваша его по имени князя своего Словенеск Великий, той же ныне Новъград, от устия великаго езера Илмеря вниз по велицей реце, проименованием Волхов, полтора поприща».

У Артынова же князь Словен охарактеризован так:

«Царь Славян был не только одним из сильнейших полунощных владетелей, каковые были на севере, но и считался одним из самых непобедимых полководцев, которых древность прославляет великою славою и честию. Милосердный, он возвращал после завоеванные города-столицы, например Скандинавии – Сигтуну. А незадолго до смерти своей лишился зрения и на пути из Скандинавии в столицу свою в глубокой старости на левом берегу быстротекущей реки Меты помер. Над могилою его дружины его пригоршнями насыпали великий курган земли и украсили его трофеями».

Еще одно фольклорное свидетельство, касающееся предыстории русского народа, позволяет предположить, что в далеком прошлом наши предки знавали как праотца Руса, так и праматерь Русу, и, следовательно, им обоим обязаны мы собственным происхождением. Такой вывод напрашивается при анализе одной, исключительно важной, сказки, записанной в 1909 году на Алтае от крестьянина села Чемала Бийского уезда Алексея Макаровича Козлова. Благодаря староверам, нашедшим последнее прибежище на окраинных российских землях, в том числе и на Алтае, сбережены от полного забвения многие сокровища устного народного творчества. Такова и сказка о Рэсе-Русе – черной косе (имя дожило и до наших дней – достаточно вспомнить поэтичную новеллу Ивана Бунина «Руся»).

Фольклорная Рэса-Руса – высокородного происхождения и звания, живет во дворце, окруженном высоким забором и сплошь увешанным человеческими головами – то женихи, что неудачно сватались к беспощадной героине. Ее полное имя – поэтичнее не придумаешь: Рэса-Руса – черная коса, тридцати братьев сестра, сорока бабушек внучка, трех матерей дочка. Все перечисленное наводит на мысль о глубочайшей архаике русской сказки, запечатлевшей типичные матриархальные реалии (они поддаются реконструкции и в других волшебных сказках). Но в данном случае важно имя – Рэса-Руса. Сам собой напрашивается вывод: раз в тексте, дошедшем из глубин истории, сохранилась память о матриархальной старине, то почему бы и имени сказочной героини – Рэса-Руса – не прийти к нам из той же незапамятной эпохи, более того – не запечатлеть образ самой праматери русского народа?

Глава 2

Радетели и заступники

Зачинается песня от древних затей,

От веселых пиров и обедов.

И от русых от кос, и от черных кудрей,

И от тех ли от ласковых дедов,

Что с потехой охотно мешали дела;

От их времени песня теперь повела,

От того ль старорусского краю,

А чем кончится песня – не знаю.

А.К. ТОЛСТОЙ

Под броней, с простым набором

Хлеба кус жуя,

В жаркий полдень едет бором

Дедушка Илья;

Едет бором, только слышно,

Как бряцает бронь,

Топчет папоротник пышный

Богатырский конь…

А.К. ТОЛСТОЙ

Илья Муромец

Богатырь из-под города Мурома (рис. 57) – самый популярный и любимый герой русского фольклора, прославленный в несметном количестве былин, песен и сказок. Популярности Ильи содействовали и калики перехожие, с помощью которых на протяжении многих веков распространялась в народе устная информация. Калики, как известно из былин, исцелили Илью, и впоследствии он стал их небесным покровителем. Казалось бы, все о нем известно. Родился в селе Карачарове, служил стольнокиевскому князю Владимиру, совершил массу впечатляющих подвигов, перед смертью постригся в Киево-Печерском монастыре, там же и похоронен, впоследствии был канонизирован Русской православной церковью. 19 декабря по старому стилю и как раз на Новый год по современному григорианскому календарю отмечается «память преподобного отца нашего Ильи Муромца, в двенадцатом веке бывшего», мощи которого покоятся в Антониевой пещере Киево-Печерской лавры.

Рис. 57. Илья Муромец. Художник Михаил Шаров из Палеха

В настоящее время мумия былинного богатыря, обернутая в погребальные одежды, находится там же, и сегодня каждый может лицезреть мощи того, кто при жизни прозывался Ильей Муромцем. Совсем недавно украинские ученые произвели ее вскрытие и тестирование. Одновременно скульпторы, используя научный метод восстановления лица по черепу, реконструировали облик легендарного героя (рис. 58). Было установлено, что захоронение относится именно к ХII веку. Судмедэкспертиза подтвердила также, что примерно до 33 лет русский исполин «сидел сиднем», страдая редкой болезнью гипофиза (акромегалический синдром), не позволявшей ему ходить. А погиб Илья, скорее всего, от удара копья в сердце: в этой части мощей сохранился характерный продольный след. Высказывалось даже предположение, что главный заступник Земли Русской был убит подосланным наемником.

Рис. 58. Илья Муромец (реконструкция, отлито по сохранившимся останкам)

Сказанное, однако, не означает, что цикл преданий об Илье Муромце сложился на пустом месте. Стоит пристальней приглядеться – и тотчас же проступает пласт более древних архаичных воззрений. Христианизированное имя главного русского богатыря библейского происхождения: от имени пророка Илии, означающего «мой Бог» и восходящего к другим именам древних семитских богов: угаритский Илу (также звали и древнейеменского верховного бога), финикийский Крон – Эл и др. По-аккадски, например, в «Эпосе о Гильгамеше» ilu также означает бог. Данный корень фигурирует и в индоевропейской мифологии: Ила – ведийская богиня жертвенного возлияния и молитвы, Иллуянка – хеттский дракон, победивший бога грозы, и др. Наконец, нельзя не заметить, что в исконном названии легендарной Трои – Илион присутствует все тот же корень «ил». Не случайна и созвучность имен Илья – Ильмаринен (от финского ilma – «воздух», «небо») – одного из главных героев «Калевалы», кузнеца, сковавшего небесный свод. Среди первобогов «Калевалы» и мать Вайнамёйнена – Ильматар, которая считалась дочерью воздуха (ilma) и матерью воды.

Совершенно очевидно, что корневая основа «ил» имеет фундаментальное значение в индоевропейской, финно-угорской и семитской мифологии и восходит к той эпохе, когда между соответствующими протоэтносами, их языками и культурами не существовало границ. Представляется вполне вероятным, что образ русского былинного богатыря Ильи Муромца совместился с еще более древним мифологическим и историческим героем, древнее имя которого оказалось созвучным новому христианизированному имени. Во всяком случае, углубленный лексический и смысловой анализ свидетельствует в пользу такого предположения. Кто был этот древний герой? Какой культуре принадлежал? Какие напластования отделяют его от современной эпохи? На эти вопросы еще предстоит ответить.

Кстати, прозвище знаменитого русского богатыря, как оно представляется нынешнему поколению читателей и слушателей, вовсе не является каноническим. Польский путешественник и соглядатай Эрих Лассота, который побывал в XVI веке на месте захоронения Ильи, называет его Моровлянином. Он приводит еще одно, историческое, прозвище – Чоботок: в память о случае, когда богатырь перебил всех наседавших на него врагов сапогом (чоботком). Если уж скрупулезно следовать фактам, то в книгах Киево-Печерской лавры записано – Илья Чобитко. В ряде былинных записей он именуется Муриным, или Муровичем (а в одном из фольклорных текстов – еще и Кузютошкой), что в XIX веке крайне озадачивало исследователей былинного эпоса. Ныне не подлежащим сомнению считается объяснение прозвища Ильи от названия города Мурома, в окрестностях которого расположено село, где родился русский богатырь. Это – явно позднейшая версия, «отредактированная» каликами перехожими. Учитывая зафиксированные неканонические прозвища Ильи, следует принять во внимание, что город Муром поименован так по самоназванию финно-угорского племени муромы, жившего в тех краях. Но в основе этого этнонима лежит корень «мур», имеющий наидревнейшее происхождение и в одних языках означающий «море», а в других языках «траву». Отсюда русская «мурава», а от нее – «муравей», имеющий в том числе и тотемную значимость.

Кстати, арабский путешественник аль-Массуди, посетивший Русь еще до принятия христианства, описывает языческое святилище с изваянным идолом в виде старца, окруженного муравьями, а также легендарный народ мирмидонян – дословно «муравьиные», – который их вождь Ахилл привел с севера к стенам осажденной Трои. В основе же основ обнаруживается древнейший доиндоевропейский корень mr, давший жизнь и названию полярной горы древних арийцев и тибетцев – Меру, и емкому русскому слову «мир», и множеству аналогичных слов в других языках. Так что с учетом «гиперборейских корней» образа Ильи его прозвище первоначально вполне могло быть не Муромец, а, скажем, Мурманец.

Хотя такое предположение и покажется большинству читателей более чем экстравагантным, на самом деле в нем нет ничего такого, чего бы не было в самих былинах. Выше уже отмечалось: прежде чем отправиться в Киев ко двору князя Владимира, Илья держит путь на Север, в Поморское царство, где находится застава Святогора и где происходит немало важнейших событий (соблазнение Ильи женой Святогора, знакомство с его отцом Колываном, смерть Святогора и воспреемствование Святогоровой силы и главенства). Но и дальнейшее путешествие Ильи очень уж напоминает путь миграции древнеарийских племен. Давайте отвлечемся от клише, усвоенных из адаптированных и литературно переосмысленных пересказов русских былин, и вдумаемся в слова первоисточника. Речь пойдет о рутинном былинном сюжете, в котором рассказывается о «трех странствиях» Ильи Муромца и на тему которого Виктор Васнецов написал знаменитое полотно «Витязь на распутье» (рис. 59). Посмотрим, однако, что говорится в оригинальном тексте, записанном А.Ф. Гильфердингом на Выгозере от сказителя Федора Никитина:

<…> С горы на гору добрый молодец поскакивал,

С холмы на холму [так!] добрый молодец попрыгивал,

Он ведь реки ты, озера меж ног спущал,

Он сини моря ты наокол скакал.

Лишь проехал добрый молодец Корелу проклятую,

Не доехал добрый молодец до Индии до богатыи,

И наехал добрый молодец на грязи на смоленские. <…>

Может ли кто-нибудь объяснить внятно: что это за маршрут такой обозначен в выделенном мной тексте – «Карелия – Индия – Смоленск» (чуть ли не как у Циолковского: Москва – Калуга – Марс)? Правда, по первой позиции может иметься в виду древний город Корелы, где на острове в устье реки Вуоксы, впадающей в Ладожское озеро, князь Рюрик «срубил» первую столицу Русского государства. Однако Корелы всегда понимались шире – как весь край, заселенный карелами. Все это небезынтересно, но меня сейчас больше привлекает закодированное в былинном тексте направление «Север – Юг (Индия) – Россия». Откуда вдруг такие сведения у неграмотного онежского крестьянина? Ответ прост – таковы законы устной передачи сакральной информации: за многими наслоениями и искажениями сохраняется и передается от поколения в поколение некоторая нерушимая схема, в данном конкретном случае – маршрут древних миграций.

А направление маршрута: Север (Гиперборея) – Юг (Индия, Египет, все Средиземноморье и Ближний Восток) – Россия как раз и повторяет схему движения проторусских племен, очерченную в «Сказании о Словене и Русе».

А вот еще один из потаенных «маршрутов» Ильи Муромца к Океан-морю, завершившихся интимным «подвигом»:

А да ко тому было ко морю, морю синёму,

А ко синёму как морю как морюшку студёному,

Ко тому было ко камешку-то латырю,

А ко той как бабы да ко Златыгорки,

А к ней гулял-ходил удалой ведь доброй молодец,

А по имени старой казак Илья Муромец.

Он ходил-гулял Илеюшка к ней двенадцать лет,

Он ведь прижил ей чадышко любимоё. <…>

Рис. 59. Витязь на распутье. Художник Виктор Васнецов

Не буду повторять, что Студеное море – это Северный Ледовитый океан. Казалось бы, если былины так называемого Киевского цикла (куда относят все, что связано с Ильей Муромцем) создавались в Киеве, то и море должно было бы быть хотя бы Черное. Но нет, родовая память и коллективное бессознательное упорно указывают на Север. Завершились двенадцатилетние хождения русского богатыря к Морю синему и Алатырь-камню (который, по всеобщему убеждению, находился на острове Буяне), как сказано в приведенном фрагменте, тем, что Златыгорка родила Илье сына (по некоторым былинным версиям – дочь).

Кто же она такая, возлюбленная Ильи Муромца – Златогорка (так правильно звучит ее имя)? Русская богатырша-поляница! Это прозвание современному человеку мало что говорит. Да и о самих поляницах былины сообщают не слишком подробно, хотя имена наиболее известных из них, как колокола, звенели по Руси и были у всех на устах: Златогорка, Настасья Микулична (дочь Микулы Селяниновича), Авдотья Лиховидьевна, Марья Лебедь Белая и другие. Все они – ярко выраженные индивидуальности, обладающие сексуальной привлекательностью, колдовскими чарами, вероломной хитростью, коварной изворотливостью и недюжинной силой (рис. 60). Одна такая во время единоборства ухитрилась даже в мешок самого Добрыню Никитича затолкать; правда, затем обратно на свет белый выпустила и в жены себя предложила. Это – типичная линия поведения былинных поляниц: хотя во время поединков они, как правило, одолевают богатырей, но в последний момент, вместо того чтобы вспороть побежденному грудь и вынуть оттуда еще трепещущее сердце, предпочитают отдаться страсти и продолжить состязание в любовной схватке. В образах русских поляниц явственно проступают древние черты матриархата и вспоминаются рассказы античных авторов об амазонках – женщинах-воительницах, живших самостоятельными женскими объединениями и бравших мужчин в полон только для продолжения рода. Именно такая богатырша-поляница описывается в одной из былин об Илье Муромце:

Ай то через эту славную московскую-то заставу

Едет полянища удалая,

Ай удала полянища великая,

Конь под нёю как сильная гора,

Поляница на кони будто сенна копна,

У ней шапочка надета головушку,

Ай пушистая сама завесиста,

Спереду-то не видать личка румяного,

И сзаду не видеть шеи белоей.

Ёна ехала собака, насмеялася. <…>

Рис. 60. Русская поленица. Художник Андрей Рябушкин

Одним из самых популярных былинных сюжетов во все времена являлось предание о победе Ильи Муромца над Соловьем-разбойником (рис. 61). Русский былинный эпос знает двух Соловьев: один – загадочный Соловей Будимирович из таинственной заморской страны – герой положительный; другой – не менее таинственный Соловей-разбойник – герой с отрицательным знаком. Нас здесь, однако, интересует не оценочный аспект (который, кстати, может меняться под воздействием изменяющихся исторических условий), а генетически-смысловой. Совершенно очевидно, что Соловей-разбойник с его нечеловеческим свистом, преклоняющим «темны лесушки к земле», – носитель буревого, буйного начала, что логически соотносит его с островом Буяном, источником всех буйных сил. Само имя Соловей, как и название одноименной птицы, также тотемно-космического происхождения: в нем закодировано наименование дневного светила – солнца, и у всех слов общий корень – «сол».

Рис. 61. Встреча Ильи Муромца с Соловьем разбойником. Русский лубок

Рис. 62. Соловецкий лабиринт. Фото Леонида Амирова

Имя Соловей наводит также на гипотетическое предположение о возможном местонахождении города Леденца и острова Буян. Есть в Белом море архипелаг, знаменитый своими культурно-историческими и духовно-символическими традициями. Это – Соловецкие острова. Название Соловки – исконно русское, оно содержит в себе все ту же основу «сол», уходящую своими корнями в гиперборейскую старину, когда границы между индоевропейскими и неиндоевропейскими языками были более чем размыты. Если топоним «Соловецкие острова» подвергнуть анализу с точки зрения археологии смысла, то этимология наименования самих островов особых сомнений не вызывает: оно образовано от слов «соловей», «солнце». Первоначально, быть может, так и звучало – Соловейские острова и означало: «Солнцем овеянные» или «Солнцевеющие», если судить по аналогии со смыслообразованием таких слов, как «суховей» или «вьюговей». В древности солнечный смысл распространялся на обширные северные территории. В одной из рукописных космографий XVII века приводится второе название Мурманского студеного моря (Северного Ледовитого океана) – Соловецкая пучина. Не приходится сомневаться, что и земли посреди и по берегам этой пучины также именовались Соловецкими (Соловейскими). Вот и найдено исконное (автохтонно-негреческое) имя Гипербореи, сохраненное в коллективной памяти русского народа в виде фольклорного образа Подсолнечного царства – синонима полунощных стран, где полгода – ночь, а полгода – день (царство же Подсолнечное потому, что оно к солнцу ближе всех). О культурной древности русских Соловков свидетельствуют имеющиеся там каменные лабиринты (диаметром до 5 метров) (рис. 62), наподобие тех, что разбросаны по всему Северу Европы и известны в крито-микенской (знаменитый лабиринт с Минотавром), древнегреческой и других культурах.

Вероятнее всего, Соловецкий монастырь построен на месте древних дохристианских святилищ. Такова была традиция: воздвигать святилища и храмы новой победившей религии на месте прежних (языческих) культовых сооружений (рис. 63). Кроме того, жрецы и священнослужители всех времен и народов, обладавшие экстрасенсорными чувствами или способностью устанавливать контакт с ноосферой, всегда избирали для сооружения святилищ геоактивные зоны или места с повышенной энергетикой недр (рис. 64). К таковым уникальным ландшафтным феноменам относятся и Соловецкие острова (а также остров Валаам на Ладожском озере).

Рис. 63. Древнерусское северное капище. Художник Николай Рерих

У Соловья-разбойника, помимо прозвища, было, как известно, еще и отчество – Рахманович. Оно приводит к еще одной любопытной аналогии. Рахманы – загадочные персонажи древнерусских сказаний. Они – обитатели Островов Блаженных на краю Океана – последнего прибежища титанов, хорошо известного из древнегреческой мифологии. Конечно, в специфических русских условиях сказания эти за многие тысячелетия претерпели существенные изменения. Древнерусская литература знает по меньшей мере два сюжета, связанных с рахманами. Первый – «Слово о рахманах и предивном их житии», где описывается жизнь долгожителей-рахманов, полная изобилия и радости. Их остров на краю Океана якобы посетил Александр Македонский во время похода в Индию. В данной связи принято считать, что рахманы – это индийские жрецы брахманы. Но имеется и второй источник, более распространенный среди древнерусских книжников, где никакая Индия не упоминается. Те же Острова Блаженных и царящая там райская жизнь подробно описаны в апокрифе, известном под названием «Хождение Зосимы к рахманам» (в обиходе – просто «Зосима»). Здесь рассказано, как к пустыннику Зосиме после 40-дневного поста явился ангел и указал путь к далекой Земле Блаженных, отделенной от грешного мира глубокой, как бездна, рекой, недосягаемой ни для птиц, ни для ветра, ни для солнца, ни для дьявола. По волшебному дереву, склонившемуся перед отшельником, Зосима переправился через реку и очутился в Стране Блаженных, в русском апокрифе она описывается в духе классического золотого века с поправками на христианские представления о праведности.

Рис. 64. Благодаря тысячелетнему опыту храмы практически всегда строились в геоактивных местах. Художник Вадим Чернобров

Обитатели той блаженной страны – рахманы – живут в своей неприступной земле без греха, верные завету праотца Рехома, не испытывая ни в чем никакой нужды. Безмятежно течет их праведная жизнь: нет у них числа лет, «но вси дние аки един день ес». В данном пассаже налицо несомненные полярные реминисценции – представления о долгом полярном дне, объединяющем много обычных дней. Далее Зосима повествует о том, как рахманы встречают день своей смерти. Описание это живо напоминает рассказы античных авторов о кончине гиперборейцев.

Архаические черты Соловья-разбойника проявляются в различных аспектах. Даже его семья – носительница древнейших промискуитивных[31] традиций, о которых из других русских фольклорных источников практически ничего не известно. Когда Илья-Муромец с поверженным и связанным по рукам и ногам Соловьем добирается до его логова, на богатыря набрасываются многочисленные разбойниковы сыновья и дочери. Останавливает их сам демонический отец, и когда Илья спрашивает его, почему Соловьевы дети все «во единый лик», тот, нисколько не смущаясь, раскрывает семейную кровосмесительную тайну:

<…> Отвечает Соловейко-разбойничик:

«Я сына-та выросшу, за нёго дочь отдам,

Дочь-ту выросшу, отдам за сына,

Штобы Соловейкин род не переводился. <…>

Илья Муромец такой гнусности потерпеть не смог:

Вынимал он саблю свою вострую,

Прирубил у Соловья всех детушок. <…>

Неудивительно также, что в связи с вышеупомянутыми нравами Соловья-разбойника наделили еще одним прозвищем – Алатырец Некрещенный. Прозвище Алатырец опять-таки указывает на Гиперборею, ибо, как уже говорилось, по народным представлениям Алатырь-камень – всем камням отец (мать) – находился в Гиперборейской стороне – на Море-океане, на острове Буяне. Но можно отыскать и провести и более близкие к нашему времени исторические аналогии. К примеру, есть все основания предполагать, что в образе Соловья-разбойника запечатлелось воспоминание о гуннском нашествии. Гуннская орда, сметая все на своем пути и увлекая за собой многие этносы (в том числе и славянские племена), прокатилась через южнорусские степи и среднерусскую равнину в IV веке н. э. (предположительно гунны, двигаясь от пределов Китая, форсировали по зимнему льду Волгу около 370 года).

У гуннов существовал очень необычный способ нагонять страх на противника – стрелы-свистульки. Еще китайских хронистов поражало, что гуннские боевые стрелы снабжены особыми костяными шариками с отверстиями, издававшими при полете пронзительный свист. Когда же орда открывала непрерывную стрельбу и одновременно выпускались тысячи и тысячи стрел, поднимался такой ужасающий свист, что лошади врага цепенели, с неба замертво падали мертвые птахи, а ничего не подозревавший неприятель впадал в панику. Так что, вполне возможно, что и по сей день слышны отзвуки того грозного посвиста в былине об Илье Муромце:

Как засвищет Соловей по-соловьиному,

Закричит собака по-звериному,

Зашипит проклятый по-змеиному, —

Так все травушки-муравы уплетаются,

Все лазуревы цветочки отсыпляются,

Мелки лесушки к землям приклоняются,

А что есть людей вблизи, так все мертвы лежат…

Добрыня Никитич

Хотя второй по популярности былинный герой – Добрыня Микитинец (так нередко звучит его прозвище) – и прослыл главным образом эпическим змееборцем (рис. 65), в его «послужной список» входит немало и других подвигов во славу Отчизны, кои он совершает вместе с другими богатырями. Вообще тема богатырского братства заслуживает особого разговора. С одной стороны, былинные богатыри – типичные странствующие рыцари, постоянно и на много лет покидающие стольнокиевского князя и пропадающие невесть где. Добрыня Никитич – наглядный тому пример. Есть даже целый былинный цикл, который так и называется – «Добрыня в отъезде», где все прописано и все просчитано. Уезжает удалой богатырь не менее чем на шесть лет (!). Он и молодой жене наказывает:

Сожидай Добрынюшку по три году;

Если в три году не буду, жди другого три;

А как сполнится времени шесть годов,

Да не буду я домой из чиста поля,

Поминай меня Добрынюшку убитого…

Рис. 65. Бой Добрыни со Змеем. Художник Константин Васильев

Интересно: куда это можно на такой долгий срок отъезжать? Былины особой тайны из этого не делают, ибо начинаются со странного на первый взгляд «плача» сурового русского богатыря. Он корит родную мать – ни больше ни меньше – за то, что она его народила на свет белый! А раз уж так получилось, что на свет произвела, то нужно было и умертвить (ничего себе зачин-то) – утопить в морской пучине. Надо полагать, здесь – пусть бессознательно и схематично – все же содержится намек на направление будущих многолетних отлучек Добрыни: ко все тому же Океану-морю синему:

«Ах ты ей, государыня родна матушка!

Ты на что меня, Добрынюшку, несчастного спородила?

Спородила бы, государыня родна матушка,

Ты бы беленьким горючим меня камешком,

Завернула в тонкий в льняной во рукавичек,

Спустила бы меня во сине море:

Я бы век, Добрыня, в море лежал…

Узнаете? Что-то знакомое, не правда ли? Еще бы – это ведь библейский сюжет: младенца Моисея пускают по реке в корзине к морю. Но и Ветхий Завет не оригинален: еще раньше примерно то же самое древние египтяне рассказывали про Осириса. В разных концах земли разные народы рассказывали о младенцах, путешествующих подобным образом – будь то якутский Эр-Соготох или же аккадский Саргон. На тихоокеанском побережье России похожую историю знавали амурские нивхи: достаточно перечитать уже упоминавшуюся сказку «Храбрый Азмун». Все это лишний раз подтверждает одну из главных исходных идей настоящей книги: культура, язык и мировоззрение всех без исключения древних и современных народов имеют общие корни, уходящие в гиперборейские времена.

Но, конечно, главный подвиг Добрыни Никитича – победоносная битва со Змеем (или Змеей, как уточняется в ряде вариантов этой исключительно популярной былины, как например, в тексте, записанном все тем же А.Ф. Гильфердингом и во все тех же Кижах, но у другого сказителя – Абрама Евтихиевича Чукова (по прозванию Бутылка):

Тогда Змея она проклятая

Говорила-то Добрыне да Никитичу:

«Не отдам я тебе князевой племянницы

Без бою, без драки-кроволития!»

Заводила она бой-драку великую.

Они дрались трои суточки,

Но не мог Добрыня Змею перебить.

Хочет тут Добрыня от Змеи отстать,

Как с небес Добрыне глас гласит:

«Молодой Добрыня сын Никитинич!

Дрался со Змеей ты трои суточки,

Подерись со Змеею еще три часа:

Ты побьешь Змею да ту проклятую!»

Он подрался со Змеею еще три часа,

Он побил Змею да ту проклятую.

Та Змея она кровью пошла.

Стоял у Змеи он трои суточки,

Не мог Добрыня крови переждать.

Хотел Добрыня от крови отстать,

С небес Добрыне опять глас гласит:

«Ах ты эй, Добрыня сын Никитинич!

Стоял у крови ты троя суточки,

Постой у крови да еще три часа.

Бери свое копье да бурзамецкое

И бей копьем да во сыру землю,

Сам копью да проговаривай:

Расступись-ка, матушка сыра земля,

На четыре расступись да ты на четверти

Ты пожри-ка эту кровь да всю змеиную!»

Расступилась тогда матушка сыра земля

Пожрала она кровь да всю змеиную <…>

* * *

Исторические корни образа Добрыни Никитича также гораздо древнее эпохи Киевской Руси, с которой он связан народной молвой и специалистами-учеными. История странствий былинного богатыря настолько напоминает фабулу Гомеровой «Одиссеи», что это даже при очень большом желании нельзя признать случайным. Судьбы обоих героев – эллинского и русского – настолько сходны, что это позволило одному из известных исследователей былинного эпоса – Борису Николаевичу Путилину (1919–1997) – сделать вывод: «Добрыня – это русский Одиссей». К оставленной богатырем дома жене сватаются напористые женихи. Действия Добрыни по возвращении домой почти полностью соответствуют тому, как вел себя муж Пенелопы: на первых порах он предпочел остаться неузнанным. Добрыня, правда, переоделся не в рубище странника, а в костюм скомороха.

Есть в цикле былин о Добрыне и своя волшебница Цирцея (Кирка), родившая Одиссею сына Телегона – будущего отцеубийцу – и обратившая спутников царя Итаки в свиней (по античной традиции, у Цирцеи был еще один сын от Одиссея – Латин, о котором речь еще впереди). В русской былине в сходной роли выступает колдунья и обольстительница Маринка (Марина Игнатьевна); в былинах, записанных на Печоре, за ней даже закрепилась кликуха – Маринка Люта Гроза. Впрочем, в отношении нее народ не пожалел и более крепких эпитетов. Из-за некоторых скользких моментов в развитии сюжета и множества нецензурных выражений былина эта в деталях мало знакома современному читателю, хотя в прошлом соперничала с самыми популярными древнерусскими сказаниями (ниже приводятся фрагменты из варианта, записанного в XVIII веке Киршею Даниловым). В ней нетрудно обнаружить самые глубокие пласты народного языческого мировоззрения. Маринка – славянская ведьма в подлинном смысле этого слова: молодая, красивая, коварная, наделенная злыми чарами. За невольно нанесенную обиду Добрыню вместе с его девятью друзьями (или же неудачливыми претендентами на жестокое сердце колдуньи) обратила она в гнедых (вариант – поганых) туров (в ряде случаев общее число заколдованных туров доходит до сорока):

<…> Маринка была волшебниця [так!],

А брала она с собой книгу волшебную,

А брала она с собой да складной ножичёк,

А спускалась она скоро да с крута крылця,

У Добрыни-то ’читала девети [так!] следов,

И как ’сякой след ножом она перечертила —

Обернула она Добрыню туром поганым. <…>

Правда, не так просто удается Маринке сотворить свое грязное дело. На ее пути встает магическая заступница Добрыни, его крестная мать (в ряде версий – родная тетка) и добрая волховница Анна Ивановна. Несмотря на христианское обличье, она, в противоположность Маринке, владеет белой магией и обращает свое языческое искусство против злых чар:

А и молода Анна Ивановна

выпила чару зелена вина,

а Марину она по щеке ударила,

сшибла она с резвых ног,

а и топчет ее по белым грудям,

сама она Марину больно бранит:

«А и сука ты, блядь, еретница-блядь!

Я-де тебе [так!] хитрея и мудренея, —

сижу я на пиру не хвастаю!

А и хочешь я тебя сукой обверну?

А станешь ты, сука, по городу ходить,

а станешь ты, Марина,

много за собой псов водить!..»

Если языческое состязание двух колдуний особенно удивить не может, то зато такой эпизод былины, как сожительство Маринки со Змеем Горынычем, трудно назвать тривиальным. Из-за Змея, собственно, из-за нанесенной полюбовнику обиды и решила Маринка проучить Добрыню. Он так напугал Змея, что тот сначала обделался с головы до ног, а затем бросился бежать из дома своей подруги, где до того жил припеваючи. А Маринка ему во след:

«Воротись, мил надежа, воротись, друг!

Хочешь, я Добрыню оберну клячею водовозною?

Станет-де Добрыня на меня и на тебя воду возть,

А еще – хошь, я Добрыню обверну гнедым туром?»

Обернула ево, Добрыню, гнедым туром,

Пустила ево далече во чисто поля [так!],

А девять туров, девять братиников,

Что Добрыня им будет десятый тур,

Всем атаман-золотыя рога!

Одним словом, мы вновь вернулись к тому, с чего начали. Но на этом злоключения Добрыни с Маринкой не заканчиваются. Они становятся мужем и женой. Правда, бракосочетание в языческие времена было весьма условно: достаточно было обойти вокруг дерева (обычно – дуба, но дубы не везде произрастали) или куста (чаще всего – ракитового, отчего ему такой почет в русском фольклоре), и все – можно было приступать к выполнению супружеских обязанностей. Вот так и Добрыня с Маринкой:

Оне в чистом поле женилися,

Круг ракитова куста венчалися…

Медовый месяц продолжался недолго, точнее – и вовсе его не было. Ведьма она и есть ведьма – какая бы ни была распрекрасная и любвеобильная. Потому и настигла ее заслуженная кара. Расплату за содеянное и кровавую смертушку коварной Маринки сказители смаковали во всех подробностях:

А и стал Добрыня жену свою учить,

он молоду Марину Игнатьевну,

еретницу-блядь-безбожницу.

Он первое учение – ей руку отсек,

сам приговаривает:

«Эта мне рука не надобна —

трепала она, рука, Змея Горынчища!»

А второе ученье – ноги ей отсек:

«А и эта-де нога мне не надобна —

оплеталася со Змеем Горынчищем!»

А третье ученье – губы ей обрезал

и с носом прочь:

«А и эти-де мне губы не надобны —

целовали они Змея Горынчища!»

Четвертое ученье – голову ей отсек

и с языком прочь:

«А и эта голова не надобна мне,

и этот язык не надобен —

знал он дела еретическия!»

Акценты на еретичество колдуньи Маринки – результаты позднейшей литературной обработки: сказители, певшие былины, были ревностными христианами, да еще и старообрядцами – путем добавления соответствующих эпитетов и крепких словечек они также пытались внести свой посильный личный вклад в борьбу с остатками язычества.

Однако образ Маринки, вне всякого сомнения, имеет и архаичные корни, уводящие в глубокую индоевропейскую и доиндоевропейскую древность. Об этом свидетельствует само ее имя с корневой основой «мар» (общеязыковая – mr). Даже в первом приближении значение имени раскрывается как «Морская» («Marina»). Лишь в позднейшее время его стали увязывать с именем древнееврейского происхождения – Мария (Мириам). Последнее происходит от древнееврейских понятий mа-rа– «противиться, отвергать» или mа-rar – «быть горьким». По большому счету же, эти корневые основы восходят к общемировой mr.

Корневая основа mr – один из древнейших, общеязыковых и смыслозначимых лексических элементов, образующих сакральное название вселенской горы Меру – космологического и этносоциального символа индоевропейских и других народов Земли. Корневая протооснова mr дает настоящую цепную реакцию взаимосвязанных между собой лексем и значений в различных языках мира. Как уже говорилось, от него образовано и однозвучное русское слово «мир», означающее одновременно и Вселенную, и род людской, и согласие, и справедливость – «меру», и конец жизни – «[с] мерть», «мор». От той же корневой основы в конечном счете образованы и такие русские слова, как «море» (о чем – далее), «меркнуть», «мерцать» и др.

Символ полярной Отчизны – золотая гора Меру, по древнеарийским и доарийским представлениям, возвышалась на Северном полюсе, окруженная семью небесами, где пребывали небожители и царил золотой век (отсюда, кстати, русская поговорка: «На седьмом небе» – синоним высшего блаженства).

В классической зороастрийской книге «Бундахишн» («Сотворение основы») также говорится о горе посреди океана, в которой 9999 мириад пещер (!). В древнерусских апокрифических текстах вселенская гора прозывается «столпом в Окияне до небес». Апокриф ХIV века «О всей твари» так и гласит: «В Окияне стоит столп, зовется адамантин. Ему же глава до небеси». В полном соответствии с общемировой традицией Вселенская гора здесь поименована алмазной (адамант – алмаз, в конечном счете это – коррелят льда: фольклорная стеклянная, хрустальная или алмазная гора означает гору изо льда или покрытую льдом).

По авторитетному мнению многих этнографов и культурологов, архетип мировой горы в дальнейшем закрепился в обычаях многих народов мира ставить столб возле жилища или внутри огороженного двора. Мирча Элиаде (1907–1986) в доказательство данного тезиса рассказывает о традициях лапландцев, которые в прошлом именовались лопарями (по-древнерусски – лопь), сейчас – это саамы (точнее – саами). Хорошо также известно, что в Древней Греции было повсеместно распространено установление возле жилищ деревянного столба. Об этом же свидетельствует и русская этнография. Старожилы глухих уголков Русского Севера свидетельствуют, что у местных охотников, промышляющих вдали от посторонних глаз, и по сей день сохранился обычай ставить где-нибудь на лесной заимке деревянный столб – олицетворение тайных сил, способствующих удачной охоте.

Священная гора – обитель всех верховных богов индоевропейцев. Среди них – Митра, один из солнцебогов, чье имя созвучно с названием горы Меру. Из верований древних ариев культ Митры переместился в религию Ирана, а оттуда был заимствован эллинистической и римской культурами. Миротворческая роль Митры заключалась в утверждении согласия между вечно враждующими людьми. Данный смысл впитало и имя солнцебога, оно так и переводится с авестийского языка – «договор», «согласие». И именно в этом смысле слово «мир», несущее к тому же божественный отпечаток (мир – дар Бога), вторично попало в русский язык в качестве наследства былой нерасчлененной этнической, лингвистической и культурной общности пранарода.

Космизм священной полярной горы распространялся и на род людской: считалось, например, что позвоночный столб играет в организме человека ту же роль центральной оси, что и гора Меру во Вселенной, воспроизводя на микрокосмическом уровне все ее функции и закономерности. Отсюда в русском мировоззрении закрепилось еще одно значение понятия «мир» – «народ» («всем миром», «на миру и смерть красна», – говорят и поныне). Следующий смысл из общеарийского наследства – слово «мера», означающее «справедливость» и «измерение» (как процесс, результат и единицу), непосредственно калькирующее название горы Меру.

Гора Меру, упоминаемая еще в Ригведе и подробно описываемая в «Махабхарате», – вселенский символ доиндоевропейских и индоарийских народов – однозначно указывает на истинную прародину человечества – полярные, заполярные и приполярные области современной Евразии и исчезнувшие земли в акватории Ледовитого океана, где климат в те далекие времена (примерная точка отсчета – 40 тысяч лет до н. э.), согласно многочисленным научным данным, был совершенно иным. Оттуда постепенно мигрировали предки современных народов, составлявшие ранее единое целое и говорившие на общем для всех языке. И именно там когда-то царил золотой век:

Есть в мире гора крутохолмая Меру,

Нельзя ей найти ни сравненье, ни меру.

В надмирной красе, в недоступном пространстве,

Сверкает она в золотистом убранстве.

Блистанием Солнца горят ее главы,

Живут на ней звери, цветут ее травы.

Там древо соседствует с лиственным древом,

Там птицы звенят многозвучным напевом.

Повсюду озера и светлые реки,

Кто грешен, горы не достигнет вовеки.

Презревшие совесть, забывшие веру,

И в мыслях своих не взберутся на меру!

Одета вершина ее жемчугами.

Сокрыты вершины ее облаками.

На этой вершине, в жемчужном чертоге,

Уселись однажды небесные Боги…

(Перевод Семена Липкина)

А уселись ведические (читай – гиперборейские) боги на вершине полярной горы, дабы решить вопрос о напитке бессмертия – амрите (о чем уже рассказывалось выше):

Беседу о великом вели они деле:

Напиток бессмертья добыть захотели…

Неисчерпаемость смыслового и лексического гнезда, связанного с архаичной корневой основой mr, обнаруживается и в таком ее зловещем (и вместе с тем вполне естественном) аспекте, как «смерть». В первобытном мировоззрении понятия смерти и мрака (ночи) практически были идентичны. Это отразилось в древнерусских однокоренных словах: «мор» («смерть») и «морок» («мрак», «ночь»). Слово «морока», имеющее в наше время лишь один смысл – «затяжное, хлопотное дело, канитель», еще в XIX веке сохраняло значение «мрак» (см.: Словарь Владимира Даля). Но санскритское слово m-ara – «смерть», а также «убивающий», «уничтожающий» в конечном счете восходит к общеиндоевропейской и доиндоевропейской корневой основе mr, входящей в наименование священной вселенской горы Меру.

В славянской мифологии смерть была воплощена в образах богини Морены (Марены, Мараны, а в ряде областей – в образе Марины) и множестве злокозненных духов, порожденных ночью под общим именем «мары» (или «моры» – один из них всем известная русская кикимора). Интересно, что в мундо-дравидской мифологии, то есть у автохтонного населения Индостана, еще до вторжения туда индоарийских племен существовал культ кровавой и смертоносной богини с похожим именем – Мараи, которой приносились человеческие жертвы (в основном – дети). Культ этот дожил до ХХ века.

Морена играла исключительно важную роль в русском языческом мировоззрении и сложившихся на его основе ритуалах и празднествах. Это связано с вселенским обличием смерти (как ее понимали наши предки). Смерть отдельного человека – странное, но в общем-то частное дело. Гораздо значительней смертное начало в природе: смерть света, солнца, дня и наступление ночи; смерть животворных времен года – весны, лета, осени – и наступление зимы. Морена как раз и олицетворяла такое всеобщее умирание в природе. Но она не могла выступать в роли необратимой судьбины, ибо ночь всегда сменяет день, всегда всходит солнце, а после холодной зимы опять наступает весна. Морена – воплощение смерти, сама такой смерти избегнуть не могла.

Считалось также, что смерть Смерти (Морены) можно было ускорить с помощью огня и света и таким образом ее победить. Люди всегда старались участвовать в этой космической битве жизни и смерти, света и тьмы, добра и зла. Древние магические обряды, сопровождавшие народные праздники, – лучшее тому свидетельство. Один из самых древних, красочных и сохранившийся в основных чертах доныне праздник Ивана Купалы еще сравнительно недавно сопровождался изготовлением соломенного наряженного чучела, которое так и нарекалось – Мореною. Морена сжигалась в священных купальских кострах, через которые обязаны были перескочить все участники купальского праздника. Чем выше прыжок (чем ближе к небесно-космическим высотам), тем действеннее сила огня, передаваемая человеку и оберегающая его от смерти, болезни, нечистой силы и прочих напастей. В ряде областей Морена заменялась деревом Марины, вокруг которого совершались купальские обряды. То, что пугающее и не для всех знакомое имя Морены переиначивалось на более знакомую Марину, в порядке вещей. Но при этом Марина не утрачивала своей злокозненной и смертоносной сущности, о чем, кстати, свидетельствуют былина о Добрыне Никитиче и злой девке Маринке (ранее бывшей скорее всего Мореною).

С Мореною-смертью, с Мореною-мороком (ночью) связаны и светлые солнечные праздники встречи весны. Здесь ненавистнице жизни также уготавливается сжигание. В весенних календарных обрядах Морена выступает еще в одном своем смертоносном обличье – в виде зимы, мороза. Древнерусская форма слова «мороз» – «мразъ», от него более широкое понятие – «мразь» – не только в смысле «мерзости» – слово того же корня – но и в смысле природно-погодной характеристики (ср. «изморозь», «моросить»). Сжигание Морены в виде соломенного чучела происходило и на Масленицу. Древние языческие корни этого буйного и веселого праздника не только в огненном действе, но и в массовом поедании блинов, символизировавших солнце: тем самым каждый человек как бы приобщает себя к космическо-солярной природе, часть которой он физическим образом растворял в себе.

Еще сравнительно недавно в русских деревнях практиковался архаичный обряд отпугивания Смерти-Морены, неоднократно описанный этнографами. В урочную ночь старые и молодые женщины, вооруженные метлами, кочергами, ухватами и прочей утварью, гонялись по огородам за невидимым призраком и выкрикивали проклятия в адрес Морены. Обряд этот связан с поминовением умерших родственников на Радуницкой неделе, которая начинается, как известно, с воскресного дня, именуемого Красной горкой и открывающего начало весенних поминок и одновременно – предстрадных свадеб. Необычное название – Красная горка – не правда ли? Откуда такое? Да все оттуда же – из далекой полярной прародины. Красная горка – ритуально-обрядовый символ [пре] красной горы Меру – олицетворения торжества Жизни над Смертью и вечного круговорота умирания и воскрешения. Исконно русское слово «мор» («смерть») по корневой основе полностью совпадает с латинским mors, mortis и с древнегреческим «морос», также означающим «смерть» (и, кроме того, «часть», «жребий», «судьбу»). Ну а слово, которым эллины называли смерть, по вокализации своей абсолютно идентично русскому слову «мороз» (в живой речи произносится с глухим «с» на конце).

В буддийской мифологии чрезвычайно популярен Мара – божество, персонифицирующее зло и все, что приводит к смерти живые существа. У Мары древнейшая (добудистская) родословная. Но после рождения Будды злокозненный демон превратился в главного антагониста и искусителя царевича Гаутамы, которого безуспешно пытался победить с помощью несметного воинства темных сил, олицетворяющих ад.

В тибетском языке (древнем и современном) есть слово morana. Нетрудно догадаться, что оно означает? Правильно – то же самое, что и в русском языке: Морана (Морена) = «смерть». (Кстати, и в санскрите имеется точно такое же слово – marana, – также означающее «смерть».) Разумеется, ни о каком прямом заимствовании (русского слова из тибетского языка, или наоборот) не может быть и речи. Здесь «заимствование» иного рода – заимствование слова с одним и тем же звучанием и одним и тем же смыслом из общего источника – праязыка.

Несомненный интерес представляет наличие корневой основы mr и в имени римского бога Меркурий. Между прочим, по-кельтски Меркурий звался Мирддин, который в более поздней вокализации превратился в Мерлина – знаменитого героя-волшебника средневекового цикла сказаний о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола. Здесь же действует волшебница Моргана – трансформированный и беллетризированный образ древнекельтской богини Мориган. У нее и у русской колдуньи Маринки из цикла былин о Добрыне Никитиче – один и тот же общий индоевропейский источник происхождения. Имя Покровителя торговли – римско-италийского бога Меркурия также уходит в глубокую индоевропейскую древность, хотя в конечном счете образовано от соответствующих латинских слов: merx – «товар», mercare – «торговать», mercator – «купец» и т. п. Однако не менее вероятно и предположение, что все эти слова и имена, в свою очередь, замыкаются на некоторую более архаичную первооснову – mr, восходящую, как нетрудно догадаться, к названию горы Меру. В этом случае в имени римского Меркурия отчетливо проступает главный и наиболее архаичный смысл древнего божества, выраженный в русском слове «мера». Меркурий-Гермес действительно в первую очередь бог жребия-судьбы, то есть меры. И в данном смысле ему полностью соответствует русский Чур, о котором речь пойдет ниже.

Имеется еще один, достаточно неожиданный поворот в развитии протолексемы mr, который обнаруживается в хорошо знакомом слове «пирамида». Общеизвестно, что в русский язык слово «пирамида» попало из греческого, а эллины заимствовали его у египтян. По-гречески оно звучит piramis (окончание da появляется в винительном падеже). Но в самом египетском языке слово «пирамида», при отсутствии гласных в иероглифическом письме, оказывается mr, то есть тождественно и доиндоевропейскому названию священной горы Меру и, соответственно, – смыслоемкому русскому понятию мир.

Но что самое удивительное: в русском языке также сохранилось древнейшее доиндоевропейское название пирамиды – мар. Так испокон веков (см. Словарь Даля) зовется на Руси безрастворная кладка из камней (высотой примерно 2 метра: чаще – ниже, реже – выше). Однако задолго до Владимира Даля в древнерусских письменных источниках слово «маръ» использовалось как синоним «кургана» и явно было сопряжено с богиней смерти Марой, так как означало «могильный холм». В разных частях Европейской России и сегодня разбросаны селения под названием Мары (например, в Рязанской и Нижегородской областях). Данный топоним свидетельствует, что некогда здесь в качестве главной достопримечательности и наиболее заметного ориентира действительно существовали курганы. Рукотворные мары (по-другому – гурии) до сих пор распространены на Русском Севере. На высоких берегах они выполняют функции «темных маяков», в иных местах (и, в частности, на горах) – путевых ориентиров.

Мr – таинственное созвучие, пронизавшее века и тысячелетия! В египетском иероглифическом оригинале к корневой основе mr добавлена еще приставка ра. Но в итоге получается pamir – Памир. Таким образом, вселенская гора Меру, олицетворяющая прародину всех мировых цивилизаций, получила свое рукотворное воплощение в тысячах моделирующих ее пирамид Старого и Нового Света. В культурах Ближнего Востока, Египта, древнеиндейских цивилизаций Америки они представлены в классической своей форме – в виде искусственных каменных сооружений. Что же касается других индоевропейских и неиндоевропейских этносов и культур, то здесь символами горы Меру стали насыпные пирамиды – курганы, разбросанные повсюду на необъятных просторах Евразийского материка от Тихого до Атлантического океана и сочетавшие погребальные и ритуальные функции. Между прочим, в Приазовье исследованы курганы с пропорциями, в точности соответствующими некоторым египетским пирамидам. А недавно шесть огромных пирамид, несомненно искусственного происхождения (высотой 45 метров и стороной основания – 75 метров), были обнаружены с помощью современных геолокаторов на глубине нескольких метров под землей в районе Севастополя.

Любопытна судьба архаичной общеязыковой корневой основы mr в саамском языке (следует иметь в виду, что разные лапландские говоры сильно разнятся). По-саамски «море» звучит почти так же, как во многих индоевропейских языках (сам саамский язык относится к одной из ветвей финно-угорских языков) – миерр, миар. Название Севера по-саамски в точности совпадает с именем полярной горы Меру – Мер, Мерр. Данные понятия после различных фонетических трансформаций наложили отпечаток на чисто саамское слово morљa – «морж», откуда оно, как считают многие этимологи, перешло в русский язык – с тем же смыслом и звучанием, а также в другие языки, например, во французский и английский, где morse – «морж».

Память о вселенской полярной горе запечатлена в языках и обычаях других народов России. Из древнерусских летописей хорошо известно название верхневолжского народа меря. Одно время считалось, что он уже исчез с лица земли. Потом догадались: загадочные меря – это современные марийцы, или мари, как они сами себя называют (откуда и название республики – Мари-Эл). Но в данном случае важно другое: самоназвание народа – особенно в прежней вокализации – восходит к имени все той же горы Меру.

В другом конце земли (в Африке, на территории нынешнего Судана) и совсем в другие времена существовал загадочный и ныне полностью разрушенный город Мероэ – столица древнего государства Куш (Мероитского царства), где, по традиции, всегда властвовала женщина. Конечно, можно утверждать и правдоподобно доказывать все, что угодно, но лично я нисколько не сомневаюсь: в данном топониме также нашло свое отражение название горы Меру. Ибо все народы земли, их языки и культуры – наследники древней полярной цивилизации. Нельзя также не обратить внимания на созвучность и совпадение корневых основ в наименовании двух священных гор – полярной Меру и Мории, той самой, где когда-то Авраам устроил жертвенник, а Соломон впоследствии воздвиг Иерусалимский храм, дважды разрушенный, и где ныне стоит одна из главнейших святынь ислама – мечеть Омара.

В русском языке, помимо уже неоднократно помянутых многозначных понятий «мир» и «мера», восходящих к своей смысловой праматери – горе Меру, – есть немало и других слов, содержащих корень mr. Прежде всего это лексическое гнездо, связанное со словом «море». В различных языках корневая основа mr соединена с разными гласными звуками. Так, латинская вокабула mare («море») несомненно взаимосвязана с многозначной лексемой mar в санскрите. А немецкое Meer – «море» по своей вокализации практически совпадает с названием горы Меру. В русском фольклоре «морской аспект» общеиндоевропейского и доарийского мировоззрения закодирован в заговорах про Море-окиян.

«Морской смысл» обнаруживается и в архаичной русской сказке о Марье Моревне (о ней уже шла речь в начале книги). В образе последней просматривается сразу несколько пластов. Наиболее древний из них связан с морским (воистину – гиперборейским!) происхождением прекрасной сказочной королевны. Кто она была в прошлом? Русская нереида? Царица морская? Или богиня вод, наподобие великой Ильматар – карело-финской матери воды и праматери всех людей, или Сарасвати – супруги первобога Брахмы? Вместе с тем в отчестве русской Тефиды (так звали жену Океана и мать Океанид), да и в имени тоже (христианизированное Марья – всего лишь дань позднейшему времени), слышится пугающее и грозное Морена – богиня Смерти. О том же свидетельствуют и некоторые детали русской сказки. Марья Моревна – воительница и воевода, победительница самого Кощея Бессмертного: всесильный Кощей, как куль, висит у Царь-девицы в чулане, на двенадцати цепях прикованный. Но и без Кощея вещую Марью-Морену окружает ореол смерти. Это первое и чуть ли не главное, с чем сталкивается Иван-царевич, когда только еще слышит имя своей суженой:

Рис. 66. Смертоносные деяния Марьи Моревны. Художник Иван Билибин

«…Лежит в поле рать-сила побитая. Спрашивает Иван-царевич: “Коли есть тут жив человек – отзовися! Кто побил это войско великое? ” Отозвался ему жив человек: “Всё это войско великое побила Марья Моревна, прекрасная королевна”» (рис. 66).

Так вот, есть все основания утверждать, что сказочная Марья Моревна и былинная Маринка – одного поля ягоды, можно даже сказать – одно и то же лицо. Только эти два имени разделены тысячелетиями и разграничены разными социокультурными формациями[32]. Марья Моревна – типичная выразительница идеологии матриархата, Маринка действует уже в условиях пришедшего ему на смену патриархата, сохраняя, однако, многие черты предыдущей эпохи. Она уже не в силах полностью победить Добрыню, напротив, сама терпит позорное поражение и несет заслуженную кару.

Остается невыясненным еще один вопрос: почему имя полярной горы Меру, ставшее символом золотого века и бессмертия, породило одновременно семантическое и лексическое гнездо, связанное с понятием «смерть». Здесь возможно двоякое объяснение. Традиционное: смерть – всего лишь ступень при переходе к бессмертию в иной, потусторонней жизни. Нетрадиционное: после вселенской катастрофы, когда процветавший в прошлом Север сковали льды, обширные арктические территории погрузились на дно, а население, не успевшее мигрировать, вымерло – полярная гора Меру, также скрывшаяся подо льдом в океанической пучине, стала символом смерти.

Алеша Попович и другие богатыри

Третий по популярности богатырь и заступник земли Русской (рис. 67) – самый молодой среди всех, самый горячий, самый удалой, самый непредсказуемый, к тому же – женский сердцеед (рис. 68), насмешник и задира на княжеских пирах (оттого, видать, и такая особая к нему любовь народа). Он и главного супротивника своего – Тугарина Змеевича – побеждает, главным образом смекалкой и хитростью: как бы невзначай брошенной репликой заставляет обернуться и в этот момент сносит мечом (или саблей) его голову. Алеша не только самый молодой в богатырском списке, но и, вне всякого сомнения, не языческий герой. Ведь прозвание Попович (фамилий в старину еще не было) могло появиться только после принятия на Руси христианства. Пытались даже привязать былинный образ к реальным историческим личностям. Таких в летописях несколько, один даже погиб в злосчастной битве на Калке. Хотя, на мой взгляд, вряд ли в летописных текстах речь идет о былинном Алеше: во всех зафиксированных случаях он проходит под именем Александр, а прозвище Попович ни о чем не говорит – оно всегда (и по сей день) было весьма распространенным.

В отличие от скупых и сухих летописных строк былинники ликующе описывали рождение и мужание своего героя:

Зародился на небе светёл месяц,

У нас на земле – русский богатырь.

Свята русская земля взрадовалася,

Сходилися попы со дьяконами,

Нарекли ему имя Алеша Попов,

Алеша Попов сын Федорович.

Стал же наш Алёшенька скорёшенько ходить,

Стал скоро ходить, как сокол летать,

Громко говорить, как трубу трубить:

«Не вей меня, матушка, пелёнами,

Ты пелёнами меня камчаными,

Не вей меня, матушка, поясьями,

Ты поясьями меня шелковыми,

Ты вей меня, матушка, кольчугою,

Ты кольчугою меня железною».

Гиперборейских реминисценций образ Алеши сам по себе не навевает. И все же… Демонического злодея, от чьих домогательств избавил Алеша свой народ, зовут Тугарин, по отчеству он сын Змея (оттого в некоторых вариантах былины с ним сражается и Добрыня Никитич). Само имя – Тугарин – загадочно, это признают и этимологи. Пытались обосновать иноземное происхождение слова, да не получается: и исконный корень «туг» в русском языке имеется, и топонимов (а также фамилий), образованных от лексемы «тугарин», в России полным-полно. Художники обычно рисуют Тугарина в одежде кочевника (рис. 69), ссылаясь вслед за некоторыми языковедами на тот факт, что, дескать, из летописей известен половецкий Тугор-хан. Но такое предположение относится скорее, к области художественного вымысла.

Рис. 67. Алеша Попович. Лубочная картинка

Гораздо существенней другое: Тугарин и его конь – летающие персонажи. И в этом своем «летательном качестве» они каким-то (возможно, многократно преломленным) образом вполне могут быть сопряжены с Гипербореей. Фактический материал для подобных предположений достаточно скромен. Но один факт заслуживает особого внимания. Это – крылья Тугарина и его пегаса: они бумажные, что подчеркивается всеми сказителями[33]. Более того, их можно снять и снова надеть. В разных вариантах былины употребляется один и тот же оборот: «натягал (надевал) он себе крылья бумажные».

Рис. 68. Алеша Попович с невестой. Художник Константин Васильев

Рис. 69. Алеша Попович и Тугарин Змеевич. Художник Николай Кочергин

Что же это за такое летательное приспособление? Более всего оно походит на «бумажного змея» или искусственные крылья, которые надевали те, кто пытались научиться летать, подобно птицам. У прыгавших с колоколен, как русский дьяк Крякутный, или со скалы, как ассистент Леонардо да Винчи, – ничего не вышло. А вот Тугарин и его конь летали на бумажных крыльях свободно. Правда, бумага их и сгубила – намокла под дождем:

<…> Наставала тученька-то темная

С частым дождичком да с молнией,

Омочило у Тугарина бумажные крыльица,

Спустился тут Тугарин на сыру землю,

На добром коне да по сырой земле. <…>

Огненно-змеиное обличие Тугарина – тоже показательный факт:

<…> Круг змеи огненные,

Змеи огненные да оплетаются.

«Еще хочёшь ты, Олёша, тебя дымом задушу?

Еще хочёшь ты, Олёша, так искрами засыплю?

Еще хочёшь ты, Олёша, огнём-пламенем спалю?

Еще хочёшь ты, Олёша, живьем тебя сглочу?

Еще хочёшь ты, Олёша, головнями застрелю?» <…>

В былинном образе Алеши (впрочем, как и остальных русских богатырей) есть, тем не менее, еще одна важная ипостась – его принадлежность к богатырскому братству, по существу – к тайному рыцарскому ордену. Вопрос этот заслуживает самого пристального внимания. Попробуем более пристально вглядеться в сию проблему. Современному образованному человеку хорошо известно западноевропейское средневековое рыцарство – по школьным учебникам, музейным экспозициям, иллюстрированным книгам, романам Вальтера Скотта и их экранизациям, другим кино– и телефильмам. Только подумаешь: рыцари – и тотчас же вспоминаются впечатляющие турниры, бескомпромиссные поединки, Крестовые походы, Ледовое побоище, Грюнвальдское сражение… Очень многие знакомы и с оригинальной средневековой литературой, с героями скандинавских саг, кельтским королем Артуром, английским Беовульфом, французским Роландом, испанским Сидом, немецкими Зигфридом, Парсифалем, Лоэнгрином, с не ведающей национальности любовью Тристана и Изольды.

Рис. 70. Былинный богатырь. Художник Виктор Васнецов

Казалось бы, уж о ком, о ком, а о рыцарях мы знаем все или почти что все. Однако мало кто задумывался, что эти закованные в латы благородные воители с их особым кодексом чести и философией жизни – всего лишь заключительный аккорд давних и вненациональных традиций, корни которых уходят в глубокую индоевропейскую древность. В самом деле, откуда вообще взялись рыцари? Кто породил рыцарскую идеологию, мораль и правила поведения? Первоначальное значение слова «рыцарь» – «всадник» (сильно искаженное немецкое слово Reiter – «всадник» породило понятие Ritter, а затем через польское rycerz – и русское слово «рыцарь»).

Подобные хорошо вооруженные, облаченные в доспехи всадники – герои народного эпоса – прекрасно известны во многих древних культурах – индоевропейской, тюркской, монгольской, тунгусо-маньчжурской, китайской, тибетской, финно-угорской и др. Они скитаются по всему свету, защищая родную землю от врагов, помогают обиженным и угнетенным, заботятся о процветании народа. Они отважны, благородны, самоотверженны, добродетельны, исполнены высшими идеалами и всегда уверены, что святая правда и провидение на их стороне. Иногда они странствуют в одиночку, иногда – вместе с преданными друзьями, всегда готовыми прийти на помощь и вступить в сражение с любой темной силой.

Вам ничего это не напоминает? Ну, конечно, – это былинные богатыри – Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алеша Попович, Святогор, Вольга, Дунай и другие. Чем они отличаются от странствующих рыцарей? Практически ничем (рис. 70)! Непонятно одно: в какую конкретную эпоху они жили. Вроде бы былины подсказывают точный ответ: князь Владимир, например, – вполне историческое лицо, из летописей известно, и когда он жил и где правил. Но Владимир Красное Солнышко – собирательный образ, объединивший в себе двух реальных князей – Владимира Святого и Владимира Мономаха – и привязанный к более поздней эпохе татаро-монгольского ига. Более того, и образ Красносолнечного князя, и образы русских богатырей и всего рыцарства восходят к несравненно более древним временам.

В 1982 году вышла в свет книга Франко Кардини «Истоки средневекового рыцарства» (ее перевод на русский язык опубликован в 1987 году). Как видно уже из названия, автор ставит целью – выявить корни самого феномена рыцарства. Его духовные начала ученый видит в традициях первобытного шаманизма, а практику – в кочевническом богатырстве. Рыцарь и богатырь неотделимы от коня, поэтому временные параметры определяются достаточно просто: лошадь была одомашнена в конкретную историческую эпоху, следовательно, странствующие на конях богатыри не могли появиться раньше указанного времени. Впрочем, раньше и не надо!

Наше культурно-историческое поле по сей день во многом представляет собой нераспаханную целину. Мы даже не подозреваем, какое богатство таится под ее нетронутым травяным покровом. Нас продолжают уверять, что героический эпос представляет собой продукт исключительно художественного творческого и чистого вымысла. В действительности же архаичный фольклор (к которому относится большинство русских былин) – это закодированные в системе устойчивых образов-клише знания о древнейшем прошлом наших предков. Уже в XIX веке было обращено внимание на поразительное совпадение русских былинных богатырей с героями персидского эпоса, хотя вывод из этого неоспоримого факта делался неправильный: дескать, русские былинные образы заимствованы из древнеиранской культуры. Даже доспехи – кольчуги и остроконечные шлемы – у русских и иранских витязей похожи, не говоря уж о том, что одного из главных героев древних персидских сказаний зовут Рустам (Рустем), то есть налицо иранизированное имя одного из праотцов русского народа – Руса.

Что же должно означать подобное совпадение? Только одно: у русских и иранских богатырей общие корни, общие предки, общие традиции. Франко Кардини прослеживает исторические корни рыцарства не только до парфян – преемников Персидской державы, – но даже до скифов и киммерийцев – хозяев евразийских степей в античную эпоху. Он совершенно правильно обращает внимание на то, что тяжеловооруженные сарматские всадники – катафрактарии, вместе с конем облаченные в пластинчатые латы, – даже по виду своему напоминают позднейших средневековых рыцарей.

Иногда дело представляется таким образом, что русские богатыри находятся на службе стольнокиевского князя. Ничего подобного! Вчитайтесь хорошенько в былины и вдумайтесь: и киевский князь, и русские богатыри – каждый сам по себе. Былинные богатыри достаточно самостоятельны и независимы от великого князя: захотят дружить с ним – дружат, не захотят – ищи ветра в поле. И уж никак нельзя сказать, что богатыри находятся в вассальной зависимости от князя. Они служат вовсе не ему, а общерусскому делу – защите родной земли и ее населения, руководствуясь исключительно собственным свободным решением.

Этим, в общем-то, и объясняются многие на первый взгляд странные особенности былинных сюжетов. Богатыри вечно находятся в дальней и долгой отлучке, за ними надо посылать, их надо разыскивать, а разыскав – еще и упрашивать. Впрочем, когда речь идет об опасности, нависшей над Родиной, упрашивать никого не надо. Только вот киевский князь здесь ни при чем.

Почему же так часто не оказывается русских богатырей при дворе князя? Да потому, что они странствуют и занимаются именно тем, чем и положено заниматься рыцарям. Кстати, феномен странничества уходит в такие глубины истории, когда, судя по всему, коня как верного спутника богатыря еще и в помине не было. В самом деле, странствующий герой Гильгамеш передвигается в основном пешком, сыны Калева – пешком и на лодках. В челне путешествует и лебединый рыцарь Лоэнгрин, известный по средневековым сказаниям, что доказывает глубочайшую древность самого образа. То же можно сказать и о «лодочных героях» русских былин – Садко и Соловье Будимировиче.

Таким образом, рыцарство имеет гораздо более древние и глубокие корни, чем это представляется на уровне современного обыденного сознания. Многие эпические герои древности – это предтечи средневековых рыцарей. В свою очередь, странствующие богатыри (не обязательно конные) также были распространены по всему миру. В их числе и плеяда русских богатырей, которые действовали и в одиночку, и в составе богатырского содружества, точнее – братства. Индивидуальные подвиги и сражения – безразлично, с фантастическими ли чудищами типа Змея Горыныча, изощренными ли душегубами вроде Соловья-разбойника, или несметными ордами разорителей Русской земли – нас в данном случае не интересуют. Нас интересует исключительно богатырское братство. Что это за структура? Откуда она взялась? Какова ее идеология? И как русское богатырское братство сопряжено с традиционными рыцарскими орденами?

Содружество былинных богатырей представляет собой типичное рыцарское братство! Оно вписывается в общую логику развития подобных организаций и является предшественником средневековых рыцарских орденов. Описания русских рыцарских братств сохранились в былинном цикле, посвященном службе на Заставе Богатырской. Количество членов богатырского братства колеблется от семи до тридцати одного, все они известны поименно. Однако поскольку к моменту записи былин (конец XIX – начало XX века) неграмотные, как правило, исполнители уже слабо представляли древние исторические реалии, в их сознании происходило неизбежное смешение прошлого и настоящего, многие подробности искажались, важные детали утрачивались. Так произошло, к примеру, с былиной про Заставу Богатырскую, записанной в начале ХХ века Николаем Евгеньевичем Ончуковым от известной печорской сказительницы Федосьи Емельяновны Чуркиной. В былине в составе воинского братства действует 31 богатырь (30 + 1), но к моменту фольклорной записи исполнительница помнила только 18 имен. Остальные забыла, о чем честно призналась фольклористу. Тем не менее для изучения рыцарской темы упомянутая былина представляет колоссальный интерес:

Кабы жили на заставе богатыри,

Недалёко от города – за двенадцать верст,

Жили они да тут пятнадцать лет.

Тридцать-то их было да со богатырем;

Не видали ни конного, ни пешего,

Ни прохожего они тут, ни проезжего,

Ни серый тут волк не прорыскивал,

Ни ясен сокол не пролетывал,

Да нерусский богатырь не проезживал.

Тридцать-то было богатырей со богатырем

Атаманом-то – стар казак Илья Муромец,

Илья Муромец да сын Иванович,

Податаманьем Самсон да Колыбанович,

Добрыня-то Микитич жил во писарях,

Алеша-то Попович жил во поварах,

Мишка Торопанишка жил во конюхах;

Да и жил тут Василий сын Буслаевич,

Да и жил тут Васенька Игнатьевич,

Да и жил тут Дюк да сын Степанович,

Да и жил тут Иермя сын Васильевич.

Да и жил Родивон да Превысокие,

Да и жил тут Микита да Претирокие,

Да и жил тут Потанюшка Хроменький;

Затем Потык Михайло сын Иванович,

Затем жил тут Дунай сын Иванович,

Да и был тут Чурило млады Пленкович,

Да и был тут Скопин сын Иванович,

Тут и жили два брата, два родимые,

Да Лука, да Матвей – дети Петровые…

Персональный состав богатырского братства – величина переменная, но в нем всегда сохраняется центральное неизменное ядро, свидетельствующее о четкой иерархии и руководящем звене русского рыцарского ордена. Как нетрудно догадаться, главенствующую роль в воинском братстве играют три богатыря – Илья, Добрыня и Алеша. Старший – Илья, не по возрасту, а по авторитету. Правда, и остальным тоже авторитета не занимать.

Следы богатырского рыцарского братства обнаруживаются и в одном интереснейшем древнерусском произведении, известном под названием «Сказание о киевских богатырях». Полное название литературного памятника «Сказание о Кеевских (так!) богатырех, как ходили во Царьград и как побили цареградских богатырей, учинили себе честь». Записано было сие сказание в XVII веке, а потому, по странной логике ученых мужей, считается исключительно выдумкой грамотеев того же самого века. По счастью, не все так наивно думают. Уже первый публикатор памятника Елпидифор Васильевич Барсов (1836–1917) считал его прозаическим пересказом очень древней и оригинальной былины. Представляется, что он был как никто прав и вот почему.

Сказание повествует не только о семи русских богатырях, но также и о сорока двух царьградских. О национальной принадлежности последних ничего не говорится, хотя служат они императору Константину. Как известно, среди множества византийских императоров было одиннадцать Константинов – от Константина Великого (ок. 285–337), в честь которого и была названа столица империи, до Константина XI, погибшего в 1453 году при взятии Константинополя турками-османами. Между тем конкретные царьградские реалии, воспроизведенные в сказании о киевских богатырях, таковы, что они не могли быть придуманы автором XVII века, и уж тем более не соответствуют реалиям самого этого века, когда греческий Константинополь вот уже полтора столетия являлся турецким Стамбулом.

Сюжет сказания достаточно непривычный и для «стандартной» былины, и для традиционной древнерусской повести. 42 царьградских богатыря замышляют захватить Киев. Об этом становится известным князю Владимиру: видимо, разведслужба четко работала во все времена. Князь приглашает Илью Муромца «со товарыщи» (всего товарищей семеро) и испрашивает совета: как быть. Богатырское братство предлагает действовать на опережение – самим отправиться в Царьград и захватить там «языка». Сказано – сделано: русские богатыри седлают коней и отправляются в самое сердце Византийской империи. По пути с ними случается странная история, совершенно непонятная с точки зрения здравого смысла. Они встречают двенадцать царьградских богатырей, которые, как и русские, идут на разведку – но только в Киев. И вот тут-то и происходит самое интересное: вместо того, чтобы не допустить проникновения вражеских разведчиков на свою территорию, обе группы богатырей вступают в переговоры и… решают обменяться друг с другом одеждой.

У царьградцев одежда (плащи?) черная – «каличья», говорится в сказании, то есть «странническая»: лазутчики прикинулись пилигримами. У Ильи Муромца «со товарищи» – одежда (плащи?) светлая. Предводителя царьградской разведгруппы зовут Никита Иванович. Любопытно, не правда ли? Как вы думаете: на каком языке объяснялись богатыри и о чем вообще идет речь в древнерусском сказании? Догадаться особого труда не составляет: речь идет о встрече рыцарей одной и той же национальности, но, по-видимому, представляющих различные ответвления одного и того же братства (ордена). Кроме того, имеется некоторая общая идеология и система запретов, которая не позволяет богатырям трогать друг друга. Стоит ли после этого удивляться, что обе группы рыцарей-богатырей договорились очень быстро, обменялись одеждой и каждая отправилась куда и собиралась.

Разведгруппа Ильи добирается до Царьграда, проникает во дворец и подслушивает под окном, о чем же совещается император Константин со своими военачальниками. Тех, похоже, волнует один вопрос: какова численность киевской дружины, то есть сколько братьев-сподвижников у Ильи Муромца. Тот сам подсказывает – тридцать два (на десять меньше, чем у императора Константина). Тем не менее в битве на Смугре-реке (где она находится – не ясно) русские одерживают победу и захватывают в плен Тугарина Змиевича, везут его в Киев на допрос к князю Владимиру и тут же просят, чтобы тот отпустил пленника восвояси. Тем все и завершается.

Вот такая интересная история. Трудно избавиться от впечатления, что в сказании действуют не смертельные враги, а, напротив, давние друзья – представители одной «команды» (то бишь рыцарского ордена), временно оказавшиеся на разных территориях, но всегда и по любому вопросу могущие договориться. Остается добавить, что отчество князя Владимира, согласно сказанию, – Всеславич, а шестерых ближайших сподвижников Ильи Муромца зовут Добрыня Никитичин (так по тексту!), Дворянин Залешанин, Олеша Попович, Щата Елизынич, Сухан Доментьянович и Белая Палица. Вот какие, оказывается, герои-богатыри на Руси были, а мы теперь про них ничего и не знаем. Остались только скупые намеки полубеллетристического памятника. Но и на том спасибо – по крайней мере, теперь известно, что и на Руси практиковались настоящие рыцарские прозвания, ибо, например, полное имя последнего из перечисленных богатырей звучит так – «Белая Палица, красным золотом украшена, четьим [отборным] жемчюгом унизана, посреде тоей палицы камень, самоцветной пламень». Хотя всех богатырей семеро, это, так сказать, – узкий круг. Имеется еще и более широкий: всего русское богатырское братство насчитывает 32 рыцаря. Но семеро – традиционная мистическая цифра, характерная для многих тайных обществ. Спроста это или неспроста?

На первый взгляд рыцарское (или, что то же самое, богатырское) братство представляется чисто военной организацией. Но хорошо известно, что в такой воинской структуре духовная и ритуальная стороны всегда имели далеко не второстепенное значение. Я бы сформулировал данный тезис еще более определенней, четче и жестче: рыцарство без конкретной идеологии (и соответственно – отдельный рыцарь без идеи) – вообще ничто. Более того, идея здесь – даже первична! Вначале была идея, цель, идеал, а затем уже под них подбиралась подходящая воинская структура, призванная наилучшим и возможно кратчайшим путем способствовать оптимальному решению любой проблемы и достижению цели. Поскольку за идею приходится бороться, а идеал – защищать, постольку для этого и требовалась мощная военная организация, с железной дисциплиной и исполнителями без страха и упрека.

Какой же идее служили ее приверженцы? Из истории Средних веков прекрасно известно, что во времена крестовых походов главной идеологией рыцарства являлось христианское учение, а конкретной целью – освобождение от неверных Гроба Господня в Иерусалиме и всей Святой земли. Существовал также и неписаный кодекс чести, выработанный, впрочем, задолго до крестовых походов: верность долгу и королю, культ прекрасной дамы и т. п. Это, однако, не все. Рыцарские ордена вдохновлялись также некоей тайной мистической идеей, которая лишь частично совпадала с господствующим христианским учением. Эта тайная мистическая идея, а по существу – эзотерическая доктрина, вселяла в членов рыцарского братства уверенность в своих необыкновенных силах и способностях в преодолении любых, даже самых невероятных, препятствий.

Откуда же взялась такая идея? Принято считать, что возникла она, так сказать, сама по себе – в соответствии с духом и требованием времени. Такое представление ошибочно. В основе идеологии средневекового рыцарства лежало не одно только христианское учение, но кое-что и другое. Причем такое, что сами рыцари вынуждены были тщательно скрывать и от церкви, дабы не быть обвиненными в язычестве или ереси, и от непосвященных профанов – по причинам, понятным и без объяснений. Эта тайная доктрина базировалась в основном на древнем мировоззрении, доставшемся от посвященных разных эпох и народов – египетских и вавилонских жрецов, персидских магов, индийских брахманов, иудейских первосвященников, кельтских друидов, славянских волхвов, эллинских прорицателей и т. п.

Тайная эзотерическая традиция существовала испокон веков. Передаваясь от народа к народу, от поколения к поколению, она лишь видоизменяла форму, нередко приспосабливаясь к суровым требованиям действительности. Так, древнейшее учение о бессмертии и абсолютном знании, сосредоточенных в Камне Грааля, в Средние века неоднократно пытались приспособить к христианскому учению. В результате этих усилий родилось представление уже не о Камне, а о чаше Грааля, в нее якобы Иосиф Аримафейский собрал кровь Иисуса Христа, распятого на кресте. Именно эта чаша Грааля считалась чудодейственной и являлась объектом неустанных поисков. При этом с точки зрения официальной церкви сама идея все равно была апокрифической, а ее популяризация – полуеретической.

Однако в соответствии с исконными и первичными представлениями Грааль по-прежнему продолжали считать и именовать тем, чем он был на самом деле – камнем. То, что Грааль – не чаша и не кубок, а именно «вожделеннейший камень», дарующий сокровенное знание и бессмертие, знал еще великий средневековый поэт Вольфрам фон Эшенбах (ок. 1170–1220), который подробно описал известные ему факты в обширной поэме «Парсифаль»:

Грааль – это камень особой породы:

Lapsit exillis – перевода

На наш язык пока что нет.

Он излучает волшебный свет…

(Перевод Льва Гинзбурга)

Русский былинный эпос и фольклор в целом также сохранил память о сакральном камне – средоточии бессмертия и абсолютного знания. В русских былинах, сказках, а также в самом архаичном жанре устного знания – тайных народных заговорах – камень Грааля выступает под именем Алатырь-камня. Древнерусская Голубиная книга уточняет: Алатырь-камень – «всем камням отец». Как и в западноевропейском средневековом эпосе, у этой святыни есть свой рыцарь. По русским преданиям, это сын Ильи Муромца, которого звали Сокольником (Сокольничком). Данный образ исследован мало, хотя и открывает глубинный пласт русского былинного эпоса. Матерью Сокольника, как уже отмечалось, является загадочная Златогорка (Латыгорка) – русская (гиперборейская поляница). Чудесное рождение Сокольника произошло в краю таинственного Алатырь-камня, на острове (тогда это – Буян) или побережье Студеного моря, то есть Ледовитого океана. Сын Ильи Муромца сам так говорит о своей отчине и родословной:

От моря я от Студеного,

От камени я от Латыря,

От той от бабы от Латыгорки…

Таким образом, в отличие от германского хранителя Грааля – рыцаря Лоэнгрина из древнейшего гиперборейского тотема лебедя – по славянорусской традиции хранителем Грааля-Алатыря считался Соколиный рыцарь – Сокольничек, принадлежащий к древнему тотему сокола. Средневековое европейское рыцарство волею судеб оказалось естественным наследником всего комплекса идей, связанных с Граалем. Хранители прекрасно понимали, что доставшееся им идейное наследие прошлого далеко выходит за рамки христианского учения, и пытались законспирировать само тайное знание и собственную причастность к нему.

Были, однако, и такие, кто, напротив, стремился утвердить сакральное мировоззрение в качестве единственно истинного знания. Такие подвижники новой веры объявлялись еретиками и становились объектами пристального внимания инквизиции. Собственно, для искоренения одной из первых таких ересей, известной под названием альбигойской, и была создана святая инквизиция. История альбигойцев хорошо известна и поучительна. В 1209–1229 годах против них даже организовывались специальные крестовые походы, в результате чего на юге Франции были поголовно истреблены сотни тысяч приверженцев альбигойской ереси и навсегда исчез целый пласт средневековой культуры, в которой не без основания видели начало европейского Возрождения.

Нас, однако, сейчас интересует не христианизированная суть альбигойского учения и не альбигойские войны, а тот общеизвестный факт, что альбигойская доктрина не была оригинальна по своей природе. На европейской почве она явилась всего лишь продолжательницей распространенного по всему миру – от Китая до Ближнего Востока – манихейского учения, которое, в свою очередь, опиралось на зороастрийскую доктрину и древнеарийскую традицию, тесно связанную с древней Гипербореей – северной прародиной человечества. Другими словами, в Средние века повсюду в Европе возникали очаги тайного учения и проповедовавшие его тайные общества, которые по сути своей являлись приверженцами вероучителя Мани (ок. 216 – ок. 277), по имени которого и названо манихейство, и пророка Зороастра, жившего не позднее VI века до н. э.

В основе манихейства, на 90 процентов состоявшего из более древних зороастрийских идей, лежало очень простое, а потому – исключительно привлекательное представление о том, что весь мир и все живое в нем делится на две непримиримые части, находящиеся друг с другом в непрестанной борьбе – Добро и Зло, которые могут конкретизироваться в Истине и Лжи, Правде и Кривде, Свете и Тьме, Черном и Белом. Именно в силу такой простоты и привлекательности манихейство просуществовало более тысячи лет после мученической кончины его основателя (по приказу шаха с пророка Мани живьем содрали кожу). В разных странах и в разные времена оно принимало разные обличья. Типичными и наиболее известными примерами являются альбигойство в Западной Европе и богомильство – в Восточной. Но и то и другое связано с христианством: в первом случае – с католичеством, во втором – с православием. Однако манихейство было распространено повсеместно в Европе и до утверждения христианства. В том числе и среди славян-язычников, у которых существовали даже два особых бога, выражающих суть манихейской доктрины, – Белбог и Чернобог. В философско-обобщенной форме данная тема представлена в виде борьбы Правды и Кривды, описанной в Голубиной книге.

В позднейшие эпохи древнее знание, идеология и связанные с ними традиции неизбежно приобретали законспирированный характер. Однако тайные общества не являются изобретением недавнего времени. Они существуют столько же, сколько существует человечество на земле, и в архаичных социумах распространены так же широко, как и в развитых обществах. Обряды инициации (посвящения) выявлены и изучены в не затронутых цивилизацией племенах Австралии, Новой Гвинеи, Полинезии, Амазонии и т. д. Тайные организации, объединяющие своих членов с помощью кровавых ритуалов (наподобие «людей-леопардов» в Центральной Африке), известны на всех континентах.

Из обычаев древнейших предков произрастают и воинские ритуалы, которые закрепились и получили дальнейшее развитие в жизни воинских братств и рыцарских орденов. Описание некоторых древнейших обрядов сохранилось и в русском былинном эпосе. Чисто мужские воинские братства описываются в одной из популярнейших русских былин, известной во множестве вариантов, о богатырях на Соколе-корабле. Патриархальная архаичность сюжета раскрывается в самом символе Сокола, представляющем собой не что иное, как древний тотем. Корабль, на котором плывут богатыри, также свидетельствует о глубочайшей древности сюжета, а именно – о том времени, когда сами богатыри были безлошадными по той простой причине, что лошадь еще вообще не была приручена. Наконец, о многом говорит и перечень самих богатырей, плывущих на Соколе-корабле. Ниже приводится один из вариантов былины, записанный в Вологодской губернии в самом начале XIX века – еще до нашествия Наполеона:

По морю, морю синему,

По синему, по Хвалынскому,

Ходил-гулял Сокол-корабль

Немного-немало двенадцать лет.

На якорях Сокол-корабль не стаивал,

Ко крутым берегам не приваливал,

Желтых песков не хватывал.

Хорошо Сокол-корабль изукрашен был:

Нос, корма – по-звериному,

А бока введены по-змеиному.

Да еще было на Соколе на корабле:

Еще вместо очей было вставлено

Два камня, два яхонта;

Да еще было на Соколе на корабле:

Еще вместо бровей было повешено

Два соболя, два борзые;

Да еще было на Соколе на корабле:

Еще вместо очей было повешено

Две куницы мамурские;

Да еще было на Соколе на корабле:

Еще три церкви соборные;

Да еще было на Соколе на корабле:

Еще три монастыря, три почесные;

Да еще было на Соколе на корабле:

Три торговища немецкие;

Да еще было на Соколе на корабле:

Еще три кабака государевы;

Да еще было на Соколе корабле:

Три люди незнаемые,

Незнаемые, незнакомые,

Промежду собою языка не ведали.

Хозяин-от был Илья Муромец,

Илья Муромец, сын Иванов,

Его верный слуга – Добрынюшка,

Добрынюшка Никитин сын,

Пятьсот гребцов, удалых молодцов…

В приведенном пространном фрагменте важна каждая деталь. Обращаю внимание на тотемные (змеино-зверино-каменные) аксессуары Сокола-коробля, а также (и в особенности!) – на эту сакраментальность: люди – незнаемые, незнакомые (почти что тайное общество). Перед нами типичное мужское братство, которому совсем недалеко и до рыцарского ордена. В самом деле, команда Сокола-корабля – сплошь богатыри. Среди них старшой почти всегда Илья Муромец (в этой иерархии – вся соль былины), среди ближайших сподвижников упоминаются Добрыня Никитич, Алеша Попович, Святогор (вот она архаика!), Покан-богатырь, Еруслан Лазаревич и даже Степан Разин.

Подобные патриархальные объединения проходят через всю русскую историю – от первобытных времен до опричнины Ивана Грозного. Тайное общество, созданное в Александровской слободе по всем правилам рыцарских орденов, наверняка имело свой устав, четкую организацию, ритуал, символику и, быть может, какую-то документацию. Не исключено, что часть реликвий до сих пор хранится где-нибудь в подземных тайниках опричной «столицы» вместе с уникальной библиотекой Ивана Грозного и другими бесценными сокровищами.

О путешествии русских богатырей на землю древних предков рассказано в одной из беломорских былин о Михайле Потыке (рис. 71), записанных в конце XIX века Алексеем Владимировичем Марковым в Верхней Зимней Золотице от 59-летнего неграмотного крестьянина Власа Ивановича Чекалева, который сам слышал ее от стариков-поморов (этот сюжет уже упоминался в начале книги). Усилиями современных интерпретаторов Потык стал считаться второстепенным героем, былинные тексты о нем публикуются (и то далеко не всегда) где-нибудь на задворках фольклорных сборников. Что за имя (или прозвище) такое Потык – толком никто объяснить не может, хотя от былинного сюжета так и веет архаикой: здесь и коварная жена-колдунья Марья Лебедь Белая с ее загадочной смертью и не менее загадочным воскрешением, и погребение заживо (читай – путешествие на тот свет) самого Потыка.

Рис. 71. Иллюстрация Ивана Билибина к былине о Потыке

Беломорская былина о Потыке, записанная А.В. Марковым, интересна во многих отношениях. Например, она включает в себя в качестве одного из центральных эпизодов битвы Добрыни Никитича со Змеем. Битва эта происходила не на Пучай-реке где-то в центральных районах России (согласно большинству былин, Добрыня родился в Рязани), а в Гиперборейской Украине. Впрочем, быть может, именно там и располагалась загадочная Пучай-река, о которой доподлинно ничего не известно.

Добрыня – один из трех названных членов богатырского братства. Два других – Илья Муромец и Потык. Есть еще двенадцать не названных по имени богатырей, которых взял в плен король Тульской земли. Именно так поименована она в фольклорном тексте. А сам ее властитель зовется Тульским королем – ну точь-в-точь как в знаменитой балладе Гёте (вот ведь какие невероятные совпадения случаются!). Другими словами, в русской былине сохранилась память о древней прародине индоевропейских и других народов земли Туле-Гиперборее. Предлагавшееся же маститыми учеными толкование: дескать, под Тульской землей следует понимать Турцию (а под Тульским королем – турецкого султана) – ни в какие ворота не лезет. Хотя бы потому, что сюжету русской былины многие тысячи лет, а турки-османы появились в Малой Азии и стали историческими соседями Руси только в XIV веке. Не подходят на роль туляков-гиперборейцев и летописные торки.

По справедливости говоря, Тульский король захватывает в плен русских богатырей не вероломно, а честным путем: он выигрывает их у князя Владимира в «пешки-шахматы». Стольнокиевский князь сначала проиграл хозяину Тульской земли золотую казну, а затем, войдя в азарт, – в придачу еще двенадцать богатырей-телохранителей. Вызволить заложников из плена и берется отважный богатырь Потык. Выполняет задание он блестяще – без сучка и задоринки: отыгрывает не только русские деньги и незадачливых пленников, но еще и жену себе в придачу – Тульскую царевну (королевишну?) по имени Авдотьюшка:

Да отправилсэ Потык в землю Тульскую,

Ко тому королю-ту (так!) да земли Тульския.

Приезжал ведь Потык да сын Ивановиць,

Ише сам говорил ёму таковы речи:

«Уж ты вой (так!) еси, король да земли Тульския!

Я приехал играть во пешки-ти как во шахматы».

Они садились играть с королем де земли как Тульския.

Да недолго ведь Потык как отыгрывал:

Он ведь ступь-ту ступил, на другой ведь мат дает.

Отыграл-то у ёго золотой казны сорок тысячей,

Отыграл у ёго двенадцать-то всих богатырей,

Он ведь выиграл у ёго да любимую доць,

Да любимую доць да одинокую

Ише по имя Овдотьюшку, Лебедь Белую…

Дочь Тульского короля стала второй женой Потыка. Она, как и первая, – носительница гиперборейской символики – лебедя.

В беломорской былине о Потыке две таких царевны, два антипода – как Белый и Черный Лебедь в балете Чайковского «Лебединое озеро». Центральное место в русской былине (в любых ее вариантах) занимает демоническая Марья Лебедь Белая (в варианте, записанном А. Марковым, она вообще «змеиного происхождения» и именуется то Марьей, то Марфой). Она не только соблазняет Потыка, но и попеременно обращает русского богатыря в черного ворона, коня, горностая и «серый камешок». От каменного заклятия Потыка освобождает Илья Муромец, забрасывая «камешок» в поднебесье. Илья же как глава дружинного братства помогает Потыку расправиться со злокозненной женой. (Напомню: стержень былины о Потыке составляет архаичный эпизод с заранее замысленным умиранием Марьи Белой Лебеди, дабы взять с богатыря слово – последовать за ней в могилу. После того как оба оказались в Подземном царстве, Марья воскрешает себя и пытается по-настоящему убить мужа. Здесь-то на помощь и приходит Илья Муромец: коварный замысел не удается, и богатыри-побратимы не без удовольствия вешают коварную демоницу в «петёлке вареной».) Потык женится на второй Белой Лебеди – гиперборейке-тульчанке Авдотьюшке, дочери короля Тульской земли, выигранной у того в «пешки-шахматы». Так древняя предыстория Руси и ее гиперборейские корни открываются перед нами, как неведомые земли в неумирающих фольклорных образах, сюжетах и мифологемах.

Глава 3

Животные-побратимы

…И начну у бабки

Сказку я просить;

И начнет мне бабка

Сказку говорить:

Как Иван-царевич

Птицу-жар поймал,

Как ему невесту

Серый волк достал…

Иван СУРИКОВ

Капельки осеннего тумана

По стволам текут ручьями слез.

Серый волк царевича Ивана

По таким местам, видать, и вез.

Дмитрий КЕДРИН

Сивка-Бурка

Летающие и скачущие до небес кони (рис. 72) – излюбленные образы русского и славянского фольклора. С детства врезаются в память завораживающие строки, дошедшие из незапамятных времен и звучащие как заклинания:

«Конь бежит – земля дрожит, из ушей дым валит, из ноздрей пламя пышет».

«Сивка-Бурка, Вещая Каурка, стань передо мной, как лист перед травой!»

«В правое ухо влезь, в левое вылезь – станешь таким красавцем, каких свет не видывал».

Рис. 72. Сивка Бурка. Художник Константин Кузнецов

Космические реминисценции проступают и в сюжетах о конях, скачущих до неба, и в сюжетах о героях, рожденных от лошади. Так, в известной сказке об Иване-Кобыльникове сыне, записанной в Сибири в начале ХХ века, спутниками и помощниками героя выступают Иван-Солнцев сын и Иван-Месяцев сын.

В русском фольклоре и народном миросозерцании с единосущностью коня и солнца связаны другие известные образы и имена. Так, сказочный конь Сивка-Бурка (или в сказках других славянских народов – Солнечный конь, Конь-солнышко), вне всякого сомнения, олицетворяет дневное светило. Его имя также восходит к протоиндоевропейским верованиям (богиня Сива «бог Шива»).

В одной из самых емких по мифологической закодированности сказок о Василисе Премудрой (Прекрасной) приоткрываются древнейшие представления русского народа о смене дня и ночи как космических всадников: День ясный – «сам белый, одет в белом, конь под ним белый и сбруя на коне белая»; Солнце красное – всадник «сам красный, одет в красном и на красном коне» (рис. 73); Ночь темная – «опять всадник: сам черный, одет во всем черном и на черном коне».

Мифологические солнцеобразы сливались с тотемными доминантами и не просто вошли в плоть и кровь народного миросозерцания, но стали неотъемлемой частью народного искусства и повседневного быта. Многочисленные и разнообразные изображения солнечных коней встречаются в русском орнаменте, резьбе, утвари. Конские головы, укрепляемые на краю крыш, символизируют солнечную колесницу (в развернутых сюжетах вышивок, росписей и резьбы эти кони, как правило, изображаются вместе с солнцем). В композиции русской избы кони, устремленные в небо, как бы уносят весь дом в космические дали. Солнце присутствует здесь же в разных украшениях – оно неотделимо от этого полета, более того – это как бы модель солнечной колесницы, запряженной деревянными навершиями-конями. Навершие крыши, называемое охлупень (от слова «охлуп» – «крыша», «кровля»), не обязательно делалось в виде коня.

Почти все волшебные функции коня-побратима удачно соединены в классической литературной сказке Петра Павловича Ершова «Конек-горбунок», бережно и скрупулезно использовавшего образы русского фольклора. Два небывалых коня золотогривых, их мать – волшебная кобылица, умчавшая Иванушку к поднебесью, и, наконец, чудесный Конек-горбунок, уносящий своего хозяина еще дальше – к небесным светилам.

Рис. 73. Иллюстрация Ивана Билибина к сказке о Василисе Прекрасной

Здесь сконцентрированы древние, восходящие к гиперборейским временам, тотемические верования в космическую предназначенность коня. В индоевропейской традиции бог солнца неотделим от солнечных коней или солнечной колесницы, на которой он ежедневно объезжает небо с Востока на Запад. Гимны Ригведы славят солнечного бога Сурью:

Запряг (Сурья) семь чистых

Дочерей колесницы солнца.

На них, самозапрягающихся, ездит он (1, 50, 9).

Благодатные рыжие кобылицы Сурьи,

Яркие, пестрые, вызывающие восторг,

Достойные поклонения, поднялись на спину неба.

В один день они объезжают небо и землю (1, 115, 3).

(Перевод Т.Я. Елизаренковой)

В современном литературном переводе гимны Ригведы, обращенные к Сурье, звучат так:

<…> Семь кобылиц

по крутым небесам

влекут твою

колесницу.

Пламенновласый,

ты тьму сжигаешь

радостно и легко.

И все, что дышит,

видит и слышит,

к свету —

к тебе стремится.

О славный Сурья,

о наш Солнцебог,

о Видящий далеко! <…>

(Перевод С. Северцева)

Конь в Ригведе представляется рожденным из океана с крыльями сокола или вытесанным богом из солнца (1, 163, 1–2).

Древним индийцам вторили древние иранцы:

Мы молимся Солнцу,

Бессмертному Свету,

Чьи кони быстры.

Древнегреческий бог солнца Гелиос перемещается по небу в колеснице, запряженной четверкой коней, что соответствует либо четырем странам света, либо четырем временам года. В одной же из польских сказок солнце ездит в алмазной двухколесной повозке, запряженной двенадцатью златогривыми конями (сивками), что соответствует двенадцати месяцам в году. В огненной колеснице, запряженной конями, по небу разъезжает и грозный славянский бог Перун – породитель молнии, дождя и грома.

Не стоит заблуждаться, что вера в Перуна сама собой сошла на нет после того, как Владимир Святой повелел разрушить все языческие святилища, а деревянное изваяние Перуна бросить в Днепр. Еще в XIV веке священнослужители продолжали жаловаться: «Но и ныне по сукраинам молятся ему, проклятому богу Перуну». А у болгар он почитался и в XVIII веке: во время засухи для вызывания дождя практиковалось некое языческое действо с ряжением молодежи и хождение по домам с пением, прославляющим Перуна в надежде, что он как владыка грозы, молнии и грома ниспошлет на страждущую землю долгожданный дождь.

Небесный конь – неразлучный спутник и другого общеславянского бога – Световита (рис. 74), чей образ восходит к доарийской истории и верованиям нерасчлененных народов Евразии. По свидетельству латинских средневековых авторов-очевидцев Гельмольда и Саксона Грамматика, у балтийских славян при Арконском храме содержался в большом почете белый конь, посвященный Световиту, а возле огромного скульптурного изображения этого бога висели седло и удила. Ездить на Световитовом коне было строжайше запрещено, дотрагиваться до него – тоже. Только жрец имел право выводить и кормить священного коня. Народ верил, что Световит садился ночью на своего небесного коня и устремлялся в небо на борьбу с врагами славян.

Современное русское слово «конь» – сокращенное древнерусское слово «комонь». «Комони ржут за Сулою» – памятная фраза из «Слова о полку Игореве». Общеиндоевропейская линия развития этого понятия содержится в санскритском бrvan – «конь». Корень этот сохранился в старорусских словах «орать» – «пахать», «орало» – «соха», «оратай» – «пахарь». Солнечный аспект обнаруживается в собирательном имени древнегреческих богинь – Оры, они отвечают за смену времен года и заботятся о божественных колесницах. По Велесовой книге, один из обожествленных прародителей древних руссов звался Ореем (Орем). (Александр Асов – известный интерпретатор «Книги Велеса» – так и переводит это имя: Арий.) Корень здесь хотя и сродни санскритскому бrvan («конь») и родственным ему древнерусским «оралу» и «оратаю», но непосредственно восходит, как, например, и имя древнегреческого героя Ореста к общеарийскому понятию arjа – «благородный» (откуда и само понятие «арий», «ариец»). Наконец, вспомним еще раз, что один из санскритских синонимов названия солнца – arkа.

Рис. 74. Световит. Художник Надежда Антипова

Эти понятия, как и образованные от него имена, более древнего происхождения, чем гнездо слов, связанных с понятием коня. Одомашнивание лошади современные историки относят к 7-му тысячелетию до н. э., а первые документированные (в том числе и археологические) факты существования культа коня у племен, населявших территорию нашей Родины, относятся к концу 6-го тысячелетия до н. э. Времена же существования общего праязыка и последующей его дифференциации – значительно более ранние, не совпадающие с эпохой приручения лошади.

А теперь обратимся к нынешнему времени. Оказывается, с Сивкой-Буркой можно повстречаться и сегодня. Именно о таком случае поведал мне в письме петербургский ученый Владимир Александрович Милов:

«В первых числах сентября 1990 года я встретил интересующий Вас объект. В середине сентября у меня был в гостях (ныне покойный) Председатель Комитета спасения Волги и “Невы – Ладоги – Онеги” Ф.Я. Шипунов. Когда я ему рассказал о виденном мной в Карелии, он резко переглянулся со своей женой и месяца через два при следующей встрече сказал, что подобное меня больше беспокоить не будет. В отличие от меня он был православным мистиком и, вероятно, виденный мной объект принял за черта.

Рис. 75. Энергетический фантом «Сивка Бурка». Зарисовка Владимира Милова

В тот сентябрьский день я часа три собирал чернику километрах в 11 от железнодорожной станции Суйстамо. Когда я возвращался по лесной дороге на машине к своей палатке, то примерно метрах в 80 впереди, чуть справа от дороги, вблизи знакомой красивой лесной полянки, на которой я иногда ставил машину при сборе грибов, на солнце в просвете деревьев мелькал, как я подумал, большой кусок старого брезента, который кто-то притащил с недалекой давнишней вырубки и повесил между деревьями.

Маневрируя, я выехал на полянку и только тут бросил взгляд на тряпку. Впереди, в 15 метрах от машины, стояло нечто. По первому впечатлению очень похожее на плащ, со стороны спины с откинутым назад капюшоном с очень длинным, резко сузившимся концом этого капюшона. Непомерно длинные “рукава”, казалось, были пусты. Как будто кто-то стоял спиной ко мне, накинув этот плащ на голову, и, поддерживая в плечах руками, контур головы как бы отпечатался бугорком над капюшоном. Этот белёсо-голубой “плащ” на послеполуденном солнце выглядел очень ветхим, но я тут же отметил, что на нем нет ни единой дырочки. Производил он впечатление очень чистого (как бы застиранного до голубизны из джинсовой ткани). Объект стоял между двух сосен (расстояние между ними около 3 метров) ближе к одной из них (примерно 0,3 м). По сучку на сосне я отметил высоту объекта. Конечно, подумал, уж не мерещится ли мне: отвел взгляд и сменил несколько раз положение в машине. Объект сохранял неподвижность и после 4–5-минутного рассматривания напросилось еще одно сравнение, объект напоминал переднюю часть молодого слона с чрезмерно тонким концом хобота, как бы чрезмерно длинными вислыми ушами, поставленными вместе ногами и с шишкой на голове (рис. 75). Наконец я решился выйти из машины, щелкнула дверь замка, и объект исчез. Я тщательно осмотрел место, где находился объект, но лесная подстилка в этом месте не оставляла следов. До отмеченного мной сучка от поднятой вверх руки оставалось еще 30–40 см. Подпрыгнув на месте, я его не достал, оставалось несколько сантиметров. При написании этих строк взял рулетку, снова подпрыгнул и заново уточнил высоту объекта: оказалось 257–267 см.

За несколько лет до этого события, когда я впервые поставил машину на упомянутой полянке и вышел на островок метрах в 50 от нее, перейдя болото, то мне показалось, что за мной следит какой-то зверь. Я крутил головой во все стороны, осматривал вершины деревьев, нашел два или три подосиновика; споткнулся, упал, рассыпал грибы; озираясь, собрал их и поспешил убраться с этого дурного места. При последующих посещениях этого островка ничего подобного не происходило.

В конце августа и начале сентября я несколько раз посещал ту полянку (вернее то, что от нее осталось после вырубки леса) и выходил на остров – картина унылая. Опросил профессионального охотника и нескольких местных жителей: видели ли они что-либо необычное в лесах, и получил отрицательный ответ. Возможно, видели что-то лесорубы, поскольку метрах в ста на камне появился христианский крест, намалеванный прочной алой краской четыре года назад при вырубке. Почему-то лес в этом месте (квадрат со стороной в сотню метров) оказался не вырублен, хотя он явно перестоял. Из всего выходит, что встреча с объектом была целенаправленной. Остается вопрос. Зачем? Чтобы отпугнуть? Или другая причина? Ответа нет.

Наблюдая за объектом, я его принял за техническое устройство, а не за живое существо. По структуре и цвету поверхности объекта как будто стал ясен принцип “включения” невидимости, то есть поверхность представляет собой своеобразный приемо-передающий экран, ретранслирующий падающие фронты электромагнитных (световых) волн на диаметрально противоположные части поверхности объекта. Близким аналогом является плоский волоконно-оптический экран, объект, спрятанный внутри раздвинутых волокон такого экрана, становится невидимым Голубовато-белесый цвет объекта фактически не отличался от цвета выключенных экранов современных цветных телевизоров. На поверхности такого объекта можно изобразить что угодно: от снежного человека до чёрта. Не исключено, что я наблюдал только часть более крупного объекта. Цель остается неясной, а неисправность объекта маловероятна. Вот если бы удалось собрать хотя бы несколько подобных достоверных случаев, обязательно знать предыстории их появления и последствия, тогда, возможно бы, цель появления проявилась.

Вспомнил я сказку о Коньке-горбунке: Сивка-Бурка – вещий Воронко (по Афанасьеву) – чем не объект – горбик есть, и цвет сивый, и внешне напоминает кавказскую бурку. Иногда люди встречают фантомы умерших людей, но что этому предшествовало и что случилось после встречи, обычно неизвестно. Например, академик Н. Бехтерева, бывший директор Института мозга, обнародовала: взволнованная соседка позвала ее к окну, и они увидели – под окном стоит давно умерший муж Н. Бехтеревой. Встречаются и фантомы большого кота, идущего иноходью, внезапно исчезающего и появляющегося вновь в исходной точке. Не этот ли кот изображён на барельефе древнего Вавилона, почитался в Египте, упомянут в произведениях Н. Гоголя и А. Пушкина…»

Можно ли предполагать, что в основу хотя бы некоторых волшебных фольклорных образов (в том числе и Сивки-Бурки) были положены подобные необычные феномены, появление которых в строго определенных местах и в строго определенное время было естественным, регулярным и закономерным? Вполне! Одновременно энергетические структуры могли активизировать и каналы взаимосвязи с ноосферой.

Серый Волк

Волк (рис. 76) – одна из центральных и повсеместно распространенных мифологических фигур мирового фольклора и один из древнейших тотемов русского народа. Двойственность (дуальность) данного сказочного образа – наглядней не бывает: с одной стороны, волк – кровожадный хищник, нападающий на скот и людей; с другой стороны, он – верный помощник и даже родственник главных сказочных героев. Об этом свидетельствуют некоторые архаичные свадебные обычаи, сохранявшиеся на Руси вплоть до ХХ века. Так, в северо-западных областях России (в частности, в Псковской) дружку – представителя жениха – принято было называть волком, а родня жениха в песнях прозывала невесту волчицей; та тоже не оставалась в долгу и в традиционном причитании называла братьев жениха волками серыми.

Рис. 76. Серый Волк. Художник Иван Билибин

О былых тотемно-брачных отношениях в народной среде свидетельствует и одна архаичная сказка, записанная в начале ХХ века у старообрядцев на Алтае:

«Был старик со старухой. У старика была внучка, и у старухи была внучка. Старуха дедушкину внучку не любила: “Ах ты, старый пес, вези свою внучку куда хочешь”. Он повез свою внучку. Привез свою внучку в лес. В лесу стоит на курьих ножках избушка. Он и говорит: “Избушка, избушка, перевернись туды задком, ко мне – передком”. Избушка перевернулась к нему передком, туды – задком. Заходит он в избушку, оставляет свою внучку, говорит: “Ты посиди здесь, а я поеду дрова рубить”. Дует ветерочек. Привязал к березе колотушку старик, сам уехал домой. Колотушка стучит – как дрова рубит. Приходит темная ночь. Внучка боится одна в избушке ночевать. Вышла она на крыльцо и говорит:

Кто в лесе?

Кто в темном?

Иди ко мне ночевать,

На тесовую кровать.

А волк говорит:

Я в лесе,

Я в темном.

Иду к тебе ночевать,

На тесовую кровать.

Волк пришел к девке ночевать, говорит девке: “Девка, девка, отвори двери”. <…>».

Здесь приведено только начало фольклорного текста, в котором переплелись многие сюжеты и образы других хорошо знакомых сказок. Но есть и неожиданные отступления от, казалось бы, незыблемой фабулы. Как бы ни развивался сюжет в целом, трудно оспаривать уникальность того факта, что волк живет в избушке на курьих ножках, а молодая девушка приглашает его «ночевать на тесовую кровать», то есть, не таясь, склоняет к внебрачному сожительству. Впрочем, в эпоху господства тотемных отношений, быть может, именно подобным образом и заключались браки…

В древнем индоевропейском мировоззрении волк играл более важную роль, чем в позднейшие времена. Как хорошо известно, Капитолийская волчица, выкормившая Ромула и Рема, считается символом и оберегом города Рима, а в прошлом – и всего республиканского или императорского Рима (рис. 77). В славянском фольклоре волк имел воистину космическую значимость. Еще известный английский этнограф и историк культуры Эдуард Бернетт Тайлор (1832–1917) в своем классическом труде «Первобытная культура» обращал внимание на то, что известная русская сказка «Волк и семеро козлят» (а также ее эквиваленты у других народов) содержит в себе осколки и мифологемы древнего космического мировоззрения, когда под «волком» понимались темные силы хаоса, поглощавшие во время затмения солнце, луну и блуждающие небесные светила (так в старину именовались семь наблюдаемых невооруженным глазом планет) в их сказочно-символическом обличье, и выступали «козлята», коих проглатывал «волк», а затем (добровольно или по принуждению) выпускал на волю.

Рис. 77. Капитолийская волчица. Древнеримская бронзовая скульптура

У русских следы такого древнейшего отождествления обнаруживаются, помимо всего прочего, в архаичной загадке-поговорке, где темная ночь отождествлена с волком: «Пришел волк [темная ночь] – весь народ умолк; взлетел ясен-сокол [солнце] – весь народ пошёл!» Следы такого древнего космического мировоззрения и древнеарийских верований обнаруживаются даже в незамысловатой детской игре «Гуси-лебеди и волк», где последний олицетворяет темную ночь, пытающуюся настичь и поглотить светлые солнечные дни – гусей-лебедей. Не исключено, что в далеком индоевропейском прошлом дожившая до нашего времени детская забава с беготней представляла собой серьезное ритуальное игрище, в коем участвовали языческие жрецы и их паства.

О былых тотемных предпочтениях свидетельствуют и представления об оборотничестве, широко распространенные у всех народов мира, включая индоевропейцев и славян. В русском фольклоре к древним общеиндоевропейским истокам восходят, к примеру, все до боли знакомые сюжетные повороты типа «ударился о землю и обернулся: соколом, волком, туром, горностаем, щукой или муравьем». Причем конкретное животное здесь не обязательно должно обозначать живую птицу, зверя, рыбу, насекомое – речь может идти и о родовом тотеме. Особенно широко были распространены, вплоть до недавнего времени, суеверия о превращениях людей в волков, по-славянски – в волкодлаков (или волколаков). Древнейшее свидетельство о волках-оборотнях встречается уже у Геродота, который упоминал, что невров (предположительно – предков славян) греки и скифы считали чародеями, умеющими раз в году – как правило, зимой – на несколько дней обращаться в волков. Такое же поверье еще в XIX веке существовало у поляков, сербов и русских, которые считали, что волки-оборотни особенно опасны в период Святок, посреди зимы. Смешавшись с толпой ряженых, они принимают вид парней и девушек, скоморохов и проникают таким образом в любой дом. Волкодлаки также подкрадываются к гадающим девушкам и съедают их. Оборотни задают девушкам трудные задачи во время святочных игр, о судьбе тех, кто их не разгадает, ничего не известно.

В Древней Руси, по данным Кормчей книги, люди думали, что волкодлаки, обернувшись тучами, закрывали луну и солнце («влъкодлаци лоуну изъедоша или слънце»). Способностью превращаться в волков наделялись многие эпические герои: легендарный князь Всеслав из «Слова о полку Игореве», историческим прототипом которого был князь полоцкий (XI век); былинный Волх Всеславьевич (Вольга); сербский Змей Огненный Волк и др. На этой мифологической основе в Средневековой Европе даже существовал особый вид умопомешательства – ликантропия: больные этой болезнью воображали себя волками. По мнению А.Н. Афанасьева, «волкодлак» состоит из слов: «волк» и «длака» – шерсть, руно, клок, волос. Человека-волкодлака можно было узнать по шерсти, растущей у него под языком. Рассказы о волкодлаках распространены преимущественно в центральных и южных районах России, для Русского Севера этот образ не типичен.

Невольный волкодлак – человек, по злобе колдуна превращенный в волка на определенный срок или до тех пор, пока чародей не пожелает вернуть своей жертве прежний облик, – часто бродит возле родного дома, не боясь людей, заглядывает им в глаза. Брошенный кусок мяса такой волкодлак не берет, но с жадностью ест хлеб. Колдуны иногда обращают в волков целые свадебные поезда, набрасывая на людей волчьи шкуры или опоясывая их наговоренными мочалами или ремнями. Есть рассказ, как на охотничьей облаве убили трех волков, а когда стали снимать с них шкуры, то под первой нашли жениха, под второй – невесту в венчальном уборе, под третьей – музыканта со скрипкою. Если волкодлак обращен с помощью пояса, которым колдуну удалось обвязать человека на свадьбе, то он вернет себе человеческий облик не раньше, чем изотрется и лопнет чародейный пояс.

Для защиты от волкодлаков в народе использовались разные средства. Чтобы ночью волкодлак не заел спящего, рекомендовали расстегивать ворот рубахи, крестить подушку и класть возле нее Евангелие, Часовник или другую книгу духовного содержания; трижды перекрестить постель. Женщины не снимали головного убора (чепца, повойника), а девушки на ночь повязывали платок. И т. д.

Рис. 78. Иван царевич на Сером Волке. Художник Виктор Васнецов

Таким образом, несовместимое, на первый взгляд, в представлении оказывается вполне совместимым в реальной действительности. Близость и странные, на первый взгляд, симпатии к волкам не в последнюю очередь обусловлены также и тем, что собака – лучший друг человека – первоначально была всего лишь прирученным волком. Сакральные же моменты необычайной дружбы дикого хищника и человека лучше всего обнаруживаются во всемирно известной русской волшебной сказке, полное название которой – «Сказка об Иване-царевиче, Жар-птице и Сером Волке» (рис. 78). Несмотря на колоссальную популярность, текст, опубликованный А.Н. Афанасьевым в его трехтомном сборнике сказок, не является оригинальным, то есть записанным фольклористами со слов живого сказителя где-нибудь в российской глубинке. Напротив, тот текст, что был впоследствии растиражирован в сотнях и тысячах публикаций, был заимствован Афанасьевым в анонимном сборнике литературно-обработанных сказок под названием «Дедушкины прогулки»[34]. Из него черпали сюжеты и образы для своих стихотворных шедевров и обработок еще Пушкин, Жуковский, Языков и другие.

Достаточно примитивно обработанный текст сказки о Сером Волке, опубликованный в афанасьевском сборнике[35], в свою очередь, восходил к лубочному изданию XVIII века, то есть к еще более грубой обработке. Однако особых негативных последствий данный факт не имел: сюжет был настолько уникален, а образы – неповторимыми, что никакая правка и «отсебятина» не смогли исковеркать мифологемы. Впоследствии неоднократно были записаны также и оригинальные фольклорные сказки о Сером Волке, но, как показывает беспристрастный анализ, скорее всего сказители исходили из печатного текста, который различными путями становился им известен.

Среди древнейших мифологем, донесенных сказкой о Сером Волке и пронизывающих весь русский фольклор, в первой шеренге конечно же следуют золотые яблоки, Жар-птица и Елена Прекрасная. Все они непосредственно восходят к гиперборейской традиции. Золотые яблоки Гесперид хорошо известны современному читателю не только из русских сказок, но и из цикла эллинских мифов о двенадцати подвигах Геракла. Предпоследний из них был связан с долгим путешествием на край земли, где находился чудесный сад с золотыми яблоками. Случайно или не случайно совпадение, касающееся золотых яблок в русском и древнегреческом мировоззрении? Кто такие Геспериды и где находился их волшебный сад?

Современный читатель слабо ориентируется в глубинных пластах античного мировоззрения в цикле полузабытых-полуутраченных древнегреческих мифов, имеющих явно доолимпийское происхождение. Думается, большинству лишь в самом общем плане известен и собирательный образ Гесперид – четырех нимф (иногда называется три) – хранительниц плодов вечной молодости (потому-то в русском фольклоре им еще соответствуют «молодильные яблоки»), живущих на краю света. Географически это выглядело столь далеко и недосягаемо, что, действительно, требовалось совершить подвиг, равный богам. Такой подвиг оказался под силу лишь одному смертному – Гераклу. По пути на край земли он повстречал держателя неба Атланта, который чуть было не обманул доверчивого сына Зевса и не водрузил ему на плечи небесный свод.

Согласно Диодору Сицилийскому, титан Атлант как раз и являлся отцом Гесперид. Матерью же их была титанида Гесперида, дочь титана Геспера. Геспер – персонифицированный и мифологизированный образ вечерней звезды Геспер-Венеры. Подробности данного сюжета были утрачены уже самими эллинами, которых мало интересовала доолимпийская история и мифология. Культ же Геспера восходит ко временам легендарной Атлантиды. Кстати, как уже говорилось, согласно все тому же Аполлодору (а также ряду других античных авторов), погибший материк Атлантида была не чем иным, как Гипербореей. Располагалась она, естественно, в Арктике, а Атлант был гипербореем. Теперь нетрудно понять, к какому краю земли отправился Геракл и где именно находился чудесный сад Гесперид с золотыми яблоками! Конечно, в Гиперборее, там, где и волшебный сад с теми же золотыми яблоками русских сказок.

Титан Геспер, отец Гесперид, был родным братом Атланта и совместно с ним управлял великой северной страной, погрузившейся на дно океана. Но после олимпийского переворота, когда Зевс наказал восставших против него титанов, Гесперу удалось скрыться. Если его брату Атланту суждено было до скончания веков держать на плечах небесный свод, то Геспер предпочел скрыться в космосе. И это не оговорка! Чудом сохранилось свидетельство Гигина – осколок древних преданий (или хроник?): Геспер – один из первых европейских (точнее, атлантидских) астрономов, – наблюдая небо на вершине высокой горы, загадочно исчез, превратившись в Вечернюю звезду. Данное обстоятельство вполне можно интерпретировать в том духе, что Геспер улетел на Венеру или еще дальше в космос с помощью инопланетян или без оной (еще одно мифологизированное свидетельство о летательных способностях гиперборейцев).

В римской мифологии Геспер превратился в хорошо всем известного Люцифера:

«Ниже Солнца вращается огромная планета, называемая Венерой, которая попеременно перемещается в двух направлениях и которая самими своими названиями соперничает с Солнцем и Луной. Так, когда Венера появляется первой, восходя до рассвета, ее называют Люцифер, словно она – второе Солнце, которое торопит наступление дня. Когда же, напротив, она сверкает после захода Солнца, то именуется Геспер, ведь она словно продлевает день, замещая Луну. <…> Величиною она превосходит все прочие светила, а блеск ее столь ярок, что только ее лучи рассеивают мрак».

Плиний Старший. Естественная история. II, 36–37

В дальнейшем усилиями нескольких поколений толкователей Священного Писания Люцифер стал синонимом Сатаны. На самом деле имя Люцифер, как уже отмечалось выше, этимологически связано со светоносным началом (Lucifer – «светоносный», что является калькой греческого Фосфорос) и по истокам своим является одним из латинских названий Утренней звезды – Венеры. (Как видим, Геспер – Вечерняя звезда – в процессе взаимодействия эллинской и римской культур и в результате семантических трансформаций превратился в Люцефера – Утреннюю звезду.) Но почему именно Люциферу так не повезло? Почему именно ему суждено было стать «исчадием ада»? Определенно ответить на поставленный вопрос трудно. Возможно, перед нами результат противоборства различных астральных культов: побежденного – венерианского и победившего – солнечного или лунного. Впрочем, известна небезуспешная попытка реабилитации Люцифера. Она принадлежит великому Байрону в одном из величайших его творений – драме-мистерии «Каин». Здесь Светоносный Дух – Люцифер выступает носителем глубочайшего космистского и гуманистического мировоззрения. В монологах Люцифера – проводника мятежного Каина по просторам Вселенной – рисуются грандиозные картины ее безграничности, эволюции, начала и конца:

<…> Но что бы ты подумал,

Когда б узнал, что есть миры громадней,

Чем мир земной, что есть созданья выше,

Чем человек, что их число несметно,

Что все они на смерть обречены,

И все живут, все страждут?

На вопрос Каина: «Так мир не нов?» – Люцифер продолжает развивать свою космическую философию:

<…> Не более, чем жизнь.

А жизнь древней, чем ты, чем я, и даже

Древней того, что выше нас с тобою.

Есть многое, что никогда не будет

Иметь конца…

(Перевод Ивана Бунина)

Однако мы несколько отвлеклись в строну. В чудесном гиперборейском саду обитало еще одно волшебное летающее существо. Русские называли ее – Жар-птица, та самая, что воровала золотые яблоки в сказке о Сером Волке, которую едва не поймал за хвост Иван-царевич (рис. 79) и на поиски которой он, в конце концов, и отправился. Жар-птица – не просто волшебное сказочное существо, но олицетворение огненно-световой стихии и, следовательно, закодированного в ней космотворящего начала Вселенной. Жар-птица не водится где попало и не сидит в кустах за забором. Изредка прилетает она из-за далекого Океан-моря и, как правило, быстро возвращается назад, в чудесную страну, где жизнь течет по отличным от земных законам. Местонахождение той страны – тоже закодировано в устойчивых сказочных образах и понятиях. Для нас оно тайны не составляет. Это – древняя Гиперборея.

В сказке о Сером Волке Жар-птица низведена до похитительницы чудесных золотых яблок, но в конечном счете восходит к тем птицам, которым, по представлению древних, были обязаны своим сотворением и вода, и суша, и люди, и звери. Генетически и этимологически образ Жар-птицы связан с арийскими и доарийскими представлениями о космотворящей роли птицы и «огненной» первосущности Вселенной. Слово «жар» в имени чудесной птицы выступает в своем первоначальном смысле – «сияние», «горение» (от древнеиндийского «гарас» – «огонь», «пламя»: путем чередования согласных «г» и «ж» оно и образовано). (Отсюда: Жар-птица – такой же древний огненно-сияющий образ, как и вся группа солнечных и световых существ всемирной мифологии, уходящей корнями в космические представления древнего пранарода, говорившего на общем праязыке и имевшего устойчивую систему знаний об устройстве и эволюции мироздания.)

Рис. 79. Иллюстрация Ивана Билибина к сказке о Сером Волке

С учетом чередования согласных «ж» и «г» понятия «жар» и «гарь» имеют общую генетическую и смысловую основу. Ту же корневую основу имеет и имя царя птиц индуитской мифологии Гаруды, ездового животного бога Вишну (вспомним общеарийского Вышнего и общеславянского Вешнего). Гаруда – имеет солнечно-световую природу, его сияние ослепительно даже для богов. В отличие от русских птицедев Гаруда изображается в виде существа с человеческим туловищем, крыльями и орлиной головой с клювом. Есть свой Гаруда и в русской мифологии, но в волшебных сказках он действует как исполинская безымянная птица, которая спасает героя – выносит его из Подземного царства на белый свет. Здесь тоже своя космическая символика: Подземное царство в русской сказке – совсем не обязательно бездонная темная яма. Это скорее место, куда на ночь заходит солнце, обратная, так сказать, сторона Земли при условии, что она представлялась плоской. Потому-то отождествляется иногда это Подземное царство с Золотым (Солнечным) или Серебряным (Лунным).

Функционально и по смыслу к Жар-птице и ее доарийскому прообразу, из которого вышел индийский Гаруда, примыкает также и самая таинственная и могучая птица русской мифологии – Стратим (Страфил). Такое разночтение объясняется искаженным переводом с греческого языка, где это слово означает «птицу» (отсюда же происходит название «страус», но в русский язык оно попало уже опосредованно – через немецкий). «Стратим-птица – всем птицам мать», – утверждает Голубиная книга. И это неспроста. Стратим-птица – прародитель и владыка всего птичьего мира – обитает посреди моря-океана. Стоит ей встрепенуться, и налетает буря. Она же способна укротить шторм, а на ночь прячет под крыло солнце, чтобы утром вновь подарить его миру. Может спрятать под крыло и землю, спасая ее от бед вселенских. Поутру она возвещает о начале утра, и по ее знаку по всей земле начинают петь петухи. Эти подробности сообщаются в различных вариантах Голубиной книги.

Теперь мы подошли к третьей гиперборейской мифологеме, запечатленной в русской народной сказке о Сером Волке. Это – наикрасивейшая женщина всех времен и народов – Елена Прекрасная. О ней вообще разговор особый. Ведь она – героиня не одних только древнегреческих легенд, но и русских сказок, куда, надо полагать, попала не потому, что русские сказители слышали о Гомере, а потому, что и у «Илиады», и у русского фольклора был один общий источник, восходящий к гиперборейским временам. Дочь Леды и Зевса, явившегося к ней в образе лебедя – древнего доиндоевропейского тотема, виновница Троянской войны, вылупилась из яйца, снесенного матерью. Уже одно это свидетельствует о доэллинском происхождении образа Леды и ее детей: как уже говорилось, по древнейшим космогоническим представлениям считалось, что все живое появилось из яйца (отсюда в конечном счете и популярная латинская поговорка ab ovo – «от яйца», то есть «с самого начала»). В имени Леды, тайной возлюбленной Зевса-Лебедя, закодировано северное происхождение и самой легенды и ее образов. В основе имени Леды лежит корень «лёд». Леда дословно означает «Ледяная» – далекий прообраз Снегурочки (рис. 80). Имя самой Елены, как и этноним «эллины», восходит к названию тотемного животного евразийских народов «олень»: первоначально оно звучало как «елень» и произошло от другого всем хорошо знакомого слова – «ель», «ёлка» (в древнерусских текстах и вплоть до XIХ века греки-эллины именовались «елины»).

Рис. 80. Снегурочка. Художник Виктор Васнецов

В прошлом, когда племенная принадлежность, родственные связи и брачные союзы обозначались по тотемам, лебединая ипостась Зевса, в соответствии с реконструкцией первоначального смысла, не могла означать ничего другого, кроме принадлежности к тотему лебедя. Сказание о Леде появилось во времена, когда греки и славяне представляли этническую целостность, а их языки были нерасчлененными. Предание о Леде – Ледяной царевне могло родиться лишь в тех климатических зонах и, соответственно, географических территориях, где льды играют не последнюю роль. Понятно, что это не могла быть территория древней (или современной) Греции. Следовательно, образ Леды возник в северных широтах, задолго до миграции прапредков эллинов на Балканы.

По происхождению образ древнегреческой Леды более всего близок любимой героине русского фольклора Снегурочке и Белоснежке германоязычных народов, хотя за тысячелетия функции и роли их значительно изменились. Любопытно, что в одном из вариантов сказки о Снегурочке, записанном Иваном Александровичем Худяковым (1842–1876) в Нижегородской губернии (некоторые мотивы из этой записи использовал и А.Н. Островский при создании своей знаменитой литературно-драматической версии), Снегурочка попадает в заточение к Бабе-Яге и ее спасает бык. Здесь прослеживается еще один известный сюжет: похищение Европы Быком-Зевсом и сокрытие финикийской царевны от ревнивой супруги Геры. Древнейший индоевропейский сказочный мотив (который можно проследить и за пределами индоевропейской традиции) в дальнейшем настолько изменился, что древнегреческие мифологические персонажи Европа – Зевс – Гера превратились в русском фольклоре в Снегурочку – Быка – Бабу-Ягу.

Что касается дочери Леды и Лебедя, то здесь уместно привести некоторые подробности. Елене Прекрасной покровительствовал Гермес, он унес ее в Египет и спрятал там до окончания Троянской войны у Протея – вещего бога-оборотня (от его имени произошло слово «фараон»). А в Трою вместо новой жены Парис якобы привез призрак из эфира – такова была изощренная месть Геры. Злокозненная супруга Зевса не могла простить троянскому царевичу Парису его выбор Афродиты как наикрасивейшей богини. Данная версия подробно изложена в трагедии Еврипида «Елена». Но и Геродот утверждает: когда ахейцы штурмом взяли Трою, Елены там не оказалось. Эту загадочную проблему «Отец истории» самолично обсуждал с египетскими жрецами, подтвердившими, что жена Менелая на протяжении всей Троянской войны скрывалась в Египте. По-разному освещают различные источники и последующую судьбу Елены Прекрасной. У античных авторов можно узнать, что после смерти Елена соединилась с Ахиллом, и произошло это где-то в Скифских пределах, куда переселились душа сына Пелея и Фетиды, бывшего по происхождению скифом. Место посмертной жизни главных героев «Илиады» – остров Левка, что означает «Белый». Это, по разъяснению комментаторов, – один из Островов Блаженных, где, как известно, обитали титаны и царил золотой век.

В конце ХХ века получила распространение гипотеза о северном происхождении сказаний Троянского цикла. Ее популяризаторы – немецкий ученый Э. Краузе и польский писатель А. Немоевский – считали, что в основу Гомеровых поэм положено некоторое первичное мифологическое ядро, относящееся к доэллинской истории. Кстати, имя самого Гомера также допустимо истолковать как прозвище, подразумевающее этническую принадлежность. Этноним «гомер» упоминается в Библии и, по единодушному признанию историков, обозначает киммерийцев – соперников скифов на просторах европейских степей и лесостепей. Мог ли быть Гомер киммерийцем или их потомком? Вполне – подобно тому, как Пушкин, например, был потомком абиссинцев (эфиопов), оставаясь при этом величайшим русским поэтом. В Гомеровой «Одиссее» (ХI, 12–19) содержится чрезвычайно важный рассказ о стране киммерийцев, расположенной на берегу океана. Одиссей приплыл туда и посетил один из киммерийских городов в разгар полярной ночи, описанной Гомером вполне профессионально: «Закатилось солнце, и покрылись тьмою все пути, а судно наше достигло пределов глубокого Океана. Там народ и город людей киммерийских окутанные мглою и тучами; и никогда сияющее солнце не заглядывает к ним своими лучами – ни тогда, когда восходит на звездное небо, ни тогда, когда с неба склоняется назад к земле, но непроглядная ночь распростерта над жалкими смертными» (подстрочный перевод В.В. Латышева).

Даже из небольшого приведенного отрывка следуют по меньшей мере два бесспорных вывода: во-первых, Гомер прекрасно представлял, что такое полярная ночь; во-вторых, маршрут плавания Одиссея был вовсе не таким простым, как обычно рисуется в распространенных комментариях. Не касаясь всех перипетий десятилетних странствий Одиссея, напомним только, что, помимо киммерийцев, он посетил также расположенные на Севере владения бога ветров Эола и семь лет провел на острове Огигия на краю Океана (или в его центре), принадлежащем нимфе Калипсо, дочери титана Атланта (по другим версиям, Океана или же бога Гелиоса), прижив с ней четверых детей. Каким образом очутился Одиссей после сожжения Трои на самом краю Ойкумены, с точки зрения здравого смысла объяснить нелегко. Скорее всего, в текст Гомеровой «Одиссеи» были вмонтированы более ранние сказания и вписаны в общую сюжетную линию.

Вернемся, однако, к Серому Волку. Исследователь древних культур И.В. Ташкинов с трибуны интернетовской «Лаборатории альтернативной истории» высказал предположение, что всесильный волшебный волк из русских сказок генетически родственен шакалоголовому древнеегипетскому богу Царства мертвых Анубису (рис. 81) – покровителю умерших и проводнику душ в загробный мир[36]. Анубис – грецизированный теоним; по-египетски имя бога звучало как Инпу. Но на этом связь с эллинским миром не заканчивается: уже античные авторы в один голос подчеркивали, что в Элладе функции Анубиса (Инпу) выполнял олимпийский бог Гермес (в Древнем Риме – Меркурий). Не вдаваясь пока более подробно в данный сюжет (к нему мы еще вернемся ниже), отмечу только один немаловажный аспект: путешествие Ивана-царевича на Сером Волке по иным царствам схематически напоминает перемещение героя в астральную сферу и следование души под водительством шакалоголового Анубиса по его владениям в подземном мире.

Рис. 81. Анубис. Прорисовка с египетского барельефа

Лисичка-сестричка и К°?

Переходя к фольклорному образу Лисы, мы вновь как бы приоткрываем дверь в далекую эпоху матриархата с присущими ей обычаями и нравами. Животные – главные персонажи русских народных сказок – обычно мужского рода: бык, конь, волк, медведь, заяц, петух, кот, баран и др. Но есть, конечно, и животные женского рода: коза, лягушка, мышка, курочка. Однако все они ни по популярности, ни по значимости не могут сравниться с Лисой Патрикеевной (рис. 82) – носительницей как лучших, так и худших качеств всего женского племени, и в определенной степени – выразительницы самой сути женской природы. Женский образ, как он сложился на протяжении веков и тысячелетий в народном представлении, был в значительной степени экстраполирован на лису. Между прочим, такая традиция укоренилась в основном среди славянских этносов. В фольклоре других индоевропейских народов зачастую действует не лиса, а лис.

Рис. 82. Лиса Патрикеевна. Художник Евгений Рачев

Лиса – героиня главным образом бытовых русских народных сказок. Но, случается, действует она и в волшебных, что свидетельствует о глубокой древности и архаике подобных сюжетов. Соответственно, и окружением Лисы в таких случаях становятся не домашние и лесные животные, типичные для сравнительно недавней крестьянской жизни, а традиционные фольклорные чудища и даже природные стихии. Такие архаичные пласты древней духовной культуры, восходящей по меньшей мере к гиперборейским временам, обнаруживаются в русской волшебной сказке «Кузьма Скоробогатый» – аналоге французского «Кота в сапогах». В наиболее распространенном варианте этой сказки, известном в обработке А.Н. Толстого и неоднократно публиковавшемся в последние полвека, лиса с помощью изощренной смекалки делает своего побратима Кузьму владетелем несметных богатств и наследником царства, принадлежащего Змею Горынычу (рис. 83). Однако в оригинальной версии этой сказки, опубликованной в Сборнике Афанасьева, хозяевами царства, доставшегося Кузьме, оказываются царь Огонь и царица Молния (вариант – Гром-батька и Молния-матка), что свидетельствует о самых что ни на есть глубинных арийских (а значит, и гиперборейских) корнях самого сказочного сюжета и действующих персонажей.

Если в славянском фольклоре сохранились лишь слабые намеки о великом матриархальном прошлом лисы, то, к примеру, в китайской мифологии матриархальные реминисценции присутствуют в гораздо большем объеме, раскрывая глубинные аспекты древнего и общего (гиперборейского) мировоззрения. В китайской культуре сформировалась настоящая «лисья философия», имеющая ярко выраженный матриархальный характер. Лиса, по представлениям китайцев, – это животное, в чьей природе четко прослеживаются сверхъестественные качества. Они позволяют лисе легко менять внешний облик, зачастую превращаясь в человека. Достигнув возраста 50 лет, лиса может превратиться в женщину, а после 100 лет – в молодую и прекрасную девушку или, если захочет, – в колдуна, обладающего сверхъестественной силой. Прожив 1000 лет, она принимается в рай, где становится «Божественной Лисой». Божественная Лиса имеет шкуру золотого цвета и девять хвостов; она прислуживает в чертогах солнца и луны и знает все тайны природы. Утверждается, что лиса является рысаком, верхом на котором ездят призраки и привидения.

Рис. 83. Лисица и Змей Горыныч. Иллюстрация к сказке «Кузьма Скоробогатый». Художник Константин Кузнецов

Китайцы уверены, что изначально в давние времена лиса была распутной женщиной. На тему лисы-оборотня, соблазняющей главным образом юношей, существует множество легенд и написано одно из самых знаменитых произведений китайской литературы – сборник фантастических новелл «Лисьи чары», принадлежащий перу (точнее – кисти, ибо китайские иероглифы до недавнего времени писались с помощью кисточки и туши) известнейшего писателя XVII века Пу Сун-лина. Русскому читателю сборника Пу Сун-лина трудно избавиться от мысли, что нечто подобное ему уже где-то встречалось. Так, в новелле «Дева-лиса» рассказывается, как однажды ночью к студенту по имени Гунь явилась прекрасная девушка, возлегла к нему на ложе и соблазнила невинного студиоза. То же повторилось и в последующие ночи. Юноша понимал, что это лиса-оборотень, но, влюбившись в красавицу, молчал, скрывал свою любовную связь от людей и даже от отца с матерью. Прошло довольно много времени, и юноша стал чахнуть…

Данный сюжет, заимствованный Пу Сун-лином из народных преданий, живо напоминает представления славянской мифологии об Огненном змее, который прилетает по ночам через печную трубу к одиноким женщинам и вступает с ними в плотскую связь, сосет их кровь или молоко из грудей. Женщина или девушка, которую посещает змеевидный любовник, начинает сохнуть, чахнуть и, как правило, быстро умирает. Особенно этот мифологический сюжет распространен среди южных славян, но другие славянские народы тоже не исключение. Одним из самых любимых произведений русского народа на протяжении многих веков была «Повесть о Петре и Февронии», которая начинается с того, как жене муромского князя дьявол вселил на блуд «неприязненного летящего змея», совершившего над княгиней насилие. В результате княгиня конечно же начала чахнуть…

На первый взгляд, между лисой и змеем нет ничего общего (кроме того, в китайских народных сказаниях соблазняется мужчина, а в славянских, наоборот, – женщина). Но это только на первый взгляд. Первобытная мифология и магия имели ярко выраженный сексуальный аспект, можно даже с полным основанием утверждать, что он составлял основу древнего мировоззрения. На протяжении многих тысячелетий выработались символы-мифологемы сексуальной практики. Так вот, змей испокон веков в культурах различных народов олицетворял мужской детородный орган. Напротив, лиса в традициях некоторых (как это было проиллюстрировано на примере китайской символики) евразийских культур персонифицировала женскую сексуальность. Отголоски этих представлений дожили и до наших дней.

В индоевропейской традиции – прямой наследницы гиперборейской – произошли некоторые трансформации. Что касается фаллического образа змея, то он таким и остался[37]. Что касается лисы, то ее сексуальная символика просматривается в составе иной смысловой целостности. Дело в том, что в ранней индоевропейской традиции женскую сексуальность олицетворяла не только лисица, но и куница. С точки зрения современной научной систематики, та и другая – хищники из разных зоологических семейств (первая представляет псовых, вторая – куньих). Однако в народе особой разницы (кроме величины и образа жизни) между куницей и лисицей не делали. С точки зрения народной и даже торговой или налоговой (даннической) систематики обе они попадали в разряд пушных зверей и являлись носительницами «мягкой рухляди».

При этом значение куницы оказалось несравненно более важным. Об этом свидетельствует хорошо известный исторический факт: до появления денег на Руси (а также наряду с монтным обращением вплоть до конца XIV – начала XV века) торгово-обменный и налогово-даннический расчет велся в кунах, то есть в шкурках куницы, ставших официальной счетной денежной единицей. Однако уникальное положение куницы и всего семейства куньих (куда также входит соболь, хорек, горностай, ласка, барсук, норка, выдра, росомаха и др.) прослеживается вплоть до эпохи матриархата. Именно тогда в представлении древних индоевропейцев куница сделалась символом женского рода.

В русских народных говорах женские гениталии до сих пор именуются кункой (причем слово – в отличие от некоторых других – считается вполне нормативным). Студенты-медики говорят еще куночка. В обиходном русском языке также сохранилась древняя лексема: в тверской и псковской областях куночкой до сих пор называют хорошо одетую девочку (см. Словарь Даля). Само слово с данной корневой основой наидревнейшего индоевропейского (и, надо полагать, Гиперборейского) происхождения: по-латыни cunnus – это «вульва» (отсюда же и сексологический термин «куннилингус»). Древние римляне тем же словом называли и проституток, что, кстати, совпадает с китайской традицией проводить параллель между проституткой и лисой. Таким образом, обозначение женского естества через понятие кунка (cunnus) восходит по меньшей мере ко временам начала разделения славянских и романских языков в составе былой индоевропейской этнолингвистической общности. Между прочим, в латинском языке анатомическое понятие vulva, означающее «преддверие влагалища», этимологически сопряжено с термином volva, означающем «матку», и оба они (что для нас в данном случае и представляет интерес) созвучны со словом vulpзs – «лиса», которое в более раннюю, архаическую эпоху произносилось как volpзs. (Считаю, что все они происходят из единого протолексического гнезда и однозначно связаны с женской сексуальной символикой.)

Между прочим, ни один филолог-профессионал не смог до сих пор вразумительно объяснить, откуда в русском языке взялось слово «лис(а)». В других индоевропейских языках (кроме славянских) «лиса» звучит совершенно по-другому (в отличие, скажем, от «волка»). Выдвигались самые невероятные этимологические гипотезы, о которых даже Макс Фасмер – главный арбитр в таких вопросах – высказывался в своем Словаре более чем скептически (например, пытались вывести слово «лиса» из не имеющих к ней никакого отношения понятий «липа» или «лихой»). Более продуктивным представляется, однако, совершенно иной путь. В ряде индоевропейских языков есть немало слов, абсолютно тождественных по вокализации русскому слову «лиса». Так, в древнегреческом известна целая группа имен и названий с корневой основой. Это и город Лисс в Южной Далмации, и имена Лисий (был такой оратор) или Лисистрата (главная героиня бессмертной комедии Аристофана). Похоже, все они ведут свое происхождение из того же языкового первоисточника, что и русская «лиса».

Рис. 84. Коза дереза. Художник Евгений Рачев

Рис. 85. Масленичная маска

Матриархальные реминисценции обнаруживаются также в образах других животных – персонажей русского фольклора. Не случайно, например, в большинстве славянских сказок действует коза (рис. 84), а не козел (хотя последний тоже встречается – и в песнях, и в сказках, и в пословицах, и в поговорках). Это прямое указание на эпоху матриархата, когда женские особи доминировали во всем – в семье, материнском роде, идеологии, религиозных культах и т. д. В одном из вариантов русской народной сказки о путешествии мужика на небо по выросшему до небес стеблю гороха (или дуба) говорится о пасущейся там небесной козе с семью (!) глазами, которые, по-видимому, олицетворяли семь планет, известных до недавнего времени и наблюдаемых невооруженным глазом. Широко было распространено (особенно среди украинцев и белорусов) масленичное игрище, которое так и называлось «Коза». Последнюю либо разыгрывал ряженый статист в вывернутом шерстью наружу кожухе, либо изображала огромная кукла. Козлиные маски также – непременный атрибут ряженых в карнавальных шествиях и плясках (рис. 85).

Вообще же, согласно архаичным представлениям древних индоевропейцев, коза (козел) – хтоническое, сакральное, жертвенное животное, олицетворяющее жизненные силы природы. У славян коза (козел) – символ плодовитости и плодородия – мужского и женского: считалось, что они способны оказать магическое воздействие на урожай. Известна даже особая «козья масленица», связанная с аграрной магией. Подобный весенний обряд был зафиксирован этнографами на Нижегородчине: когда по улицам водили украшенного лентами козла с венком на голове (козел – символ мужского плодородия, венок – женского). Естественно, не обходилось и без жертв. В эпоху утверждения среди славян новой христианской религии католические миссионеры отмечали в разных районах Чехии языческий обряд, когда с колокольни сбрасывали козла с позолоченными рогами, увитого лентами и цветочными гирляндами.

Всем русским детям известна фольклорная прибаутка про козу-дерезу. Но спросите себя или окружающих: что такое дереза? Большинству кажется: это насмешливый эпитет «для рифмы», чуть ли не дразнилка. Как бы не так! Откройте Словарь Владимира Даля, и вы убедитесь, что дереза – растение! Причем Даль приводит четыре ботанических термина, попадающих под весьма расплывчатое и уже в XIX веке основательно подзабытое понятие. В разных местах России дерезой называли совершенно разные растения – ракитник, багульник, повилику, облепиху и др. Создается впечатление, что действительное тотемное значение дерезы, сопряженной с козой, было ко временам, когда Даль составлял свой словарь, полностью утеряно. У меня имеются даже достаточно веские основания подозревать, что в древности дерезой могла называться и омела. И вот почему.

Из античной мифологии всем известен один хрестоматийный эпизод. Когда мать Рея спрятала малютку Зевса (Юпитера) от пожиравшего собственных детей Крона (Сатурна), будущего владыку Олимпа выкормила в пещере коза по имени Амелфея (впоследствии за сии заслуги душа ее была перенесена на небо в виде созвездия Козерога, шкура (руно), натянутая на щит, стала знаменитой эгидой Зевса, а один из обломившихся рогов превратился в знаменитый Рог изобилия – символ жизненного достатка и коррелят калевальской мельницы Сампо). Так вот, по имени Амелфеи и названо одно из самых знаменитых магических растений языческих времен – омела. Других объяснений происхождения этого чисто русского (а на самом деле – общеиндоевропейского) слова нет – так же как и распространенного имени Амалия.

С точки зрения такого подхода раскрывается тайна и других имен. До недавнего времени на Руси было исключительно популярно имя Емельян (Емеля). Считается, что происходит оно от греческого слова aimylios (что значит «ласковый», хотя и без того распространенный в русском языке корень «мил», вне всякого сомнения, значительно более древнего происхождения). Того же происхождения сохранившиеся в современном обиходе имена Эмиль(-ий) и Эмилия, однако проникли они в Россию не через Византию, а через Западную Европу. В народном обиходе Емельян превратился в Амельяна, Амельку и Омелько (откуда многочисленные украинские Омельченко и Омельчуки). Обычно поясняют: весь этот ономастический букет – результат бытового упрощения и народного искажения более «благородного» первичного имени. Однако на вопрос можно взглянуть и под совершенно иным углом зрения. Если принять высказанное выше предположение, что изначально на Руси имели хождение самобытные нехристианские имена (христианство же к ним только подстроилось), то первичными придется признать Емелю и Амелю (Омелю). А тут уж до «омелы» рукой подать: созвучность и этимологическая идентичность всех этих слов самоочевидна. (Специально для тех, кто усомнится относительно правомочности включения в данный лексический ряд Емели, поясняю: по-чешски «омела» произносится как jmeli.)

Омела – вечнозеленый кустарник, паразитирующий на других растениях, распространен повсюду – от севера до юга. Я сфотографировал красивейшую омелу даже за Полярным кругом, на Кольском полуострове (рис. 86). У древних кельтов из-за своей необычности (даже, можно сказать, парадоксальности) она считалась священным магическим растением, символом жрецов-друидов. Почиталась она также этрусками и эллинами. Но ничего не известно о культе омелы у древних славян. Просто удивительно – славяне с почтительным трепетом относились к другим вечнозеленым растениям (например, к барвинку), но не оставили никаких следов поклонения омеле, которой, так сказать, на роду написано быть культовым объектом, повсюду произрастающим на территориях, заселенных славянами. Возможно, в древности омела представляла величайшее таинство и табуированный символ славянских волхвов, которые после уничтожения язычества унесли с собой в могилу священную тайну. Остались лишь этимологические и ономастические следы: название омелы сопряжено с именем божественной козы Амелфеи, а в русском фольклоре мифологема «коза» неотделима от дендрототема «дереза» (последний, кстати, имеет один и тот же общеиндоевропейский корень со словом «дерево»).

Рис. 86. Омела на ели в Заполярье. Фото Валерия Демина

Рис. 87. Мышка норушка. Художник Евгений Рачев

Еще один матриархальный персонаж русских сказок – мышь, Мышка-норушка (рис. 87). Это – вне всякого сомнения, один из древнейших образов индоевропейского и мирового фольклора. Некогда этот вопрос был мастерски проанализирован в знаменитом эссе Максимилиана Волошина «Аполлон и мышь» (1911), которое в свое время пленило отца Павла Флоренского (он так и написал: «плененный… мышью – священник Павел Флоренский»). Все дело в том, что и мышь и золотое яйцо – аполлонийские образы. Издревле известен культ Аполлона Сминфея (Мышиного) (см., например, «Илиада», 1, 37–42), впитавшего память о древнейших исторических событиях, истинный смысл которых был неясен уже во времена Гомера.

Странное прозвище Аполлона предполагало победу над мышами. Победителем мыши, наступившим на нее стопой, изображен солнцебог в известной скульптуре Скопаса. В память об этом совершенно непонятного с точки зрения современного обывателя события жрецы Аполлона держали при храмах белых мышей. На монетах троадской Александрии и острова Тендоса фигура мыши выбивалась перед фигурой сидящего или идущего Аполлона. А в храме, посвященном «Мышиному» Аполлону в Тимбре, совершались человеческие жертвоприношения.

Аполлон – бог солнца, а золотое яйцо – его символ. Знаменитая коллизия ныне детской русской сказки: «мышка бежала, хвостиком махнула – яичко упало и разбилось» – закодированная информация о борьбе солнца с мышью, в которой Аполлон первоначально терпит поражение, так как олицетворяемое им золотое яйцо оказалось разбитым. Волошин блестяще проанализировал на первый взгляд незамысловатый сюжет русской сказки с символистской точки зрения, выявив глубинный смысл борьбы жизни со смертью: «Нет сомнения, что золотое яичко, снесенное рябою курочкой, – это чудо, это божественный дар. Оно прекрасно, но мертво и бесплодно. Новая жизнь из него возникнуть не может. Оно должно быть разбито хвостиком пробегающей мышки для того, чтобы превратиться в безвозвратное воспоминание, в творческую грусть, лежащую на дне аполлонийского искусства. Между тем простое яичко – это вечное возвращение жизни, неиссякаемый источник возрождений, преходящий знак того яйца, из которого довременно возникает все сущее».

Но Волошин и другие комментаторы прошли мимо другого – этносоциального – смысла борьбы Аполлона с мышью, заключающегося в древнейшем противоборстве между двумя первичными родоплеменными общностями на стадии расщепления и обособления языков и культур. В этом смысле мышь – тотем той доиндоевропейской этносоциальной структуры, которая противостояла родоплеменной структуре, связанной с Аполлоном, тотемом которого был лебедь.

Первоначально победил этнос, чьим тотемом была мышь. Возможно и даже скорее всего, эта победа выражалась не в физическом истреблении людей или целого народа, а в вытеснении аполлонийской родоплеменной общности с ранее занимаемых северных территорий, что в конечном счете привело к продвижению и переселению прапредков эллинов на Балканы. В итоге же Аполлон и аполлонийцы могли считать себя победителями, ибо восторжествовала жизнь, сохранилась культура и возникла новая религия. Потому-то Аполлон Сминфей представлялся эллинам победителем мыши и изображался наступившим на нее пятой.

Тот факт, что мышь в гиперборейском прошлом играла воистину космическую роль, свидетельствует одна из самых популярных (и считающихся исключительно детской) сказок «Репка». В действительности в совершенно невинных и простеньких, на первый взгляд, сюжете и образах этой сказочки, которую детям начинают читать и рассказывать чуть ли не с младенческого возраста, закодировано глубочайшее древнее содержание и, в частности, всесилие мыши (или решающее значение соответствующего тотема).

Заставляет задуматься и установленный учеными еще в прошлом веке факт, что мышь выступала в качестве тотема у семитских племен. Не свидетельствует ли это, что борьба Аполлона с мышью (а быть может, тотемов белой и серой мышей) отражает эпоху первоначального разделения индоевропейцев и семитов и вычленения их из некогда единой этнической общности? Что касается русского народа, то отголоски тотемических верований, связанных с мышью, сохранились и по сей день в некоторых обычаях и фольклорных сюжетах. Так, элементы принесения в жертву прослеживаются в поговорке, сопрягаемой с зубной болью или удалением молочного зуба: «Мышка-мышка, возьми зуб!» Оберегательные функции, присущие всякому тотему, явственно проступают в популярном сюжете русской сказки, где мышка помогает падчерице спастись от медведя: бегает от него с колокольчиком при игре в жмурки, где ставкой является жизнь («Поймаю – съем!»). В этом сюжете мышь – не просто добрая добровольная помощница беззащитной девушки, нечто гораздо большее: она выразительница древнего мировоззрения и носительница самой идеи добра, которое, как известно, всегда побеждает зло.

Рис. 88. Кот Баюн. Художник Константин Кузнецов

Для русского фольклора матриархальные реминисценции хотя и достаточно характерны, однако не принципиальны. Сказочными партнерами все той же Лисы Патрикеевны, как правило, выступают мужские персонажи. Однако Серый Волк не выдерживает конкуренции с изворотливой хитростью лисы, из всемогущего зверя-оборотня из волшебных сказок он превращается в глупое и безвольное животное. Другой сказочный партнер лисы – Кот Котофеевич, – хотя и не представляется в бытовых сказках таким же глупцом, как волк, тем не менее он играет вспомогательную роль при более активной и смекалистой лисе. Однако в более раннюю эпоху, от которой до нынешних дней дошло лишь слабое эхо, кот, вне всякого сомнения, играл несравнимо более важную роль. Именно в таком качестве, как квинтэссенция гиперборейского мировоззрения и в значительной степени его олицетворение, выступает вещий Кот Баюн (рис. 88), подсказавший Пушкину уже образ Кота Ученого, что день и ночь «ходит по цепи кругом» (рис. 89).

Рис. 89. Кот Ученый. Художник М.Ю. Алексеев

Вообще же, к котам и к кошкам было на Руси отношение двойственное. С одной стороны, они – любимцы детворы и женщин – спасали хозяйство от разорительной работы мышей, создавали домашний уют и влияли на семейный лад. С другой стороны, являлись носителями какой-то тайной и отнюдь не благоприятной силы. Отсюда всеобщая убежденность: кошка (именно женская особь!) – дружит со всякой нечистью и является непременной спутницей колдунов и ведьм. Черная кошка – в особенности: ее в народе всегда не любили и опасались…

Что касается других отпечатков эпохи патриархата, до здесь никак невозможно обойти такого популярного фольклорного персонажа как заяц (рис. 90). Заяц – во многом неразгаданный персонаж мирового фольклора. В русских сказках он нередко – беззащитный персонаж, имеющий достаточно скромный мифологический ранг. (Хотя, как уже говорилось, сохранились поверия и с отрицательным знаком: считалось, что заяц, перебежавший дорогу, как черная кошка, знаменует беду.) Не то в сказаниях других народов, где заяц подчас выступает в роли космотворящего существа. В поверьях североамериканских ирокезов он создает мир из воды, в легендах другого индейского племени – виннебаго – он соперничает с солнцем и ловит его в силки. У евразийских народов заяц, напротив, связан с луной[38]. У литовцев-язычников вплоть до введения христианства был даже заячий бог, о чем упоминается в Ипатьевской летописи. Нельзя также сбрасывать со счетов и тот факт, что заяц единственный персонаж устного народного творчества, на который было перенесено название самого русского народа: речь идет о зайце-русаке.

В русском фольклорном образе Зайца сохранились также смутные воспоминания о временах еще более далеких – гиперборейских. Так, в невинной детской считалочке, которую наверняка знают многие читатели, первоначально был заложен жизненно важный мировоззренческий смысл.

– Заяц серый

[или: белый. – В.Д.],

Куда бегал?

– В лес зеленый…

– Что там делал?

– Лыко драл…

– Куда клал?

– Под колоду…

– Кто украл?

– Родион[39]…

– Выйди вон!..

Однако в более архаичных вариантах этой детской считалки, записанных фольклористами еще в XIX веке, нередко значится не «заяц серый», а «Заяц-Месяц»! Что сие означает? А вот что: указанная мифологема, отождествляющая зайца и месяц (луну), содержится в самых древнейших пластах культуры разных народов мира. Согласно архаичным космогоническим представлениям, пятна на луне изображают зайца, которого бог оживил после самосожжения. По ведийско-индуистской традиции, этот первобог и владыка ведийского пантеона – Индра. Соблюдая законы гостепреимства, заяц, чтобы накормить пришедшего к нему божественного громовержца, приготовил из самого себя жаркое. Бог Индра по достоинству оценил акт этого самопожертвования и поместил зайца на лунном диске. Почему и одно из названий луны на санскрите – «шашанка», то есть «имеющая знак зайца». В Монголии и Китае бытовали похожие предания. Так, китайские даосы говорили, что лунные пятна – это «заяц, который толчет в ступе снадобья для приготовления напитка бессмертия, а кто хочет отведать божественный напиток, может отправляться хоть сейчас на луну».

Рис. 90. Зайчик побегайчик. Художник Евгений Рачев

Поверье о «лунном» зайце было настолько распространено в Китае, что сделалось популярнейшим изобразительным сюжетом. Даже на халатах высших сановников и богдыханов вышивали шелком месяц с зайцем, сидящим под деревом. При этом дерево было не чем иным, как вселенским «древом жизни», и символизировало долголетие и бессмертие. Эта древняя изобразительная традиция сохранилась и по сей день: сцена приготовления напитка богов и лунного зайца изображается на особых хлебцах или пряниках, которые выпекают во время ежегодных лунных праздников (выпеченные изделия так и именуются – «лунники»). Кстати, культура русских и китайских пряников (вплоть до создания резных пряничных досок), судя по всему, имеет общий (гиперборейский?) источник происхождения.

Буддизм перенял и развил древнейшие ведийские и даосские поверья. Легенда о самосожжении зайца обросла дополнительными подробностями. В буддийской притче рассказывается, как однажды к жившим вместе лисице, обезьяне и зайцу пришел в гости под видом старика сам Повелитель неба и попросил накормить его. Лиса быстро поймала рыбу, обезьяна нарвала с дерева сладкие плодов, и только заяц ничего не мог найти. Тогда-то и бросился он в печь, чтобы старик смог съесть его в жареном виде. Старик (а это оказался сам Будда в виде одного из своих многочисленных воплощений!), тронутый таким самопожертвованием, вынул зайца из печи и поместил на луне, дабы он вечно служил символом гостеприимства и милосердия. Так вот она откуда – русская считалочка с Зайцем-Месяцем…

Космические функции зайца и его былое могущество просматриваются и в древнейшем индоарийском сборнике басен и притч, известном под санскритским названием «Панчатантра» (дословно – «Пятикнижие»; почти как в Ветхом Завете, только совсем про другое). Например, по всему миру и среди разных народов распространена сказка-притча о Льве, которого более мудрый Заяц заставил прыгнуть в колодец, чтобы расправиться с собственным отражением в воде. Хотя самая ранняя из дошедших письменных версий знаменитейшего литературного памятника относится не ранее чем к III веку н. э.[40], в его основе, вне всякого сомнения, лежат устные рассказы, бытовавшие в арийской среде в течение многих тысячелетий, начиная с той гиперборейской эпохи, когда арии еще жили на Севере. Отсюда сами собой напрашиваются некоторые предположения и аналогии. Они как раз касаются «лунного зайца» – мифологемы, включенной в виде сказки в «Панчатантру».

Древнеиндийская притча о «лунном зайце» достаточно длинна. Суть ее заключается в том, что хитрый заяц Виджайя (что в переводе с санскрита означает Победитель) решил проучить слонов, которые ходили на водопой к Лунному озеру и постоянно растаптывали множество зайцев и разрушали их жилища. Виджая отправился к Царю слонов и объявил, что он послан самой Луной и является ее полномочным представителем. Ночное светило оскорблено разнузданным поведением слонов и велит им оставить в покое Лунное озеро. Чтобы доказать свое всесилие, заяц попросил Царя слонов подвигать хоботом по озерной глади. В результате вода в озере всколыхнулась, отраженный диск луны задвигался взад и вперед в потревоженной воде, и в волнах вместо одного отражения луны появилось не менее тысячи. Царь слонов не на шутку испугался. Как далее повествуется в «Панчатантре»:

«И, поверив ему [зайцу], Царь слонов, с поникшими ушами и склоненной к земле головой, умилостивил блаженную Луну поклонами и затем снова сказал Виджайе:

– Дорогой! Исполни мою просьбу и всегда склоняй блаженную луну на милость ко мне, а я больше не приду сюда».

Спрашивается: могла ли подобная сказка появиться задолго раньше того, чем индоарии в своем долгом и многотрудном продвижении с Севера на Юг, наконец, не достигли полуострова Индостан (это случилось не ранее 3-го тысячелетия до н. э.), окончательно здесь не поселились? Ведь слоны на Севере отродясь не водились! Как сказать – не водились слоны, зато водились мамонты! Не о них ли шла речь в самом древнем и первоначальном варианте сказки?

Между прочим, в мировом фольклоре с зайцем связано множество сюжетов сексуального характера (что само по себе свидетельствует о древности подобных текстов или обрядовых традиций, ибо с принятием христианства всяческое языческое вольнодумство безжалостно искоренялось и жестоко каралось). Не является исключением и русское устное народное творчество. Об этом свидетельствует хотя бы такая девичья песня, в которой тотемный заяц призывается к соитию:

Заинька, серенький,

Да не ходи по сеням,

Не топай ногою.

Я лягу с тобою…

А вот и результат:

– Заюшка, с кем ты спал да ночевал?

– Спал я, спал я, пане мой,

Спал я, спал я, сердце мой [так!],

У Катюхе – на руке,

У Марюхе – на грудях,

А у Дуньки вдовиной – на всем животе…

В славянском обрядовом фольклоре многие свадебные и послесвадебные песни про зайца связаны с потерей девственности невестой. Фольклористы скрупулезно собрали, систематизировали и обобщили достаточно разнообразную заячью эротическую тематику и символику. Особенно популярна на Руси была записанная во множестве вариантов скабрезная сказка об участии зайца (правда, по большей части в качестве пассивного наблюдателя) в случке между медведем и женщиной. В некоторых областях вообще считали, что летом новорожденных детей приносит аист, зимой – заяц.

В данной связи нельзя не отметить и тот бесспорный факт, что в ряде русских сказок заяц выступает как символ и олицетворение победы патриархата над матриархатом. Например, к таковым сюжетам вполне можно отнести известный фольклорный текст из сборника «Заветных сказок» А.Н. Афанасьева. В оригинале текст настолько изобилует непристойностями и нецензурной лексикой, что здесь его воспроизводить просто рука не поднимается. Однако большинству русских читателей (в данном конкретном случае – зрителей) он известен по эпизоду из фильма Сергея Эйзенштейна «Александр Невский» (отсутствуя в первоначальном варианте литературного сценария, он был включен и органически вошел в ткань фильма непосредственно в процессе съемок). В фильме эту сказку про лису и зайца князю Александру и другим дружинникам и ополченцам рассказывает кольчужный мастер Игнат перед самым Ледовым побоищем. Фабула притчи состоит в том, что заяц, спасаясь от лисы, проявил русскую смекалку и прыгнул так, что лиса намертво застряла между двумя березками. Вволю поиздевавшись над лисой на словах, заяц осуществил ритуальный акт возмездия – «нарушил ее девичью честь» (как скромно говорится в фильме и на что в оригинале сказки народ не пожалел ни смачных красок, ни крепких выражений). Тем самым (если рассматривать весь эпизод с символической точки зрения) было продемонстрировано торжество патриархата над матриархатом.

Рис. 91. Петух победитель. Художник Евгений Рачев

В другой известной русской сказке о лисе, которая выгнала зайца из лубяной избушки, также содержится недвусмысленный намек на борьбу матриархата и патриархата. Здесь первоначально побеждает носительница матриархальной идеологии – лиса. Однако ее наглое торжество и уверенность во вседозволенности временны. Заяц – носитель патриархальной идеологии – пытается отстоять свои права и добиться справедливости с помощью других (мужских же!) тотемов – быка, волка и медведя, но безуспешно. Только носитель новой солнцепоклонной идеологии – петух (рис. 91) – сумел переломить ситуацию в пользу патриархальных ценностей и окончательно утвердить торжество патриархата над матриархатом.

Между прочим, о сложностях и перипетиях борьбы патриархата и матриархата в закодированной форме говорится и в другой популярной народной сказке – «Петушок Золотой Гребешок», где хитрющая и сладкоголосая лиса пытается выкрасть простодушного и доверчивого петуха. Здесь традиционному женскому коварству, олицетворяемому лисой, противостоит патриархальное мужское братство в лице тотемов кота, дрозда и петуха, которое в конечном счете и побеждает.

В индоевропейской мифологии петух олицетворяет солнце.

Между прочим, в русской сказке петух-победитель несет на плечах косу, последняя же выступала в архаичном мировоззрении атрибутом времени и смерти. Достаточно вспомнить символизирующие время аллегорические изображения античного бога Сатурна с косой на плече (о смерти я уж и не говорю).

На Руси восход и заход солнца, начало и конец светлого времени суток испокон веков было принято отсчитывать «по петухам»: «первые петухи», «третьи петухи» и т. п. По распространенному мнению, крик петуха разгоняет демонов смрака и всю нечистую силу. Вошедшее в поговорку французское имя петуха – Шантаклер (chante-clair) – переводится как «поющий рассвет», а Галльский петух вообще стал, как известно, символом Франции. В древности петух как символ утренней зари и солнца посвящался индоевропейским божествам Аполлону у эллинов, Ахурамазде у иранцев и Митре – по происхождению ведическому солнцебогу, который через Древнюю Персию получил распространение во всем эллинистическом мире. В языческой Руси петух посвящался громовержцу Перуну. Так, согласно летописным источникам, дружинники Святослава резали петухов и приносили их в жертву Перуну перед сражениями. Среди лужицких сербов жертвенные обряды с петухом в трансформированном виде сохранялись до недавнего времени. Русский Петушок Золотой Гребешок также связан с солнцем. Мифологема «золотой» как раз и означает «солнечный».

Глава 4

Вражья сила

<…> Вижу: духи собралися

Средь белеющих равнин.

Бесконечны, безобразны,

В мутной месяца игре

Закружились бесы разны,

Будто листья в ноябре…

Александр ПУШКИН

Чуть вечернею росою

Осыпется трава,

Чешет косу, моет шею

Чернобровая вдова.

И не сводит у окошка

С неба темного очей,

И летит, свиваясь в кольца,

В ярких искрах длинный змей.

Афанасий ФЕТ

Змей Горыныч

Многоглавую, огнедышащую, летающую по небу, похищающую и пожирающую людей драконоподобную тварь так много изображали живописцы и так часто показывали в кино, что, казалось бы, не остается никаких сомнений относительно вида и сущности этого чудища (рис. 92). Хотя даже по поводу сакраментального прозвища Змея – Горыныч – до сих пор нет полной ясности: относится ли оно к «живущему в горах» или же к тому, от кого все «горит огнем». В хрестоматийном варианте былины о Добрыне Никитиче, записанном еще Александром Федоровичем Гильфердингом (1831–1872) от знаменитого онежского сказителя Трофима Григорьевича Рябинина, рисуется следующая, знакомая со школьной скамьи, картина:

Да из далеча-далеча, из чиста поля,

Из-под западной да с-под сторонушки,

Да й не гром гремит, да шум велик идет:

Налетела на молодого Добрынюшку

А й Змеинищне да то Горынище,

А й о трех змеинище о головах,

О двенадцати она [так!] о хоботах…

Вопросы между тем возникают – и небезосновательные – даже при чтении классической былины. Никакой битвы между Добрыней и Змеем, как это обычно преподносится художниками (рис. 93), в данном варианте былины (а также в большинстве других) не происходит. Между ними, оказывается, заключен договор (и даже на бумаге оформлен) – до бою-драки и кровопролития дела не доводить:

…А у нас-то с тобой записи написаны

Да у тоя ли у славныя пучай-реки:

Не съезжаться б нам в раздольице чистом поле,

Нам не делать бою, драки-кролития

Да промеж собой бы нам великого…

Это Змей говорит. А Забава Путятична, любимая племянница Владимира Красное Солнышко, похищенная у стольнокиевского князя, чувствует себя в змеиных чертогах вполне комфортно. Добрыня совершенно спокойно и без особых проблем вывел ее из подземных пещер вместе с другими заложниками. В чем же дело? Откуда такая идиллия? Да ничего особенного, в общем-то – обычная повседневность любой войны: обмен пленными и заложниками. Весь вопрос: кто с кем воюет? И почему? Но и это еще не все. В цикле былин о Добрыне и Маринке, о чем уже говорилось выше, опять-таки фигурирует Змей, причем в самом неожиданном виде – в качестве полюбовника колдуньи Маринки. И живет он при этом не в пещерах где-нибудь далеко в горах, а в самом Киеве, в обыкновенном тереме; мало того – еще и в посиделках с красными девушками участвует. В том же варианте былины, записанном А.Ф. Гильфердингом, Змей (точнее – Змея, ибо здесь чудище выступает в женском роде) величает Добрыню старшим братом, а себя – его младшей сестрой. Это что еще за родственные отношения?

Рис. 92. Змей Горыныч. Художник Иван Билибин

Дабы приоткрыть завесу над этими и другими каверзными вопросами, начнем с другого конца. Согласно русским ономастиконам (сборникам имен, прозвищ и фамилий), еще в XV веке на Руси были люди, которых звали Змей (можно именем это считать, можно прозвищем, а можно и фамилией, тем более что так звали представителей княжеского рода). У южных славян такие фамилии известны и сегодня; правда, само слово, к примеру, по-сербскохорватски звучит как Змай; был даже известный сербский поэт-романтик с такой фамилией – Йован Йованович-Змай (1833–1904). Что все это значит? Только одно: Змеем, оказывается, может быть не только рептилия, но и человек. Или люди: если представить группу древних воздухоплавателей, перемещающуюся по воздуху на каком-то летательном аппарате. В таком случае становится понятным странный для историков пассаж из Первой Новгородской летописи, где под 1214 годом русский хронист флегматично записал: «Громъ бысть по заутрени <…> и потом тогда же змей видеша летящь».

Рис. 93. Иллюстрация Ивана Билибина к былине о Добрыне Никитиче

Но ведь как раз об этом речь и шла выше. Именно древние гиперборейцы владели техникой полета, строили вместительные (бравшие на борт до ста человек) воздушные корабли, имевшие к тому же реактивные двигатели. Вот и проплывали над российскими просторами и древнерусскими поселениями гиперборейские корабли по наикратчайшему пути – с Крайнего Севера в Средиземноморье, где когда-то посланцы полярной прародины основали Дельфийский храм (контакты между Элладой и Гипербореей, как известно, сохранялись на протяжении многих веков). Нетрудно представить, какой грохот стоял при низком пролете реактивных кораблей и сколько огня при этом вырывалось из сопла. А если их несколько? Снизу вполне можно принять за многоглавое и многохоботовое существо! Или еще одно возможное объяснение. Хоботы могли вполне соответствовать ступеням ракеты: три хобота – трехступенчатая ракета, девять хоботов – девятиступенчатая и т. д.

Но как же тогда быть с головами – их ведь бывает и три, и семь, и девять, и двенадцать? Вот это уж совсем просто: по головам всегда определялось количество особей. Когда говорят: стадо в двенадцать голов, – ни у кого ведь не возникает представление, что это двенадцать голов на одном теле. А почему у «змея» обязательно так должно быть? Так что трех-, семи-, девяти– и двенадцатиголовость вполне может означать либо количество самих таких аппаратов, либо количество людей («голов»), в них размещенных (кстати, и невестами или наложницами по пути можно было обзавестись, прихватив на борт какую-нибудь Забаву Путятичну).

Между прочим, ни в одном первоисточнике не сказано, откуда у змея вырываются дым и пламя. По традиции считается – из пасти (или точнее – из пастей), но это – домысел (в основном художников, ибо неприличным считается рисовать огонь сзади, как это имеет место в реальных реактивных аппаратах на жидком или твердом топливе). Впрочем, огнедышащий змей в народе тоже был известен, но пришел он туда через христианскую традицию – сакральный эпизод Апокалипсиса и легенду о Георгии, победившем дракона, трансформировавшуюся в фольклорный образ Егория Храброго.

Если проблема многоглавости не вызывает особой трудности для расшифровки, то проблема хобота (к тому же во множественном числе) загоняет исследователей в тупик. Дело в том, что в русском языке слово «хобот» выглядит совершенно инородным. Сегодня оно употребляется главным образом применительно к хоботу слона (или мамонта). Хоботок есть и у некоторых насекомых. Но это все вторичные и недавние значения. Раньше хобот означал «излучина, извилина реки», «дуга, окольная дорога»; про бунчук из конского хвоста тоже говорили «хобот». В других славянских языках – совершенно иные смыслы: например, у словенцев слово в абсолютно идентичном звучании означает «буйный», а у чехов и словаков – «бухта, залив, губа». Из других индоевропейских языков на сегодняшний день наиболее известно древнебританское слово «хоббит» (в основном благодаря сказочной эпопее Джона Рональда Руэла Толкиена «Властелин колец»). Но сейчас речь идет о другом.

Существует еще одна правдоподобная интерпретация змеиных хоботов. Она принадлежит академику Борису Александровичу Рыбакову. В своем известном труде «Язычество древних славян» он предложил такую гипотезу: все сказочные и былинные тексты, повествующие о битвах с многоголовыми и многохоботными существами, представляют собой не что иное, как смутные воспоминания об охоте наших пращуров на мамонтов в каменном веке.

Рис. 94. Бой на Калиновом мосту. Художник Николай Кочергин

Например, популярная сказка «Бой на Калиновом мосту» (рис. 94) расшифровывается по следующей схеме. Калинов мост – огромные связки хвороста из веток калины, которые поджигались, дабы загнать мамонтов в ловчую яму. Пылающий хворост в конечном счете превратился в образ Огненной реки, через которую перекинут сказочный Калинов мост и возле которого происходит символическая битва с многохоботовыми змеями. Длинношерстные мамонты, прорываясь сквозь море огня («огненную реку»), сами превращались в живые факелы. Охотники, загнавшие мамонтов в яму, стремились забросать гигантских животных камнями и проткнуть копьями. Мамонты, в свою очередь, хватали охотников хоботами и в полном смысле данного слова старались вбить их в землю.

Апокалипсическая картина – ничего не скажешь: одним словом, знаменитая фреска В.М. Васнецова в Московском историческом музее! Но можно нарисовать и другую. Она, кстати, реально существует, принадлежит тверскому живописцу Всеволоду Иванову и называется «Бегство гипербореев» (рис. 95). Художник изобразил миграцию арийских племен с Севера на Юг после катастрофического похолодания. Мы видим, что в качестве основной тягловой силы здесь изображены мамонты. Должно быть, так оно первоначально и было. Мамонт вполне мог быть домашним животным, и не нужно было устраивать никаких загонов с огненным действом. Кстати, опыт по одомашниванию слонов мог пригодиться индоариям после того, как они добрались до Индостана, в течение многих веков потеряв по дороге таких же слонов, но только покрытых шерстью.

Рис. 95. Бегство гипербореев. Художник Всеволод Иванов

Расселяясь по просторам Евразии и упорно продвигаясь вперед, гиперборейцы – прапредки будущих индоевропейских народов – обосабливались друг от друга, создавая основу новых этносов. Конфликты были неизбежны, войны тоже. Боевые мамонты (как впоследствии и боевые слоны) составляли несокрушимую ударную силу. Вот эти-то боевые когорты с хоботами могли сохраниться в народной памяти и запечатлеться в доживших до наших дней фольклорных текстах.

Ну и, наконец, то, о чем тоже уже говорилось выше. Змей – древнее тотемное пресмыкающееся и одновременно объект почитания во многих архаичных культурах мира. О тотемных функциях змея свидетельствует, например, упоминавшаяся выше сказка «Кузьма Скоробогатый», где явственно проступают черты двух древних тотемов – змеи и лисицы. Кроме того, в русском народном мировоззрении до самого последнего времени сохранялись еще и реликты древних арийских и доарийских представлений о космическом змееподобном существе (драконе), творце Вселенной. По русским поверьям апокрифического происхождения считалось, что Земля покоится на огнеродном змее, живущем в Огненной реке или в Океан-море. В болгарских апокрифах рисуется еще более подробная картина: змей покоится поверх вола, тот стоит на рыбе, плавающей в море, которую, в свою очередь, держит на себе огромная черепаха (представления о последней, как мы помним, восходят к самым истоками индоарийской древности и смыкаются с божественной личностью Кашьяпы, который в переводе с санскрита как раз и означает «черепаха»).

* * *

В свете всего вышесказанного проливается некоторый свет и на странную привязанность, даже любовь и верность (что называется, до гробовой доски) арийских женщин (и не в последнюю очередь славянских девушек). Лучшее подтверждение тому – архаичная сербская песня из классического сборника Вука Караджича (1787–1864):

Змей от моря пролетал к Дунаю,

Под крылом он нес красну девицу,

Как под правым нес красну девицу,

А под левым – уборы девичьи.

Скоро жажда одолела змея,

Он на землю выпустил – девицу,

В лес зеленый по воду отправил.

Повстречала трех добрых молодцев.

Первый молвил: «Девица красива!»

Другой молвил: «Мы ее расспросим!»

Третий молвил: «Лучше расцелуем!»

Но сказала им красна девица:

«Прочь подите, три добрых молодца,

Я ведь, знайте, дочь царя честного,

А сестрица паши боснийского,

Верна люба огненного змея».

И по ровну полю пролетела,

Будто бы звезда по ясну небу.

В другой эпической сербской песне «Царица Милица и змей с Ястребаца» рассказывается о роковой любви супруги царя Лазаря к огненному монстру, который еженощно прилетал в высокую башню к предмету своего вожделения, превращаясь в прекрасного и страстного любовника:

<…> Дым-огонь пошел от Ястребаца,

От Змаеваца, реки студеной,

И поднялся над Крушевом ровным,<…>

И спустился на высоку башню,

На постель и мягкие подушки;

Скинул Змей одежду огневую

И с царицей лег на те подушки.

Немало аналогичных сюжетов и в болгарском фольклоре, где крылатые и огненные твари выступают в виде самых обыденных и заурядных персонажей:

По воду Рада ходила,

А был колодец змеиный,

Змеиный колодец, заклятый,

Пошла она и воротилась.

Навстречу идут два змея,

Огняника два навстречу.

Старший прошел мимо Рады,

Младший остановился

И напился из корчаги.

И говорит он Раде:

«Рада, милая Рада,

Ко мне, что ни вечер приходишь,

Всегда мне цветы приносишь,

А нынче ты без цветочков».

Ответствует Рада змею:

«Змей же ты, змей-огняник,

Пусти меня, дай дорогу,

Дай мне пройти поскорее.

Матушка захврала,

Терпит она от хвори,

Но дважды терпит от жажды».

Змей говорит Раде:

«Рада, красная дева,

Обманывай, Рада, другого,

А змея ты не обманешь:

Змей летает высоко

И видит вокруг широко.

Летел я над вашим домом,

В углу твоя мать сидела,

Сидела и колдовала.

Ведь мать твоя – колдунья,

Колдунья и волховница.

Покуда она колдует,

Я унесу тебя, Рада!»

Едва это змей промолвил,

Взял он Раду и поднял,

Поднял высоко в небо,

До самых скал высоченных,

До каменных скал ее поднял,

В широкие пещеры.

Согласно южнославянской традиции, в результате любви крылатых змеев (драконов) и земных женщин рождались отважные богатыри – юнаки. Известна и обратная «схема»: любовная страсть к земным юношам охватывала змееподобных существ женского рода (в просторечии – змеих). В целом же история странного симбиоза человека (в особенности девушек и женщин) с драконами (змеями) уходит своими корнями в седую старину. Сюжеты, аналогичные вышеприведенным, мы находим уже у древних хеттов (индоевропейцев по своей этнолингвистической принадлежности). В дошедших до нас мифах прослеживается и мотив змееборчества, о котором подробно речь пойдет в следующей главе. В хеттских мифах главными действующими лицами «драконьего действа» оказываются Змей Иллуянка, Бог Грозы и Богиня Войны:

«Змей победил бога Грозы и взял у него сердце и глаза. И бог Грозы потерял свой образ. Тогда бог Грозы взял себе в жены дочь смертного человека – Бедного. И она родила от него сына. Сын вырос и взял себе в жены дочь Змея.

Бог Грозы сыну наказывает: “Когда в дом к жене своей пойдешь, попроси сердце и глаза”. Когда тот пошел к ним, он у них сердце попросил, и они ему дали. Потом он у них глаза попросил, и они ему дали. И сердце и глаза он отдал богу Грозы, отцу своему. И бог Грозы сердце и глаза свои назад получил.

Когда он вернул себе свой прежний образ, он пошел к морю для битвы. И бог Грозы Змею дал бой. И он начал побеждать Змея, а со Змеем был сын бога Грозы. И тот к отцу своему воззвал: “Ты рази! Не жалей меня!” И бог Грозы убил Змея и сына своего вместе с ним.

Когда бог Грозы и Змей сошлись в единоборстве у Кискилусса, Змей победил бога Грозы. И бог Грозы ко всем богам воззвал: “Придите ко мне на помощь!” И богиня Инарас пир задала. На пиру всего было вдоволь: огромный котел вина, огромный котел с медом, огромный котел с пивом. Сосуды были полны до краев. Пир задала Инарас на весь мир.

Богиня Инарас пошла к городу Циггарате и позвала Хупасияса – смертного человека. Богиня Инарас сказала Хупасиясу: “Смотри! Ты со мной будь заодно!”. Так отвечал Хупасияс богине Инарас: “Если ты со мной разделишь ложе, то я приду и сделаю то, что твое сердце хочет”. И она разделила с ним ложе его. И богиня Инарас увела с собой Хупасияса, и его она сделала невидимым. Богиня Инарас принарядилась и Змея из логова к себе позвала: “Смотри! Я пир устраиваю. Приходи поесть и попить!”

Змей с детьми своими пошел к ней наверх. И они ели и пили. И целый огромный котел они выпили, и захмелели они. Они вниз, в логово свое, никак не могли спуститься. И Хупасияс пришел и Змея веревкой связал. Бог Грозы пришел и Змея убил. И детей его вместе с ним он убил.

И себе богиня Инарас на скале вверху дом построила в стране Тарукка. И человека Хупасияса в доме том она поселила. И ему Инарас наказывала: “Если я из дома в степь пойду, то из окна не выглядывай. Если выглянешь, то увидишь жену и детей своих”. Когда двадцать дней прошло, он из окна высунулся и жену свою и детей увидел. Когда Инарас из степи назад пришла, он стал ее просить: “Ты меня домой отпусти!..”».

Приведенные фрагменты славянской и индоевропейской мифологии помогают лучше понять общемировые и гиперборейские корни любых архаичных образов, в том числе и драконоподобных.

Баба-Яга

В волшебных сказках народов мира (особенно в их современном восприятии детьми, да и взрослыми, которые сравнительно недавно тоже были детьми) ведьма нередко смешивается с Бабой-Ягой (рис. 96). Резон в этом, безусловно, имеется, но все же обе демонические женщины – далеко не одно и то же. Владимир Даль подчеркивает, что само слово «ведьма» распространено в основном в Малороссии (на Украине), и бессмертные творения Гоголя лучшее тому подтверждение. Среди южнорусского населения она зовется ведёма, а дальше попадает под самые различные обозначения – колдунья, чародейка, ворожея, волшебница, кудесница, бесиха, волховница. Последнее понятие известно более в своем мужском обличье – волхв. Это означает, что ведовство, как и шаманство, никогда не являлось прерогативой одной лишь женской части рода людского.

Рис. 96. Баба-Яга. Художник Иван Билибин

Потому-то в русском языке и фигурируют утратившие свое былое значение слова ведьмак и ведун, восходящие к самым истокам древнеарийской культуры. Ибо хорошо известно, что слова «ведьма» и «ведьмак» того же общеиндоевропейского корня, что и Веды, и первоначально, в далекие языческие времена, обозначали причастность к древнему ведическому знанию и магической практике. Такой смысл слово «ведовство» (то есть «знание» в сочетании с «прорицательством» и «ворожбой») сохраняло на протяжении тысячелетий, пока на смену древним верованиям не пришла новая религия. Прежние языческие культы и традиции были искоренены, знания и навыки утрачены, а ведьмы и ведьмаки стали безжалостно преследоваться и уничтожаться – сначала единицами, потом десятками и, наконец, сотнями и тысячами. В одной Западной Европе и только по учтенным данным в ходе так называемой охоты на ведьм в XV–XVII веках на кострах инквизиции были сожжены сотни тысяч ни в чем не повинных женщин. Изничтожались ведьмы и на Руси, здесь также самым предпочтительным видом казни считалось сжигание на огне, но, в отличие от театрально обставленных казней на Западе, в России расправлялись по-простому: сжигали в деревянном срубе или прямо в доме, где заподозренная в колдовстве проживала.

В народе, где, несмотря ни на какие преследования и гонения, сохранялись остатки древних языческих верований, а подчас и форменное двоеверие, отношение к ведьмам было весьма неоднозначным, в основном боязливое (вплоть до панического страха) и враждебное. По стойкому представлению, ведьма живет среди людей и обычно не отличается от старых или молодых женщин. Однако ночью, распустив волосы и надев белую рубаху, она верхом на помеле или ухвате устремляется через трубу на небесный простор и принимается за свои козни: «портит» парней, девок, коров, вынимает за человеком его след, крадет его тень, выливает на дорогу заговоренную воду, чтобы сбить с пути, подбрасывает вредоносные предметы и т. п. Существуют тысячи свидетельств ведьминых превращений, проказ и разных далеко не безобидных «штучек». Вспомним Пушкина:

…И слышу: кумушка моя

С печи тихохонько прыгнула,

Слегка обшарила меня,

Присела к печке, уголь вздула

И свечку тонкую зажгла,

Да в уголок пошла со свечкой,

Там с полки скляночку взяла

И, сев на веник перед печкой,

Разделась донага; потом

Из склянки три раза хлебнула.

И вдруг на венике верхом

Взвилась в трубу и улизнула…

Злокозненная ведьма отнюдь не всегда предстает в безобразном обличье. Напротив, до поры до времени она предпочитает скрываться под маской привлекательной женщины, а то и соблазнительной красавицы (рис. 97). Именно такую Бабу-Ягу в поэтической форме воссоздал Сергей Городецкий:

У той Яги, у девы,

Лесные волоса,

Прилуки да запевы,

Змеиная краса.

Никто ее не может,

Кто видел, разлюбить:

Тоска-любовь изгложет,

Кручины не избыть…

Другими словами, это все то же оборотничество, и цель подобного маскарада одна – завладеть душой человека, нанести максимальный вред всему живому. По словам Афанасьева, ее дурной, недобрый глаз распространяет свое влияние на все, чего только коснется ведьмин взгляд: посмотрит на дерево – оно тотчас же засыхает; глянет на свинью с поросятами – она наверняка съест собственных детенышей; «полюбуется» на выводок цыплят – и они все до единого передохнут. Одним словом, повсюду, куда ведьма ни глянет, – жди беды, болезни, смерти, катастрофы.

Рис. 97. Ведьма. Художник Иван Билибин

Нетрудно догадаться, что все те, кого принято считать ведьмами и колдунами, – это люди, наделенные даром вхождения в контакт с ноосферой. Дар этот можно использовать не только во благо себе или другим, но и во вред. Отчасти это получается, но не всегда. Ноосфера сама восстает против неправедного использования ее энергетических и информационных ресурсов. В конечном счете демонические силы получают отпор. В результате воистину космической битвы и беспрестанной борьбы добра со злом победу одерживает добро – нередко ценой невосполнимых жертв. В представлении обычных людей у этой вселенской драмы есть свои действующие лица в виде обобщенных мифологических образов, таких, например, как карело-финская ведьма Лоухи, эллинская Медея, кельтская Моргана (Морриган) – отзвуки последней обнаруживаются и в русской Марье Моревне.

Разыгравшись и раззадорившись, ведьма иногда крадет месяц с неба (на самом деле в этот момент его просто заволакивает тучами), может также украсть дождь, снег, град, росу и т. п. Все эти подробности можно узнать у Владимира Даля. Ведьма находится в постоянной колдовской связи с нечистой силой, для чего по ночам варит заветные травы и снадобья в горшке, держит дома черную кошку и черного петуха, а желая принять какой-нибудь мерзкий облик, кувыркается через 12 ножей. Особенно любит ведьма превращаться в сороку, отчего к этой птице у многих в народе очень настороженное и неоднозначное отношение. Оборачивается также свиньей, кошкой, собакой или кем-то другим, проникает в чужие дворы и выдаивает коров. Ведьма понимает язык животных и птиц, умело отыскивает нужные для колдовства и лечения болезней растения, знает рецепты приготовления магических зелий. Колдовские чары, как правило, используются во вред людям, например, в полях устраиваются прожины и заломы.

Повсеместно было распространено убеждение, что ведьмы – виновницы засух и гибели урожаев, ибо крадут дождевые тучи или отмахивают их своим передником. Ведьма – воплощенный образ греха. Фольклор сохранил даже перечень ее типичных грехов – в плаче кающейся чародейки:

В полюшках душа много хаживала.

Не по-праведну землю разделивала:

Я межку через межу перекладывала,

С чужой нивы земли украдывала.

В соломах я заломы заламывала.

Со всякого хлеба спор отнимывала, —

В этих во грехах Богу не каялась.

Еще душа Богу согрешила:

Из коровушек молоки я выкликивала,

Во сырое коренье я выдаивала;

С малешеньку дитя своего проклинывала,

Во белых во грудях его я засыпывала,

Во утробы младенца запорчивала. —

В этих во грехах Богу не каялась.

Еще душа Богу согрешила:

Мужа с женой поразваживала,

Золотые венцы поразлучивала;

По улицам душа много хаживала.

По подоконью душа много слушивала.

Хоть не слышала, скажу: слышала.

Хоть не видела, скажу: видела;

По свадьбам душа много хаживала,

Свадьбы зверьями оборачивала;

По игрищам душа много хаживала,

Под всякие игры много плясывала, —

В этих во грехах Богу не каялась.

Напилася душа зеленого вина,

От зеленого вина душа пьяна была,

Померла эта душа без покаянья,

Без того ли без попа, без духовного

Провалилася душа в преисподний ад.

Кульминацией каждодневных демонических козней сонмища ведьм всех возрастов и рангов считалось их ежегодное сборище на шабаш (от древнееврейского слова, означающего «субботу»). Самым знаменитым шабашем считается средневековая немецкая Вальпургиева ночь (с 30 апреля на 1 мая) – благодаря поэтическому воспроизведению ее в 1-й части трагедии Гёте «Фауст» (рис. 98) и музыкальному эпизоду в одноименной опере Шарля Гуно. По преданию, в эту ночь все ведьмы Германии слетались на метлах и вилах на гору Брокен, дабы вместе с другой нечистью справить здесь сатанинский бал.

У славян тоже была своя Вальпургиева ночь и место, куда ведьмы слетались отовсюду на шабаш. В истории Древней Руси – это знаменитая Лысая гора под Киевом (ныне в черте города), «прославленная» Модестом Мусоргским в потрясающей по своей выразительности музыкальной картине «Ночь на Лысой горе». Впрочем, дата вселенского шабаша у различных славянских этносов не совпадала, а собственно Вальпургиеву ночь с 30 апреля на 1 мая признавали преимущественно лужичане, около тысячи лет пребывавшие в германской среде. У восточных славян главным «ведминым днем» считался, пожалуй, праздник Ивана Купалы (что прекрасно отражено в известной повести Гоголя). Но и другие праздники ведьмы не обходили стороной. В западнославянской традиции, кроме Рождества, Пасхи, Иванова (Янова) дня, ведьмы активизировались в дни святых Люции, Петра и Павла, дни Божьего тела, Зеленые Святки и др.

На шабаше каждую гостью встречает хозяин предстоящей оргии – сам дьявол в образе козлища (реже – пса). Обязательным ритуальным актом встречи является целование срамных частей его тела и подношение подарков – разных частей умерщвленных младенцев, черные свечки и т. п. Повсюду – сатанинские огни, клубы черного дыма, чад, копоть, смрад. Для каждой ведьмы приглашен кавалер-ухажер – как правило, черт или другой представитель нечистой силы, но это может быть и завлеченный с помощью колдовской силы обыкновенный человек – как это произошло с пушкинским гусаром или гетевским Фаустом. После обильного угощения с непрерывным винопитием начинаются дикие танцы обнаженных партнеров, а затем – и свальная случка. Под утро, насытившись любовью, ведьмы разлетаются по домам.

Рис. 98. Вальпургиева ночь в «Фаусте» Гёте. Художник Андрей Гончаров

По народным представлениям, перед смертью ведьма испытывает страшные муки и в конвульсиях и судорогах пытается передать кому-нибудь свои ведовские чары. Горе человеку, который возьмет из рук умирающей ведьмы любую вещь, – вместе с предметом она передаст свой страшный дар. После смерти душа ведьмы отправляется в ад, а ее тело попадает в полное распоряжение нечистой силы, которая как бы входит в оболочку ее трупа. Мертвая ведьма едва ли не опаснее живой: по ночам она насмерть заедает людей или сосет человеческую кровь. Ее любимая кровь – детская, реже – кровь стариков, она отсасывает ее из ушей. Худые, изможденные люди часто сами верили, что по ночам их кровь сосут ведьмы: то могла быть, например, кровь старика, которую высасывает увлекавшаяся им в молодости женщина.

Естественно, благим делом считалась борьба с ведьмами – главным образом с помощью символических ритуалов. Так, в украинских и белорусских селах обряд изгнания ведьм совершался во время Купальских игрищ. Изготовлялось специальное чучело условной «ведьмы», его с ликованием выносили за околицу и там уничтожали: бросали в воду, разрывали на части или сжигали на костре.

Баба-Яга – мифологический персонаж, доживший до наших дней со времен матриархата, трансформированный до неузнаваемости архаичный образ Великой богини. Ведьма же – персонаж «низшей» народной демонологии, приближенный к повседневному житью-бытью и порожденный некоторыми особенностями общения людей (в данном случае – женщин) с ноосферой. Русская Баба-Яга – несомненный носитель древнейшей матриархальной символики. Ее устрашающие черты – результат неизбежной демонизации поверженных былых властительниц после победы патриархального строя. Даже в ее имени, судя по всему, закодирован намек на матриархальное прошлое. Никто не дал вразумительного объяснения, что такое Яга, или в фонетической транскрипции – [Йага]. Наиболее правдоподобными представляются объяснения, связывающие имя хозяйки избушки на курьих ножках со словом «ягать» – «кричать»[41].

Как и в других персонажах, в образе Бабы-Яги прежде всего закодирован скрытый, тайный смысл русской волшебной сказки. Даже развитие сюжета, как правило, напоминает путешествие не только в пространстве, но и во времени, причем в обратном направлении – от патриархата (абстрактный царь и его сыновья) к матриархату. Маршрут героя за тридевять земель в тридесятое царство, кстати, также допустимо трактовать, как путешествие во времени, скажем, как продвижение в глубь тридцати поколений или династий.

В русских сказках содержится явный намек на принадлежность Бабы-Яги к Гиперборее и ее причастность к золотому веку. Речь идет об одной из самых закодированных и насыщенных сакральными смыслами сказок – про то, как гуси-лебеди украли маленького мальчика и утащили его к Бабе-Яге. Наверняка каждый помнит эпизод: когда сестра, наконец, отыскала братца, он сидел на лавочке в избушке на курьих ножках и играл золотыми яблочками. Вспомнили? А теперь вопрос, так сказать, на засыпку: откуда у Бабы-Яги золотые яблоки? Да все оттуда же – из Гипербореи, из эллинского сада Гесперид, где росло дерево с золотыми плодами и куда прилетала русская Жар-птица воровать эти яблоки. Недаром ведь и в одном из фольклорных текстов, записанных еще до революции Д.К. Зелениным в Вятской губернии, Баба-Яга именуется Хозяйкой яблоневого сада! Нелишне в данной связи вспомнить, что название Авалон – местопребывание короля Артура и рыцарей круглого – стола изначально означало «яблоневый остров», что дало некоторым интерпретаторам основание провести параллель между Авалоном и садом Гесперид (а значит – и Гипербореей).

Между прочим, задумывался ли кто-нибудь, что представляет собой сакраментальное жилище Бабы-Яги – избушка на курьих ножках? Почему вдруг на курьих, а, скажем, не на утиных или журавлиных? В современном обыденном представлении фольклорный стереотип воспринимается буквально, и в многочисленных иллюстрациях к русским народным сказкам (или же их экранизации) загадочная избушка изображается не иначе как на двух куриных лапах. Однако русское слово «курья» ничего общего с курицей не имеет. Просто оторванные от Русской земли ее нынешние насельники утратили многие исконно народные и древние понятия (что, к сожалению, относится даже к плеяде знаменитых русских художников-сказочников – начиная от Васнецова и Билибина). Впрочем, беда – пока поправимая: достаточно заглянуть в неисчерпаемую сокровищницу русского языка – Далев словарь.

Так вот, «курья» в ее истинном значении – не прилагательное, как кажется на первый взгляд, а существительное, означающее «глубокую заводь, речной залив» или же «старое речное русло, старицу». Это – главные значения слова «курья». Но есть еще побочные – «разливной речной поток без названия», «глухой речной рукав, теряющийся в болотах» или, напротив, «широкое, глубокое место в реке, с уступами». Вот почему по всей территории России и за ее пределами широко распространены топонимы типа Курья (топонимы с такой вокализацией можно встретить, к примеру, и в Вятской, и в Орловской губерниях), Курейка, Кура и т. п. Представляется, что жилище Бабы-Яги имеет «курейское происхождение» в речном, а не в курином смысле, и пририсовывать птичьи лапы бревенчатой избушке вовсе не обязательно. Конечно, при этом рассеивается очарование давних детских впечатлений, но зато становится понятным истинный смысл древних мифологем. Не исключено, что «курья хозяйка» – Баба-Яга – в прошлом была речной богиней (возможно, она – даже состарившаяся русалка), впоследствии она так и сохранила прежнее «место жительства» – на берегу глухих речных заливов или устьев рек. Быть может, совсем в далеком, гиперборейском, прошлом она была либо дочерью, либо женой (либо той и другой вместе) Морского царя, про которого уже подробно говорилось в самом начале книги.

Убежище Бабы-Яги окружено частоколом, утыканным черепами со светящимися глазницами. Из сказок хорошо известно, что Баба-Яга не только охотится за маленькими детьми, чтобы их изжарить, съесть и покататься на обглоданных косточках, но и нередко помогает главному герою в благополучном свершении его нелегких подвигов. Читателя или слушателя постоянно преследует мысль, что в разных сказках речь идет о совершенно разных персонажах. Так оно и есть на самом деле! Просто в памяти поколений произошло расщепление образа матриархальной владычицы, которая изначально совмещала в себе черты воительницы, дарительницы и одновременно – похитительницы, душегубки и людоедки.

Баба-Яга – сподвижница богини судьбы: ее основное занятие – прясть кудель и очерчивать будущее тем, кто завоюет ее благосклонность. На Севере про нее говорили так: «…Сидит огромная баба на печке и прядет; голова у нее, как бурак, титьки, как ведра, глаза, как солонки». Образ, безусловно, не слишком привлекательный, но никто ведь и не утверждает, что Великая богиня была изящной красавицей? К тому же критерии и эталоны красоты в первобытном обществе были совершенно иные, нежели теперь.

Если вещую Бабу-Ягу ублажить – хотя бы ласковым словом, – она становится доброй, принимает сторону главного героя, охотно ему помогает, предсказывая возможные неприятности и предвосхищая благополучный конец. У нее две сестры – одна мудрее другой. Все вместе они как раз и есть три Пряхи, три богини судьбы, правда, с приставкой «экс», то есть бывшие богини. Один из результатов их «прядильной деятельности» – волшебный клубочек, символ всеобъемлющего и всепреодолевающего знания, который вручается сказочному герою и приводит его к искомой цели, оберегая от неверного шага.

В некоторых преданиях, доживших до наших дней, сохранились намеки, позволяющие представлять Бабу-Ягу как воительницу, богатырку и великаншу. В ее арсенале есть даже волшебный огненный щит, что палит во все стороны, устрашая врагов. Такой она в общем-то изображалась и на старинных русских лубках, не испытавших влияния позднейших художественных интерпретаций. В данном плане образ русской демоницы во многом соответствует калевальской Лоухи, «редкозубой старухи» и одновременно – предводительницы северного воинства. До конца ХVIII века иногда даже проводилась параллель между Бабой-Ягой и древнеримской Беллоною – богиней войны (bellum – «война») и одновременно властительницей Подземного мира.

Впрочем, в Словаре Даля все расставлено по своим местам. Здесь она именуется «злым духом под личиною безобразной старухи»:

«Баба-Яга, костяная нога, в ступе едет, пестом упирает, помелом след заметает. Кости у нее местами выходят наружу из-под тела; сосцы висят ниже пояса; она ездит за человечьим мясом, похищает детей, ступа ее железная, везут ее черти; под поездом этим страшная буря, всё стонет, скот ревет, бывает мор и падеж; кто видит Ягу, становится нем».

Очень уж напоминает индоарийскую богиню смерти и возмездия Кали – не правда ли? Или кровожадную горную демоницу, ставшую прародительницей тибетского народа? На Русском Севере чрезвычайно распространенным было мнение, что Баба-Яга живет не в лесу в избушке на курьих ножках, а глубоко под землей. Чтобы попасть туда, нужно «просесть», и окажешься – сначала в полной тьме, а затем в светлом-пресветлом городище с улицами и домами, наполненными всяким добром, – владении вещей старухи. Такая картина рисуется в сказках, записанных в Архангельской губернии Н.Е. Ончуковым. В белорусских сказках тоже отмечается, что Баба-Яга живет на Севере, среди лютых морозов.

Впрочем, народ никогда не жалел красок и для описания подробностей житья-бытья ведьмы-людоедки, как, например, в одной из сказок, записанных в Псковской губернии:

«<…> По улице костры, по кострам – все кости человеческие лежат, по тыну – всё головы человечьи торчат, на крыльце – потроха человечьи валяются, в сенях – два дощана с кровью стоят, а сама хозяйка в доме лакомится человечиной…»

Жуткие подробности русской сказки мало чем отличаются от реальных событий, неоднократно описанных в разные времена очевидцами подобных сцен.

Итак, русская Баба-Яга – всегда ведьма, но не всякая ведьма – Баба-Яга. Последняя в народном представлении существует только в образе старухи, хотя, естественно, она тоже была когда-то молодой, и у нее есть дети (по некоторым русским сказкам – сорок дочерей от множества разных безымянных мужей).

Подобная ситуация хорошо известна историкам первобытного общества. Она полностью соответствует беспорядочным и неконтролируемым половым связям (промискуитету), присущим матриархату, когда установление отцовства становится проблематичным, а следовательно – и ненужным. Отсюда неудивительно, что и число дочерей Бабы-Яги может превышать цифру 40, как, например, в популярной сказке из афанасьевского сборника о Заморышке, вылупившемся вместе с братьями из яиц. В поисках невест герои оказываются во владениях Бабы-Яги, чьи чертоги мало напоминают безоконную избушку на курьих ножках:

«Заехали молодцы за тридевять земель; смотрят: на крутой горе стоят белокаменные палаты, высокой стеной обведены, у ворот железные столбы поставлены. Сосчитали – сорок один столб. Вот они привязали к тем столбам своих богатырских коней и идут на двор. Встречает их Баба-Яга: “Ах вы, незваные-непрошеные! Как вы смели лошадей без спросу привязывать?” – “Ну, старая, чего кричишь? Ты прежде напои-накорми, в баню своди, да после про вести и спрашивай”. Баба-Яга накормила их, напоила, в баню сводила и стала спрашивать: “Что, добрые молодцы, дела пытаете иль от дела лытаете?” – “Дела пытаем, бабушка!” – “Чего ж вам надобно?” – “Да невест ищем”. – “У меня есть дочери”, – говорит Баба-Яга, бросилась в высокие терема и вывела сорок одну девицу. <…> Поутру встала Баба-Яга, глянула в окошечко – кругом стены торчат на спицах дочерние головы; страшно она озлобилась, приказала подать свой огненный щит, поскакала в погоню и начала палить щитом на все четыре стороны. Куда молодцам спрятаться? Впереди сине море, позади Баба-Яга – и жжет и палит! Помирать бы всем, да Заморышек догадлив был: не забыл он захватить у Бабы-Яги платочек, махнул тем платочком перед собою – и вдруг перекинулся мост через все сине море; переехали добрые молодцы на другую сторону. Заморышек махнул платочком в иную сторону – мост исчез, Баба-Яга воротилась назад, а братья домой поехали».

В эпоху матриархата свободные и беспорядочные сексуальные отношения между полами были повседневными (а не только по праздникам, как в более позднее время). Постепенно добрачный промискуитет сошел на нет, сохранившись только во время ритуальных действ и празднеств, в том числе и в европейской сексуальной культуре (знаменитые дионисии, сатурналии и вакханалии). Церковь беспощадно преследовала и карала любые рецидивы языческих традиций. Однако земледельческая обрядность – слишком серьезная вещь, чтобы просто так исчезнуть. До недавнего времени подобные обычаи хоть редко, но все же фиксировались этнографами. У славян практиковался выход, бегание и катание обнаженных женщин на вспаханном поле с целью передачи ему женской плодоносной энергии. Считалось также полезным для обеспечения гарантированного и обильного урожая соитие мужа и жены прямо на вспаханном поле перед началом сева.

Ученые-этнографы давно уже обобщили и систематизировали соответствующие славянские обычаи, уходящие в глубокую древность. Так, в западной Болгарии рано утром в Иванов день женщина, раздевшись донага, обходила поля, срывала на каждом по несколько колосьев, а затем совокуплялась прямо на земле с мужем или возлюбленным, до поры до времени прятавшимся поблизости. В украинском Полесье зафиксирован обряд катания по полю в Юрьев день: мужчины и женщины, парни и девушки, женатые и неженатые, обнявшись, катались по земле, имитируя коитус, чтобы лучше уродилось жито. Аналогичный имитационный обряд совершался и в Македонии. В восточной Моравии на Масленицу исполняли особый танец с вульгарными телодвижениями, призванными повлиять на будущий урожай и приплод в хозяйстве. С той же целью в российской Владимирской губернии практиковалось битье скотины рубахой, в которой накануне хозяйка спала с мужем. (См.: Славянские древности: Этнолингвистический словарь. Т. 2. М., 1999. С. 526.) Похожие обычаи известны практически на всех континентах[42].

«Обряды, с незапамятных времен связывающиеся с обеспечением племени пищей, после того как источником ее стало земледелие вместо охоты, естественно развились в магический церемониал, имеющий целью стимулирование естественного плодородия. Вера в то, что половой акт не только помогает получению обильного урожая, но даже прямо необходим для этого, получила всеобщее распространение на ранних стадиях развития человеческой культуры. <…> Жители Перу соблюдают строжайший пост и полностью воздерживаются от половых сношений перед праздником, которым они отмечают созревание груш (палта). При наступлении праздника нагие мужчины и женщины собираются вместе и бегут наперегонки, после чего мужчины совершают половой акт с теми женщинами, которых им удается догнать. Подобные же ежегодные празднества, во время которых допускается неограниченная свобода половых сношений, происходили в Чили, Никарагуа, а у некоторых мексиканских племен сохранились и до наших дней. Священные празднества Джурупури у уопов и ряда других племен в долине Амазонки представляют собою не что иное, как временное допущение промискуитета, когда старые и молодые мужчины и женщины совокупляются совершенно свободно. У чороти все ритуальные танцы сопровождаются публично и без ограничения совершаемыми половыми актами. Таковы же обычаи бороро. У патагонцев главный религиозный праздник, называемый Камаруко, представляет собой всеобщую оргию. У племен, населяющих прерии Северной Америки и низовья Миссисипи, празднества в честь урожая связаны с допущением промискуитета, причем старые мужчины и женщины увещевают молодежь, чтобы она предавалась половым сношениям безо всякого разбора. <…> На некоторых островах, которые расположены между западной частью Новой Гвинеи и северной частью Австралии, языческое население рассматривает Солнце как мужское начало, оплодотворяющее землю, являющуюся женским началом… Каждый год в начале периода дождей господин Солнце нисходит в священное фиговое дерево, чтобы оплодотворить землю… По случаю этого праздника приносят в жертву множество свиней и собак. Мужчины и женщины предаются сатурналиям, посреди огромной толпы под пляски и пение публично инсценируется мистическое соединение Солнца и земли путем реального совокупления мужчин и женщин под деревом. <…> У даяков на Северном Борнео во время празднества, именуемого бунут, предназначаемого для обеспечения плодородия почвы и получения обильного урожая риса, в течение четверти часа допускается неограниченная свобода половых сношений, после чего восстанавливаются совершеннейшие приличия и порядок… У джакунов в Малайе в период сбора урожая риса мужья обмениваются женами. <…> В Британской Новой Гвинее, <…> чтобы оплодотворить пальмы саго, люди вступают в беспорядочные половые сношения, чтобы получить животворную жидкость, которой натирают стволы саговых пальм». <…>

И так далее. Причем безотносительно – идет ли речь о южных этносах или же о северных.

Подобные обряды восходят к седой древности, когда земледелие только зарождалось и было немыслимо без магических действий, а человек не отделял себя от жизнетворящей и плодоносящей природы. В лапидарной форме данная истина высказана в Коране: «Ваши женщины для вас как поля». В одном из самых архаичных и почитаемых ведических памятников «Законы Ману» (глава IХ) та же мысль раскрыта более обстоятельно:

«33. Женщина считается воплощением поля, мужчина считается воплощением семени; рождение всех одаренных телом существ [происходит] от соединения поля и семени. <…> 37. Эта земля считается вечной утробой живых существ, но семя не сохраняет в развитии никаких качеств утробы».

Но аналогичные представления были распространены повсюду, и архаичные черты былых верований и традиций по сей день обнаруживаются практически у всех народов земли, включая славянский мир.

Чёрт

Чёрт, – пожалуй, самый популярный персонаж русской народной демонологии (рис. 99). Еще в начале ХХ века фольклористы фиксировали: в северных деревнях нет такого человека, который хотя бы однажды не сталкивался с чёртом. Владимир Даль насчитал в русском языке около сорока разных его имен и эпитетов; Сергей Максимов присовокупил к ним еще с десяток[43]. Однако в классических волшебных сказках он – редкий гость, а в наиболее архаичных (и тем более – в былинах) вообще не встречается, не пересекается ни с Кощеем Бессмертным, ни со Змеем Горынычем. С Бабой-Ягой – да, сопрягается, но это скорее результат более позднего влияния христианской демонологии и представлений о сатане и дьяволе (рис. 100). В таком демоническом качестве чёрт известен от начала веков как бес. В Древнем Египте даже был бог с таким именем. Правда, у древних египтян Бес, хотя и представлялся в виде уродливого карлика, выполнял охранительные функции, а его мелкопластиковые фигурки играли роль амулетов-оберегов. Статуэтки с изображением Беса находили повсюду – аж на Алтае (рис. 101), что свидетельствует как о широкой распространенности этого дьявольского божества, так и о тесном взаимодействии древних культур. (К слову сказать, изображения египетских богов обнаруживали и в других отдаленных регионах России: например, статуэтка Осириса была найдена в Томской области, а Амона-Ра – в Пермской. Ученых-историков и профессиональных археологов подобные находки ставили в тупик, и приемлемого объяснения они им так и не дали.)

Рис. 99. Черт. Рисунок А.С. Пушкина

У многих христианских народов широко распространена апокрифическая легенда (должно быть, позднего происхождения) о том, что черти (бесы) – это бывшие ангелы, сброшенные с неба вместе с сатаной (который, как известно, первоначально признавался падшим ангелом). У этого предания явно библейская подоплека. Крестьяне многих российских губерний рассказывали:

«Когда Бог сотворил мир, то заставил ангелов петь ему славословие, а сам ушел в рай погостить у Адама. Ангелы-то пели-пели и устали. Вот один и говорит: «Бог-то ушел – давайте отдохнем». Некоторые ангелы тотчас же перестали петь дифирамбы. А Бог вернулся и приказал верным ангелам прогнать отступников с неба. Вот они-то и стали нечистой силой».

Рис. 100. Дьявол чёрт. Художник Иван Билибин

Рис. 101. Фигурка египетского бога Беса, найденная на Алтае

Между прочим, в Тульской губернии считали, что черти и в дальнейшем продолжали бывать на небе, но только отделились от ангелов высокой и глухой стеной. Дальнейшие подробности не имеют к Библии никакого отношения, но зато пользовались в дореволюционной России особой популярностью. Считалось, что низвергнутые ангелы, упавшие в воду, стали водяными, те, кто упал в лес, стали лешими, а те, кто попали в избы через печную трубу, стали домовыми. Высказывалось также мнение, что слово «чёрт» появилось на Руси сравнительно недавно, не ранее XVII века, и пришло на русскую землю из Польши (вместе с польско-шведскими интервентами, надо полагать?). Подобное утверждение представляется более чем странным и ни в какие ворота не лезет. Действительно, в древнерусских памятниках (за исключением одного – «Великого зерцала») лексема «чёрт» не встречается. Но сие ничего не значит. Во-первых, она могла быть табуирована, то есть на ее употребление мог быть наложен запрет. Во-вторых, слово «чёрт» в вокализации, близкой к русской, есть не только в польском, но и в болгарском, сербохорватском, словенском, чешском, словацком и лужицком. В-третьих, имеются другие слова с той же корневой основой: «черта», «чертить», «чертог», «чертополох» и др. В-четвертых (и это более показательно, чем предыдущий тезис), известно немало топонимов и гидронимов (вне всякого сомнения, наидревнейшего происхождения) с аналогичной корневой основой: Черторой – рукав Десны, Чертолей – река в Нижегородской губернии, Чертолейка – приток Медведицы в бассейне Дона, Черторыйск – город на Волыни, наконец, районы Москвы – один на окраине – Чертаново, другой в историческом центре – Чертолье (названный так по названию аномального оврага Черторый, то есть тот, который «чёрт рыл»).

Рис. 102. Чур. Художник Надежда Антипова

Наиболее же приемлемым объяснением происхождения понятия «чёрт» представляется следующее. В древнеязыческие времена наши пращуры почитали бога межевой черты – Чура (рис. 102). В седые времена уходит и заклинательный смысл слова «чур», когда, произнеся его, пытались отвести возможные неприятности: «чур меня!», «чур-чура!», «чур не я!». В этих и других сакраментальных восклицаниях зафиксирована бессознательная вера в охранительную силу и заступничество со стороны исчезнувшего божества – символа меры и справедливого дележа. «Чур пополам!», «Чур одному – не давать никому!», «Чур вместе!» – здесь уже явственно проступает имя того, в ком видели гаранта справедливого раздела находки, добычи и т. п.

Имя Чура является одним из русифицированных прозваний эллинского бога Гермеса. В системе древнерусских и общеславянских верований Чур жил вполне самостоятельной жизнью, лишь по функциям своим и смыслу напоминая о том давнем времени, когда происходило первоначальное расщепление индоевропейских языков, этносов и культур. Выдающийся русский славист Петр Алексеевич Бессонов (1827–1898) совершенно справедливо указывал на сходство между русским заклинанием при объявлении личных прав на находку или добычу – «Чур вместе!» и его древнегреческим смысловым эквивалентом, дословно переводимом как «Гермес общий!». Именно это указывает на гиперборейские корни происхождения Чура (а также других примыкающих к нему персонажей).

Античный бог Гермес – синтетический образ, впитавший в себя черты божеств разных религий и ведущий свое происхождение из доэллинской истории. Отцом Гермеса был Зевс, матерью – титанида (нимфа) Майя, дочь титана Атланта. Из контекста «Исторической библиотеки», принадлежащей перу Диодора Сицилийского, вытекает, что все семь сестер, включая будущую мать Гермеса, звались атлантидами и были тесно связаны с легендарной страной того же названия, которая, как уже отмечалось выше, вполне возможно, была тождественна Гиперборее.

По греческо-римской традиции (римское имя Гермеса – Меркурий) на сына Зевса и Майи было возложено множество обязанностей. Гермес – вестник богов; он мгновенно появляется повсюду, летая с быстротой мысли благодаря золотым крылатым сандалиям. Гермес получил их от Персея, а тот, в свою очередь, от титанид-грай в Гиперборее. Кроме того, у Гермеса еще два крыла на головном уборе. Всего крыльев получается шесть: по паре на сандалиях и два на голове. Впоследствии эта шестикрылость оказалась перенесенной на иудаистические и христианские образы шестикрылых серафимов. Гермес-Меркурий – покровитель торговли и путников, воров, мошенников и хитрецов, а также хранитель сновидений и проводник душ умерших в царство мертвых. Из-за близости к потустороннему миру Гермес считался основателем оккультных наук, тайного знания, покровителем колдунов, магов, волшебников. В данной связи возникло представление о Гермесе Трисмегисте (Триждывеличайшем) – основоположнике науки всех наук – герметики (герметизма), предшественницы концептуально-смысловой базы всего многообразия возникших впоследствии конкретных наук и философии. Общеизвестно, что как покровитель интеллектуально-духовной жизни и «управитель всеми языками» Гермес считался тождественным египетскому богу Тоту (предшествуя, в мнении древних египтян, ему по времени своего происхождения).

От имени Гермеса произошло название «герма» (переводится как «груда камней», «каменный столб»). В Древней Греции и ее колониях существовал ритуал изготовления герм. Они устанавливались на дорогах для указания расстояний и представляли собой закругленный столбовидный стержень с тщательно обработанной головой и подчеркнуто выраженным мужским половым органом – фаллосом в возбужденном или спокойном состоянии. Но задолго до того, как прапредки эллинов переселились на Балканы, каменные столбы (менгиры) – итифаллические изваяния в честь бога Гермеса – устанавливались по всей территории Евразии.

Впрочем, вот уже более двухсот лет известна и другая интепретация. Еще в 70-е годы XVIII века Жан Сильвен Байи, сближавший, как уже говорилось, Гиперборею с Атлантидой, утверждал: по крайней мере, европейские и азиатские менгиры – это каменные памятники, поставленные атлантами-гипербореями в процессе их миграции с Севера на Юг после гибели Арктического материка – прародины мировой культуры. По мнению Байи, менгиры посвящались Гераклу, который первоначально, как и Аполлон, был солнечным божеством. Потому-то и прозывались одиночно стоящие камни Геракловыми столбами. Когда-то повсюду их было великое множество, и самые знаменитые – на Обской губе, в океаническом преддверии погибшей Атлантиды – Гипербореи (от которой и ныне сохранились острова Северного Ледовитого океана – Шпицберген, Новая Земля и другие). Потому-то знаменитыми Геракловыми столбами, за которыми, по Платону, находилась Атлантида, следует считать именно Обскую губу, а не Гибралтар (к чему и по сей день склоняется большинство атлантологов).

Не исключено, что другие виды мегалитов – дольмены – имитировали женские гениталии и предназначались для ритуала магического соития. Отверстие в каменной камере предназначалось для проникновения солнечного или лунного света, в данном случае солнечный или лунный луч символизировал космический (мужской) детородный орган, проникающий в каменное лоно с целью астрального совокупления (для имитации имелся также и каменный аналог светового фаллоса, как это практиковалось у адыгских и других народов Кавказа). Сохранились также свидетельства о том, что древние кельты отправляли танцевально-оргиастический культ вокруг каменных менгиров-фаллосов.

После распада первичной индоевропейской этнолингвистической общности и возникновения самостоятельных культур и религий образ Гермеса трансформировался в древнерусском языческом мировоззрении в бога необузданных сексуальных потенций Ярилу (этимологически эти теонимы идентичны) и бога морально-правовой меры Чура. У Чура-Гермеса было множество функций, но все они сводились к главному: устанавливать (подводить) черту – не только на пашне, но и в споре, разделе имущества, установлении истины с помощью жребия. Думается, что выражение «подвести черту» восходит как раз к тем стародавним временам. Не исключено, что сакраментальное божество имело и табуированное имя – Чёрт (оба слова – «черта» и «чёрт» – одного корня). На Вологодчине до сих пор считают, что слово «чёрт» произносить грех – не то он привяжется и будет причинять зло. Не исключено, что в нечистого и бесовского болвана его превратили в процессе борьбы с язычеством и не без оснований совместили с давно известной мифологемой дьявола.

Что касается популярности, многообразности и вездесущности черта в народном миросозерцании, то оно объясняется просто – биосферной природой самого образа (и совершенно неважно, как он при этом называется). В отличие от положительных или нейтральных феноменов, порождаемых биосферой (и отчасти ноосферой), всякого рода чертовщина представляет собой аккумуляцию и визуализацию отрицательной энергии. Последняя тоже является неотъемлемой стороной жизнедейственных процессов, происходящих в природе. В определенных ситуациях они способны пронизать и засосать, подобно болотной трясине, попавшего в сферу их притяжения человека.

К нашему времени сложилось достаточно устойчивое представление об обличье чёрта и образе его жизни. Русского чёрта отличают грубый голос, горящие глаза, ну и, разумеется, рожки, хвост и копытца. Представить чёрта без рогов и хвоста так же невозможно, как Бабу-Ягу без ступы и помела. Рогатость в народном миросозерцании не такая уж редкая вещь. В Древнем Египте рогатыми считались солнцебог Амон-Ра и благостная богиня Исида, в древней Элладе известно целое «рогатое» сообщество: необузданный бог Пан и ужасающий минотавр, разнузданные сатиры и несчастная Ио. Разного рода рогатые существа и чудовища были испокон веков популярны в Индии, Китае, Тибете, Японии, Юго-Восточной Азии и т. д.

В России повсеместно зафиксированы поверья: на земле черти и чертовки (жены чертей) населяют болота, омуты, провалы, образовавшиеся на месте бывших поселений, и т. п. Подземные пещеры, провалы, щели традиционно считались проходами в подземное царство сатаны и в ад. На Новгородчине считали: черти живут под землей, там их пристанища, именуемые адом. Там же обитает и их хозяин – сам сатана. Развалины древних городов слывут за чёртовы логова. Скалистые гребни гор, издали похожие на руины древних замков и крепостей, иногда называли «чёртовыми городищами». На берегу реки Камы показывали Чёртово городище – развалины древнего города Болгарского царства. По преданию, в этом городе у язычников был великолепный храм, который славился оракулом, так что со всех сторон сюда стекались люди, желавшие знать будущее. В храме обитал огромный змей, в жертву ему жрецы отдавали иноплеменников. О другом разрушенном Чёртовом городище на берегу реки Белой рассказывали, что жители из него были изгнаны множеством змей. Неподалеку от Екатеринбурга также известно Чёртово городище (рис. 103) – место, давно облюбованное туристами и отдыхающими. Хотя экзотическое нагромождение хорошо подогнанных блоков и представляется исполинской крепостной стеной, оно явно естественного происхождения. Впрочем, в глубокой древности, в гиперборейские времена особенности рельефа сплошь и рядом приспосабливались и для оборонительных, и для ритуальных нужд.

Рис. 103. Чертово городище под Екатеринбургом. Фото Валерия Демина

Курганы также иногда называли «чёртовыми городищами»: в пяти верстах от Пронска вблизи села Елшина нечистая сила за одну ночь наметала высокую насыпь, чтобы с ее вершины указать путь к городу Пронску безбожным врагам. Внутри кургана есть клады, но никто не может ими воспользоваться. Своим происхождением подобные нечистые места могут быть обязаны также язычникам-первопоселенцам, древним славянским князьям, слывшим чародеями, знавшимся с чёртом. По преданию, сын князя Славена, кудесник Волхв, поселился на берегу реки Мутной, названной впоследствии в его честь Волховом:

«И старейший, Словен, с родом своим и со всеми, иже под рукою его, седе на реце, зовомей тогда Мутная, последи ж Волхов проименовася во имя старейшаго сына Словенова, Волхова зовома. Начало Словенску граду, иже последи Новъград Великий проименовася. И поставиша град, и именоваша его по имени князя своего Словенеск Великий, той же ныне Новъград, от устия великаго езера Илмеря вниз по велицей реце, проименованием Волхов, полтора поприща. И от того времени новопришельцы скифстии начаху именоватися словяне, и реку некую, во Илмер впадшую, прозваша во имя жены Словеновы Шелони. Во имя же меньшаго сына Словенова Волховца преименова оборотню протоку, иж течет из великие реки Волхова и паки обращается в него. Больший же сын оного князя Словена Волхв бесоугодник и чародей и лют в людех тогда бысть, и бесовскими ухищреньми мечты творя многи, и преобразуяся во образ лютаго зверя коркодила, и залегаше в той реце Волхове путь водный, и не поклоняющих же ся ему овых пожираше, овых же испроверзая и утопляя. Сего же ради людие, тогда невегласи, сущим богом окаяннаго того нарицая и Грома его, или Перуна, рекоша, руским бо языком гром Перун именуется. Постави же он, окаянный чародей, нощных ради мечтаний и собирания бесовскаго градок мал на месте некоем, зовомо Перыня, иде же и кумир Перунов стояше. И баснословят о сем волхве невегласи, глаголюще, в боги сел окаяннаго претворяюще. Наше же християнское истинное слово с неложным испытанием многоиспытне извести о сем окаяннем чародеи и Волхове, яко зле разбиен бысть и удавлен от бесов в реце Волхове и мечтаньми бесовскими окаянное тело несено бысть вверх по оной реце Волхову и извержено на брег противу волховнаго его градка, иде же ныне зовется Перыня. И со многим плачем тут от неверных погребен бысть окаянный с великою тризною поганскою, и могилу ссыпаша над ним велми высоку, яко же обычай есть поганым. И по трех убо днех окаяннаго того тризнища проседеся земля и пожре мерзкое тело коркодилово, и могила его просыпася с ним купно во дно адово, иже и доныне, яко ж поведают, знак ямы тоя не наполнися».

На Руси были очень популярны рассказы о любовной связи чертей с беспутными женщинами. Некоторые бабы якобы сами ходят к чёрту за плотскими утехами. Проблудят два-три дня и вернутся исхудавшие, еле живые, с деньгами и подарками. Беременность от плотской связи с нечистым длится порой годами и может пройти бесследно. Дети рождаются у любовниц чёрта в жестоких муках: крошечные черные чертенята с рожками на лбу и хвостиками. Как только повитуха отрежет пуповину – чертенок исчезает неведомо куда: чёрт стремится похитить свое дитя. По-видимому, многие считали, что совокупление с чёртом и рождение бесенят в муках специально придумано нечистой силой для людей. В «Повести о бесноватой жене Соломонии», записанной со слов самой страдалицы (XVII век), семьдесят бесов вошли в ее утробу, множество чертенят пришлось родить ей от демонов, никто не видел ни темнозрачных хвостатых новорожденных, ни дьяволов-любовников, зато все удивлялись картине страшных мучений, которым подвергали черти Соломонию, оставаясь невидимыми для всех, кроме нее самой. В отличие от большинства народных рассказов, в которых чёрт посещает вдову, тоскующую по мужу женщину или любовницу-ведьму, Соломония не была сама причиной поругания, которое вершили над нею демоны: поп крестил ее «вполовину», так как был пьян во время обряда крещения младенца Соломонии, и расплатиться за это ей пришлось в первую брачную ночь, когда нечистая сила устроила так, что истинный муж отлучился ненадолго, а вместо него огненным вихрем охватил Соломонию чёрт. Черти не только являются людям, но и уносят их к себе на более или менее продолжительный срок.

Обилие денег у чертей связано с их обязанностью сторожить клады, особенно заклятые. Возле одной тульской деревни в горе открылся клад. Крестьяне всем миром собрались взять его: подошли к месту, где был клад, но стоило приблизиться ко входу в пещеру, как неведомая сила отбрасывала кладоискателей назад. У самого входа сидел человек с огненным мечом в руках: телом черный, с лохматой головой и рогами; никому не говорил ни слова и не обращал никакого внимания на собравшихся. Один смельчак из толпы решил силой прорваться ко входу, но тут же погиб от меча, караулившего клад чёрта, сказавшего: «Не вам клад принадлежит, и вам незачем ходить сюда!» Говорили, что клад этот был зарыт с заклятием на пятьсот лет и достался отпетому пьянице.

* * *

Вот на такой «нечистой волне» с сожалением и приходится ставить точку. С сожалением потому, что, как оказалось, вся эта нечисть и вражья сила не такая уж нечистая или враждебная. Особенно в далеком прошлом. К тому же у всех этих фантомов при ближайшем рассмотрении обнаруживаются явственные гиперборейские корни, как и у прочих мифологем. И неважно, что не всегда они (корни эти) оказываются положительными…

Часть III

Сакральными путями гиперборейцев

Это было, это было в те года,

От которых не осталось и следа,

Это было, это было в той стране,

О которой не загрезишь и во сне…

Николай ГУМИЛЕВ

Я уже много писал о Гиперборее – число книг скоро достигнет двух десятков, а статей – раза в три больше, в том числе и о научно-поисковой экспедиции «Гиперборея», которой я руковожу с 1997 года. И все же каждый раз поневоле приходится начинать как бы заново и повторяться. Дабы не провисли в пустоте все новые и новые аргументы, которые лавинообразно появляются со всех сторон. Ведь они включаются в уже сложившуюся целостную систему фактов и доказательств, которые не меняются со временем и во времени. Да и не все читатели представляют, о чем речь идет в целом[44]. Потому-то и ввожу таких читателей хотя бы кратко в суть дела, неизбежно повторяя то, о чем неоднократно уже говорил раньше. (Тот, кто знаком с предыдущими моими публикациями, может безболезненно преамбулу к заключительной части пропустить.)

Рис. 104. Руины храма Аполлона в Дельфах. Современный вид. Иллюстрация из книги А. Абрамова «Тайны древних цивилизаций»

Населяющие Россию народы (как, впрочем, и подавляющее большинство других современных этносов) – прямые потомки древнейшей цивилизации, именуемой гиперборейской, нордической, арктической, циркумполярной и т. п. Я пользуюсь всеми этими терминами, отдавая безусловное предпочтение наиболее устоявшемуся, связанному с Гипербореей (хотя само это понятие искусственное: его придумали эллины, дабы как-то обозначить народы, живущие на Крайнем Севере). Вот и назвали всех скопом – гипербореи («живущие за Северным ветром – Бореем»). В произведениях античных авторов описывается древняя прародина человечества, как уже неоднократно упоминалось выше, легендарная северная страна – родина Аполлона, где царил золотой век и жители которой владели техникой летания. Как выразился по данному поводу Николай Михайлович Карамзин: «Цветущее воображение Греков, любя приятные мечты, изобрело Гипербореев, людей совершенно добродетельных, живущих далее на Север…»

Вкратце гиперборейская история и ситуация вокруг нее таковы. Древние эллины, утратив контакты с народами Севера, начисто забыли о своей древней прародине. Однако связь между Элладой и Гипербореей сохранялась на протяжении тысячелетий. Это наложило отпечаток на эпитеты некоторых античных героев: Геракл Гиперборейский, который, как писал Пиндар, «достиг земель, что за спиной у ледяного Борея»; Персей Гиперборейский, который сражался со смертоокой Горгоной Медузой во все тех же владениях «ледяного Борея». Солнцебог Аполлон носил тот же эпитет, потому что родился в Гиперборее и возвращался туда на крылатой колеснице каждые 19 лет. Из Гипербореи в Элладу пришли и первые жрецы – служители Аполлона во главе с прорицателем Оленем.

Один из поздних античных историков и писателей Павсаний (II век н. э.) в своем знаменитом труде «Описание Эллады» (X, 5, 4—10) приводит удивительные подробности появления одного из главных святилищ Древней Греции – храма Аполлона в Дельфах (рис. 104). Сначала здесь появились гиперборейцы, в их числе был и будущий первый дельфийский жрец, у него, по «странному совпадению», было славяно-русское имя Олен[ь]. Кстати, имя родоначальника всех древнегреческих племен и единого народа – Эллина также представляет собой грецизированную форму общеиндоевропейского слова «олень» и близкого ему по смыслу и происхождению слова «лань». Олен[ь] – гипербореец, и его спутники были направлены в Дельфы Аполлоном. Отсюда напрашивается бесхитростный вывод: сам (будущий) бог в то время был далеко – скорее всего в Гиперборее, откуда выехало посольство. Став пророком и прорицателем, Олен[ь] воздвиг в Дельфах первый храм: сначала деревянный, похожий на лачугу, – пишет Павсаний (его модель, сделанную из воска и перьев, Аполлон впоследствии пошлет в подарок в Гиперборею), и лишь спустя длительное время, после многих пожаров и разрушений отстроили тот каменный храм, жалкие остатки которого сохранились по сей день.

История, пересказанная Павсанием, сохранилась и в виде канонических дельфийских текстов:

Так многославное тут основали святилище Богу

Дети гипербореев, Пегас со святым Агийеем.

Также Олен[ь]: он первым пророком был вещего Феба,

Первый, песни который составил из древних напевов.

Здесь прямо указано, что культовый и обрядовый канон Аполлона Дельфийского был составлен на основе гиперборейских преданий. В дальнейшем Олен[ь] -песнопевец передаст искусство стихосложения священных пророчеств в гекзаметрах пифиям – жрицам Аполлона: сидя на треножнике, они предсказывали судьбу в окружении ползающих змей, вдохновленные одурманивающими испарениями или воскурениями.

В свою очередь, строгий текстологический анализ ученых показал, что в таких священных книгах, как индийская Ригведа и иранская Авеста, в тибетских и китайских исторических хрониках, в германском, тюркском, монгольском эпосе, скандинавских сагах, в многочисленных мифах и легендах разных народов описывается северная прародина с полярными реалиями (полярная ночь и день, северное сияние и северное звездное небо), откуда некогда мигрировали прапредки современных этносов под воздействием неожиданного похолодания (предположительно в результате смещения земной оси; ранее же климат на Севере был благоприятным). Гиперборея – родная географическая сестра Атлантиды, обе они звенья одной цепи и у обеих одна и та же участь – гибель в пучине океана. Но если от первой пока не найдено никаких следов, то о существовании великой северной цивилизации неоспоримо свидетельствуют материальные памятники, сохранившиеся в приполярных и полярных областях Евразии.

Какие бы катаклизмы ни сотрясали Землю, всегда остаются неуничтожимые следы. Во-первых, чудом сохранившиеся свидетельства античных источников – разрозненные, противоречивые, но нисколько не утратившие своей ценности. Во-вторых, материальные памятники (точнее – то, что от них осталось по прошествии тысячелетий), сохранившиеся по периферии и на возвышенностях погрузившегося на дно материка – Арктиды-Гипербореи: наиболее перспективными в данном плане являются Кольский полуостров, край древнего солнечного божества – Коло, Карелия, Полярный Урал, устья великих сибирских рек – Оби, Енисея, Лены, Индигирки, Колымы, Новая Земля, Шпицберген (русский Грумант) Новосибирские острова и другие северные территории.

В свое время в печати и по телевидению сообщалось об уникальной находке гиперборейского артефакта на одном из 191 островов Земли Франца-Иосифа во время съемок советско-итальянского фильма «Красная палатка», посвященного гибели экспедиции Умберто Нобиле, который пытался на дирижабле достичь Северного полюса. Фильм вышел на экраны в 1973 году и стал последней работой выдающегося кинорежиссера Михаила Константиновича Калатозова (1903–1973). Натурные съемки проводились в Арктике, и в состав съемочной группы входил отряд профессиональных альпинистов. Прибыв на остров Чамп, расположенный в центральной части архипелага, дабы совершить восхождение на его сравнительно небольшую вершину (620 метров над уровнем моря), они, к своему удивлению, обнаружили в 40 метрах от берега три огромных каменных шара (диаметр наибольшего – около 3 метров). Находка была заснята и наводила на мысль о точно таких же таинственных каменных шарах, во множестве найденных в джунглях Центральной Америки. С точки зрения геологии естественное происхождение подобных феноменов идеально округлой формы абсолютно исключено. О загадочной находке сообщалось в прессе, но открытие не произвело эффекта разорвавшейся бомбы.

О жителях Гипербореи сообщали многие античные авторы. Один из самых авторитетных ученых Древнего мира – Плиний Старший (23/24—79 г. н. э.) писал о гиперборейцах, как о реальном древнем народе, жившем у полярного круга и генетически связанном с эллинами через культ Аполлона Гиперборейского. В «Естественной истории» (IV, 26) дословно говорится:

«За этими [Рипейскими] горами, по ту сторону Аквилона, счастливый народ (если можно этому верить), который называется гиперборейцами, достигает весьма преклонных лет и прославлен чудесными легендами. Верят, что там находятся петли мира и крайние пределы обращения светил. Солнце светит там в течение полугода, и это только один день, когда солнце не скрывается (как о том думали бы несведущие) от весеннего равноденствия до осеннего, светила там восходят только однажды в год при летнем солнцестоянии, а заходят только при зимнем. Страна эта находится вся на солнце, с благодатным климатом и лишена всякого вредного ветра. Домами для этих жителей являются рощи, леса; культ Богов справляется отдельными людьми и всем обществом; там неизвестны раздоры и всякие болезни. Смерть приходит там только от пресыщения жизнью. <…> Нельзя сомневаться в существовании этого народа [выделено мной. – В.Д.]».

Даже из этого небольшого отрывка из «Естественной истории» нетрудно составить ясное представление о Гиперборее. Первое – и это самое главное, – она размещалась там, где солнце может не заходить по нескольку месяцев. Другими словами, речь может идти только о приполярных областях, тех, что в русском фольклоре именовались Подсолнечным царством. Другое важное обстоятельство: климат на Севере Евразии в те времена был совсем другим. Это подтверждают и новейшие комплексные исследования, проведенные недавно на севере Шотландии по международной программе: они показали, что еще 4 тысячи лет назад климат на данной широте был сравним со средиземноморским, и здесь водилось большое количество теплолюбивых животных.

Впрочем, еще ранее российскими океанографами и палеонтологами было установлено, что в 30–15-м тысячелетии до н. э. климат Арктики был достаточно мягким, а Северный Ледовитый океан был теплым, несмотря на присутствие ледников на континенте. Известный полярник и ученый Алексей Федорович Трешников (1914–1991) пришел к выводу, что мощные горные образования – хребты Ломоносова и Менделеева – сравнительно недавно (10–20 тысяч лет тому назад) возвышались над поверхностью Ледовитого океана, который сам тогда – в силу мягкого климата – не был полностью скован льдом. Примерно к таким же выводам и хронологическим рамкам пришли американские и канадские ученые. В русле тех же представлений Петр Владимирович Боярский – начальник Морской арктической комплексной экспедиции – успешно обосновывает гипотезу о Грумантском мосте, некогда соединявшем многие острова и архипелаги Ледовитого океана.

Все большее и большее число специалистов пытается представить научно обоснованную геологическую картину гиперборейского прошлого. В научный оборот вошло ранее немыслимое геологическое понятие «гиперборейская платформа» и всесторонне обсуждается ее динамика – погружение на дно океана и хронология. По мнению некоторых геологов и гидробиологов (К.Н. Несис и Е.Ф. Гурьянов), это произошло совсем недавно – всего две с половиной тысячи лет тому назад, хотя большинство ученых называют другие цифры – от 100 до 10 тысяч лет назад (сейчас на месте опустившейся гиперборейской суши находится подводный горный хребет Ломоносова). Еще в 1989 году океанологи А.Н. Ласточкин и Г.Д. Нарышкин предложили принципиально новую орографическую схему (то есть описание подводных горных особенностей) Северного Ледовитого океана, выделив три «провинции» – Евразийский, Амеразийский суббассейны и разделяющую их Центрально-Арктическую область океанических поднятий (ЦАООП). По мнению доктора географических наук Ю.И. Лоскутова, последняя область, сформированная в результате погружения Гиперборейской платформы, и есть легендарная Гиперборея античных авторов.

Не следует забывать однако, что Гиперборея и Арктида – понятия не тождественные. Гиперборея – культурно-социологический феномен, Арктида – географический и природно-геологический. Можно утверждать: Гиперборея находилась в Арктиде, но некорректно говорить, что Арктида находилась в Гиперборее. Но есть и общее: Гиперборея-Арктида исчезла с лица земли в результате глобального планетарного катаклизма, повлекшего за собой необратимые геофизические, гидрологические, климатические изменения и как следствия их – гибель древней цивилизации. Однако в относительной сохранности осталась гиперборейская периферия, позволяющая выявлять сохранившиеся артефакты и изучать их в различных аспектах. Это – весь Евразийский и Американский Север, острова и архипелаги Северного Ледовитого океана, океанический шельф, морское, речное и озерное дно.

В России находится наибольшее количество мест и памятников, поддающихся интерпретации с гиперборейской точки зрения. Многие из них уже получили соответствующую оценку, другие еще ждут своего открытия или переоткрытия. В настоящее время гиперборейские изыскания охватили Кольский полуостров, остров Вайгач, Карелию, европейский Северо-Запад, Русское Междуречье, Урал и Западную Сибирь, Хакасию, Якутию и ряд других регионов. Ждут своих исследователей (и особенно перспективными являются) – Шпицберген, Земля Франца-Иосифа, Новая Земля, Большеземельская тундра, Ямал, Северное Приобье, Таймыр и другие заполярные территории, а также многочисленные сакральные точки Европейской России, Урала, Алтая, Западной и Восточной Сибири, Дальнего Востока.

Исходя из всего выше сказанного, следует: гиперборейская проблематика на сегодня охватывает как саму погибшую прародину и ее сохранившуюся периферию, так и пути гиперборейских мигрантов, локализованные не в одном-единственном месте, а, напротив, рассеянные по всему миру (в особенности – по Евразийскому и Американскому континентам). Неконструктивно и непродуктивно абсолютизировать какой-либо отдельно взятый регион или этап исторического развития конкретных этносов. Народы России – практически все без исключения – причастны к гиперборейской истории, сокрытой, однако, от правильного понимания во мгле заблуждений и предрассудков.

То, что в прошлом в регионе была благоприятная климатическая ситуация, подтверждают существовавшие в прошлом ежегодные миграции перелетных птиц на Север – генетически запрограммированная память о теплой прародине. Косвенным свидетельством в пользу существования в северных широтах древней высокоразвитой цивилизации являются также находящиеся здесь повсюду мощные каменные сооружения и другие мегалитические памятники: знаменитый кромлех Стоунхенджа в Англии, аллея менгиров во французской Бретани. В России аналогичные менгиры зафиксированы на Таймыре, на Кавказе, на Алтае, в Восточной Сибири – и так до Камчатки. Несомненное гиперборейское происхождение имеют также каменные лабиринты Скандинавии, Кольского полуострова, Соловецких островов и Новой Земли.

Среди античных авторов о Гиперборее несомненного внимания заслуживает сообщение известного римского географа I века н. э. Помпония Мелы:

«Первый народ азиатского побережья – гиперборейцы. Они живут на крайнем севере, по ту сторону Рипейских гор, под самой Полярной звездой, солнце у них не восходит и не заходит каждый день, как у нас: оно восходит во время весеннего равноденствия и заходит во время равноденствия осеннего. Поэтому день продолжается у них шесть месяцев, и столько же месяцев тянется ночь. Это – поистине священная земля, солнца здесь много, и почва плодородна. Жители этой земли – справедливейшие люди, живут они дольше и счастливее, чем другие смертные. Постоянно наслаждаясь веселым досугом, они не знают ни войн, ни раздоров. Они ревностно исполняют священные обряды и особенно почитают Аполлона. Говорят, что первые плоды нового урожая они отправляли на Делос. Сначала они посылали с плодами своих девушек, а затем передавали плоды через посредство народов, живущих на пути к Делосу. Обычай этот сохранялся у них долго, до тех пор, пока он не был осквернен злоупотреблениями племен-посредников. Живут они в рощах и лесах. Когда кто-нибудь почувствует, что насытился жизнью (насладился, но не получил к ней отвращения), он украшает себя гирляндами и в самом веселом расположении духа бросается в море с определенной скалы. Такой вид смерти считается у них самым лучшим».

Сообщение Мелы достаточно приближено к нашему времени. Хотя оно во многом опирается на «Естественную историю» Плиния, в нем имеются некоторые существенные географические детали, касающиеся Гипербореи: она располагается уже не на островах посреди Ледовитого (Скифского) океана, а на материке в окружении скифов. И на знаменитой карте Меркатора, основанной на каких-то древних знаниях, Гиперборея изображена в виде огромного арктического материка с высокой горой посередине (рис. 105). Как мы помним, вселенская гора Меру также находилась на Северном полюсе и являлась центром притяжения всего небесного и поднебесного мира. Есть данные о том, что в российских водах Ледовитого океана действительно существует подводная гора, практически достигающая ледяного панциря (есть все основания предполагать, что она, как и упомянутые выше хребты, погрузилась в морскую пучину сравнительно недавно).

Сопряженность Гипербореи с Россией известна давно. Мишель Нострадамус (1503–1566) именовал россиян «народом гиперборейским». Еще раньше крупнейший средневековый философ Роджер Бэкон (ок. 1214 – ок. 1292) писал в своем «Великом сочинении» («Opus majus»):

«За Руссией, к северу, живет племя гипербореев, которое так именуется от больших гор, называемых Гиперборейскими. И это племя из-за живительного воздуха живет в лесах, племя до такой степени долговечное, что они не думают о смерти. Племя тихое и миролюбивое, ведущее благонравнейший образ жизни, никому не причиняющее зла и не испытывающее беспокойства со стороны других. Напротив, другие сбегаются к ним, словно в приют…»

Как принято говорить в подобных случаях: «Не твоя ли история это?..» Читателю предоставляется право самому определить, что можно, а что нельзя отнести к характерным чертам народов, ныне населяющих Российскую Федерацию.

Следы древних гиперборейцев обнаруживаются повсюду. Древняя прародина современного человечества Гиперборея (Туле), погибшая в результате глобального катаклизма, в далеком прошлом занимала обширнейшие территории полярной Арктиды, включая сохранившиеся и поныне материковые и островные районы Крайнего Севера. Следовательно, скрупулезному изучению под «гиперборейским углом зрения» подлежат все евразийские и американские регионы, в том числе океаническое дно и континентальный шельф, а также пути миграций уцелевших после геофизической, гидрогеографической и климатической катастрофы насельников заполярных и приполярных областей. Данной проблеме в основном и посвящена заключительная часть настоящей книги.

Рис. 105. Гиперборея на карте Меркатора

Глава 1

Как они шли

А уж там, за рекой полноводной,

Где пригнулись к земле ковыли,

Тянет гарью горючей, свободной,

Слышны гулы в далекой дали…

Александр БЛОК

После глобального катаклизма, перекроившего карту мира и былое расселение народов, оставшиеся в живых индоевропейцы, спасаясь от резкого похолодания, вынуждены были мигрировать с Севера на Юг по наиболее подходящим в географическом отношении путям. К таковым можно отнести в первую очередь реки, по которым можно передвигаться летом на самых разнообразных плавсредствах, а зимой по льду. Последний способ можно считать даже более предпочтительным для передвижения больших масс, обремененных детьми, стариками и скарбом. Из истории хорошо известно, как впоследствии подобным же образом форсировали большие реки многочисленные орды кочевников, наводнявшие степные и лесостепные области Европейской части будущей России. Индоевропейские народы передвигались на ладьях, стругах, плотах, больших и малых кораблях, а по степным просторам – на возах или санях, запряженных быками или волами (выхолощенными быками). Коровы использовались главным образом для получения молока, лошадь была одомашнена гораздо позже, чем крупный и мелкий рогатый скот.

Естественно, что всюду, где проходили и тем более задерживались индоевропейские мигранты, они оставляли топонимические следы в виде названий рек, озер, гор, местностей, где приходилось разбивать станы или воздвигать земляные или иные укрепления. Расселившиеся на тех же территориях новые мигранты воспринимают их как сами собой разумеющиеся. Безусловно, случаи переименований тоже не такая уж и редкость, но они меньше всего касались рек, озер, гор и урочищ.

Известная исследовательница древнеарийской проблематики кандидат исторических наук Светлана Васильевна Жарникова (при содействии специалиста-индолога профессора Натальи Романовны Гусевой) провела фронтальную ревизию гидронимов четырех северных областей России с целью выявления санскритского субстрата в исконно русских, а также финно-угорских названиях рек, озер и ручьев в указанном регионе. Результаты получились ошеломляющими. (См.: Жарникова С.В. К вопросу о возможной локализации священных гор Меру и Хары индоиранской (арийской) мифологии // Информационный бюллетень МАИКЦА. 1988. № 11. Она же. Славяне и арьи в Вологодской, Олонецкой (Карелия), Архангельской и Новгородской губерниях // Развитие (Научная газета). 2000. №№ 1–3.) Например, на Русском Севере во множестве встречаются свидетельства пребывания здесь древних индоевропейцев – архаичные названия с корнями «инд» (наиболее известна река Индигирка) и «ганг», которые впоследствии дали имена великим рекам Юго-Восточной Азии Инду и Гангу.

Фактический материал, представленный в историко-лингвистических и этимологических изысканиях Жарниковой и Гусевой, чрезвычайно интересен. Однако он неполон: во-первых, охватывает лишь ограниченную часть российских территорий; во-вторых, не учитывает ряда принципиально важных древнеарийских корневых основ, таких как «рус», «рам», «нар», «сар», «кур», «род» и ряд других, позволяющих раскрыть исторические и этносоциальные корни именно русского народа. Этимологический анализ русской топонимики позволяет проследить направление миграции древних ариев – с Севера на Юг.

Дабы убедиться в этом, достаточно открыть «Географический словарь Мурманской области». Индварь (возвышенность), Индель (озеро, река, населенный пункт), Индера (река), Индерка (ручей), Индерские озера, Индичйок (река), Ганга (остров), Гангас (залив, возвышенность), Гангасиха (залив), Гангос (гора, озеро) – вот лишь некоторые из топонимов и гидронимов, на которых лежит явная печать далекого индоевропейского прошлого. При этом необходимо принять во внимание, что после обособления этносов и возникновения самостоятельных языков (или же отдельных языковых групп) смысл названий мог измениться. Так, арийское имя Ганга вначале относилось к женскому божеству, представляющему собой Небесную Реку, которая впоследствии пролилась на землю.

В санскрите с именем богини Ганги сопряжено слово gagana, означающее «воздушное пространство» или «небо». В древнеиндийском языке известно также слово gaтв, что значит «толпа», «группа» и т. п. От него в конечном счете произошло современное английское понятие gang, также означающее «группу», но в смысле «бригады» или «банды». Ну, а уж gang в последнем значении породил интернациональное слово «гангстер», которое ни в переводе, ни в объяснении не нуждается. В немецком языке слово gang означает «ходьбу», «хождение», «шаг», «ход» и образовано от глагола gehen – «ходить».

Не стану анализировать древнегреческие корни, от коих произошли современные медицинские термины «гангрена» и «ганглий». Но вот о русском языке немного скажу, поскольку это имеет непосредственное отношение к теме настоящего раздела. У нас нет слов с корнем «ганг», зато есть слова с корнем «ган»: «ганка» – «балясина, точеный брусок», «ганить» – «хаять, позорить», по-украински «ганьба!» – «позор!»). Есть еще женское имя Гана, имеющее, судя по всему, кельтские корни. С учетом фонетических, лексических и семантических перипетий вполне возможна былая связь между соответствующими древнеиндийскими и славянскими корневыми основами. Но не только это: священная гора Кайлас (Кайлаш), одинаково почитаемая и буддистами, и индуистами, имеет в тибетском языке множество названий. В большинстве из них присутствует корневая основа «ган» (gangs), означающее в переводе «ледник, снежный ледник, плотный снег». Не это ли лучшее воспоминание о чудовищном похолодании, случившемся в гиперборейскую эпоху и древних миграциях с Севера на Юг? В соответствии с этим интересующие нас оронимы горы Кайлас по-тибетски звучат следующим образом: Риво Ганчен (ri-bo-gangs-can) — «Гора, покрытая ледником»; Ган Ринпоче (gangs-rin-po-che) — «Драгоценная ледниковая (гора)»; Ганри (gangs-ri) — «Ледниковая гора»; Ганкар (gangs-dkar) — «Белая ледниковая (гора)»; Тёганри (stod-gangs-ri) — «Ледниковая гора в Верхнем (Тибете)» и др. (см.: Костюшко А. В окружении Шамбалы. М., 2005. С. 91).

Известный географ и топонимист Эдуард Макарович Мурзаев (1908–1998) указывает на связь индоевропейского слова «ганг» с тождественными словами из других языковых семей: по-бурятски и монгольски «ганг» – это «обрыв, утес, высокий берег реки», по-японски – «скала». Любопытно и показательно: известный город в Германии Ганновер (Hannover) в переводе со средне-верхне-немецкого – почти как в некоторых монгольских языках – также означает «высокий берег». По-корейски «река» – ган, в тунгусо-маньчжурских языках – кан, по-вьетнамски – конг.

Итак, рассмотрим шесть индоарийских лексем «рус», «рам», «нар», «сар», «кур», «род» и их конкретное преломление в этнонимах, гидронимах и топонимах России.

Лексема «рус»

В санскрите одно из слов для обозначения понятия света звучит как ruзa («светлый», «ясный») и ruз («свет», «блеск»). В последующем языковом развитии «шь» и «ц» (так произносится санскритский звук з) превратилось в «с» (чередование согласных и гласных звуков – обычное фонетическое явление даже на протяжении небольших временных периодов) и достаточно неожиданным (на первый взгляд) образом осело в словах, как «русский» и «Русь»[45].

Первичным по отношению к ним выступает слово «русый», восходящее к древнеарийской лексике и по сей день означающее «светлый». От него-то (слова и смысла) и ведут свою родословную все остальные однокоренные слова языка. Данная точка зрения известна давно и представлена, к примеру, в Густинской летописи, созданной в позднейшую эпоху, но, несомненно, базирующейся на более древних источниках, не говоря уже об устных преданиях (последние, как показывает пример все тех же Вед, могут фиксировать события и факты какой угодно временной глубины).

Еще русский историк и этнограф польского происхождения, один из основоположников отечественной топонимики Зориан Яковлевич Доленга – Ходаковский (1784–1825), критикуя норманистские пристрастия и предпочтения Н.М. Карамзина, писал: «Тогда б увидел и сам автор [Карамзин. – В.Д.], касательно Святой Руси, что сие слово не составляет ничего столь мудреного и чужого, чтобы с нормандской стороны, непременно из-за границы, получать оное; увидел бы, что оно значит на всех диалектах славянских только цвет русый (blond) и что русая коса у всех ее сыновей, как Rusa Kosa i Rusi Warkocz [коса. – В.Д.] у кметей (крестьян) польских равномерно славится. <…> Есть даже реки и горы, называемые русыми».

Таким образом, этноним «русский» и топоним «Русь» сопряжены с санскритским словом ruзa и общеславянским и древнерусским «русый» со смыслом «светлый» (оттенок). В «Толковом словаре живого великорусского языка» Владимира Даля мы находим аналогичное объяснение: «русь» означает прежде всего «мир», «бел-свет», а словосочетание «на руси» значит «на виду». У Даля же находим еще одно удивительное слово – «светорусье», означающее «русский мир, земля»; «белый, вольный свет на Руси». Здесь не только корневые основы, но и их значения сливаются в одно целое. Понятие «светорусье» встречается в «Сборнике Кирши Данилова» и других записях былин (например, «светорусские могучие богатыри» выступает как норма).

В трансформированном виде архаичная корневая основа «рус – рос» сохранилась и в Библии, в частности, в имени князя Роша (Роса) (Иез. 38. 2; 39, 1). Данное место из Ветхого Завета по сей день приводит в истерику всех русофобов, ненавистников и фальсификаторов русской истории. Несмотря на положительное заключение ученых-гебраистов и специалистов по ивриту (включая и современных израильских экспертов), несмотря на канонический русский перевод и официальное истолкование со стороны православной церкви (см.: Толковая Библия, или Комментарий на все книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета. Т. 2. С. 443–447), – не прекращается брюзжание историков-русофобов: дескать, и древнееврейский оригинал читается по-другому, и перевод на русский сделан неверно, и смысл текста совсем иной.

Что на это ответить? Относительно вокализации (то есть различного звучания одного и того же слова на разных языках и в разные исторические периоды) можно привести тысячи примеров, когда на глазах, так сказать, слово менялось до неузнаваемости. И для этого не требуется экскурсов в библеистику: например, самая что ни на есть русская (по названию) река Рось в главных наших летописях – Лаврентьевской, Ипатьевской и Радзивиловской – именуется Рша (так же как современный белорусский город Орша), а жители Старой Руссы в новгородских летописях (впрочем, и ныне тоже) зовутся рушане. (Историческая область в древней Сербии также имела сходное название – Рашка, ее столицей был город Рас, а в Хорватии на полуострове Истрия в Адриатике есть город Раша.)

Кстати, река Рось давно уже и неоднократно привлекалась этимологами, историками и писателями для объяснений происхождения понятий «русский – росский». Согласно данной концепции, славянское племя, которое впервые так себя назвало, обитало на берегах реки Рось. Эту точку зрения разделял и академик Борис Александрович Рыбаков (1908–2001), с той, правда, разницей, что выводил гидроним Рось из названия зверя «рысь», поскольку, дескать, на берегах Роси водились рыси. На этом он настаивал и в самом последнем своем интервью, данном еженедельнику «Аргументы и факты» (см. № 4 за 2002 г.) за несколько дней до смерти, последовавшей 27 декабря 2001 года. Так и хочется спросить (но, к сожалению, теперь уже не спросишь): «А где же в те времена рыси не водились?»…

А рушник? Сакральное полотенце, что сопровождает жизнь славянина от рождения до самой смерти – в родильном обряде, свадьбе, похоронах и пр.? По утверждению историков и этнографов, в глубокой древности полотенце-рушник выполняло в первую очередь оберегательную функцию, вышитые на нем магические орнаменты защищали от темных сил и злого умысла. После принятия христианства утвердилась традиция использовать рушники для убранства «красного угла» в избах. Считается, что слово «рушник» – видоизмененное «ручник» (от понятия «рука»). Фонетическое взаимопревращение согласных звуков: «с» – «ш» – «ч» – «к» позволяет истолковать «рушник» как «русник», то есть плат, украшенный сакральным орнаментом.

Сам собой напрашивается вопрос: откуда корень «рос» в названии Ростов Великий? Согласно странной и непонятной традиции связывать дату основания города с первым упоминанием в летописи, этот старинный русский город возник в 862 году. Однако, как и другие русские города, он существовал задолго до того, как попал в поле зрение летописца.

Еще в XIX веке уже упоминавшийся выше ярославский краевед-подвижник А.Я. Артынов записал и литературно обработал древние сказания, передававшиеся на протяжении многих столетий из уст в уста (в распоряжении Артынова были также и тайные письменные тексты – в дальнейшем, к сожалению, утраченные). Согласно этим данным, Ростов Великий был основан в 448 году до н. э. и первоначально именовался крепостью Россов Стан. (Наименование же Ростова-на-Дону вторично: город основан на месте крепости Св. Анны в 1761 году и назван так в честь митрополита Дмитрия Ростовского.) В пределах расселения древних славян известны и другие города, в названии которых сохранился корень «рос»: Рославль – в нынешней Смоленской области, Россошь – в Воронежской и даже Росток – на территории современной Германии, ранее заселенной славянами, уничтоженными или вытесненными в ходе католической экспансии.

В первой своей работе по топонимике России, опубликованной в 1810 году, З.Я. Доленга-Ходаковский приводит 84 топонима и гидронима с корнем рос/рус, выявленных на карте Восточной Европы. Поляк по национальности, автор сосредоточил свое внимание в первую очередь на западных областях Российской империи. Только в пределах Польши он нашел более тридцати названий (многие из них были утрачены за последние два века): Русь (в трех местах), Руса (река), Русец (в трех местах), Русча (в пяти местах), Русибор, Рускиброд, Русчицы, Русчин, Руши, Русин, Русина, Русково (в шести местах), Рушков, Рушково, Русиново (в четырех местах), Русиковицы, Русна, Русны, Русенево, Русеж, Русила, Руско, Руславы, Русова, Рустены, Русотин, Русотино, Русовели, Нерушево, Урусна и др. В других губерниях России называются (помимо некоторых топонимов, синонимичных польским): Русья (Тверск. губ.), Русицкой погост близ Пскова, Руслова близ Великого Устюга, Русаловка близ Умани, Русаново (в четырех разных губерниях), Русиново (в четырех местах в России и одном в Чехии), Русское близ Брянска и Минска, Русоты под Гродно, Русская река под Новгородом, Порусья – под Старой Руссой, Русава – в Подольской губернии, Изруска – под Егорьевском. Кроме того, упомянуты Русин в Чехии, Зарусицы в Моравии, Рушево в Венгрии, Ращук в Болгарии.

Конечно, по логике норманистов, все приведенные названия должны считаться следами нахождения (или прохождения) тут скандинавских викингов, якобы именовавших себя «русью». (В наше время грант на топонимические изыскания и опубликование своей работы можно получить только при условии пропаганды «норманнской теории», как это случилось с археологическими раскопками в Старой Ладоге, когда финансирование западных «благодетелей» открылось только с целью доказательства, что первую столицу Рюриковичей построили то ли шведы, то ли норвежцы.) К счастью (в отличие, скажем, от Карамзина), российско-польский патриот Доленга-Ходаковский был к тому же еще и объективным ученым…

Следы пребывания славянороссов рассеяны по всему миру. Так, на северо-восточном побережье Аравии, в Объединенных Арабских Эмиратах, известен полуостров Руус-эль-Джибаль, что переводится как «вершины гор». Здесь же, в Персидском и Оманском заливах, множество топонимов с лексемой «рас»: например, три мыса Рас-эль-Бидния, Рас-Танура и Рас-Май. По сообщению арабиста В.Д. Осипова, в Йемене, примерно в 30 километрах к юго-востоку от столицы Саны, находится местность Биляд эр-Рус, что дословно переводится с арабского как Страна Русских, а огромный солончак в том же районе именуется Аба эр-Рус, что означает Отцы Русских[46]. Никто не может объяснить толком, когда и почему возникли данные названия, связаны ли они с варварским (вандальским) нашествием в V веке н. э. или их лексические корни уходят в более глубокие времена. Между тем «русская топонимика» легко может быть истолкована как вербальный след пребывания или прохождения здесь русских племен во главе с праотцом Русом, что получило отражение и в записанном значительно позже древнерусском «Сказании о Словене и Русе», где утверждается: русские полки во главе с Русом ходили на «египетские и другие варварские страны», наводя там «великий страх»[47].

Конечно, нас интересуют русские топонимы и гидронимы прежде всего на территории России (шире – Древней Руси, включавшей нынешние территории Украины и Белоруссии). Их здесь также предостаточно – нужно лишь внимательно вглядеться в географическую карту. При этом, безусловно, необходимо принять во внимание, что гласные и согласные звуки в течение тысячелетий менялись, в результате чего лексема «рус» превращалась в «рос» или, скажем, «руз». Потому название реки Рось на Украине имеет тот же общий арийский корень, что и имя реки (и соответственно древнего города) Руза в Подмосковье. К древнеарийскому корню позже могла прибавляться чисто славянская приставка, частица или даже указательное слово: например, реки Нерусса на Брянщине или Таруса (то есть «та руса») в Калужской области.

Последнюю большинство этимологов и топонимистов упорно пытается вывести из балтийских языков (и делает вывод, что центральные области России, включая Москву и Подмосковье, первоначально были заселены предками современных прибалтов). Эта сомнительная гипотеза может иметь право на существование, только если принять во внимание, что в отдаленную эпоху балтийские языки и их носители были недифференцированы в составе единой индоевропейской этнолингвистической общности. Поэтому и многие корни у современных балтийских и славянских языков общие. Но было бы странно утверждать, что гидроним Таруса балтийского происхождения на том основании, что в Литве есть речка со сходной вокализацией – Тарушкай. Корневая основа «тар» вообще наидревнейшего происхождения, и слова на ее основе можно встретить в любом современном индоевропейском языке.

Напротив, в самом Балтийском регионе, еще тысячу лет назад густо населенном балтийскими славянами, впоследствии полностью уничтоженными или ассимилированными в ходе немецкой и католической экспансии, – повсюду остались славянские топонимические и гидронимические следы, в том числе и с корнем «рус». Он сохранился даже в названии цитадели германской государственности и милитаризма – Пруссии, – образованном от первоначального наименования данной исконно славянской территории – Поруссии (по другим вариантам – Боруссии). Также и в Прибалтике повсюду встречаются русские топонимы: Расеняй (Росины) – в Литве, Рига[48] – в Латвии и др.

Лексема «рам»

Этот санскритский корень положен в основу священного индийского имени Рама. Так звали благародного царевича из древнеарийской династии Икшваку, ставшего героем величайшего эпоса «Рамаяна», принадлежащего легендарному мудрецу Вальмики. В центре сюжета «Рамаяны» – грандиозная битва. Рама, его сподвижники и помогающий им сверхсовершенный обезьяний народ сражаются с сонмищем ракшасов (кровожадных демонов) и их предводителем десятиглавым Раваной, похитителем Ситы – блистательной жены Рамы. В общих чертах сюжет с похищением чем-то напоминает «Руслана и Людмилу».

Символом полярной прародины в арийской традиции выступала золотая гора Меру, которая располагалась на Северном полюсе и являлась центром Вселенной. Она упоминается во всех древнеиндийских сказаниях. В окрестностях полярной горы обитали не одни только могущественные боги, но и другие удивительные существа. Среди них целый «обезьяний народ», мудростью своей и могуществом не уступавший самим небожителям. К нему и принадлежал Сугрива – тот самый царь обезьян, который помог великому Раме одержать победу над демоном Раваной, дав в помощники царевичу своего главного советника – мудрейшую из мудрейших обезьян – Ханумана.

Действие «Рамаяны», как известно, развертывается на сугубо индийской почве. Но в ней отчетливо прослеживаются многочисленные северные реминисценции, восходящие к арийскому и доарийскому периоду истории индоевропейцев. Сказанное как раз и относится ко всей «обезьяньей линии» древнеиндийской мифологии. Лишним подтверждением тому может служить и известный эпизод «Рамаяны». Первоначально «обезьяний» царь Сугрива отправляет свое многочисленное войско на поиски похищенной Ситы – жены Рамы – не куда-нибудь, а на Север (!), красочно и довольно-таки точно описав предстоящий маршрут. Сначала спасителям Ситы предстоит преодолеть область ужасного мрака (читай: область полярной ночи). За ней посреди Вечного Океана лежит Счастливая обитель света с золотой горой Меру, где повсюду растут чудесные плоды, реки текут в золотых руслах и царит золотой век. Любопытно, что здесь временное описание заменяется пространственным. Причем эту пространственную последовательность (сначала Царство тьмы – затем Царство света) следует и понимать во временном плане (сначала полярная ночь – затем полярный день). Таким образом, индоарийских сверхсовершенных «обезьянолюдей», в том числе и Ханумана (дословно «Имеющий (разбитую) челюсть» – из-за увечия, нанесенного ему богом Индрой), приходится признать уроженцами Севера.

В основе эпоса о подвигах Рамы, несомненно, лежат архаичные представления древних ариев, некогда мигрировавших с севера на юг. Именно поэтому повсюду на территории Евразии встречаются многочисленные топонимы и гидронимы с корнем «рам». Есть они и на Крайнем Севере, откуда с периферийных прибрежных районов, окружавших погибшую Гиперборею, началось движение древних ариев на юг в поисках земель, более подходящих для жизни. Александр Васильевич Барченко (1881–1938), располагавший какими-то ныне утраченными сведениями и разработавший стройную историософскую концепцию, считал, что арийская миграция началась примерно девять тысяч лет тому назад с Кольского полуострова. Именно здесь, в самом его сердце, сохранилось священое Рамозеро и пирамидальная гора Рамы. И озеро, и гора были обследованы в ходе научно-поисковой экспедиции «Гиперборея-2003» и были обнаружены весьма интересные объекты, включая загадочные надписи (о чем уже было рассказано в предыдущих книгах настоящей серии).

Далее, медленно следуя с Севера на Юг и подолгу задерживаясь в местах, казавшихся им подходящими, индоарии оставили множество топонимических и гидронимических следов, в которых навсегда увековечено имя их легендарного предводителя. Действительно, и в Европе и в Азии нетрудно отыскать на карте названия городов, рек и озер с корневой основой «рам»: например, города Рамбуйе во Франции, Рамсгит в Англии, Рамсдорф в Германии, Рамигала в Литве, Рамади в Ираке, Рамла в Марокко и Израиле, Рамаллах на территории Палестинской автономии, Рамо в Кении, остров Рам близ побережья Шотландии и др. С учетом чередования гласных «а», «о», «и» можно и имя города Рима (Roma) интерпретировать как производное от общеиндоевропейской лексемы «рам». А значит – и большую группу романских языков, в которых очень много слов с той же корневой основой (например, франкоязычные или испаноязычные имена и фамилии – Рамо, Раме, Рамбо, Рамадье, Рамон, Рамос, Рамирес и т. д.)[49].

Но и на русской почве прижилось и получило дальнейшее развитие множество слов с такой же древнеарийской основой, особенно топонимов и гидронимов. В русском языке в прошлом слово «рама» (а также другие производные от него понятия) имело много значений.

Согласно Словарю Владимира Даля, «рама» (помимо «оконной обвязки», означает: «межу, границу, обвод, обход участка владения; край, предел, конец пашни, которая примыкает к лесу или расчищена среди леса». Отсюда «рамень» (или «раменьё») – «лес, примыкающий к пашне», или же «густой, дремучий лес, чернолесье». Соответственно «раменка» означала «лесной клин или остров», а «раменный» – «лесной, боровой»[50]. Есть еще два любопытных значения: «рамо» («рамена») – «плечо – от шеи до локтя» и «рамен» («ромен») – одно из народных наименований цветка ромашки. Это все – по Далю, который составлял свой словарь в первой половине XIX века. Смысловой диапазон слов с лексемой «рам» (который к началу XIX века уменьшился) еще более широкий: «рамяно» («рамено») – «сильно», «решительно», «громко», «быстро, стремительно», «строго, сурово», «чрезвычайно, очень»; «рамянство» – «сила, крепость»; «рамянный» – «сильный», «жестокий, тяжкий», «скорый, быстрый», «стремительный, неукротимый», «решительный, настойчивый», «великий, выдающийся, ревностный»[51].

Одним словом, у русской «рамы» ярко выраженный «лесной смысл», и, судя по всему, именно в этом архаичном значении оно сопряжено с санскритом. Не знаю как кому – а мне видятся в этом вербальные следы движения индоариев через лесные массивы Евразии. Неудивительно, что топонимы с такой основой распространены в лесных и лесостепных областях России. В Брянской области есть поселок Рамасуха, в Смоленской – Рамоны, в Воронежской – райцентр Рамонь. На карте Вологодской области одноименных топонимов Раменье целых двенадцать, а есть еще Раменниково, Рамешка и Рамешки (дважды). И т. д. и т. п.

Марина Борисенко, ответственный секретарь научно-поисковой экспедиции «Гиперборея», которая давно интересуется этим вопросом, насчитала только в близлежащих к Москве областях более десятка топонимов с корневой основой «рам», включая Раменки – городской район в самой столице. Только поселков и деревень с названием Раменье и Раменское в центральных областях около десяти. Безусловно, двенадцать вологодских «рамений», а также их близнецы-бартья (или сестры) в других областях России (включая Московский регион) – это не прямое следствие прохождения именно здесь в далеком прошлом индоарийских племен во главе с Рамой (или почитавших его в качестве первопредка), а по большей части результат позднейших наименований. В народе, дававшем подобные названия, конечно же имели в виду месторасположение новопоселений по отношению к лесу или каким-то связанным с лесом особенностей. Никто даже и не подозревал об арийском субстрате в словах с корнем «рам» (практически никто не задумывается об этом и сегодня). Но, как говорится, из песни слова не выкинешь: раз русский язык древнейшего индоевропейского происхождения, значит, в нем имеется санскритско-арийская подоплека.

Лексема «нар»

Данная лексема одна из самых распространенных в санскрите, что обусловлено древнеиндийскими мифологическими традициями. В «Законах Ману» nвrв – одно из наименований Высочайшей Души. Согласно «Махабхарате» и другим классическим источникам, после того как ведические боги обрели бессмертие и победили своих сводных братьев, они отдали напиток бессмертия амриту на сохранение одному из божественных мудрецов (о чем достаточно подробно уже рассказывалось выше). В индуистских мифах хранителем божественного напитка бессмертия чаще всего называется Нара. Он – один из семи древнеиндийских мудрецов.

Однако Нара может выступать и как собирательный образ, олицетворяя одну из ипостасей Брахмы (Праджапати), последний в обиходе нередко зовется Нараяна. Нара в ведической и последующих индийских мифологиях – индуистской (шиваистской и вишнуистской), джайнистской, буддистской, сикхской – означает водную стихию вообще. В «Вишну-пуране» читаем: «Воды именуются “нара”, потому что воды – потомки Нары; Брахма, по традиции, зовется Нараяной, потому что (в водах – “нара”) в древности произошло его первое побуждение к творению – аяна. Когда мир был единым Океаном, Владыка познал, что в водах находится Земля. Поразмыслив, Парджапати захотел ее поднять. <…>».

Аналогичную смысловую нагрузку понятие «нара» имело и во времена нерасчлененной индоевропейской и доиндоевропейской этнолингвистической общности, а также во времена ее распада и миграции арийских и неарийских племен с Севера на Юг. Вот почему остались повсюду гидронимические следы с корневой основой «нар»: скажем, реки Нара в Подмосковье и Нарва в Прибалтике. Арийские прапредки современных народов прошли и надолго задержались здесь многие тысячелетия тому назад. Они давно уже исчезли с лица земли. А река Нара все так же несет свои небыстрые воды близ подмосковного города Наро-Фоминска, напоминая о древнеарийском божестве Нараяне (Наре) и его водной ипостаси.

Помимо чисто индоевропейских гидронимов Нарев (приток Вислы), Нарочь (озеро в Белоруссии), Наррагансетт (залив Атлантического океана), Нарын (река в Киргизии), норвежского города Нарвик, – можно привести такие северные топонимы, как Нарым в Приобье (откуда – Нарымский край) и Нарым-Булак в Забайкалье, Нарьян-Мар на Печоре, Норильск на Таймыре (в названии этого современного города непроизвольно заложена архаичная евразийская лексема «нор», означающая либо «болото», либо «наполненный водоем»). Таким образом, Нарым в Западной Сибири и Нарын в Киргизии – отнюдь не случайные совпадения гидронимов, а неизбежные и закономерные отголоски продвижения гиперборейских мигрантов с Севера на Юг). В монгольском языке нор означает «озеро, но гидронимы с такой огласовкой встречаются повсюду: достаточно вспомнить озеро Неро в европейской части России, где расположен город Ростов Великий, или правый приток Индигирки Нера (кстати, и название самой восточносибирской реки образовано с помощью ностратической корневой основы «инд»).

Лексема «сар»

Данная лексема на первый взгляд представляется чужеродной в русском языке. Многие русские слова с корнем «сар» объясняются этимологами как заимствованные, главным образом, из тюркских языков – например, сарафан, сарай, саранча, сарыч и др. Определенная истина в таких этимологических параллелях, безусловно, есть, но только не вся, не полная и не окончательная. Дело в том, что лексема «сар» более древняя, существовавшая задолго до того, как началась лингвистическая дифференциация языков и выделение из общего праязыка, единого для всех протоэтносов, отдельных языковых групп и семейств.

Впоследствии корень «сар» стал базисным во множестве географических понятий: Сарды (столица древней Лидии), Саркел (столица Хазарского каганата), Сарай (столица Золотой Орды), города Сараево и Сарагоса, Саар – река во Франции (отсюда Саарский угольный бассейн), Саргассово море, Саронический залив в Эгейском море, эстонский остров Сааремаа в Балтийском море, в России – города Саров, Саратов, Саранск, Сарапул и т. п. Тот же корень положен в основу личных имен: Саргон и Сарданапал (библейская вокализация царских имен правителей Ассирии), Сардури (царь в Урарту), Саркис (древнеармянское божество), Сарра (распространенное еврейское женское имя; дословно – «знатная», «княгиня»); названий древних племен: сарматы, сарацины, сарды (от последнего – современное название Сардинии) и других понятий.

От лексемы «сар» произошло и древнее карело-финское название Лапландии – Сариола (известное по «Калевале»), и имена архаичных индоарийских женских божеств – Сарасвати и Саранью. Сарасвати – священная река древних ариев, ставшая богиней и женой бога-творца Брахмы. Ее речная и шире – водная – сущность (имя Сарасвати так и переводится – «относящаяся к воде») сопрягается с лапландскими мифологическими и реальными реками. Так, река Сара, которая фигурирует в «Калевале», относится именно к Лапландии-Сариоле. Порожистая река точно с таким же названием – Сара – известна и сегодня в Русской Лапландии, она впадает в Ловозеро (здесь же находится и Саранчозеро). Есть все основания полагать, что и в данном случае гидронимы Кольского полуострова сохранили следы древнейшего мировоззрения и взаимодействия пракультур, впоследствии сделавшихся самостоятельными. Значение другой ведической богини – Саранью – в структуре индоарийского пантеона не меньшее, чем у Сарасвати. Саранью – дочь одного из космических демиургов – Тваштара, жена первосоздателя людей – Вивасвата, мать бога Подземного царства Ямы, его сестры Ями и светлоликих близнецов Ашвинов. Она тесно связана с архаичным солярным культом, и поэтому неудивительно, что именно ее следы обнаруживаются в краю древнего солнечного божества – Колы, по имени которого названы и река Кола, и сам Кольский полуостров.

В хронике готского средневекового историка Иордана «О происхождении и деяниях гетов» рассказывается об эпохе, когда славянские племена в преддверии нашествия гуннов попали под германское иго. Последний властитель готской оккупационной империи – Германарих – был смертельно ранен (мечом – в бок) двумя русскими витязями, которые мстили за поруганную честь и смерть сестры (сам Германарих вскоре скончался от полученного увечья, а его лоскутная держава распалась под ударами восставших славянских племен и гуннской орды). Имя одного из мстителей было Сар. Считается, что данное имя собственное породило русское слово «царь». В некоторых северных диалектах (и соответственно – в фольклоре) «царь» так и произносится – «сар» (например, некоторыми сказителями-старообрядцами Русского Устья на Индигирке): «Жил-был сар. У сара три дочери». И т. д.

Сказанное помогает разгадать и значение этнонима «сарматы», приблизить его к общеиндоевропейскому и общемировому лингвистическому первоисточнику. Если «сар» означает «царь», а «мат» – «мать», то «сар» + «мат» означает «царская мать». Напомню в данной связи и верного слугу Индры из собачьего тотема – Сараму, чье имя также можно интерпретировать в указанном смысле. Возможно, оно напрямую связано с индоевропейским этнонимом «сарматы».

Следы пребывания древних ариев, мигрировавших 10—5 тысячелетий тому назад с Севера Евразии на Юг, сохранились повсюду, в том числе и в Волжском регионе. Есть здесь речка Сурья. Достаточно заглянуть в любой санскритский словарь или пособие по индийской мифологии, чтобы убедиться, что название ее один к одному соответствует имени ведического краснолицего солнцебога Сурья, от которого возникло славянское понятие «красное солнышко» и русское название красно-коричневой краски – сурик (должно быть, слова «суровый» и «с(у) рьезный» того же происхождения)[52].

Лексема «кур»

В санскрите лексема kur в изолированном виде встречается очень редко, однако входит в состав таких, вне всякого сомнения, древних слов, как kurkura – «собака», kuranga – «антилопа» и kurara – «морской орел». Кроме того, Kuru – имя древнего царя, основоположника рода Куру – героев «Махабхараты» Кауравов. Поле великой битвы также носит название kuru-kрetra.

В данной связи, кстати, в печати высказывалось оригинальное предположение, что все это происходило в окрестностях будущего города Курска, так как его название как раз и происходит от имени поля Куру. Вполне возможно, если иметь в виду эпоху миграций с Севера на Юг, когда арии оказались в районе современного Курска. Возможно, даже можно говорить о Прохоровском поле, где спустя тысячелетия произошла другая великая битва.

Лексема «кур» одна из древнейших в мире, она встречается практически во всех живых и мертвых языках. Так, клинописный знак, который читается в шумерском языке как «кур», обозначает «горы». Известен шумерский цикл мифов, повествующий о грандиозной битве между богами в различных «курах», то есть в «горах» или «горных землях». В других клинописных текстах постоянно упоминаются некоторые загадочные объекты, именуемые по-шумерски Е.КUR (дословно – «дом как гора»). Захария Ситчин предположил, что здесь имеется в виду «пирамида». Причем из контекста шумерской поэмы вытекает, что речь идет о пирамиде верховного бога Энлиля в Нинпуре, вокруг которой и развернулась грандиозная битва богов.

Любопытно, что в саамском языке также имеются слова со сходным звучанием и с аналогичным смыслом: курр – «ущелье»; курп – «холм». Между прочим, тот же корень и в русском слове «курган» (в прошлом оно означало не только «могильный холм», но и «крепость»).

В «Калевале», между прочим, тоже есть персонаж по прозвищу Кура – вместе с Лемминкяйненом этот богатырь отправляется в первый (неудачный) поход против народа Похъёлы. Наконец, нельзя не вспомнить о древних прибалтийских курах – впоследствии территория, где они обитали, была названа Курляндией. В трансформированном виде лексема «кур» входит в состав слова «якорь». Она встречается еще в договоре 907 года Олега с греками, восходя к общему лексическому источнику: почти во всех индоевропейских языках оно звучит как «анкор».

В древнерусском языке понятие «кур» многозначно. Основные смыслы связаны с разжиганием огня (глагол «курити», который в XIX–XX веках наполнился совершенно иным содержанием), а также с архаичным наименованием петуха – «кур», которое в современном языке относится лишь к женской особи – «курица». В апокрифе «О всей твари», включенном в рукописный сборник XVI века, хранящийся в Троице-Сергиевой лавре, сохранились отголоски древнейших гиперборейских представлений о космическом солнечном петухе (по-древнерусски – «кур»), который живет на далеком океане (а море ему по колено) и каждый день рождает светлый день:

«Солнце течет на воздухе в день, а в нощи по окияну низко летит, не омочась, но токмо трижды омывается в окияне. Глаголят писания: есть кур [петух], ему же глава до небеси, а море до колена. Егда же солнце омывается в кияне, тогда же акиян всколебается [в оригинале тройное написание слова “океан”: через “о”, через “а” и вообще без начальной гласной. – В.Д.] и начнут волны кура бити по перью, он же очютив волны и речет “кокореку! ”, протолкуется: “Светодавче Господи! Дай же свет мирови! ” Егда же то воспоеёт, тогда все кури воспоют в един час по всей вселенней».

Между прочим, есть все основания полагать, что название древнего русского города Курск (как и подмосковного города Куровское) возникло в незапамятные языческие времена и происходит (вопреки домыслам этимологов) от арийского солнечного петуха – кура.

В процессе расщепления праязыка происходила фонетическая и лексическая трансформация внутри обособленных языковых семей, и первичные фонемы могли эволюционировать каким угодно образом. Например, имя верховного монгольского бога – Небесного владыки Хормуста-тенгри по-тувински звучит как Курбусту, а по-алтайски – Уч Курбустан. Нельзя не вспомнить и имя объединителя волжских булгар – хана Курбата, богатейшее захоронение которого было обнаружено на Полтавщине еще в начале ХХ века. Здесь налицо переходы гласных «о» – «а» и согласных «х» – «к». Исходя из этого, архаичные корневые основы «кур», «кар», «кор» («хор») в их проекции на древний праязык можно считать тождественными.

Так, в эту этимологическую и топонимическую цепочку можно вставить, к примеру, Карское море. Происхождение наименования этого действительно русского моря более чем просто: от названия впадающей в него реки Кары. Лексема же «кар» наверняка не только индоевропейского, но и доиндоевропейского происхождения. В русском языке данная корневая основа образует слова «карать – кара», «карга» и др. В свою очередь, понятие «кара» созвучно фонетически и близко по смыслу древнеиндийской кар[м] е – неотвратимой судьбе, року. В санскрите слово kа-ra означает «дело», «работа», а kа-rа– «тюрьма», «тюремное заключение» (последнее значение сопряжено с русским понятием «кара»). Можно вспомнить и Карну из «Слова о полку Игореве». Но индоарийское слово «кара» сопряжено по своей вокализации и с тюркским словом «кара» – «черный», являющимся составной частью множества названий: каракурт, каракалпаки, Кара-Кумы, Карадаг, Караганда и др.

Лексема «род»

Данная лексема с разными смыслами сохранилась практически во всех индоевропейских языках, что свидетельствует о ее значимости в первобытной культуре нерасчлененного пранарода, жизнь которого совпадает с гиперборейской эпохой в истории человечества. Так, среди прапредков русского народа по летописным источникам хорошо известно племя радимичей, жившее в Верхнем Приднепровье, включающем территорию современной Смоленской области. Среди славянских языческих кумиров – бог войны Радегаст, и по внешнему виду и по своему прямому назначению очень близкий богу войны древних германцев и скандинавов.

Одним из верховных божеств и родоначальников древнерусских и древнеславянских богов был Род – прародитель мира и человека, божество всей природы и плодородия, олицетворявшее космическую жизнь. Как бог Род породил все живое и неживое во Вселенной и саму Вселенную, так слово (корень) «род» породило целую семью однокоренных понятий, имеющих непреходящее значение для русских людей: «родина», «природа», «народ», «род» (семья, племя, династия), «родня», «родичи», «порода», «родник», «родить», «рожать», «урожай».

Какого-либо антропоморфного изображения бога Рода не сохранилось. Его атрибутами в древних скульптурах, фигурках и амулетах, вероятно, выступали мужские и женские гениталии, имеющие непосредственное отношение к половой жизни и продолжению рода. Кроме того, Родом считалась некая внутренняя духовная и генетическая связь между близкими и дальними родственниками. Бог Род – хранитель родственных уз и выразитель семейной любви и пламенного братства. Он же – распорядитель Книги судеб, откуда поговорка: «Что на роду (Родом) написано – того не миновать никому!»

Как уже говорилось, в процессе длительного исторического развития общие в прошлом слова и корни подвергаются в различных языках значительным изменениям. Сплошь и рядом наблюдается чередование или утрата гласных или согласных звуков. Однако даже по прошествии многих тысячелетий в языках давным-давно разделившихся народов, живущих подчас далеко друг от друга, общая лексическая основа легко узнаваема. В этом легко убедиться при этимологическом анализе имени Род. В санскрите Родаси (rуdas-i) – богиня, олицетворяющая молнию (жена бога Рудры); rуd-as – «небо и земля», вместе взятые; roda – «вопль» (от боли), ср.: «роды», сопровождающиеся криком. На хинди индийский князь – раджа.

Абсолютные лексические и семантические совпадения обнаруживаются и при обращении к древнегреческой мифологии. Античные авторы сообщают о детях всесильного владыки морей Посейдона, названных совершенно по-русски: дочь Рода – от нереиды Амфитриты (Аполлодор 1, 4, 6) и сын Род – от самой Афродиты (Диодор Сицилийский IV, 6). Для эллинов это была такая давняя давность, что они не помнили ничего, кроме имен да некоторых важнейших генеологических связок. Так, Рода стала супругой бога солнца Гелиоса и нарожала ему кучу детей, да еще дала свое имя одному из островов Средиземноморья – Родосу. Не приходится сомневаться, что имена эллинских и проторусских божеств уходят корнями в глубины общих этнокультурных пластов. В таком случае к той же эпохе следует отнести и их родителей – Посейдона, Афродиту, Амфитриту. (Вообще же в древнегреческом языке rhodon означает «розу».)

Известно множество топонимов и гидронимов с этим корнем: например, горные массивы Родна в Румынии и Родопы в Болгарии, а также протекающая в их западной части река с одноименным названием (правда, женского рода); реки: Родах в Германии, Родий в Малой Азии, мифический Родан (предположительно современная Рона во Франции), Родинг близ Лондона, приток Темзы. Можно также назвать города Родаково на Украине, Родез во Франции, Родел в Великобритании. Кроме того, в Пермской области, близ города Березники, известно древнейшее (гиперборейское?) Роданово городище.

Другой пример – вдохновитель постройки Вавилонской башни и властитель нерасчлененных народов – Немврод. Так как в конечном счете он явился виновником утраты этнической однородности и единого праязыка, Данте в «Божественной комедии» обрек его на вечные муки и поместил в колодце гигантов в 8-м круге Ада. Библия лишь упоминает о нем и называет Нимродом; в самом сюжете о вавилонском столпотворении он вообще не присутствует. Агада (ветхозаветные устные предания евреев) сообщает, что Нимроду достались по наследству кожаные одежды Адама и Евы. Вообще же он был внуком Ноя и сыном Хама. Самые подробные сведения о Немвроде сообщает Иосиф Флавий в «Иудейских древностях». В русских апокрифах он звался еще короче – Неврод. С точки зрения археологии языка и реконструкции смысла не может не вызвать интереса второй слог в имени ветхозаветного патриарха, понятный без перевода и объяснений. Вряд ли это случайное совпадение, на чем тотчас же начнут настаивать ученые педанты.

Фонетические трансформации в процессе развития и дифференциации языков привели к чередованию гласных «о», «а», «у» и согласных «д» и «т» (какие из них были изначально первичными, определить чрезвычайно сложно). В результате корень «род» превращался в новые лексические основы «руд» и «рад», последняя же фигурировала в форме «рат». В итоге получаем целый набор на первый взгляд разрозненных, но на самом деле взаимосвязанных понятий. Корень «руд» легко просматривается в слове «руда». В прошлом оно означало «кровь» («От чего кровь-руда наша?» – спрашивается в Голубиной книге). От него образовались слова: «рдеть» («краснеть») и «рдяный» («алый»). В санскрите есть понятие rudhira («кровь»; «красный», «кровавый»). Но главное – в ведическом пантеоне был свирепый бог Рудра – носитель разрушительного начала во Вселенной, супруг богини Родаси и предтеча великого Шивы.

Корень «рад» лежит в основе таких слов, как «радость», «рада» («совет»), «радетель» (от «радеть» – «заботиться»), «радуга», «радение» («страдание», в том числе «коллективное религиозно-обрядовое действие»), «радуница» (древнейший обычай поминания умерших на могилах), и древнерусских имен Радомысл, Радогост, Радим (производное от Радимир). Последний явился родоначальником восточнославянского племени радимичей. Ср. также: наименование древнего литовского княжеского рода – Радзвиллы и южнославянские женские имена Рада, Радмила. Современное имя Родион греческого происхождения: считается, что оно образовано от названия средиземноморского острова Родос; но, как только что было продемонстрировано, в основе этого наименования лежит общеиндоевропейский корень «род» – как и в названии балканского горного массива Родопы. Из древнегреческой мифологии известно также имя Радаманта – сына Зевса и Европы, самого справедливого из всех людей. Он же – сопрестольник Крона, как именует его Пиндар, – царствует на Островах Блаженных, «овеваемых веяньями Океана (Ледовитого), где нескончаемо длится золотой век».

В санскрите слова со значением «радости» находим в словах с глухим согласным звуком на конце («д» → «т»): rata («удовольствие», «наслаждение»); rati («радость», «наслаждение», «покой»); (Рати – супруга бога любви Камы); ratha («радость», «наслаждение»). Одновременно ratha означает «воина (сражающегося на колеснице)», «воителя» и «героя». Это значит, что русские слова «рать» и «ратник» берут начало отсюда и из общего для них и санскрита источника.

Какие же выводы следуют из краткого этимологического экскурса и исторических аналогий? Прежде всего обнаруживаются мифологические пары противоположных по функциям богов. С одной стороны, Рудра и Родаси, олицетворяющие разрушительное космическое начало. С другой стороны, Рати – вместе с Камой олицетворяющая радость и любовь как вселенские силы. Фонетические трансформации общей лексической основы «руд» / «род» / «рад» / «рат» и стоящие за ней значения содержат намек на древнейшее миросозерцание арийских и доарийских племен. Цепочка понятий: «небо и земля», «рождение человека и родовые узы» – главнейшие из всех человеческих связей. Носителями всех названных качеств у древних индийцев оказываются генетически и этимологически родственные боги: Рудра, Родаси, Рати.

Рис. 106. Род. Художник Надежда Антипова

В древнерусском и древнеславянском пантеоне находим аналогичные созвучные имена богов со сходными или смещенными функциями: Род (рис. 106) и рожаницы – женские ипостаси Рода (при общем корне «род» в результате чередования согласных «д» перешло в «ж»). Более подробные сведения о роли рожаниц сохранились в южнославянском фольклоре. Так, по сербским верованиям, за судьбу ребенка отвечают четыре рожаницы: первая – Поренут, охраняет ребенка, пока он находится во чреве матери; вторая – Злата Баба [интересно сопоставить ее с северной Златой Бабой и Златогоркой русского былинного цикла. – В.Д.], помогает при родах; третья – Жижа, покровительствует ребенку во время кормления грудью; четвертая – Жива, прядет ему жизненную нить, которую обрезает неумолимая Морзана.

Неизменными спутниками главного древнего божества русского народа – бога Рода выступают рожаницы. Они олицетворяют женское животворящее начало и почитались в народе, начиная с позднего каменного века, откуда дошли их глиняные изображения. В дальнейшем – практически до наших дней – сохранились обычаи чтить рожаниц. Раньше им приносились символические дары, устраивали в их честь массовые рожаничные трапезы, изображали рожаниц различными способами, в том числе и с помощью вышивки. Традиции вышивки, орнамента, узоров передавались от поколения к поколению точно так же, как и фольклор, хозяйственные навыки. В стилизованных, хотя и весьма натуралистических вышитых изображениях рожаниц воспроизводится процесс родов – акт продолжения человеческого рода и одновременно великое таинство природы (рис. 107).

Рис. 107. Изображение рожаниц в позе рожающей женщины в русской вышивке

Итак, исходя из версии, что древнеславянское верховное божество – Род является естественным продолжением протоарийских верований, развитием которых у древних индийцев стала ветвь Рудра (в дальнейшем – ипостась Шивы) – Родаси, – попробуем определить смысловые характеристики и возможные функции древнерусского первобога. Главные эпитеты Рудры (рис. 108) в Ригведе – это «рыжий кабан с заплетенной косой», который «сверкает словно яркое солнце, словно золото»: «блистающий», «свирепый», «буйный», «убивающий»; далее, если исходить из значения слова raúdrá (относящийся к Рудре): «страшный», «ужасный», «дикий», «необузданный», «гневный»; сюда же можно присовокупить «кровавый» и «вопящий».

Рис. 108. Рудра. Современная индийская миниатюра

Надо полагать, большую часть перечисленных свойств следует отнести и к богу Роду. Но Род, как и его прообраз – Рудра (в дальнейшем трансформировавшийся в Шиву), не есть носитель одних лишь негативных (разрушительных и угрожающих) качеств. Верховное космическое существо, почитаемое как хранитель самого святого в жизни рода, не может носить один лишь отрицательный заряд. Во все века, у всех народов такое божество – средоточие необузданных сил хаоса и упорядочивающих потенций космоса. Оно – в одном лице: ужас и радость, кара и милость, раздор и согласие, разрушение и созидание. Неспроста исходное санскритское слово rуd-as, однокоренное имени русского бога, означает «небо и землю, вместе взятые». Следовательно, и бог Род (олицетворявший крепость и благополучие проторусских племен) не мог не выполнять тех функций, которые вытекают из значения однокоренных слов: «радетель», «радость», «рада» («совет», «согласие»). Вместе с тем все эти качества не есть нечто безжизненно вялое: радеть (заботиться) и достигать согласия можно и жесткими методами, а радость нередко бывает буйной. Точно так же акты, связанные с продолжением рода, представляют собой неистовство и буйность как кульминацию эмоционального напряжения.

Как верховное божество (что присуще всем без исключения мифологиям) бог Род неизбежно выступает в форме космического жизнепорождающего начала. Космос – это всегда рождение и устойчивая преемственность в связях. Человеческая жизнь во всем многообразии ее отношений – неотъемлемая частица космоса, повторяющая его законы. Родовые узы – главное, что всегда позволяло человеку утвердить себя как человека, приобрести опыт и навыки, сохранить традиции, обычаи, зачатки идеологии и морали. Бог Род – та незримая сила, которая скрепляла отношение близких и дальних родственников и давала ориентиры поведения. Родственные узы – не только сиюминутные отношения множества лиц, живущих повсюду в данный момент. Родственные узы – временная категория, опрокинутая в прошлое и спроецированная в будущее.

Глава 2

Где они останавливались

Русь моя, жизнь моя, вместе ль нам маяться?

Знала ли что? Или в Бога ты верила?

Что там услышишь из песен твоих?

Чудь начудила, да меря намерила

Гатей, дорог да столбов верстовых…

Лодки да грады по рекам рубила ты,

Но до Царьградских святынь не дошла…

Соколов, лебедей в степь распустила ты —

Кинулась из степи черная мгла…

Александр БЛОК

Европейская Россия, Урал и Западная Сибирь, которые осваивали прапредки индоевропейских народов, мигрируя с Севера на Юг, являются мощными геокосмическими энергетическими центрами, которые обеспечивают пассионарную подпитку проживающих здесь этносов и индивидов. Арийские вожди и жрецы – хранители сакрального знания – выбирали для поселений и стоянок места, как правило, отличавшиеся какими-то особенностями. Подобные «точки притяжения» выявлялись не только интуитивно, но прежде всего с помощью особого экстрасенсорного видения, коим обладали предводители арийских племен.

Для того чтобы попытаться определить, какие топонимические и гидронимические[53] следы сохранились от тех далеких гиперборейских времен, необходимо выявить соответствующие лексемы древнейшего индоевропейского происхождения в составе современных географических названий. Достаточно нескольких примеров.

Волга

Современное название Волги очень древнее, но не единственное. У тюркоязычных народов она звалась Итиль. В знаменитой «Географии Птолtмея» она прозывается Ра (название, созвучное с именем одного из древнеегипетских солнцебогов). Этот архидревнейший корневой субстрат сохранился в мордовских диалектах – Рав, Раво, Рава. Та же корневая основа обнаруживается и в гимнах Ригведы (Х, 108), где мифическая река древних ариев, на которой они оказались в процессе миграции с Севера на Юг, именуется Раса.

Этимологи и топонимисты считают, что гидроним Волга связан со славянским словом «влага», которое в древнерусском языке и некоторых диалектах звучало как «волога» (отсюда, кстати, и имя старинного города Вологды). Весь вопрос в том, сколь далеко в глубины прошлого общеиндоевропейского языкового единства уходят корни данного лексического субстрата. Подсказку содержит хрестоматийный 108-й гимн их 10-й мандалы Ригведы. Здесь рассказывается о древнем народе пани (от которого впоследствии появилось и славянское «пан» (= «господин»), и греческое «пан», означающее «всё»; отсюда же и имя античного бога Пана). Эти пани, живущие на одном из берегов Ра(сы), осмелились похитить коров у самого бога-громовержца Индры, который на поиски пропажи отправил своего верного слугу, носящего тотемное «собачье» имя Сарама.

Интересно и другое. Оказывается, предводителя панского народа величают Вала! Одно из имен-эпитетов главного антагониста громовержца Индры дракона Вритры тоже Вала[54]. Такое имя нам знакомо из Библии: Ваал – в такой грецизированной форме предстает здесь (и проклинается) верховное древнесемитское языческое божество, чье настоящее имя было Балу (рис. 109). Имя древнеарийского Вала и доиндоевропейского Ваала сохранилось во многих современных географических названиях: Валаам (остров), Валуй (река), Валдай (возвышенность, озеро, город) и др. Особенно показателен второй топоним, образованный путем соединения двух архаичных корней «вал» + «дай» (по типу «Дай, Бог» или Дажьбог). Думается, читателю не нужно напоминать, что Волга берет свое начало на Валдае.

Рис. 109. Балу (Ваал). Прорисовка с ближневосточной геммы

Вряд ли стоит удивляться, что словосочетание именно в данном смысле образовало название Валдай. Ведический Вала слыл демоном лишь для конкурирующего враждебного племени. Для собственного народа он оставался вождем с непререкаемым авторитетом. Впоследствии многие из таких предводителей обожествлялись соплеменниками (откуда «Вал, дай!» = Валдай) или демонизировались противниками.

Божественная ипостась Вала обнаруживается сплошь и рядом. Во-первых, от древнеарийского теонима произошло имя чисто русского скотьего бога Велеса (поэтому неудивительно такое пристрастие ведического Вала к похищению коров). Во-вторых, корни данного божества уходят в глубины доарийской этнокультурной и лингвистической общности: имя Вала (Ваал, Балу) вполне сопрягается с именем другого славянского божества – Бела, или Белбога (рис. 110). В-третьих, архаичный корень «вал» получил широкое распространение и в других мифологических именах: например, у скандинавов известен Вали, ребенок-мститель, сын верховного бога Одина; тот же корень присутствует и в словах «валькирия» и «валгалла».

Что касается демонизации ведического Вала, то данный «прием» лучше всего был отработан именно древними ариями с того самого момента, когда начался процесс расчленения и распада первичной этнолингвистической общности. Вал – Ваал – Велес в христианско-иудаистической традиции в конце концов и семантически и фонетически превратился в пресловутого Вельзевула (Веельзевула) – «князя бесов». Вот каким «снежным комом» архаичных смыслов обрастает сразу название Волги – стоит лишь чуть-чуть повнимательнее взглянуть на его историю.

Рис. 110. Белбог. Художник Надежда Антипова

Все это доказывает только одно: прапредки современных народов представляли некогда нерасчлененную этнолингвистическую и социокультурную целостность, пребывая и соприкасаясь с теми территориями, где сохранились общие топонимические или гидронимические следы. Даже в дошедшие до нас через многие тысячелетия гимны Ригведы сохранили лексические следы, связанные как с древнейшим индоевропейским названием Волги, так и ее современным именем.

Кама

Происхождение названия Камы теряется в тех же невообразимых глубинах общечеловеческой истории, когда народы и их языки были едины. За примерами далеко ходить не надо. В ряде финно-угорских языков кама означает «река». С тем же самым смыслом «река», но в несколько иной вокализации – кемь, известен целый ряд гидронимов и топонимов по всей Евразии. Например, река с таким названием – Кемь – есть в Карелии и Восточной Сибири. В заповедное Белоозеро на Вологодчине впадает река Кема. Но точно с таким же «речным смыслом» данная корневая основа употребляется у китайцев и монголов. Тувинцы и хакасы также именуют Енисей – Кемь («река»). На Алтае Ак-кем («Белая вода») – приток Катуни, а в окрестности священной горы Белухи – целый комплекс с аналогичным названием: два озера, тающий ледник, перевал, что все вместе с эзотерической точки зрения рассматривается как сакральное Беловодье.

Сходные гидронимы встречаются в Средней Азии и Европе. При этом языковеды утверждают, что корень «кемь» имеет индоевропейское происхождение (см., например, доклад одного из патриархов сибирского языкознания А.П. Дульзона на VII Международном конгрессе антропологических и этнографических наук в августе 1964 года). В этом случае название уральской реки Камы не случайно совпадает с именем древнеиндийского бога любви Камы (по имени которого назван популярный во всем мире трактат «Кама-сутра»), но и наверняка имеет общий источник происхождения. Нельзя не вспомнить и о Камчатке: среди различных объяснений этого красивого названия, совершенно непонятного лингвистам-этимологам, наиболее правдоподобное – выводящее данный топоним из слова кам – «ручей» (так на языке камчадалов именовалась главная речная артерия их страны).

Двигаясь мысленно по следам древних индоевропейцев в Европу, мы и здесь обнаружим сходные топонимы: Кембридж («Город на реке», а река сия именуется Кэм) – в Англии; Кемпер (от старобретонского названия, означающего «Слияние рек») – во Франции; Кемери – древнее поселение (а ныне известный курорт) на месте целебного источника в Латвии. Не случайно, видимо, и одно из самоназваний древних египтян – кеми, – связанное с разливом Нила. Но и это еще не все. Известно, что в старину шаман на Руси именовался кам[55]. Заимствовано слово было у половцев, исповедовавших шаманизм. Отсюда же и дожившее до наших дней слово камлание – обрядовое действо шамана. Возможно, и древнеарийский бог любви Кама был когда-то шаманом, и название река Камы имеет шаманское прошлое?

Ока и ее притоки

Река Ока настолько сроднилась с русской историей и культурой, что и само ее название невольно представляется исконно русским, созвучным со словом «око». Подобные объяснения относятся к разряду так называемой народной этимологии. Не подходят они по одной простой причине: русский язык – даже и в своей древней форме – сравнительно недавно (чуть более тысячи лет) стал самостоятельной ветвью на общеязыковом славянском древе, а имя Оки гораздо более древнего происхождения. Правда, в праславянском (то есть общем для всех современных славянских народов) слово «око» в смысле «глаз» звучало точно так же, как и сегодня (аналогичная корневая основа в слове «окно»). Но и это не дает стопроцентной уверенности, что древние славяне были первооткрывателями и первоназывателями реки Оки. До них на ее берегах могли побывать народы, говорящие на совершенно других языках и давшие название реке. Славяне же, поселившиеся на территории окского бассейна примерно в 1-м тысячелетии н. э., могли просто воспринять это название гидронима, истолковав его по-своему.

Кто же еще претендует на роль «крестных» отцов и матерей реки Оки? С запада вплотную к окскому региону примыкали литовские земли. В литовском языке слово akis означает то же самое, что и в русском – «око, глаз». У другого балтийского народа – латышей – aka значит «колодец». В русских говорах также встречается слово в схожем значении: в архангельском диалекте зафиксировано понятие «околом» в смысле «маленькое озеро». На севере окские земли граничили с территориями, населенными финно-угорскими племенами. Поэтому ученые попытались отыскать след древнего имени Оки в финском (или других родственных ему) языке (такой версии придерживался, кстати, известный русский историк Д.И. Иловайский). Здесь akkа значит «бабка, старуха». Аналогично по-саамски аккь – «бабушка», но у финноязычных саамов (лопарей) есть еще одна корневая основа, подходящая на роль лексической крестной матери Оки: йока – «река» (по-фински «река» – joki).

Сходным образом звучит слово «река» и у ряда сибирских народов, говорящих на тунгусо-маньчжурских языках: у эвенов (ламутов) – оккат, у эвенков – оката. Русские первопроходцы и первопоселенцы переиначили эвенкийскую окату в более понятную им Охоту, по русифицированному имени которой назвали затем и Охотский острог и Охотское море. Поэтому неудивительно, что на территории России известно по меньшей мере пять рек с именем – Ока. Помимо притока Волги, есть река Ока на Псковщине – впадает в реку Кунью, приток Ловати; в Пермской области и Башкирии – впадает в реку Ай, приток Уфы; в Иркутской области – левый приток Ангары; наконец, есть еще одна Ока, впадающая в Белое море. Однозвучие в названии разных рек, протекающих в совершенно разных областях Евразии, имеет, оказывается, разумное объяснение. Никакое это не совпадение, а закономерный результат былого моногенеза языков мира (то есть их единого происхождения).

Тему можно продолжать до бесконечности даже применительно к волжско-окскому региону, ибо следы миграций индоевропейских народов (и неиндоевропейских, разумеется, тоже) обнаруживаются повсюду и самым неожиданным образом. Кто не знает, к примеру, реки Протвы – левого притока Оки, – что берет начало из болотца в Московской области, но протекает в основном по территории Калужской губернии. На реке расположен и старинный город Боровск со знаменитым Пафнутьевским монастырем, и современный город Протвино с Институтом физики высоких энергий Российской Академии наук и крупнейшим ускорителем элементарных частиц. В Ипатьевской летописи древнее название реки зафиксировано, как Протова. В данной связи высказывалось предположение, что название реки восходит к имени древнеримского бога гаваней и ворот Портуна (Portыnus), откуда происходит и современное интернациональное слово «порт».

Однако скорее всего происхождение гидронима восходит к индоевропейской древности и ведическим верованиям. Санскритское слово pєthivо означает «земля», а каноническая молитвенная формула Mata pєthivо iyam переводится как «Моя Мать – Земля». Поклонение матери-земле прошло через всю историю индоевропейцев (а также других, неиндоевропейских, народов), зародившись в незапамятные времена. Следовательно, в имени подмосковно-калужской реки Протвы запечатлена эпоха этнолингвистической нерасчлененной индоевропейской общности, те стародавние времена, когда прапредки современных народов мигрировали и проживали на территории Центральной России.

Выше по течению Оки в нее впадает речушка Вашана, ее имя сопрягается с сакральным ведическим возгласом «Вашат!»: такое заклинание произносит жрец в «Ригведе» во время ритуального жертвоприношения (например, при обязательном выплескивании в огонь нескольких капель священного напитка сомы). В санскрите имеется целое лексическое гнездо с корнем vas (в процессе длительной эволюции и расщепления языков согласный звук «с» вполне мог трансформироваться в «ш». В санскрите vasu имеет много значений: 1) «добрый», «благосклонный»; 2) «добро», «богатство», «клад»; 3) восемь полубогов из «Ригведы», подвластных Индре, которые так и переводятся на русский несклоняемым теонимом «васу». Названию окского притока созвучно (с учетом, разумеется, превращения «с» в «ш») санскритское слово vasana – «одежда», «покрывало», а также vasanta – «весна», из которого образовалось и соответствующее русское понятие, означающее время года – «весна».

В последние годы в пойме реки Вашаны найдены удивительные артефакты, имеющие непосредственное отношение к сакральной истории России.

Москва-река

Достаточно типичный и обыкновенный в окском бассейне приток Оки Москва дал название одноименному городу, вот уже более полтысячелетия являющемуся столицей Российского государства. Сам город значительно старше. Официальной датой его основания считается 1147 год (случайное событие, зафиксированное летописцем, – появление на берегах Москвы-реки князя Юрия Долгорукого), но сей факт не соответствует исторической действительности. Еще в XIX веке живо было устное предание о посещении в конце Х века града Москвы князем Олегом Вещим. Кроме того, испокон веков на Москве была известна еще более древняя легенда – об основании Москвы праотцом Моском (Мосохом), упоминаемым в Библии как сын Иафета и внук патриарха Ноя.

Имя Мосоха (Моска) фигурирует в древнееврейском оригинале Ветхого Завета и у Иосифа Флавия в «Иудейских древностях» (в современном переводе Библии он назван Мешехом). От него и ведут свое название река и город Москва, а также наименование страны – Московия. Густынская летопись, которую очень не жалуют многие историки, по данному поводу пишет: «Глаголют неции, яко от Мосоха сына шестаго Афетова наш народ Славянский изыйде, и мосхинами си ест Москвою именовася от сея Москвы вси Сарматы, Русь, Ляхи, Чехи, Болгаре, Словени изыйдоша». Эти мысли русский историк и дипломат Петровского времени Алексей Ильич Манкиев (? —1723), находясь в шведском плену, развил в не изданном до сих пор трактате «Ядро истории Российской». В нем Мосох не просто назван патриархом народов московских, русских, польских, чешских, болгарских, сербских и хорватских, но поименован также родоначальником всея России.

Но сначала была река Москва – приток Оки, а уж только потом – город (поначалу скорее всего небольшое поселение) на ее брегах. Это подтверждается и летописными свидетельствами: первоначально (и довольно-таки долго) в народе говорили и документально воспроизводилось «на Москве», то есть имелся в виду – «город на Москве-реке». Такая формулировка продержалась до XVI века и встречается еще в сочинениях протопопа Аввакума. Однако, что же означает гидроним Москва, точно установить пока не удалось. Сопряжение с именем библейского патриарха – лишь один из возможных подходов. К тому же он не решает вопрос об этимологии имени Москвы, ибо даже по ветхозаветным канонам первоначально все люди – вплоть до вавилонского столпотворения – не имели никакой этнолингвистической принадлежности и тем более национальности: «На всей земле был один язык и одно наречие» (Быт. 11. 1).

Ученые по-разному обосновывали славянское происхождение гидронима и топонима Москва. Так, уже упоминавшийся выше З.Я. Доленга-Ходаковский пытался связать название Москвы со словом «мостки» (в таком случае, по мнению ученого, значение гидронима Москва можно было бы понимать как «река со множеством мостков». Известный в прошлом филолог-славист Григорий Андреевич Ильинский (1876–1937) исходил из других фактов: в ряде древнейших документов и летописных источников название Москва звучало как Москвы, где с учетом возможности чередования сочетания согласных «ск» и «зг» явно просматривается славяно-русский корень «моск» («мозг») в смысле (про) мозглости, то есть сырости и влажности[56]. Александр Игоревич Асов считает наименование Москвы чисто русским, образованным от слова «мозг» как оно произносится (а не пишется) – [моск]. Такая интерпретация представляется весьма привлекательной и вполне соответствует индоарийским корням данного слова: в авестийском (древнеперсидском) языке это слово звучит почти по-русски – mazga; в санскрите – majjá(n) (читается как [маджа]).

Народная этимология связывает происхождение имени Москва со смертью Ильи Муромца. Умирать русскому богатырю пришлось в дороге. И похоронили его под высоким курганом на высоком берегу якобы безымянной реки. Не успели справить тризну, как вдруг из могилы послышался приглушенный голос Ильи:

Будто вздох прошел: «Надо мощь ковать!»

И второй дошел – только «мощь кова…»

Третий раз дошел – только «Мос…кова».

Так и стала зваться река: Москва.

Индоиранская тема в московской топонимике и гидронимике в наиболее развернутом виде была представлена в концепции академика Алексея Ивановича Соболевского (1856–1929). В ряде своих работ он всесторонне обосновал иранское происхождение многих российских топонимов и гидронимов – в особенности на Севере (этому вопросу была специально посвящена одна из последних прижизненно опубликованных монографий ученого-филолога). Соболевский считал название Москва (реки и города) скифским (скифский язык по своему происхождению был иранским). Он вообще был убежден, что иранское влияние на русскую топонимику и культуру распространялось с Юга на Север, а не наоборот.

Н.Я. Марр пытался связать название Москва с этнонимом моски (месхи), народом, упоминаемым у античных авторов и отождествленным Марром с древними кавказскими месхами[57]. Думаю, рассматривать данную концепцию вне контекста полярной теории происхождения человечества и единого происхождения языков мира вообще не имеет смысла. То же можно сказать и относительно подхода, объясняющего название Москвы на основе финно-угорских языков. Дескать, славяне появились в центральных областях современной России не ранее середины -го тысячелетия н. э. (следовательно, у топонима Москва в принципе не может быть славянских корней). До этого на Москве-реке, Оке и других ее притоках, как и на всей Верхней Волге, проживали финские племена (следовательно, они и только они могли дать название реке Москве, на берегах которой впоследствии и был построен одноименный город)[58].

«Финский подход» имеет право на существование, если его рассматривать в рамках гиперборейской теории. Тогда не будет никаких противоречий и нестыковок, связанных с теми неоспоримыми фактами, что топоним и гидроним Москва, в общем-то, не является уникальным, то есть присущим исключительно нынешней столице России и реке, где она расположена. Река практически с таким же названием протекает и по территориям Польши и Германии – правда, вокализация в польском и немецком языках не вполне совпадает – Mozgawa и Mozkawa. В Белоруссии есть река Московица (или Московка) – приток Березины. На Украине также зафиксированы сходные топонимы: ручей Московец, овраги (балки) в разных местностях под названием Московки. В словацком языке отмечено нарицательное слово moskwa, означающее «отсыревшее зерно».

Все вышесказанное позволяет предложить еще одно – гиперборейское – объяснение происхождения интересующего нас гидронима (и топонима). Для этого еще раз взглянем на его исходные формы. Помимо привычной Москвы, в прошлом достаточно распространенным был и ее эквивалент – Москова, от которого образовано и старинное название страны – Московия, и современные прилагательные – московский, московская, московское. Кстати, гласная во втором слоге была воспринята и сохранилась по сей день в иноязычной вокализации названия столицы России: например, Moskow – в английском, Moscou – во французском, Moskau – в немецком и т. п. Отсюда же видно, что чередование гласных «о» и «а» во втором слоге вполне естественно.

С точки зрения современной русской грамматики, перед нами (особенно в случае прилагательных) обыкновенный, типичный и весьма распространенный суффикс -ов, соединенный с корнем «моск». Однако в упомянутой архаичной форме Москова последний слог (или его часть) никаким суффиксом не является. Это нечто совершенно иное, целостное и образованное отнюдь не по законам морфологии современного русского языка. Слово Москова легко разложить на две части двумя же, но различными способами: Мос + кова или Моск + ова. Исходя из естественного характера чередования «о» и «а» во второй части гидронима (топонима) Моск(о)ва, можно считать обе гласные равнозначными.

Хотя в лексеме «кова» легко узнается славянский корень, от которого образованы русские слова «ковать», «кователь» и т. п., остановимся все же на последнем варианте разложенного на составные части слова Москова, считая морфему «моск» неделимой смысловой единицей. В таком случае вторая часть слова может выступать в двух фонетических вариантах – «ова» (так пишется) и «ава» (так в большинстве случаев произносится). Слова в такой вокализации встречаются в самых разных языках (вполне естественно, с разными смыслами). С точки зрения теории моногенеза языков, здесь все понятно. С точки зрения «гиперборейской теории», здесь тоже множество вполне реальных привязок. Попробуем выявить индоарийские корни искомых понятий. В санскрите слово v имеет двоякое значение: 1) «дуть в сторону»; 2) «втыкать», «вплетать». Вмонтировать его в Москву (Москову) лично мне не представляется возможным.

Зато вполне допустимо выявить слова со сходной вокализацией в других индоевропейских языках. На ум моментально приходит латынь и «крылатые слова» ab ovo – «от яйца», то есть «с самого начала». Ovum по-латыни – «яйцо». А что – вполне подходящее слово, ничуть не хуже зырянской «коровы» (не в обиду будет сказано народу коми, который я очень люблю и уважаю, вместе с Василием Осиповичем Ключевским, которому так хотелось привязать Москву к «корове»). К тому же оvum имеет и глубокий философский смысл, ибо в миропредставлении древних ариев Космическое яйцо выступает первоосновой всего существующего. Но в латинском языке множество других слов с тем же корнем.

Латынь – это литературно оформленный язык древних римлян, кои по своему происхождению были италийцами, заселившими Апеннинский полуостров скорее всего в начале 1-го тысячелетия до н. э. Пришли они с Севера на волне одной из последних индоевропейских миграций, которая, как нетрудно догадаться, проходила через территорию Европейской России (иначе из Гипербореи в Средиземноморье просто не попасть). Мифологические предания в закодированном виде подтверждают сказанное. Латины были самым крупным и активным племенем среди италийцев, поселившихся первоначально на Апеннинах вместе с этрусками, пришедшими туда гораздо раньше и постепенно ассимилированными мигрантами. Предводителем латинян был праотец Латин, на его дочери – Лавинии – женился бежавший из разгромленной греками Трои Эней, положив тем самым начало собственно римскому народу. По античной традиции, Латин считался сыном Одиссея, его он прижил с Цирцеей (Киркой) во время пребывания у нее в добровольном плену.

Одним словом, нет ничего предосудительного и экстравагантного в том, чтобы искать этимологические корни русских слов в латинской лексике, ибо латынь и русский язык возникли из общего индоевропейского лингвистического источника. Так, с учетом смысловой идентичности корневой основы ava / ovo, привлекают внимание такие латинские слова, как, например, ave! – «здравствуй!», avus – «дед, прадед, предок», avis – «птица» и русские слова: «авось», «овен» («баран»), «овца», «овод», «овощ», «овраг», «овсень» («авсень») и др.

Другие языки раскрывают не менее впечатляющую картину[59], но я не стану развивать данную тему дальше, потому что истина находится в лоне нашего родного языка. Среди множества указательных понятий и местоимений[60] русского языка было и ныне утраченное слово «овый», имевшего, в общем-то, разные значения. Но главное среди них – «этот» и «тот». В этом же смысле слово употребляется и в современных славянских языках, причем даже в более богатой вокализации: чешск. – ov, ova, ovo; польск. – ow, owa, owo; болгарск. – ови и т. д. И что особенно важно – сходные по смыслу и звучанию значения обнаруживаются также и в древних индоевропейских языках: авестийск. – ava; санскр. – avs.

Есть все основания полагать, что при истолковании этимологии гидронима (топонима) Москва в первую очередь следует принимать во внимание образующую ее лексическую единицу, указывающую на другой словообразующий элемент: «этот (тот)» <…> «моск [мозг]», <…> «мост», <…> и все, что угодно…

Днепр

Эту великую реку древние эллины называли Борисфен. Под таким именем она встречается у Геродота, который сравнивал Днепр-Борисфен с Нилом. Вообще же название Днепр гораздо древнее, чем эллинская история. В незапамятные времена его имя звучало как Данапр, в котором общеиндоевропейский и даже доиндоевропейский корень дан (дон, дун) означал «воду». В IV веке н. э. на берегах реки появилась гуннская орда, докатившаяся до Европы аж от Великой Китайской стены. По преданию, Днепр настолько поразил воображение кочевников, что они решили переименовать его в «Реку гуннов» – Гуннавар. Название не прижилось, поскольку гунны вскоре откочевали на Запад, где принялись громить римские войска и грабить варварские племена. Тем не менее одна из народных этимологий дожила до наших дней: это древнерусское название Днепра – Словутич.

Отсюда в прямом смысле начиналась русская история. Точнее – со Смоленска. В летописи этот город впервые упомянут под 863 годом. Но еще задолго до этого, гласит предание, Смоленск посетил апостол Андрей Первозванный, который проследовал через Великую Скуфь к Ладоге, Ильмень-озеру и острову Валаам, дабы заложить на русской земле первый камень в фундамент будущей православной веры.

Волхов

Название реки Волхов не нуждается в расшифровке. Удивляет одно: как в условиях жесточайшей борьбы с язычеством в историческом центре России сохранился гидроним, этимология которого напрямую связана с понятием, обозначающим волхва – древнего славянского жреца. Должно быть, название сие возникло в те самые стародавние времена, когда наши пращуры, по словам Нестора-летописца, приносили жертвы рощам, колодцам и рекам.

Гидроним Волхов лексически и семантически сопрягается с теонимом Велес – именем древнеславянского бога, в котором слышится имя и более древнего бога, уже упоминавшегося древнесемитского Балу. Но было бы наивно полагать, что на берега Ладоги имя сие попало с Ближнего Востока. Скорее наоборот: при миграции гипербореев с Севера на Юг отдельные слова тогда еще нерасчлененного языка закреплялись по всему пути их перемещения. По той же причине этимологически и семантически родственен древнесемитскому Баалу и древнерусский Белбог (так же как, собственно, и слово «белый»). Несомненные отголоски имени древнего божества слышатся и в названии Балтики – региона в целом и Балтийского моря в частности.

Кола – Тулома

Две главные реки Кольского полуострова кажутся большинству россиян недосягаемо далекими, а их названия практически ничего не говорят современному человеку. Обе реки, как две своенравные сестры-близняшки, зародившись в разных частях северного края, затем сливаются вместе перед самым впадением в Кольский залив (фиорд). Именно здесь и возник Кольский острог (упоминаемый в летописях как поселение с XIII века), ставший форпостом Российской державы на Крайнем Севере (теперешняя столица края – Мурманск – был основан в 1916 году в связи с созданием морского порта и прокладкой сюда железной дороги). Кроме того, в обоих гидронимах – Коле и Туломе – запечатлена древнейшая история человечества, когда климат на Севере был совершенно иной, а земли российского Крайнего Севера вплотную примыкали к погибшей впоследствии Арктиде-Гиперборее. Именно та далекая эпоха, когда язык, культура и религиозные верования были нерасчлененными, и получила отображение в названии бурных порожистых рек.

Рис. 111. Древнее изображение солярного божества Коло на петроглифе в Русской Лапландии

Река Кола дала впоследствии имя всему краю. Коло – древнейшее индоевропейское и доиндоевропейское (яфетическое) название солнца, а Кол – одно из народных названий Полярной звезды. (Неудивительно, что среди древних петроглифов Севера нередко встречается изображение солнца – Коло (рис. 111), так же как и в народном орнаменте.) На Русском Севере есть также две реки с одинаковым названием и корнем – Колва: в Пермской области – приток Вишеры и в Ненецком Национальном Округе – приток Усы. В Вологодской области можно насчитать не менее 19 гидронимов, образованных от архаичной корневой протоосновы «кол»: реки – Колба, Колбиха, Колбоватка, Колдовка, Коленьга, Колода, Колодня, Колпь, Колпица, Кольдуга; озера – Колодное, Колоденское, Колозерна, Кольдема, Иткольское; Колимовское болото и др. А в Баренцевом море хорошо известен остров Колгуев. И так – вплоть до Колымы. Но не только Север сохранил следы древнейшей истории и предыстории. В Верхневолжье известен город Кологрив. Здесь же, в Костромской области, обнаруживаются топонимы Колопатино, Колгора, Колохта (река). В Подмосковье протекает шесть речек, в названии которых корень «кол»: Колода, Колочь, Колпяна, Колтуховка, Кольца, Коломенка. Последний гидроним дал название городу Коломна[61], построенному при впадении Москвы-реки в Оку, а также району современной Москвы. (Вообще же реки с аналогичным названием – не редкость: только в Окском регионе и в Подмосковье их четыре, а есть еще в бассейне Верхней Волги, Северного Донца, Днепра, Десны и др.). Кроме того, в Подмосковье на берегу речки Колочи, близ Бородинского поля, был построен Колоцкий монастырь. Что касается гидронима с уменьшительным названием – Коломенка, то река с точно таким же названием протекает в Псковской губернии; здесь же и деревня Коломенка (это – не считая вышеупомянутой псковской же Коломно). Современный немецкий город Кёльн в древности прозывался по-славянски – Колин: здесь повсюду жили балтийские славяне, позже уничтоженные в ходе германской экспансии.

Рис. 112. Солнцебог Коляда – создатель календаря. Иллюстрация А. Мазина к книге В. Калашникова «Боги древних славян» (М., 2001)

Как уже говорилось, от доиндоевропейской лексемы «кол», означающей солнечный круг, в незапамятные времена возникло имя языческого бога Коляды, а также название празднеств, справляемых в его честь, и песен – колядок.

Коляда – ликующе бесшабашный праздник с элементами карнавала. Но не всегда он был веселым и безобидным, а колядки – шуточными, задорными припевками. Об этом свидетельствует чудом сохранившаяся русская колядка из собрания Ивана Михайловича Снегирева (1793–1868):

За рекою, за быстрою, ой, колядка!

Леса стоят дремучие,

Во тех лесах огни горят,

Огни горят великие,

Вокруг огней скамьи стоят,

Скамьи стоят дубовые,

На тех скамьях добры молодцы,

Добры молодцы, красны девицы,

Поют песни колядушки.

В средине их старик сидит,

Он точит свой булатный нож.

Котел кипит горючий,

Возле котла козел стоит,

Хотят козла зарезати!

Судя по приведенному отрывку, в древности празднование Коляды на Руси сопровождалось кровавыми жертвоприношениями, которые постепенно были вытеснены символическими дарами в честь бога Колы (Коляды), которому, кстати, приписывают создание славянского языческого календаря (рис. 112). Однако окончание этой колядки напоминает сказку о сестрице Аленушке и братце Иванушке, превратившемся в козленочка. Жалобы девушки, утопленной в сказке ведьмой, неожиданным образом переносятся на братца Иванушку:

«Ты, братец Иванушко,

Ты выди, ты выпрыгни!»

«Я рад бы выпрыгнуть,

Горюч камень

К котлу тянет,

Желты пески

Сердце высосали».

Ой, колядка! Ой, колядка!

Особый интерес здесь представляют слова «пески сердце высосали». По объяснению Снегирева, это описание жертвоприношения, когда кровь жертвы изливалась на специально насыпанный песок (что до недавнего времени еще практиковалось у северных народов). Сама колядка вроде бы свидетельствует о вытеснении человеческого жертвоприношения козлиным, но из контекста так и проступает ужас человека, обреченного на заклание (к тому же и названного по имени). Вспомним для примера, что еще незадолго до испанского завоевания и в ходе самой конкисты ацтеки только в один праздник плодородия вырезали в качестве жертвы солнцу сердца у 20 тысяч (!) обреченных (рис. 113). А ведь ацтекская традиция человеческих жертвоприношений берет начало из того же источника, что и аналогичные обряды индоевропейцев.

Свидетельство тому фольклорное воспоминание о кровавом свадебном жертвоприношении, возможно, имевшем место у прапредков славян на стадии перехода от матриархата к патриархату. В архаичной сербской песне «Женитьба Янка-воеводы» поется про то, как невеста требует от жениха в подарок сердце его матери:

А невеста снова свое ладит:

«Я не сяду, не пойду, ей-богу,

Пока, Янко, ты мать не зарежешь,

Пока сердце из нее не вынешь,

Не завернешь в шелковый платочек,

За пазуху себе не положишь

И при людях не подашь мне в руки!»

Для слабонервных напоминаю, что в ответ на чудовищную просьбу Янко расправляется с сукой-невестой (так она названа в песне) и вгоняет ее шестопером в землю. Характер жертвоприношения менялся в течение веков и тысячелетий. Человеческие жертвы повсюду заменялись животными, растительными плодами или иными дарами, хотя еще в начале ХХ века среди некоторых народностей Русского Севера бытовало мнение, что человеческая жертва намного действеннее животной.

Рис. 113. Человеческое жертвоприношение Солнцу у древних ацтеков (с оригинального индейского рисунка)

Корневая основа «кол» типична для языков самых различных языковых семей. Его первоначальный смысл – «круг», что связано прежде всего с солнечным «кругом». Можно вспомнить коло – хороводный танец на Балканах. Казацкий круг (рада) у запорожцев также именовался коло. В этом же ряду находятся сакральные и, несомненно, древнейшие понятия «колдун», «колдовать», «колдовство». Значение округлости как отличительного качества колеса наложило отпечаток и на другие русские слова: «кольцо», «кольчуга», «колесница», «колымага», «колодец», «колыбель», «калач», «колобок», «колган» (примитивная посуда), «колоброд», «около» и др. В европейских музеях можно увидеть женские подвесные украшения, именовавшиеся у русских «колты» (ср.: также иноязычное «колье», кольцеобразное значение которого доказывает, что корневая основа «кол» имеет древнее индоевропейское происхождение). Индоевропейские племена кельтов (их потомками являются современные шотландцы, ирландцы и валийцы), которые в древности были расселены от Верхней Волги до Балкан и Атлантики, у славян прозывались колотами.

В санскрите kola означает «кабан». Казалось бы, смысл – такой далекий от «солнца». Правда, это смотря с какой стороны взглянуть: специалисты в области сакральной символики сразу же пояснят, что понятие «кабан» (и еще шире «свинья») во все времена и у всех древних народов имело космический аспект. Достаточно вспомнить, что в одном из своих воплощений (атавар) ведический первотворец Праджапати выступал в облике Вепря. В конечном счете космическое содержание данной мифологемы получило солярное выражение. Так, древнескандинавский бог плодородия Фрейр (в славянской мифологии ему соответствовал Ярило – божество необузданной сексуальной любви) скачет по небу на золотом кабане (вепре) по имени Гуллинбурсти, что переводится как «золотая щетинка», которая символизирует солнечные лучи. В русском сказочном фольклоре сохранился аналогичный образ-символ – Свинка Золотая Щетинка. В Авесте «сияющий вепрь» ассоциируется с солнцем. Не приходится сомневаться: Солнечный кабан индоевропейцев – предшественник их же Солнечного коня (поскольку последний был одомашнен и вообще попал в орбиту гиперборейских мигрантов значительно позже кабана и свиньи).

Можно пойти еще дальше. Древние египтяне называли Небо-Нут «свиньей, пожирающей своих поросят» (в древнеегипетской мифологии Небо женского рода, напротив, ее супруг Земля-Геб – мужского рода). Под поросятами древние обитатели долины Нила подразумевали звезды: считалось, что днем они исчезали, потому что их проглатывала небесная Свинья.

В системе мировой мифологии кабан – двойственный образ: он несет не только солярную, но и лунарную нагрузку. Однако луну олицетворяет только Белый кабан (например, у китайцев и японцев); он же символизирует женское начало. Например, в древней тантрической мифологии кабан олицетворяет богиню Ваджа Варахи, которая именуется Бриллиантовой свиньей; она так и изображается – алмазной с тремя лицами, одно из которых свиное. Ее лотосовый трон тянут семь кабанов. У эллинов дикий кабан, убивший Адониса – возлюбленного богини любви, был посвящен Афродите. Но в греко-римской традиции кабан посвящен также и богу войны Аресу (Марсу), олицетворяя животворящую силу солнца и одновременно убийство зимы с пришествием солярной силы весны. Последний сюжет обыгран также в знаменитом цикле древнегреческих мифов, связанных с Калидонской охотой на калидонского же вепря. Для древних кельтов кабан был священным животным, обладающим сверхъестественными магическими способностями. Он считался символом гостеприимства, помощником воинов и защитником от врагов всех остальных.

Слова с корнем «кол» встречаются во многих финно-угорских языках. Любопытно, что и название родины Ломоносова – Холмогоры (древнерусское – Колмогоры) происходит от древнечудского наименования данной местности Кольм – оно созвучно исконно русскому слову «холм», но генетически восходит к той общей доиндоевропейской лингвистической основе, которая связана с постоянно рождающимся и умирающим светилом солнцем-Коло (отсюда, кстати, и финское kalma – «смерть», «могила», и имя древнеиндийской богини смерти – Кали). Все это свидетельствует о былой этнолингвистической общности различных народов мира, таких непохожих теперь друг на друга.

Но и это еще не все. Индейцы-ацтеки (называвшие себя также мешики) считали себя этническими преемниками племени колуа (colua) (так их называл в своих посланиях испанскому королю завоеватель Эрнан Кортес) – прямых наследников древних тольтеков. В боливийских Андах, к югу от священного озера Титикака, на высоте 4-х тысяч метров расположен знаменитый храмовый комплекс Тиауанако, посвященный богу солнца. В нем есть циклопические, вытесанные из одного монолита Врата Солнца с барельефом дневного светила. Уже инки – тоже солнцепоклонники – задолго до вторжения на их территорию испанских конкистадоров не знали, кем был построен поднебесный Солнечный город. Не помнят этого, естественно, и индейские аборигены, не имевшие письменности. Но поражает другое: индейцы аймара – исконные обитатели Андской области (им современный мир обязан культурой картофеля) – имеют еще одно, более древнее, название – колья. А их обширная страна, охватывающая ныне территорию Боливии, Северного Чили и части Аргентины, именовалась в старину Кольяо, со столицей Хатунколья. Во всех трех словах явственно различается архаичный корень «кол», что свидетельствует о былом этнолингвистическом и культурно-мифологическом единстве всех народов Земли.

Здесь мы вплотную подошли к расшифровке гидронима Тулома. Имя северной российской реки восходит к автохтонному самоназванию арктического материка Туле (Гипербореи) – древней северной прародины человечества. Она погибла в результате глобального катаклизма, погрузившись в пучину Ледовитого океана. Уцелевшие остатки прапредков современных народов из-за наступившего похолодания вынуждены были постепенно мигрировать с севера на юг. Гиперборея – понятие искусственное: так эллины прозывали Крайний Север («[край] за северным ветром-Бореем»). Страбон в своей «Географии» называет собственное имя древней страны – Туле, или Тула.

Нередко пишут Фула. Откуда такое разночтение? В греческом языке топоним-символ таинственного и недосягаемого Севера пишется через «тету» и воспроизводится в разных языках по-разному – и как Туле (Тула), и как Фуле (Фула). В русском языке принята одновременно и та и другая вокализация. Например, название знаменитой баллады Гёте, написанной им еще в 25-летнем возрасте и включенной впоследствии в 1-ю часть «Фауста», переводится нынче исключительно как «Фульский король». В немецком же оригинале значится «т»: «Es war ein Kӧnig in Thule…» (дословный перевод: «[Жил] -был [один] король в Туле»). В «Фаусте» эту балладу напевает беззаботная Маргарита, еще не ведающая о своей трагической судьбе. Между тем практически во всех переводах «Фауста» (а их на русском языке насчитывается до десяти), включая классические переводы В. Брюсова, Н. Холодковского и Б. Пастернака, Thule передается как Фуле. Лишь Афанасий Фет это слово перевел в точном соответствии с оригиналом Туле, но его перевод «Фауста» не переиздавался с конца ХIХ века. Одно из названий прародины человечества – Ultima Thule («самый далекий Туле»; иногда переводят – «крайний Туле»): с таким эпитетом утвердилось имя древней северной земли в мировой истории, географии и поэзии. Устойчивое латинское словосочетание, превратившееся в крылатое выражение, введено в оборот Вергилием в «Георгиках» (I, 30).

Известны, однако, и другие Тулы: Тула – столица древней центральноамериканской империи индейцев-тольтеков Толан (Тулан) и Тула – город русских мастеров. Конечно, российская Тула вряд ли имеет прямое отношение (по принадлежности) к древнему материку Туле. Однако прапредки русского (так же, как и саамского) народа вполне могли знать о существовании легендарной страны, название которой означало нечто скрытое и заветное – они-то и дали наименование тому месту, где впоследствии возник город Тула (дословно – «потаенное место»). Именно такой смысл имеет, согласно Словарю Владимира Даля, понятие «тула». Это – «скрытое, недоступное место» – «затулье», «притулье» («тулить» – укрывать, скрывать, прятать и т. п.)[62].

Есть и другие русские слова с архаичным корнем «тулу»: «туловище» – тело без учета головы, рук и ног; «тулo» – колчан в виде трубки, где хранятся стрелы (отсюда – «втулка»). Производными от той же корневой основы в русском языке являются слова: «тыл» – затылок и вообще – задняя часть чего-либо, «тло» – основание, дно (в современном языке сохранилось устойчивое словосочетание «до тла»); «тлеть» – гнить или чуть заметно гореть и т. д.

Топонимы и гидронимы с корнем «тул» вообще не редкость: города Туль, Тулон и Тулуза во Франции, Тулча – в Румынии, Тульчин – на Украине, Тулукан – в Афганистане, Тулымский камень (хребет) – на Северном Урале, река в Западной Сибири – Тула, реки в Пермской области – Тулва, Тулпан и Тулымка, озеро в Карелии – Тулос. И так далее – вплоть до самоназвания одного из дравидских народов в Индии – тулу.

Сакральная морфема встречается и в родовом наименовании некоторых народов России, например башкирского рода тулвинцев (или тулбуйцев). В архаичных башкирских преданиях рассказывается, что давным-давно в районе уральской реки Тулва (Тол) появились два брата – Бийнэ и Эйнэ. Прибыли они с Севера, из заснеженной страны (!), на священном олене (!). Неожиданно олень остановился и топнул ногой. На месте следа оленьего копыта братья обнаружили огонь, спрятанный глубоко под землей злой ведьмой Тулавой (тул – «огонь», ава – «хозяйка»). Братья явно искали тепло и свет, потому что прибыли оттуда, где их не было (то есть из царства полярной ночи). Прапредки башкир вступают в борьбу с ведьмой, и один из братьев погибает, но второй – Гэйнэ, победив злого демона-похитителя, освобождает огонь и переправляется с ним на южный берег реки Тулвы (Тол), где и дает начало роду тулвинцев (тулбуйцев).

В некоторых вариантах легенды говорится, что борьба шла не за огонь, а за солнце, похищенное и спрятанное глубоко под землей злой колдуньей. Данная сюжетная линия очень напоминает калевальскую. В карело-финской «Калевале» хозяйка полярной страны Похъёлы ведьма Лоухи, «редкозубая старуха», также крадет солнце и прячет в недрах северной земли. И не только в литературно-фольклорном плане, но и в языковом башкирский (тюркский) миф очень близок финно-угорским понятиям. Например, в марийском и мордовском языках (относящихся к финно-угорской лингвистической группе) мифологема Тулва, как и в башкирском, означает Хозяйку Огня.

О далекой северной островной земле Тулия или Тули наперебой сообщали и средневековые арабские авторы – географы, историки, космографы. Так, философ аль-Кинди писал об огромном острове Тулия и большом городе на нем с тем же названием, расположенных «в северном конце обитаемой земли, под северным полюсом». Космограф Димешки, развивая данные сведения, подчеркивает, что земля Тулия населена славянами. Это перекликается с известиями об Острове руссов других арабских путешественников и купцов, побывавших на Руси в основном еще во времена язычества. О таинственном «тульском народе» рассказывается в литературном памятнике, посвященном одному из создателей славянской письменности – Кириллу (в миру Константину). В житии одного из солунских братьев, создателей славянской письменности (известном не менее чем в 48 списках), говорится о путешествии Константина (еще до создания кириллической азбуки) по Хазарскому каганату, куда в то время входили и славянские земли. Здесь имеется явно инородная вставка неизвестного происхождения о встрече с язычниками-древопоклонниками, поименованными тульским (фульским) народом.

Обь c Иртышом

Именно в таком словосочетании, при помощи предлога «с», две великие сибирские реки вошли во все энциклопедии и справочники. Обь без Иртыша – своего главного притока – что туловище без головы (если только головой считать исток реки). Иртыш берет начало в Китае. Здесь, под названием Черного Иртыша, он с востока на запад пересекает Синьцзян-Уйгурский район и после впадения в казахстанское озеро Зайсан становится Иртышом; далее – Сибирь, впадение в Обь и прямой путь в Северный Ледовитый океан.

Обь собственного истока не имеет, а образуется путем слияния двух своенравных алтайских рек – Бии и Катуни. Подлинное же свое величие она обретает именно после впадения в нее Иртыша. Увидев это торжество водной стихии, становится ясно, почему в древних культурах речные божества почитались не менее, чем морские. Обь также обожествлялась различными народами, в разное время обитавшими на ее берегах. Нынешние аборигены среднего течения и низовий Оби – ханты, манси, селькупы – считают великую сибирскую реку матерью-кормилицей и связующей пуповиной между миром богов и миром людей.

Обь зовется у хантов Великая Ас и считается живым существом, имеющим женское животворящее обличье. Река – это мать, все притоки – ее дети. Вместе с прародительницей они засыпают зимой, чтобы весной проснуться и начать новую жизнь. У хантов имеется еще одно, сакральное, имя Оби – Ас-най (Река-Солнце), ибо она, как солнце, – первоначало всему живущему, всей земной жизни. Текущая вода, по представлениям хантов, прекрасно понимает людской язык, может радоваться, а может – сердиться. Если река сердится и поднимаются большие волны, необходимо незамедлительно принести Оби хотя бы символическую жертву – монетку или горсточку муки. Умевшие плавать только на лодках ханты всегда старались умилостивить могучую и непредсказуемую речную стихию добрым и ласковым словом. По образу и подобию Оби ханты и весь мир представляли в виде живой текучей материи, «жизненного потока», как сказали бы философы.

Аналогичные представления можно обнаружить и в более древних пластах мировой культуры. Дело в том, что в иранских языках слово ob означает «вода». Отсюда и старинное название северного Приобья – Обдор. Но откуда у сибирской реки иранское название? Ведь язык хантов и манси, воспринявших древнее и совершенно не известное им название, принадлежит совершенно к другой – угро-финской – языковой семье[63]. Ответ прост: иранское название Оби – лишнее подтверждение северного происхождения индоевропейских народов, к коим относятся как древние, так и современные иранцы (персы).

Следы былых времен сохранились и в иранской мифологии. Наиболее известной и архаичной богиней в священной Авесте выступает дочь верховного владыки древнеперсидского пантеона Ахурамазды – Ардви-Сура Анахита (дословно – ардви Могучая и Непорочная). Этот образ многолик и полифункционален. Для древних иранцев богиня персонифицировала одновременно водную стихию и великую реку с мощными рукавами и протоками – может быть, ту, по берегам которой когда-то мигрировали арии с Севера на Юг.

Высокий берег Иртыша близ Тобольска похож на вздыбленную и застывшую волну. Она точно нерукотворный памятник великим и безымянным героям, которые четыре столетия назад появились здесь с блистающими на солнце щитами, секирами и саблями, чтобы во главе с бессмертным русским пассионарием – Ермаком – начать покорение Сибири. (Памятник предводителю казацкой вольницы воздвигнут неподалеку на крутом тобольском обрыве.) Зародившись на берегах Иртыша и Тобола, неукротимый и всесокрушающий девятый вал российского пассионарного натиска уже не мог остановиться, пока не достиг Тихого океана. Но и океан не стал преградой для русских первопроходцев: менее чем через столетие российский флаг развевался уже от Аляски до Колифорнии, на территории, почти полтора века после этого носившей название Русской Америки.

На берегу слияния Иртыша с Омью расположен один из старейших и красивейших сибирских городов Омск. Местные краеведы давно уже отыскали гиперборейское объяснение происхождения названия реки и города, оказавшихся на пути миграции древних ариев с Севера на Юг. Согласно предложенной этимологической интерпретации, название реки Омь, давшей название городу Омску, связано с сакрально-мистическим ведическим возглашением ом (аум)[64]. Последователи многих религий – древнейшего ведизма, индуизма, шиваизма, буддизма, различных крупных и мелких сект – считают священное слово больше чем словом, ибо оно, по их мнению, выражает самую сокровенную сущность Вселенной, человека, видимого и невидимого миров. (Впрочем, на Севере есть еще одна река с однокоренным названием – Ома в Архангельской области; она впадает в Баренцево море.)

Особый восторг предложенная интерпретация вызвала у последователей учения индийского гуру Шри Бабаджи, которые по – строили в омской деревне Окунево ашрам, привлекающий последователей неконфессионального религиозного течения со всей страны. Омские бабаджисты уверены, что корни сибирских гидронимов и топонимов следует искать не только в санскрите – они находятся совсем рядом. Шри Бабаджи открыл им тайну: где-то в окрестностях их родного села Окунево – под землей или под водой – находятся останки древнего ведического храма Ханумана. Он был создан в эпоху той самой миграционной волны, когда древние арии – наши далекие прапредки – продвигались по Обско-Иртышским просторам в южном направлении.

* * *

Таким образом, даже краткий экскурс и беглый обзор некоторых российских гидронимов и топонимов неоспоримо свидетельствует об их арийском (читай – гиперборейском) происхождении. Это, разумеется, не означает, что не было иных путей и способов наименования. Кроме того, во все времена и у всех народов было распространено переименование ранее названных мест, особенно городов и сел. Реки, озера, моря переименовываются значительно реже. Черное, Каспийское и Балтийское моря тысячу лет тому назад прозывались совсем иначе, чем сегодня (соответственно – Русское, Хвалынское и Варяжское). Не такая уж редкость и переименование стран, государств и даже народов (например, коренное население Лапландии в разные времена именовалось по-разному: лопь, лопари, саамы, теперь – саами).

Однако значительная часть наименований закреплялась раз и навсегда.

Глава 3

Чем они вдохновлялись

Я вижу призрак Световита

Меж облаков,

Кругом него – родная свита

Родных Богов.

Славянский мир объят пожаром,

Душа горит.

К каким ты нас уводишь чарам,

Бог Световит?

Константин БАЛЬМОНТ

Целостная гиперборейская идеология и философия давным-давно канули в вечность. Попытки восстановить их или построить заново успехом не увенчались. Да и стоит ли вообще продвигаться в данном направлении? Я не отрицаю, что через ноосферные каналы можно получить самую разнообразную информацию, в том числе и о прошлом. Но пока что усилия отдельных подвижников и представленные на суд читателей публикации могут быть оценены всего лишь как самобытные литературные произведения. Сказанное, однако, не означает, что погрузившееся в небытие древнее мировоззрение не нуждается в исследовании или вообще не поддается реконструкции.

Тысячи лет назад фундаментальные основы бытия и духовной жизни людей ничем не отличались от нынешних. Три столпа человеческого существования – Вера, Надежда, Любовь – были столь же незыблемыми, как и сегодня; другое дело, каким содержанием они были наполнены. Во все времена люди верили, что завтра опять наступит новый день, что вслед за зимой обязательно придет весна, что солнце рано или поздно появится на небе, что добро в конечном счете обязательно победит зло. Они надеялись, что женщины, как всегда, будут любить мужчин, а мужчины – женщин, родители – детей, а дети – родителей, а все вместе они будут почитать старших, заботиться о младших и беззащитных. Персонифицированные же боги – как бы они ни именовались и какому времени ни принадлежали – всего лишь слабая тень на многокрасочном полотне реальной жизни.

На протяжении разных эпох одни языческие боги сменяли других, как тряпичные персонажи в кукольном театре. Но никто и ничто не в силах был изменить незыблемые законы жизни и круговорот времени. Все во Вселенной – и боги, и люди – подчинялись велению Судьбы, или Рока. По древнейшим представлениям индоевропейцев, человеческое существование не что иное, как нить жизни, что прядет богиня судьбы (у многих народов их три: мойры – у эллинов, парки – у римлян, норны – у скандинавов). А нить рождается как вытянутое спиралью льняное волокно или шерсть, спирально скрученные при прядении. Спираль – только беспорядочную – образуют и нити в клубке. Недаром он несет столь значимую магическую нагрузку в русском фольклоре, особенно в волшебных сказках, помогая герою преодолевать самые трудные препятствия.

По представлениям древних греков, лучи света соединяют небесный свод и землю. Здесь висит сияющее веретено Ананки-Необходимости – первооснова всего мироздания. Его вращают три дочери Ананки – мойры: Лахесис (Дающая жребий) воспевает прошлое, Клото (Прядущая) – настоящее, Атропос (Неотвратимая) – будущее. Они-то и распоряжаются участью людей – как при жизни, так и после смерти, вручая им заранее уготовленный жребий. «Ночное» обличье мойр, то, что они – «чада любимые Ночи», роднит их с русской Мокошью: ведь она также является сугубо ночным божеством, прядущим исключительно по ночам.

Рис. 114. Славянская небесная пряха – богиня судьбы. Художник А. Мазин

Аналогичным образом представлялись и древнеримские парки, и древнескандинавские провидицы-норны. Последних тоже три: старуха Урд, зрелая волшебница Верданди и юная Скульд. Все три – вершительницы судеб всего мира и каждого отдельно взятого человека. Правда, иногда говорится и о множестве норн-прорицательниц. Но этому удивляться не приходится: у богинь судьбы было множество ипостасей, со временем они приобретали вполне самостоятельное значение и даже материализовывались в виде отдельных особей. Так, в славянской мифологии можно встретить упоминания и об одной небесной пряхе (рис. 114), и о нескольких девах судьбы.

Русские мифологи (И.П. Боричевский, А.Н. Афанасьев) проиллюстрировали это на примере языческих верований литовцев. По их представлениям, главная богиня судьбы – Верпея (переводится «Пряха») восседает на небесном своде и прядет нить человеческой жизни, привязав ее конец к звезде. Когда же приходит смертный час, Верпея перерезает нитку, и звезда гаснет. По убеждениям многих индоевропейских народов, у каждого из нас на небе своя звезда. Она нарождается, когда человек появляется на свет, и исчезает (или «падает»), когда обрывается нить жизни и он умирает. На Русском Севере вообще считали: на небе ровно столько звезд, сколько людей на земле.

Однако у литовцев в старину была не одна, а семь судьботкущих богинь. Первая – Верпея – прядет нить жизни из кудели; другая мотает выпряденные нити и делает из них основу; третья ткет холст; четвертая поддерживает своих сестер песнями и байками, а когда те очаровываются, портит их работу (отчего на человека обрушиваются беды, болезни и неудачи); пятая, напротив, противодействует четвертой и направляет жизнь человека к лучшему; шестая обрезает холст, когда человек умирает; седьмая стирает изготовленную ткань и вручает ее верховному судье. Из сотканного холста изготовляется рубашка, на которой написана вся история жизни умершего, и его душа облачается в нее навечно.

Рис. 115. Мокошь. Русская народная вышивка

В древнерусском языческом пантеоне функции индоевропейской богини судьбы перешли к женскому божеству Мокоши, чьи изображения по сей день сохраняются в народных вышивках (рис. 115). Мокошь – типичная богиня-пряха. Ее отличительная черта – прядет по ночам (чем занимается днем – неизвестно). В народе повсеместно было распространено поверье: нельзя на ночь оставлять в избе кудель, а то «Мокошь отпрядет». Но прядение Мокоши – далеко не бытовое и не будничное занятие. Имя ее произносится по-разному. Академик Рыбаков зовет ее Макошью. В Словаре Даля она значится как Макешь. В северных деревнях ее кличут Мокушей – считается, что она по ночам выстригает у овец шерсть для пряжи, а все ночные звуки относят к работе ее веретена. Однако в исходном рукописном тексте летописей (Лаврентьевской, Ипатьевской, Радзивиловской и других) написано – Мокошь. Откуда взялась в языческом пантеоне богиня с таким странным для русского языка именем – сказать толком никто не может.

Вопрос считается настолько трудным и запутанным, что некоторые даже не берутся его объяснять. Те же, кто отважился, чего только не наговорили. Пытались увязать имя Мокоши с финно-угорской традицией и, в частности, с мордовскими (мокшанскими) верованиями. Высказывалось и более экстравагантное мнение: по-еврейски мокош – понятие, обозначающее низших языческих богов или демонов. Нельзя не заметить и сходство имени древнерусской языческой богини с санскритским словом «мокша», означающим «освобождение» и «спасение души». На это обратил внимание Г.В. Вернадский во 2-м томе своей многотомной «Истории России». Мокша – одно из ключевых понятий индийской философии и доктрины; в смысловом отношении оно неизбежно сопряжено с понятием судьбы, всегда предопределяющей индивидуальное освобождение (спасение души). Данную интерпретацию поддерживает и Н.Р. Гусева: в ее толковании мокши акцент делается в плане понимания освобождения души от тела, то есть смерти. Между прочим, в неопубликованном «Прологе 1383 года», хранящемся в ЦГАДА (ф. 381, № 72), Мокошь так и именуется Мокш (а Хорс – Хурс).

Большинство исследователей считает, что имя загадочной русской богини связано со словом «мокнуть» и, следовательно, само божество связано с водной, речной, морской, озерной, болотной, дождевой, колодезной и прочей стихией (наподобие калевальской Ильматар – «Матери Воды», но «Дочери Неба»). Б.А. Рыбаков предложил иную интерпретацию: Макошь = Ма («мать») + кошь («жребий») = богиня судьбы. Однако архаичный корень «кош» полисемантичен; он образует множество слов с самыми разными значениями: «кокошить» – «бить, колотить»; «кокошь» – «курица», «кокош» (укр.) – «петух»; «кокошник» – женский головной убор, а также «кошелек», «кошелка», «кошма», «кошевой», «лукошко» и др. С учетом же чередования гласных «о» и «а» («кош» и «каш») количество возможных смыслов и их истолкования вообще становится необъятным.

Думается, разгадка таинственного имени лежит в несколько иной плоскости. Семантически Мокошь-Макошь то же самое, что и «макушка». Неспроста ведь на Русском Севере она так и зовется – Мокуша. А «макушка» – это всегда верх чего-то: головы, горы, дерева и т. п. Значит, и смысл имени Мокоши следует искать в ее «верховности». При этом, конечно, не исключается, что смысл «верховности» или «вознесения вверх» предполагал одновременно и «освобождение», «спасение». В таком случае Мокошь – один из ранних первообразов Спасителя (Спасительницы).

Этимологи обычно выводят происхождение слова «макушка» из лексемы «мак». Нет сомнения, что оба слова из одного смыслового и языкового гнезда. Но что же все-таки они означают? В некоторых индоевропейских языках морфема «мак» произносится – mah. В санскрите и современных индийских языках этот корень входит в состав имен, названий и понятий со значением «великий» (Махатма, Махавира, Махаяна, Махабхарата, Махараджа и др.). Обращение к истокам позволяет выявить и первоначальный смысл древнего имени, таинственного для поколений, живущих на рубеже ХХ и ХХI веков н. э. Ничего загадочного для наших пращуров в нем не было. Макошь – Великая [богиня] – вот кто она такая! Что касается окончания, то и здесь нет ничего таинственного. Только для современного уха оно кажется непривычным, хотя в русском языке прекрасно прижились и другие слова с тем же окончанием, например «роскошь».

Похожие представления о прядущей богине судьбы бытовали и у народов иных культур. Так, на Африканском континенте из дагомейской мифологии известна Великая богиня Минона – покровительница женщин, занимающихся прядением, и ее божественная дочь, отвечающая за судьбу людей. На севере Евразии эвенки представляли судьбу – маин – как невидимую нить, идущую от головы каждого человека к небу. У тех же эвенков, а также долган разрыв такой нити означает смерть. У нганасан нить жизни отождествляется с солнечным лучом, а ее разрыв (и соответственно – смерть человека) осуществляется луной.

Архаичные представления о прядущей богине сохранились и у кольских саамов. В саамской семье женщина всегда занимала главенствующее положение, а мужчине отводилась более скромная роль – работника и добытчика. Как рассказала автору известная саамская писательница и собирательница народных преданий – Надежда Большакова, культ матери-земли в древней саамской мифологии был неотделим от культа огня. Верховная богиня так и величалась – Мать-Огонь. Поскольку покровительницей очага у лопарей всегда была женщина, соответственно и огонь приобрел женское и материнское начало. Великая богиня Мать-Огонь считалась покровительницей лопарской семьи и в особенности женщин: она предупреждала хозяйку о надвигающейся беде или опасности и помогала при родах. Из истории мировой культуры хорошо известны богини, наделенные теми же функциями. В греческой мифологии и религии это Гестия (римская Веста) – олимпийская богиня домашнего очага, хранительница негасимого огня и олицетворение огненного начала космоса, которое, по представлениям эллинов, объединял мир богов и людей. В главном храме Древнего Рима служительницы Весты – целомудренные жрицы-весталки – поддерживали вечный огонь – символ государственного могущества и стабильности власти.

У саамской матери-земли Мадероакки было три дочери. Младшая Уксахкка (Дверная женщина) защищала вход в землянку-вежу и следила за первыми шагами ребенка. Средняя Юксахкка (Лук-женщина) – что-то вроде северной Артемиды-Дианы: она покровительствовала охоте, но, главное, являлась хранительницей постели и брачного ложа. Наконец, самая почитаемая – старшая Сарахкка (Прядущая женщина) – объединяла в одном лице и богиню любви и богиню судьбы: она считалась и божеством соития и оплодотворения, а также повитухой, помогающей родам и у людей, и у животных, и у растений. Именно ей приносилась в жертву первая чашка супа или чая, которая выливалась в огонь. Ей же приносились жертвы и во время родов и после рождения ребенка. Характерно, что в жертву приносились животные только женского пола, а во время жертвоприношения позволялось присутствовать только женщинам, и жертвенное мясо также разрешалось есть только женщинам. Богиня-пряха не забыта и сегодня: ее имя «Сарахкка» носит международное объединение саамских женщин России, Норвегии, Финляндии и Швеции. Кроме того, вполне возможно, что от имени богини происходит и древнее название Лапландии – Сариола: в «Калевале» описывается такая Небесная Пряха, которая прядет золотую нить, сидя на радуге: ее-то и повстречал вещий Вянямёйнен в далекой северной Похъёле.

По народным представлениям, смерть – обрыв нити жизни. Потому-то столь трепетным было во все века у всех народов отношение к богине судьбы. Ее предначертания «кажут солнцу путь», ей подвластны сами боги, бессильные изменить уготованное судьбой. От древнего языческого мировоззрения до наших дней сохранились в русском обиходе выражения: «нить жизни», «нить судьбы», «повитуха», «повивальная бабка» (от слова «вить»), которая перевязывала повитью (скрученной нитью) пуповину новорожденного, соединяя его тем самым с космической нитью жизни. Прялку и веретено как приспособления для скручивания спираленитей можно смело назвать первой моделью космоса. Вспомним: многие русские прялки украшены резьбой и рисунками Вселенной: солнца, луны, звезд, их символического движения по небосклону. Народный космизм породил впоследствии и серьезные философские обобщения. Так, в «Государстве» Платона подробно описывается мироздание в виде светового веретена Ананки (Необходимости).

Образ древнерусской богини судьбы не исчез бесследно. В киевском Софийском соборе сохранилось изображение Богородицы с веретеном, вне всякого сомнения навеянное более ранними дохристианскими представлениями о Небесной Пряхе и Великой праматери.

В системе древнего мировоззрения небо вообще играло исключительно важную роль, являясь одновременно одной из первичных вселенских стихий и средой обитания, если так можно выразиться для божеств различных рангов, которые издревле обычно именовались небожителями. Русская традиция, сформировавшаяся в недрах индоевропейской культуры, безусловно, не исключение. Русское слово «небо» наидревнейшего происхождения, своими корнями оно уходит к самым истокам арийского миросозерцания и единого праязыка: в санскрите данное понятие зафиксировано в похожей вокализации – nabha; в авестийском – nabah; в латинском – почти что русский лексический эквивалент – nebula. Небо во всех своих ипостасях и личинах (а не только в виде одной лазури) всегда почиталось как всеобъемлющий Бог, космических масштабов, охватывающий все живое и неживое и проявляющий на собственном теле-пространстве различные знаки, символы, заклания и письмена.

В народном мировоззрении небо вообще являлось одним из синонимов космоса. Именно такое разъяснение содержится и в Словаре Владимира Даля: небо – это бесконечное пространство, «вся ширь и глубь Вселенной». Но и в науке, и в философии понятия «космос», «Вселенная», «небо» на протяжении двух последних тысячелетий употреблялись как идентичные.

В заговорах и заклинаниях человек нередко не просто призывал на помощь космические силы, но как бы сам стремился раствориться во вселенской стихии, уподобляясь небесным явлениям и обретая их потенции. В конце XIX века были опубликованы образцы подобных заклинаний, заимствованные из судейских материалов (судных дел) XVIII века. Вот подлинные слова заговора: «…Облакаюся в облак свете и попояшуся светлою зарею, обтычуся частыми звездами, украшаю себя от какова (макова?) цвету, дай же мне, Господи, красоту светлого солнца, зрение от облака-света, очи от быстры реки; дай же мне, Господи, силу от сильных то (туч?) грозу, от грозныя тучи страх, от страшного грома храбрость, от буйного ветра быстрость». Залогом неотвратимости исполнения заклинания может выступать космическая пятерица – «красное солнце и светлый месяц, белая заря и светлая луна и частые звезды».

Древние арии были классическими солнцепоклонниками. Солнечное божество имело множество ипостасей и соответственно имен. Это обусловлено прежде всего тем, что дневное светило не всегда представлялось нашим прапредкам одним и тем же объектом. Считалось, что летнее солнце не тождественно зимнему, а весеннее – осеннему. По утрам на востоке восходит совсем не то солнце, которое накануне закатилось на западе. И так далее. В «Махабхарате» приводится более ста имен солнечного божества. А из древнеславянской мифологии известны такие ипостаси солнца, как Хорс, Коляда (Коло), Ярило, Купало и другие.

В ведической мифологии и религии есть небесно-солнечный бог – Svar (в переводе с санскрита означает одновременно и «небо», и «солнце», и «дневной свет»). Тот же корень лежит и в основе имени главы древнеславянского языческого пантеона – Сварога (рис. 116).

Рис. 116. Сварог. Художник Виктор Корольков

Интересна трансформация образа главного небесного бога Сварога и его имени в мифологиях разных народов по мере их разъединения и самостоятельного развития. Общеарийский корень var и его модификации присутствуют в именах трех небодержателей древнеславянского, древнеиндийского и древнегреческого пантеона: Сварог – Варуна – Уран. Этимолог без труда констатирует здесь постепенную утрату первоидущих согласных и чередование гласных в корневой основе. Культуролог и метаисторик обратят внимание прежде всего на смысловую идентичность всех трех понятий-имен, несмотря на последующую дифференциацию функций.

Сварог – отец солнца и олицетворяющего его Дажьбога. Ипатьевская летопись именует верховное древнерусское божество Отцом Сварогом, выводит его из Древнего Египта и отождествляет с античным богом Гефестом (Феостом). Отсюда Сварог – не только бог неба, но и властелин огня. По Ипатьевской летописи, Сварог (Феост) научил людей ковать оружие (до той поры они бились камнями и палицами) и установил цивилизованные морально-правовые нормы, в частности моногамию в брачных отношениях: «…Установил одному мужчине одну жену иметь и жене за одного мужчину выходить; если же кто нарушит этот закон – ввергнут его в печь огненную. Того ради прозвали его Сварогом и почитали египтяне». Здесь налицо прямое и внятное указание как на контакты между древними египтянами и праславянами, так и на общие корни их верований.

Имя Сварог происходит от того общеарийского корня, который получил в санскрите звучание izvara: 1) «бог», «всевышний»; 2) «господин», «повелитель»; 3) «хозяин», «владелец»; 4) «супруг» (от iz – «владеть», «властвовать», «управлять», «мочь»). Некоторые исследователи настаивают, что изначально Сварог именовался Исварог (что полностью соответствует древнеарийскому корню). Можно и дальше предположить, что в процессе языковой эволюции и разделения народов общеарийское понятие божества – Исвара соединилось с общеславянским именем Рарог («огонь» и, кроме того, «сокол»). Получилось Исвара Рарог (бог Огонь), что в дальнейшем превратилось в более краткое имя – Сварог. Стихию огня в древнеславянском пантеоне олицетворял еще один бог из окружения Сварога – Сварожич. В анонимном антиязыческом сочинении «Слово некого христолюбца» про наших, уже крещеных, предков-двоеверцев говорится:

«И веруют в Перуна, и в Хорса, и в Сима, и в Регла [имеется в виду загадочный Семаргл. – В.Д.], и в вилы, их же числом тридесять [в некоторых списках – тридевять. – В.Д.] сестрениц; глаголют невегласи [невежественно. – В.Д.] и мнят богынями, и тако кладут им требы и короваи им молят, куры [петухов, посвященных Перуну. – В.Д.] им режут; и огневи молят, зовуще его Сварожичем…» [Реконструкция Е.В. Аничкова с моими уточнениями].

Исходя из того, что суффикс -ич означает обычно отчество, можно предположить, что Сварожич-Огонь считался сыном Сварога. Действительно, огонь – ближайшая стихия, родственная свету. Элементарный опыт свидетельствует: свет бывает без огня, огонь без света – никогда. Следовательно, свет обладает некоторой самостоятельной сущностью, хотя и предполагает обычно наличие какого-либо источника; чаще всего им выступает огонь. Отсюда и древние мифологические представления о космическом огне: он тесно взаимосвязан с космическим светом, но не обязательно ему предшествует. Иногда и тот и другой выступают как тождественные начала. В позднейшем миропредставлении под влиянием христианской эсхатологии космический огонь «переместился» в преисподню и начал носить в основном устрашающую функцию «геенны огненной», ожидающей грешников в аду.

Слово «огонь» («огнь») родственно имени древнеиндийского бога огня Агни (agni – «огонь») (рис. 117). В Ригведе – древнейшем своде обрядовой поэзии – значительная часть гимнов посвящена богу огня – Агни. Почему – догадаться не трудно. В нелегких и некомфортных условиях переселенческой жизни огонь давал тепло, свет, защиту от диких животных и жар для приготовления пищи. Огонь же был и стихией, имевшей нерукотворное происхождение (молнии и другие небесные явления, лесные и степные пожары, вулканическая лава и т. д.). Ни в первом, ни во втором случае не требовалось специальных скульптурных или живописных изображений огня, поскольку он всегда был рядом перед глазами. Лишь впоследствии, когда одно из арийских племен завоевало Индостан, подчинив аборигенов и создав в условиях оседлого образа жизни уникальную древнеиндийскую культуру, – появилась возможность и необходимость воссоздавать образ бога огня – Агни в виде скульптурных изваяний.

Рис. 117. Агни – древнеарийское божество огня. Индийская скульптура

В древнерусском языке имеется еще одно название огня – «крес». Корень сохранился в слове «кресало» (вышедшее из употребления приспособление для добывания огня), а также в серии понятий: «красный», «краса», «красивый», «красота», «прекрасный», «краска». С существительным «крес» связан глагол «кресать» или «кресить», означающий одновременно: «высекать огонь» и «воскресать (оживать)». «Игорева храброго полку не кресити», – трагически заключает безымянный автор «Слова о полку Игореве». Нетрудно догадаться, что слова «воскрешать» и «воскрешение» имеют древнейшее дохристианское происхождение и связаны с культом огня и его ролью в первобытной жизни. При высекании огонь-крес всегда как бы воскресал заново, потому-то слово кресить обозначало сразу два понятия – «высекание» и «воскресение». Само слово «крес» и этимологически связанные с ним понятия типа «красный – красивый» близки по смыслу и происхождению с церковнославянским «крада», что означает «костер», «огонь», «жертвенник». (В русском языке слово не употребляется, однако корень сохранился в словах с иным смыслом: «украдкой», «украденный» – от глагола «красть».) Общий корень здесь вполне уместен: огонь-крес способен и украшать (красить – к тому же красным пламенем), и красть (сжигать дотла так, что не останется никаких следов, то есть сгораемая вещь исчезает, крадется). Общеиндоевропейский корень «крес» обнаруживается и в имени Крез (произносится [kres]) – так звали последнего царя древней Лидийской державы (VI век до н. э.), чье имя вошло в поговорку: «Богат как Крез».

Напрашивается семантическое различие между понятиями «огонь», с одной стороны, например, берущего начало от санскритского agni, видимо, означавшего естественный огонь, сохраняемый в угольях, и, с другой стороны, понятием «крес», вероятнее всего означавшим искусственный огонь (то есть полученный путем высекания), жертвенный огонь. В этом случае ближе всего по смыслу и звучанию для слова «крес» окажутся слова krati («жертва», «сила», «мощь», «действие» и др.) и kruy-a («жертвоприношение», «жертвенный обряд»; «действие», «работа», «труд» и др.).

Есть достаточно оснований предполагать, что от слова «крес» образовано и понятие «крестьянин», означавшее первоначально не столько огнепоклонников, сколько людей, расчищавших землю под пашню путем выжигания лесных участков.

Скорее всего, само понятие «крест» (пересечение двух предметов) происходит от понятия «крес» (огонь) – отчего оно так быстро и органично прижилось на Руси. Такую этимологическую зависимость можно объяснить по-разному. Известны, например, крестообразные поминальные курганы, на вершинах которых возжигался священный огонь; существовали жертвенники огня с крестообразной символикой. Крест считается общемировым символом (горящего) солнца. Наконец, существует древнейший обычай получения живого огня путем коллективного действия. В заповедном месте на землю укладывалось сухое бревно, перпендикулярно к нему ставилось другое сухое заостренное бревно (в итоге получался крес), которое и вращалось с помощью веревок достаточным количеством людей (рис. 118).

В стародавние времена огонь таким способом получали и без коллективных усилий – с помощью двух сухих палочек (дощечек), располагаемых крестообразно. Данный факт, известный из истории материальной культуры народов всех континентов (включая австралийцев и индейцев обеих Америк), давно привел ученых к выводу, что крест издревле символизировал огонь.

Рис. 118. Добывание священного «живого» огня. Реконструкция по данным А.Н. Лявданского. 1928 г.

Неудивительно поэтому, что и в древнерусском наречии «крес» (огонь) и «крест» оказались однокоренными. В данном случае налицо этимологическое доказательство. Но имеются еще археологические и этнографические аргументы, разделяемые рядом ученых. Фигура креста очень распространена в древнейшей орнаментике и символике – археологи обнаруживают ее практически во всех культурных слоях. Известны также дохристианские вырезанные из камня или выдолбленные кресты. Что касается крестообразного расположения деревянных орудий при добывании огня трением, то высказывалось следующее соображение: искра появлялась на перекрестии двух кусков дерева, поэтому крест стал символом света. Крестопересечение деревянных палочек (дощечек) могло иметь самую разнообразную форму: Т-образный и крючкообразный кресты, свастика. Последняя также стала в символике древнейших народов символом солнца, света и жизни.

Древний обычай добывания огня – сакральный и чудодейственный – оказался чрезвычайно живучим, поскольку с ним связывалось общение с высшими силами. В романе Николая Семеновича Лескова (1831–1895) «На ножах» описывается, как во второй половине XIX века крестьяне целой деревни с помощью «живого огня» пытаются предотвратить массовый падеж скота – «коровью смерть». Поражает и то, с какими подробностями описывается это чисто языческое действо, и то, насколько посвященными оказались десятки людей, участвовавших в столь неординарном полумистическом акте, – каждый знал свое место и отведенную роль, включая и действия по сохранению тайны, колдовских заклинаний и т. п.

По свидетельству этнографов XIX века, уничтожение «коровьей смерти» с помощью небесного «живого огня» было распространено повсеместно. Помимо воскрешения древних навыков, этот первобытный обряд приоткрывал завесу и над первобытными верованиями, стержнем которых являлось единение с астрально-космическими силами. Живой огонь обладал чудодейственными качествами, защищавшими от всех напастей потому, что, по народным представлениям, происходил от самого солнца. Чтобы получить «живой огонь», необходимо совершить определенные магические действия, которые, собственно, и составляли суть коллективного обряда. Добыть солнечную силу, стать космическим посредником между неземной энергией и ее земным проявлением можно только путем вращения бревна, жерди, поскольку само солнце представлялось вращающимся огненным небесным колесом.

Представление об огне как о космическом начале и важнейшей природной стихии увязывалось с состояниями и характеристиками самого человека, всегда предполагало сексуально-эротический подтекст: любовная страсть наделялась огненным смыслом, а понятия «любовь» и «огонь» сближались. Отсюда все известные устоявшиеся обороты, которые в старину (да и не только в старину) отнюдь не воспринимались исключительно как поэтические эпитеты, а выступали как существенные аспекты духовной жизни и мира человеческих чувств: «огонь желания»; «пожар любви»; «огонь в глазах, сердце, крови»; «пожар в душе»; «вспыльчивость»; «пылкость»; завершение жизни (смерть) истолковывается по аналогии с огнем – «угасание». Замечательный русско-украинский языковед, этнограф и фольклорист Александр Афанасьевич Потебня (1835–1891) выводит из понятий «огонь», «жечь», «гореть», «печь» целую группу понятий, связанных с жизнью и человеческими чувствами: «поживать», «пожирать», «жажда», «жадность», «желание», «желанный», «жалость», «печаль», «горе», «горечь», «гнев».

Иванов день – праздник огня и солнца. Июль – макушка лета – в старину именовался кресник (по имени огня – Крес). Сам же праздник Ивана Купалы посвящен летнему солнцевороту, когда солнечное колесо-Коло, достигнув высшей точки на небе, начинает «обратный путь». По сути своей это – праздник космический, ибо связан с астрологическими закономерностями – движением Земли и Солнца, обусловливающими в конечном счете смену времен года.

Астрально-космическое содержание купальских обрядов обусловлено также и тем, что огонь священных костров необходимо было получить животворящим способом, то есть путем магического приобщения к солнечно-космической энергии, а сами костры предпочтительно было разжигать на возвышенностях, горах или курганах, то есть как можно ближе к миру небесному. По свидетельству очевидцев, купальские огни, зажигаемые в Иванову ночь на Карпатах и Судетах в Польше и Чехии, представляют великолепное и торжественное зрелище на пространстве в несколько сот верст.

Рис. 119. Купало. Художник Надежда Антипова

Христианство приспособилось к древнейшему языческому празднику, связав его с именем Иоанна Крестителя (отсюда Иванов день). Однако второе имя – Купало (рис. 119) – никакого отношения к христианству не имеет. В имени Купало – два пласта: более поздний, связанный с водной стихией и словом «купать(ся)», и более древний, первичный, связанный с огненно-световой стихией и словом «купава», что означает «белый (цветок)», а «белый» в древнерусском представлении – синоним света. В восточноевропейских средневековых документах, относящихся к запретам празднования Иванова (Янова) дня у чехов и словаков, есть прямые указания на то, что почитание огня и костров неотделимо от культа общеславянского бога Световита (Святовита, Свановита).

Известны и другие древние божества света. Из письменных источников практически ничего не известно о Белбоге, который уже упоминался выше. Между тем божество это, известное у южных славян (а также у кельтов) с тем же корнем – Белин(ус), вне всякого сомнения, связано со светом. Неотъемлемый эпитет света – белый (одинаково относящийся к свету и как природному явлению, и как к окружающему миру и Вселенной). В современном языке произошло смещение в значении понятия: «белый» прежде всего относится к соответствующему цвету, краске, хотя и здесь оно не утратило первоначального смысла – «светлый». Есть все основания полагать, что тот же смысл присутствует в топонимах древних городов Белгород и Белград («город света») и названии одного из ответвлений древнерусской нации – белоруссы. В таком случае речь может идти о древних центрах со святилищами света и о народе, связывающем свое происхождение или верования со светом. Особых сомнений происхождение русского слова «белый» не вызывает – по заключению языковедов оно родственно древнеиндийским bhas, bhati («блеск», «свет»), последнее означает также «знание». В древних языках (например, в древнеисландском) слово «бел» употребляется также и в значении «огонь».

Однако этимологические изыскания приводят к еще более интересным языковым параллелям. У древних неиндоевропейских народов – шумеров, вавилонян, ассирийцев, оказывается, тоже было верховное божество по имени Бел с теми же функциями, что и Бел индоевропейцев. В шумеро-аккадской мифологии Бел выступает и как собирательное имя для главных божеств – творцов Вселенной. В соответствии с этим и центральное божество вавилонского пантеона – бог солнца и главный покровитель города Вавилона – Мардук именовался греками Белосом. В космической битве солнцебог Мардук-Белос победил Тиамат – воплощение первозданной тьмы и мирового хаоса. Интересно, что русское слово «тьма» оказывается созвучным шумеро-аккадскому имени Тиамат, имеющему тот же самый смысл.

Вместе с тем в классической вавилонской поэме о сотворении мира «Энума Элиш» («Когда наверху…») Тиамат именуется праматерью. Почему-то на это не обращают внимания. А зря: судя по всему, Тиамат изначально выражала и олицетворяла женскую первосущность, лежащую в основе мироздания. Ее борьба с Мардуком – закодированный отголосок противостояния матриархата и патриархата. И решающая победа солнцебога Мардука символизировала окончательное торжество патриархата.

Имелись и другие божества, чьи светозарные функции ставят их в один ряд светобогов. Их соподчинение в настоящее время установить трудно. Однако нетрудно доказать, что такие древнерусские и общеславянские боги, как «Дый» (упоминается в «Хождении Богородицы по мукам) и Див из «Слова о полку Игореве», этимологически восходят к имени древнеиндийского бога неба Дьяуста (dy-aus – «день», «сияющее дневное небо»).

В древнерусских мифологических и фольклорных представлениях известную роль играла такая женская ипостась светлого дня, как утренняя заря (и звезда – одновременно), Денница. Известно также значение Денницы как падающей звезды (именно звезды, поскольку представление, и тем более правильное истолкование явления метеоритов, относится к более позднему времени). Так, в сборнике XV века «О земном устроении» имеется отдельная глава «О денницах», описывающая падающие звезды, истолкованные как обломки небесного огня. Как и древнее «солонь», образ Денницы характеризует космическое животворящее начало, заключенное в свете, олицетворением которого выступает брачная пара День и Денница (свет околоземный и свет космический). Но скорее всего, если восходить к праславянским общеарийским верованиям, все космические явления (включая землю, воду, небо, огонь) можно представить как самозарождающиеся из света.

В русском мировоззрении почитание женского космического начала в форме девы имеет древнюю историю: от сказочных птицедев до Пречистой Девы – светлого и светоносного божества, впоследствии растворенного в культе Богородицы – хранительницы и покровительницы Руси. Имя Дева не могло не быть в центре мифологического и религиозного притяжения хотя бы потому, что оно – одно из древнейших и важнейших понятий индоевропейской культуры. Как известно, в санскрите devа означает «бог», «жрец»; «владыка», «царь», а также: «небесный», «божественный». Соответственно devi – это «богиня».

Отголоски такого небесно-божественного смысла сохранились в однокоренных словах и словосочетаниях «диво», «диво дивное». Див – одно из древнерусских мифологических существ. В «Слове о полку Игореве» он предупреждает русских воинов об опасности и одновременно предрекает беду. Кроме того, в древнерусской мифологии было известно женское божество – Дева. В широком смысле она – великий охранительный и вдохновляющий символ русского народа. В древнерусском миропредставлении в соответствии с индоевропейской и общемировой традицией Пречистая Дева – воплощение вселенского и солнечного света одновременно: «И явилось на небе великое знамение – жена, облеченная в солнце, под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд» (Откровение святого Иоанна Богослова, 12, 1).

Утренние и вечерние зори – непременные участницы и действующие лица гигантского естественного театрального действия, разыгрываемого матерью-природой на небесах. При этом полярные зори разительно отличаются, скажем, от экваториальных. В преддверии полярного дня северные зори длятся по нескольку часов. Именно такими они описаны в гимнах Ригведы, что наилучшим образом свидетельствует о полярном происхождении наиболее архаичных текстов священной книги древних ариев. В Ригведе собрано около 20 гимнов, посвященных богине утренней зари Ушас – одной из главнейших в ведическом пантеоне, создательнице света, воспламеняющей своими лучами небо, своего отца, с которым богиня находится в кровосмесительном браке (слияние зари и неба воспринималось как акт совокупления). Ушас олицетворяет вечный свет, который был, есть и будет, он исчезает ночью, но только на время; Ушас – гарант его неизбежного возрождения (в этом смысле в Ригведе она именуется «знаменем бессмертия»).

Отзвук имен светозарных божеств слышится в культурах разных эпох и народов: пророк Заратуштра (греч. Зороастр); женские восточные имена – Зара, Зарема, Зарина. Были попытки сблизить с общеиндоевропейскими корнями «зор – зар» (ср. укр. зирка – заря) имя древнеегипетского бога Осириса (Озириса), истолкованного как Зарид, то есть Озаренный или Осиянный. Взаимодействие между индоевропейской и семитско-хамитской культурами и мифологиями на разных отрезках исторического развития бесспорно, как и древние контакты между этносами. Так, статуэтка Осириса была найдена в Томской области (а статуэтка Амона – в Пермской области). Что касается генеологической связи, то следует отталкиваться от подлинного древнеегипетского звучания имени бога Осириса. В европейские языки вошел его древнегреческий эквивалент, который на древнеегипетском языке прочитывается как Усир (это при том, что в древнеегипетском письме гласные звуки отсутствуют). Если сближать смысловое значение Осириса с озаренностью, то напрашиваются и некоторые фонетические параллели: древнеегипетское имя Усир созвучно древнеиндийскому Ушас.

Более того, оба теонима созвучны и имени древнеславянского божества Усеня, который в русской обрядовой поэзии трансформировался в более знакомого современному читателю Авсеня (другие варианты – Овсень, Баусень, Таусень, Говсень). После распада единой индоарийской этнолингвистической общности выделившиеся из нее протославяне стали считать Усеня отцом утренней и вечерней зорь, а в дальнейшем, в ходе дифференциации самих славянских племен Авсень превратился в патрона наступающего нового года, который, в соответствии с древним солярным (солнечным) мировоззрением, начинался не в середине зимы (как сейчас), а с весеннего пробуждения природы. Впрочем, дошедшие до наших дней сведения об Учене-Авсене весьма смутны и противоречивы.

В славянском фольклоре утренняя заря зовется оком (или окном) Божьим. «Зори утренни от очей Господних», – подтверждает Голубиная книга. Отсюда понятна однокоренная родственность слов «заря-зори» с лексическим гнездом: «взор»; «зоркий»; «зрак», «зреть», «позор», «зариться».

Так, о солнце говорили: «По заре зарянской катится шар вертлянский – никому его не обойти, не объехать». Сохранился текст заговора, с которым нагая бабка обносит нагого младенца вокруг бани. «Заря, зарина, заря скорина, возьми с раба Божия младенца зыки и рыки дневные и ночные». По народным поверьям, жизнь ребенка с момента рождения зависит от животворящей силы зари.

У восточных славян и русских утренняя заря (рис. 120), прогонявшая ночь, считалась девой-воительницей, победительницей тьмы и одновременно – матерью солнца, которое она в прямом смысле рожала каждый божий день, подобно тому, как птица сносит яйцо. Такое представление восходит к самым глубинам протоарийского мировоззрения, впоследствии расщепившегося на самостоятельные, но во многом перекрещивающиеся индоевропейские мифологии. Рудиментами первичного миросозерцания можно считать такие русские сказочные образы, как Ненаглядная Красота, Марья Моревна, Царь-девица, которые первоначально, как доказал А.Н. Афанасьев, были тождественны богине утренней зари.

Рис. 120. Заря. Художник Надежда Антипова

Если внимательно проанализировать блок космогонических вопросов, зафиксированный и доживший до наших дней благодаря Голубиной книге, то здесь обнаруживается следующий порядок: за солнцем и месяцем обычно следуют зори (правда, иногда появляется еще и луна, что также свидетельствует о глубокой архаике, ибо, согласно донаучным представлениям, луна и месяц считались разными светилами так же, как зимнее, весеннее и летнее солнце):

От чего зачалася заря утрення?

От чего зачалася и вечерняя?

В тексте, записанном еще Киршей Даниловым, зори даже предшествуют звездам. В любом случае зори – равноправные члены сплоченной семьи дневных и ночных светил. Случайна ли это? Безусловно, нет! Почетное место и основополагающее значение зари досталось Голубиной книге от той эпохи, когда, как только что было уже сказано, слабо дифференцированные индоевропейские племена обитали еще на Крайнем Севере и полярные зори знаменовали рождение солнечного света. В Ригведе богиня утренней зари Ушас разъезжает по небосводу на ослепительной колеснице, запряженной алыми быками (по другим версиям – конями), покровительствует путникам и певцам, приносит богатство и счастье. Ушас рождена солнцебогом Сурьей и одновременно является его инцесуальной супругой.

В фольклоре сохранились и другие осколки древнейшей общеиндоевропейской мифологемы: заря – мать, солнце – сын или дочь. «Без утренней зорюшки солнышко не взойдет», – гласит пословица. В Архангельской губернии записан заговор, обращенный к ночному небу и утренней заре: «Заря-зорница, красная девица, сама мати и царица, светел месяц, часты звезды… Среди ночи приди ко мне хоть красной девицей, хоть матерью-царицей». В новгородской Хлудовской псалтири конца XIII века есть миниатюра: огнеобразная дева несет в руках солнце, имя ее, как гласит подпись, «Зоря утрьняя».

Космическую сущность любви, о чем писали многие мыслители Запада и Востока, – в лапидарной форме выразил Данте: «Любовь, что движет солнце и светила». В народном мировоззрении обнаруживается иной аспект данной темы: сам человек оказывается сыном или дочерью небесных светил, тем самым образуя с ними небесно-космическую семью.

В самые глубины гиперборейского мировоззрения уходит также индоарийское и доиндоевропейское почитание матери-земли. Традиции эти зародились еще в те времена, когда господствовали матриархальные отношения, а мать была главой рода, «царицей» племени и т. п. Именно к ней, к матери сырой земле, обращались русские люди испокон веков:

Каялся-то добрый молодец сырой земли,

Как сырой земли да сырой матери:

«А прости, прости, сыра матери,

И меня прости, покай да добра молодца»<…>

Но и сама мать сыра земля просит перед самим Господом Богом за весь грешный род людской:

Растужилась, расплакалась матушка сыра земля

Перед Господом Богом:

«Тяжел мне, тяжел, Господи, вольный свет!

Тяжелей, много грешников, боле беззаконников!» <…>

Почувствовав приближение смерти, уморенная никонианцами голодом боярыня Морозова, несгибаемая приверженница старой веры, вспоминает прежде всего не христианского Бога и даже не семью свою: «…Не подобно телу моему в нечистоте одежды возлечь в недрах матери своей земли» [выделено мной. – В.Д.]. В самом деле, когда пращуры наши благоговейно говорили «мать-земля», это была не метафора, а интуитивное осознание своей неотделенности от Вселенной в ее земном, планетарном проявлении, своеобразное «почвенничество» в прямом смысле данного слова. Любопытно, что на Русском Севере функции матери-земли были перенесены на водную стихию, поморы говаривали: «Море – наше поле».

В эпических и лирических песнях, сказаниях и мифах многих народов воссоздан образ матери-земли. Сошлемся лишь на один пример: в нем, как в капле воды, отражается преклонение и благоговение людей перед своей естественной заступницей и кормилицей. Образ этот заимствован из якутского героического эпоса «Нюргун Боотур Стремительный»:

Прикреплена ли она к полосе

Стремительно гладких, белых небес —

Это неведомо нам;

Иль на плавно вертящихся в высоте

Трех небесных ключах

Держится нерушимо она —

Это еще неизвестно нам;

Иль над гибельной бездной глухой,

Сгущенным воздушным смерчем взметена,

Летает на крыльях она —

Это не видно нам;

Или кружится на вертлюге своем

С песней жалобной, словно стон —

Этого не разгадать…

Осьмикрайняя, на восьми ободах,

На шести незыблемых обручах,

Убранная в роскошный наряд,

Обильная щедростью золотой,

Гладкоширокая, в ярком цвету

С восходяще-пляшущим солнцем своим,

Взлетающим над землей;

С деревами, роняющими листву,

Падающими, умирая;

С шумом убегающих вод,

Убывающих, высыхая;

Расточающимся изобильем полна,

Возрождающимся изобильем полна,

Бурями обуянная —

Зародилась она,

Появилась она —

В незапамятные времена —

Изначальная мать-земля…

Бессознательное и сознательное поклонение матери-земле, беспрекословное ее приятие как великого материнского первоначала уходит корнями в доисторические времена, в ту эпоху, когда женщина была и прародительницей и вершительницей судеб рода. Высшее предназначение женщины – стать матерью, ее дети должны обеспечить продолжение рода и преемственность в неразрывной цепи поколений. Поэтому совершенно естественно, что архетип Великой матери стал одновременно и архетипом Великой богини (во многих случаях между ними нет никакой разницы). Эта проблема вот уже на протяжении почти двух веков плодотворно исследуется учеными самых различных профилей – философами, религиоведами, мифологами, этнологами, психологами.

Серьезный и во многом уникальный вклад в общенаучную копилку внес известный мыслитель-психоаналитик Карл Юнг (1875–1961). По Юнгу, как и любой другой, архетип матери обнаруживает практически безграничное разнообразие в своих проявлениях. Первыми по важности являются мать, бабушка, мачеха, свекровь (теща); далее идет любая женщина, с которой человек состоит в каких-то отношениях, например, няня, гувернантка или отдаленная прародительница. Затем идут женщины, которых мы называем матерями в переносном смысле слова. К этой же категории принадлежат богини, особенно Богоматерь, Дева, София. Множество вариаций данного архетипа дает мифология.

Другие символы матери в переносном смысле присутствуют в вещах, выражающих цель нашего страстного стремления к спасению: рай, Царство Божье, небесный Иерусалим. Вещи, вызывающие у нас благоговение, такие как церковь, страна, небо, земля, леса и моря (или какие-то другие воды), преисподняя и луна, или просто какой-то предмет, – все они могут быть материнскими символами. Этот архетип часто ассоциируется с местами или вещами, которые символизируют плодородие и изобилие: рог изобилия, вспаханное поле, сад. Он может быть связан со скалой, пещерой, деревом, весной, родником или с разнообразными сосудами, такими как купель для крещения, или цветами, имеющими форму чаши (роза, лотос). Магический круг, или мандала, ввиду его защитной функции, может быть формой материнского архетипа. С ним также ассоциируются полые предметы; духовка, кухонная посуда и конечно же вульва, влагалище, матка и любые подобные им формы.

Российские ученые-этнографы проделали кропотливую исследовательскую работу по выявлению и систематизации остатков древнейших пронимальных[65] традиций и обычаев. Например, к незапамятным временам восходят сакральные представления о дуплах в старых деревьях как символах женского естества и разнообразные магические действия вокруг (вплоть до влазания в такое дупло, символизировавшее материнскую утробу, если, конечно, позволяли размеры древесного проема). В родильных обрядах в качестве символики родов и материнства повсеместно использовались различные полые или дырчатые предметы: от природных камней с углублениями и дырок от сучка в деревянной мебели до квашней, горшков, ведер, горлышек от бутылок и т. д. и т. п. (Подробнее см.: Щепанская Т.В. Пронимальная символика // Женщина и вещественный мир культуры у народов Европы и России. СПб., 1999.)

Помимо главнейшей функции женщины – потенциальной или реальной роженицы и продолжательницы рода – с ней также ассоциируются и такие качества, как материнская забота и сочувствие; магическая власть женщины; инстинкт, мудрость и духовное возвышение; все, что отличается добротой, заботливостью или поддержкой и способствует росту и плодородию. Мать – главенствующая фигура там, где происходит магическое превращение и воскрешение, а также в подземном мире с его обитателями. В негативном плане архетип матери может означать нечто тайное, загадочное, темное: бездну, мир мертвых, все поглощающее, искушающее и отравляющее, то есть то, что вселяет ужас и что неизбежно, как судьба. Все эти атрибуты архетипа матери можно выразить формулой «любящая и страшная мать». Наиболее знакомым нам историческим примером двойственной природы матери является образ Девы Марии, которая является не только матерью Христа, но также, согласно средневековым аллегориям, и его крестом. В Индии «любящей и страшной матерью» является парадоксальная Кали (рис. 121).

Земля как мать представлялась живым и жизнедарующим началом, поскольку она плодоносит так же, как плодоносят люди, животные или растения. Отсюда распространенные во многих древних (и не только в древних) культурах сопоставления плодоносящего поля и деторождающей женщины. А земледельческий труд отождествлялся с актом зарождения жизни, где вспахивающее орудие труда – от заостренного кола и мотыги до сохи и плуга – постоянно сравнивалось с мужским детородным органом – фаллосом, без которого немыслимо никакое плодоношение земли. У народов, находящихся на низкой ступени развития, сохранилось немало древних обычаев, связанных с культом земли: возложение только что родившегося ребенка на землю, обязательное погребение детей, вынос больных и умирающих на голую землю с целью возможного исцеления и др. Многие из этих обычаев глубоко и всесторонне проанализированы в классическом труде немецкого исследователя древней мифологии Альбрехта Дитериха (1866–1908), который называется: «Мать земля» (1905). Почитание матери-земли было связано и с кровавыми ритуалами и жертвоприношениями. В древности они процветали повсеместно, но кое-где дожили до ХIХ века. Именно данное обстоятельство и позволило их изучить и описать. Дж. Дж. Фрэзер в своем многотомном труде «Золотая ветвь» подробно рассказал и привел множество примеров человеческих жертвоприношений в честь матери-земли, распространенных среди различных народов мира.

Рис. 121. Богиня Кали – олицетворение Шакти (изначальной энергии, женской сущности Вселенной). Современная индийская миниатюра

Печальные традиции человеческих жертвоприношений повсеместно соблюдались и в связи с оборонительным строительством. Доказательство тому – хорошо известный и неоднократно описанный магический ритуал в честь матери сырой земли – жестокий обычай зарывать в основание строящихся крепостей живую девушку. Отсюда все эти многочисленные «девичьи башни», разбросанные по разным странам, и легенды о горючих девичьих слезах. Сколько же башен старых русских крепостей покоится на костях таких невинных жертв! Даже стихи про то есть:

<…> «Пусть погибнет она за весь город одна,

Мы в молитвах ее не забудем;

Лучше гибнуть одной, да за крепкой стеной

От врагов безопасны мы будем!»

И, лопату схватив и земли захватив,

На Алёну он бросил в могилу,

А за ним и другие уж стали бросать,

Чтоб ее поскорей задушило.

И в смущенье немом все стояли кругом,

Лишь проворно работали руки,

Но никто не глядел и взглянуть не посмел

На несчастной предсмертные муки.

Только солнце одно рассказать бы могло,

Что пред смертью она испытала,

Как ей горе-слеза застилала глаза,

Как несчастная билась… дрожала…

Вот исчезло чело… вот и всю занесло…

Вот с краями могила сровнялась…

И от жертвы живой за обычай людской

И следа на земле не осталось.

А.С. Гацисский. Коромыслова башня

Аналогичные факты известны и из истории других народов. В ХVI веке в Ассаме на северо-востоке Индии при строительстве храма по приказу тамошнего раджи было умерщвлено и зарыто под фундамент 140 человек. Но и в ХХ веке в Индии был зафиксирован факт, когда при возведении моста через реку строители потребовали принести в жертву и положить под сваи несколько детей. Традиционные жертвы приносились не одной только матери сырой земле, но и водной стихии – морю, рекам, озерам, колодцам. Отголоски подобных ритуалов запечатлены, как уже говорилось выше, в былине о Садко (принесение в жертву самого себя) и в популярной песне о Стеньке Разине, написанной на основе народной легенды (пожертвование Волге персидской красавицы-княжны). В русской агиографической (житийной) литературе также говорится о древнерусском языческом обычае приносить жертву рекам и озерам (например, в Муромском крае).

Одной из главных причин поклонения женщине как Великой богине, воплощенной в матери-земле, явилось также и то, что именно с женщин – собирательниц плодов земли зачалось искусство земледелия, сохранение семян и выращивание растений. Все это, вместе взятое, и слилось в священное таинство, олицетворением коего явилась женщина-мать, роженица и рожаница – рожающая детей и рождающая в эзотерическом союзе с землей урожай, обеспечивающая продолжение собственного рода и сохраняющая преемственность в жизни растительного (а затем и животного) царства. Она – сама царица в этом мире, она – богиня (Деметра, Кибела, Рожаница, Гея, Рея, Мать Сыра Земля).

Земля – мать всего сущего, считали эллинские мыслители: «все рождает земля, и все берет она опять». Самые таинственные Элевсинские мистерии у афинян были связаны с культом земли. Участники сакраментальных актов спускались в подземный храм матери-земли Деметры и тем самым превращались в ее детей, дабы подготовить в недрах подземной богини к новому рождению после смерти из лона божественной матери. Что именно происходило в подземельях храма Деметры, известно лишь в общих чертах: каждый участник Элевсинских мистерий был связан обетом молчания, нарушение которого было хуже смерти – и потому никто не оставил никаких свидетельств. Элевсинские мистерии надолго аккумулировали и законсервировали в символическо-закодированной форме древнейшую память о мифическом прошлом эллинов, включая и гиперборейскую старину.

Общеславянские и русские мифы о земле-матери очень древнего происхождения – они пронизывают все исторические эпохи, различие между которыми весьма условно. Вплоть до наших дней сохранились песни и заговоры о матери-земле, к которой русский человек обращается в решающую минуту:

Гой, земля еси сырая,

Земля матерная,

Матерь нам еси родная!

Всех еси нас породила,

Воспоила, воскормила

И угодьем наделила…

В «Сказании о Мамаевом побоище» есть потрясающий своим гуманизмом фрагмент: мать-земля перед Куликовской битвой плачет о детях своих – русских и татарах, которым только еще предстоит погибнуть в кровавой сече. Один из сподвижников князя Дмитрия Донского – Дмитрий Волынец – приник к земле правым ухом и услышал «землю рыдающую двояко: одна сторона – точно женщина громко рыдает о детях своих на чужом языке, другая же сторона – будто какая-то дева вдруг вскрикнула громко печальным голосом, точно в свирель какую, так что горестно слышать очень».

Для русского человека земля всегда была матерью и покровительницей всех людей: она не только забирает их после смерти, но и является источником всего живого. «Земля, земля, мати сырая! Всякому человеку земля отец и мать!» – говорится в одном из духовных стихов. А Голубиная книга расшифровывает:

Телеса наши – от сырой земли,

Кости крепкие – от камени,

Кровь – руда от Черна моря,

Наши помыслы – от облак небесных.

Земля-заступница дает человеку силу и могущество, стоит только к ней прикоснуться. Сказочные герои, ударяясь о землю, превращаются в богатырей, обретают силу великую. Земля одновременно и судья, искупительница грехов. Клятва землею – одна из самых древних, страшных и крепких. При этом землю целовали и даже ели. Первый русский мыслитель-экономист Иван Тихонович Посошков (1652–1726) в своей «Книге о скудости и богатстве» приводит факты, когда крестьяне, поклявшиеся землей (с дерном на голове), не сдержавшие данного слова и уличенные во лжи, умирали прямо на меже.

В народе говорили: «Не лги – земля слышит»; «Грех землю бить – она наша мать». Или: «Питай – как земля питает, учи – как земля учит, люби – как земля любит». Отсюда же строжайший запрет до 25 марта вбивать в землю колья – иначе она отомстит засухой. Хорошо известен обычай: отлучаясь надолго, брать с собою щепотку родной земли и носить ее на груди в ладанке. Русский народ, Родина, родная земля для русских людей – понятия неразделимые.

С возникновением земледелия начала доминировать идеология крестьянина-землепашца. Выразителем и олицетворением ее стал былинный богатырь Микула Селянинович (рис. 122). Первый русский оратай – любимый сын матери сырой земли и русского крестьянства. В почесть ему, милостивому кормильцу и поильцу, справлялись коллективные пиры – столованья на братчинах – микулищинах, пелись громкие микульские песни в день именин Матери Сырой Земли:

Микула-свет, с милостью

Приходи к нам, с радостью,

С великою благостью…

Мать сыра земля добра,

Уроди нам хлеба,

Лошадушкам овсеца,

Коровушкам травки!..

В древней обрядовой песне этой закодированы сразу три символа русских крестьян – корова, лошадь и мать сыра земля, объединенные общим символом, к тому же выразителем света, Микулой Селяниновичем. В литературе отмечено, что традиционный языческий праздник в честь оратая Микулы Селяниновича впоследствии перевели на христианского святого, Николая Чудотворца. Оттого-то на Руси так Николу милостивого и почитают. Весенний праздник в честь святого Николы (Миколы) был специально приурочен к празднику матери сырой земли, что любит «Миколу и его род». Вот почему на Руси сходятся два народных праздника: первый – «Микула с кормом» (Никола-великий) – 9 мая по старому стилю; другой – «именины матери сырой земли» – 10 мая.

Рис. 122. Микула Селянинович. Художник Константин Васильев

Микула Селянинович – носитель тяги земной, то есть в прямом смысле – силы матери земли. Он носит силу матери сырой земли в сумочке за плечами, легко обгоняя самого могучего старорусского богатыря Святогора. Тяга земная, заключенная в котомке, легко прикасается к своему источнику, питаясь необъятной силой матери-земли, чтобы затем вновь вернуться на плечи Микулы, и передается сполна крестьянскому богатырю. Но точно таким же в античной мифологии был великан Антей, сын Посейдона и Геи, который черпал свою нечеловеческую силу, прикасаясь к матери-земле. Несомненен и общий индоевропейский источник происхождения двух, казалось бы, совершенно несходных образов. Функциональное сходство тем не менее практически абсолютное: оба героя черпают свою необъятную силу у одной и той же матери – Геи-земли. Конец вот только у героев разный: Антея задушил Геракл, оторвав его от земли и лишив тем самым силы, а равному по силе Микуле не нашлось ни среди людей, ни среди богатырей, ни среди богов.

Мать сыра земля всегда выступала ядром русской идеологии. Достаточно сопоставить два периода – очень далекий, связанный с предысторией Руси, и недавний, когда древние образы по-новому переосмыслялись русскими мыслителями. Древний миф о земле и солнце сохранили для нас русские раскольники, скрывшиеся от преследования в заволжских лесах. Нижегородские легенды вдохновили А.Н. Островского на создание сказки о Снегурочке, погубленной солнцем-Ярилой. Более древний миф о браке земли и солнца донес роман П.И. Мельникова-Печерского «В лесах»:

«Вот сказание наших праотцов о том, как бог Ярила возлюбил Мать Сыру Землю и как она народила всех земнородных.

Лежала Мать Сыра Земля во мраке и стуже. Мертва была – ни света, ни тепла, ни звуков, никакого движения.

И сказал вечно юный, вечно радостный светлый Яр: «Взглянем сквозь тьму кромешную на Мать Сыру Землю, хороша ль, пригожа ль она, придется ли по мысли нам?»

И пламень взора светлого Яра в одно мгновение пронизал неизмеримые слои мрака, что лежали под спавшей землею. И где Ярилин взор прорезал тьму, там воссияло Солнце Красное.

И полились через солнце жаркие волны лучезарного Ярилина света. Мать Сыра Земля от сна пробуждалася и в юной красе как невеста на брачном ложе раскинулась… Жарко пила она золотые лучи живоносного света, и от того света палящая жизнь и томящая нега разлились по недрам ее.

Несутся в солнечных лучах сладкие речи бога любви, вечно юного бога Ярилы: «Ох, ты гой еси, Мать Сыра Земля! Полюби меня, Бога светлого, за любовь за твою я украшу тебя синими морями, желтыми песками, зеленой муравой, цветами алыми, лазоревыми, народишь от меня милых детушек число несметное…»

Любы Земле Ярилины речи, возлюбила она бога светлого и от жарких его поцелуев разукрасилась злаками, цветами, темными летами, синими морями, голубыми реками, серебристыми озерами. Пила она жаркие поцелуи Ярилины, и из недр ее вылетали поднебесные птицы, из вертепов выбегали лесные и полевые звери, в реках и морях заплавали рыбы, в воздухе затолклись мелкие мушки да мошки… И все жило, все любило и все пело хвалебные песни: отцу-Яриле, матери – Сырой Земле.

И вновь из Красного Солнца любовные речи Ярилы несутся: «Ох, ты гой еси, Мать Сыра Земля! Разукрасил я тебя красотою, народила ты милых детушек число несметное, полюби меня пуще прежнего, народишь от меня детище любимое».

Любы были те речи Матери Сырой Земле, жадно пила она живоносные лучи и народила человека… И когда вышел он из недр земных, ударил его Ярила по голове золотой возжой – ярой молнией. И от той молоньи ум в человеке зародился.

Ликовала Мать Сыра Земля в счастье, в радости, чаяла, что Ярилиной любви ни конца, ни края нет… Но по малом времени красно солнышко стало низиться, светлые дни укоротились, дунули ветры холодные, замолкли птицы певчие, завыли двери дубравные, и вздрогнул от стужи царь и владыка всей твари дышащей и не дышащей.

Задумалась Мать Сыра Земля и с горя-печали оросила поблекшее лицо свое слезами горькими – дождями дробными.

Безмолвен Ярило.

«Не себя мне жаль, – плачется Мать Сыра Земля, сжимаясь от холода, – скорбит сердце матери по милым детушкам».

Говорит Ярило: «Ты не плачь не тоскуй, Мать Сыра Земля, покидаю тебя ненадолго. Не покинуть тебя на время – сгореть тебе дотла под моими поцелуями. Храня тебя и детей наших, убавлю я на время тепла и света, опадут на деревьях листья, завянут травы и злаки, оденешься ты снеговым покровом, будешь спать-почивать до моего приходу… Придет время, пошлю к тебе вестницу – Весну Красну, следом за Весною я сам приду».

Плачется Мать Сыра Земля: «Не жалеешь ты, Ярило, меня бедную, не жалеешь, светлый Боже, детей своих! …Пожалей хоть любимое детище, что на речи твои громовые отвечало тебе вещим словом, речью крылатою… И наг он и слаб – сгинуть ему прежде всех, когда лишишь нас тепла и света…»

Брызнул Ярило на камни молоньей, облил колючим взором деревья дубравные.

И сказал Матери Сырой Земле: «Вот я разлил огонь по камням и деревьям. Я сам в том огне. Своим умом-разумом человек дойдет, как из дерева и камня свет и тепло брать. Тот огонь – дар моему любимому сыну. Всей живой твари будет на страх и ужас, ему одному на службу».

И отошел от Земли Бог Ярило… Понеслися ветры буйные, застилали темными тучами око Ярилино – красное солнышко, понесли снега белые, ровно в саван окутал в них Мать Сыру Землю. Все застыло, все заснуло, не спал, не дремал один человек – у него был великий дар отца Ярилы, а с ним и свет и тепло…

Так мыслили старорусские люди о смене лета зимою и о начале огня.

Оттого наши праотцы и сожигали умерших: заснувшего смертным сном Ярилина сына отдавали живущему в огне отцу. А после стали отдавать мертвецов их матери – опуская в лоно ее.

Оттого наши предки и чествовали великими праздниками дарование Ярилой огня человеку. Праздники те совершались в долгие летние дни, когда солнце, укорачивая ход, начинает расставаться с землею. В память дара, что даровал Бог света, жгут купальские огни. «Что Купала, что Ярило – все едино, одного Бога звания».

Рис. 123. Богородица. Ярославская икона

В народном мировоззрении образ матери сырой земли сливался с образом Богородицы, что давало основание официальным представителям церкви постоянно говорить о двоеверии русского человека. Оба образа действительно тождественны, точнее было бы даже говорить о двух ипостасях одного и того же образа Великой матери, ведущего свое происхождение из незапамятных времен общечеловеческой культуры. Богородица была всегда объектом поклонения русских людей, а еще раньше – их праславянских и общеарийских предков. Под тем же именем. Лишь впоследствии христианство приспособило к испокон веков существовавшим традициям новую идеологическую концепцию и евангельскую историю о Марии – матери Иисуса Христа. Русский публицист Д.Ф. Самарин совершенно справедливо отмечал уже в начале ХХ века: «Русская Богородица более похожа на “Матушку сырую земельку”, которая всех нас любит, поит и кормит (Богородица как мировая Душа, София), чем на историческую Деву Марию. Она-то “Сострадательнейшая Матушка наша” и была причиною отказа от ортодоксального христианского отрицания язычества, виновницей примирения древнего язычества и христианства».

Рис. 124. Богиня Исида. Роспись из гробницы Рамсеса IV

Рис. 125. Языческая богиня. Русская вышивка

Новая Богородица впитала в себя многие черты, присущие Великой матери. Даже каноны иконографии остались прежними. Особенно это характерно для изображения Великой матери – Великой богини – Богородицы с распростертыми для благословения руками. Изображения, точнее их код, были одними и теми же и на русских православных иконах (рис. 123), и у древних египтян (рис. 124), и на русских вышивках, воспроизводящих Великую богиню в ее различных языческих ипостасях (рис. 125).

Глава 4

Что от них сохранилось

Сохранилось – и очень многое! Прежде всего, это – мы сами, потомки древних индоевропейцев, наследники гиперборейских времен, носители культурных традиций, появившихся еще в ту далекую эпоху. Впрочем, такую уж далекую? Если считать по демографическим канонам, то на одно столетие, как уже говорилось, приходится три поколения. Тысяча лет – это всего лишь тридцать поколений. А пять тысяч лет – сто пятьдесят поколений. Ровно столько «ступенек вниз» отделяют нас от последних индоарийских миграционных волн, прокатившихся по просторам Евразии. А пятьдесят пять поколений назад были живы еще последние из гиперборейцев, о которых писал, к примеру, Лукиан из Самосаты (II век н. э.).

От гиперборейских времен сохранилось множество древнейших традиций и верований, ритуальных навыков, сакральных символов и текстов, устойчивых мифологем и фольклорных образов. Этому по существу и посвящена настоящая книга. Однако сохранились еще и материальные следы стародавних времен. Например орнамент. По архаичным орнаментам, как по опорным пунктам и вехам памяти, можно восстановить далекое прошлое народов России и основные этапы становления и развития человеческого бытия.

В.В. Стасов в уже ставшем классическим труде «Русский народный орнамент» (1872 год) писал:

«Орнаменты всех вообще новых народов идут из глубокой древности, а у народов древнего мира орнамент никогда не заключал ни единой праздной линии. Каждая черточка тут имеет свое значение, является словом, фразой, выражением известных понятий, представлений. Ряды орнаментики – это связная речь, последовательная мелодия, имеющая свою основную причину и не назначенная для одних только глаз, а также для ума и чувств».

Среди древнейших знаков и символов, раскрывающих суть господствующих некогда социальных отношений, треугольники и ромбы. Традиционно их орнаментальная конфигурация связывается с изображением женского естества и начала, но, так сказать, в разных «проекциях»: треугольник представляет женские гениталии с их внешней стороны («дельта Венеры»); ромб – в более откровенном – вагинальном – ракурсе. С этой смысловой нагрузкой треугольный и ромбический орнамент распространился и закрепился в культурах всех народов и континентов.

Рис. 126. Русская женская рубаха с ромбическим орнаментом

Рис. 127. Ромбическо треугольный орнамент на русском полотенце

Не составляют исключения славянские и русские народные традиции (рис. 126). Кстати, в русском вышивальном искусстве хорошо известны и комбинированные узоры, в которых ромб составляется из треугольников (рис. 127). От поколения к поколению передавалось искусство изображения и понимания незатейливой на первый взгляд символики: в действительности в ней заложен глубочайший смысл. Никакие социальные и идеологические катаклизмы не смогли вытеснить из народной памяти завещанное предками.

Бесхитростные образы и сюжеты, вышитые на одежде (рис. 128) или полотенцах, нарисованные на посуде или прялках, несли емкую мифопоэтическую и мировоззренческую информацию. Сколько, к примеру, может сказать знатоку один только узор на конце кружевного полотенца, вышитого в начале ХХ века Лукерьей Елисеевной Студенковой из села Язовая Верх-Бухтарминской волости Томской губернии? Искусствоведческая и мировоззренческая экспертиза произведена Л.М. Русаковой и приводится в ее монографии «Традиционное изобразительное искусство русских крестьян Сибири» (Новосибирск, 1989) (фотографии полотенца из-за низкого полиграфического качества ее воспроизведения здесь не дается):

«Горизонтально организованная композиция трехчастна. В центре нижней ее части фронтально изображено дерево, справа и слева от него – два оленя в геральдической позе. <…> Дерево, изображенное в узоре, не существует в природе. Присмотримся к нему повнимательнее. Его ствол четко делится на две части. Нижний конец дерева представляет собой треугольник, обращенный вершиной вниз [выше говорилось, что это – общемировой символ женского естества. – В.Д.], от которого слева и справа от ствола тянутся вверх изогнутые “росточки”. В средней части ствол имеет три пары коротких “веток”, чуть ниже, на “ветках” подлиннее, – два гипертрофированных плода. Венчает дерево пышный цветок… <…> В узоре полотенца воплощен структуированный Космос. В нем четко представлена трехчастная вертикальная организация пространства Вселенной: нижний мир – корень и ростки, средний – ветки и плоды, верхний – цветок, что соответствует подземной, земной и небесной сферам мироздания. Трехчастность по вертикали соответствует прошлому – настоящему – будущему; в генеалогическом преломлении – это: предки – нынешнее поколение – потомки. Вместе с тем дерево разделяет и одновременно сводит воедино основные бинарные семантические противопоставления: небо – земля, земля – преисподня, день – ночь, лето – зима, правое – левое, жизнь – смерть, доля – недоля и т. д.

Рис. 128. Ромбические узоры на смоленских орнаментах. Из коллекции Г.И. Гирвиц

<…> Треугольник, обращенный вершиной вниз, в данном контексте полисемантичен. В изобразительном искусстве треугольник как знак уже со времен верхнего палеолита символизировал женский образ. В ритуальных фигурках трипольской культуры 3-го тысячелетия до н. э. треугольник натуралистически подчеркивал признак женского пола. Ту же семантику он несет и на женских статуэтках анауской культуры эпохи бронзы. В рассматриваемом узоре полотенца треугольник в основании дерева, вероятно, символизирует женское порождающее начало, связанное с землей, а вместе с деревом – порождением земли – является воплощением женского Божества, отождествлявшегося с деревом».

Конец полотенца обрамлен ромбическим узором, который, по справедливому выводу исследовательницы, символизирует все то же женское естество и плодородие. В отечественной литературе (в основном благодаря авторитету академика Б.А. Рыбакова) в настоящее время возобладала точка зрения, согласно которой ромбический орнамент с точкой посередине представляет собой символ засеянного поля (рис. 129). Здесь налицо явный рецидив вульгарно-социологического подхода, требующего во всех предметах и явлениях материальной культуры (включая декоративно-прикладное искусство) отыскивать следы односторонне понимаемой производственной деятельности. Причем под ней мыслится исключительно хозяйственная деятельность, основанная на коллективном или индивидуальном труде. К сожалению, данный искаженно трактуемый тезис совершенно не соответствует тому, что изначально вкладывалось в понятие производства. Один из общепризнанных во всем мире авторитетов по данному вопросу – Фридрих Энгельс (1820–1895) – в своем классическом труде «Происхождение семьи, частной собственности и государства» (словно предчувствуя возможность искажения своей позиции в будущем) подчеркивал:

«<…> Определяющим моментом в истории является в конечном счете производство и воспроизводство непосредственной жизни. Но само оно, опять-таки, бывает двоякого рода. С одной стороны – производство средств к жизни: предметов питания, одежды, жилища и необходимых для этого орудий; с другой – производство самого человека, продолжение рода».

Рис. 129. Трипольские статуэтки с отпечатками зерен или со знаками засеянного поля

И вообще, что означает: «бытие определяет сознание»? В первую очередь, собственное бытие человека и определяет его индивидуальное сознание. Аналогичным образом обстоит и с сознанием общественным, обусловленным реалиями формационного бытия. Конкретный индивид живет прежде всего по законам от природы заложенных в нем интересов и потребностей (включая и потребность продолжения рода), а вовсе не по предписаниям каких-либо абстрактных императивов и спекулятивных конструкций, рожденных в голове вдохновенного теоретика, который упорно пытается навязать их всему миру, подгоняя тем самым – вольно или невольно – неисчерпаемое богатство жизни под призрачные абстракции.

Естественно, что общественные формации и государственный строй не могут не влиять на характер воспроизводства человеческого рода, но только в конечном счете и в виде некоторой средне-результирующей линии. Каковы бы ни были экономический строй, форма правления или идеологическая доминанта – влечение существ противоположного пола друг к другу во все времена остается одинаково неотвратимым; процессы зачатия, вынашивания плода и роды никоим образом не станут зависимыми от того, какая нынче партия у власти, а народившийся младенец будет искать чмокающими губами материнскую грудь и получать причитающееся ему молоко, не обращая никакого внимания на то, какой очередной политический самодур издевается в настоящий момент над народом.

Ортодоксальные последователи того же Энгельса на протяжении десятилетий ухитрялись не замечать ключевой фразы о производстве самого человека и продолжении рода, что конечно же просто обязано было получать отражение в любых надстроечных феноменах. Потому-то – из-за какой то совершенно непонятной, чуть ли не пуританской стыдливости – вместо вполне естественного выявления в ромбическом орнаменте сексуальных мотивов и была придумана легенда о «распаханном и засеянном поле». Ее даже ухитрились спроецировать на территории, где земледелие из-за суровых климатических условий сроду не практиковалось: у народов Крайнего Севера, в глаза не видевших сельскохозяйственных орудий и понятия не имеющих, как с ними обращаться, ромбы и треугольники распространены не менее, чем у исконных земледельцев – жителей Черноземья. Да и коренится ромбический орнамент в таких доисторических глубинах, когда земледелием вообще еще никто не занимался. Зато всегда занимались, и независимо от хозяйственной формации – производством и воспроизводством себе подобных.

Согласно давно установившемуся и в общем-то даже не дискутируемому в мировой науке мнению, ромб обозначает женское детородное начало вообще и женские гениталии (vulva и vagina) в частности. При этом «чистый» ромб символизирует девственность (в том числе и Божественную непорочность Девы Марии), а ромб с точкой посередине – утрату девственности (дефлорацию), зрелую или рожавшую женщину (см., напр.: Купер Дж. Энциклопедия символов. М., 1995. С. 277; Тресиддер Дж. Словарь символов. М., 1999. С. 310).

Треугольники и ромбы являются элементами и ковровой орнаментики, и янтр – тантрических диаграмм для медитации. В настоящее время, после чуть ли не полной утраты былых традиций, сохранившийся практически в первозданном виде орнамент никакой экспрессивной сексуальной нагрузки давно уже не несет. Однако половая принадлежность по-прежнему сохраняется, и узоры, берущие свое начало в матриархальных глубинах, как и тысячи лет назад украшают в основном женскую одежду, предметы женского быта и обихода или же свадебное убранство невесты.

* * *

По всему миру встречаются самые разнообразные формы мегалитов (от греч. megas – «большой» + lithos – «камень») – огромных камней культового предназначения (рис. 130) или сооружений из таких камней. Многие из них сохранились со времен матриархата и патриархата и связаны с сексуальными представлениями наших пращуров. Так, в античную эпоху на всех дорогах древней Эллады встречались «гермы» (переводится как «груда камней», «каменный столб»). Они устанавливались на дорогах для указания расстояний и представляли собой закругленный столбовидный стержень с тщательно обработанной головой и подчеркнуто выраженным мужским половым органом – фаллосом в приапическом[66] (возбужденном) или спокойном состоянии.

Ту же самую смысловую нагрузку несут и древние стоячие камни – менгиры (от бретонского слова menhir – men – «камень» + hir – «длинный»), встречающиеся по всему миру – от Западной Европы (рис. 131) до Океании (рис. 132).

Небольшие менгиры по сей день сохраняются и оберегаются на крестьянских полях, где им приписывается тот же магический смысл, что и в глубокой древности. Даже в Марокко один французский этнограф зафиксировал факт почитания менгира, торчащего посреди поля. При этом феллах объяснил, что священное изваяние мужского детородного органа, посланное ему самим Богом, обеспечивает оплодотворение поля и гарантию урожая: «…Когда Аллах призвал воду с небес [имеется в виду роса. – В.Д.], именно камни сохраняли ее, без них это поле было бы таким же бесплодным, как дорога…»

Целые комплексы менгиров были открыты во время экспедиции Рерихов в Гималаи, Тибет и другие регионы Центральной Азии. Так, в До-Ринге, возле соленого озера Пангонг, Рерих и его сын обнаружили значительный по размерам комплекс: восемнадцать параллельных рядов менгиров и каменных плит, ориентированных с запада на восток и ведущих к двум полукружиям менгиров. В центре высились еще три каменные колонны и алтарный стол. По словам Рериха, этот грандиозный комплекс в самом центре Тибета имел точно такую же структуру, как знаменитая аллея каменных столбов в Карнаке во Франции. Ученый обнаружил также несколько других подобных комплексов и множество менгиров, разбросанных по всему Тибету. Некоторые древние менгиры стали объектами поклонения буддистов.

Рис. 130. Мегалиты по В. Авинскому

Другие виды мегалитов – дольмены (рис. 133) – имитировали женские половые органы и предназначались для ритуала магического соития. Отверстие в каменной камере предназначалось для проникновения солнечного или лунного света, в данном случае солнечный или лунный луч символизировал космический (мужской) детородный орган, проникающий в каменное лоно с целью астрального совокупления (для имитации имелся также и каменный аналог светового фаллоса, как это практиковалось у адыгских и других народов Кавказа). Сохранились также свидетельства о том, что древние кельты отправляли танцевально-оргиастический культ вокруг каменных менгиров-фаллосов. Все это – отголоски каменного века, когда мать-пещера, спасительница и охранительница не одного поколения первобытных людей, ассоциировалась также и с женской утробой, куда после долгой ночи проникали солнечные лучи, олицетворявшие фаллосы.

Рис. 131. а) менгир в Бретании (Франция); б) стоячий камень Ан Карра; в) стоячий камень Клах Мик Леойд

Внутри дольменов нередко находятся человеческие останки – полные скелеты или их фрагменты. Это дало основание предположить: «каменные сундуки» предназначались для захоронения умерших и являются примитивными гробницами или склепами (рис. 134). Но почему же тогда внутри каменных гробов одни только кости – иногда вперемешку и сразу от многих людей? Ведь в последний путь во все времена было принято отправлять в лучшем одеянии, в украшениях, с оружием, утварью и т. п. Напрашивается иной, совсем безотрадный, но наиболее вероятный вывод: каменные дольмены предназначались для матриархальных обрядов, сопровождавшихся кровавыми человеческими жертвоприношениями. Останки жертв – в основном мужчин – складывались в каменные ящики с круглым отверстием, что символизировало женскую утробу.

Рис. 132. Менгиры на островах Фиджи

Большинство мегалитических памятников (как естественных, так и искусственных) символизирует соответствующие аспекты ожесточенного противоборства матриархата и патриархата, завершившегося гармоническим единством и взаимотерпимостью полов. О деталях и перипетиях былого великого противостояния современной науке практически ничего не известно, за исключением косвенных данных археологии, фольклора и этнографии. Лишь немые каменные свидетели напоминают о страстях, кипевших повсюду много тысячелетий тому назад. Да «воротца» при въездах в поселения (особенно в сельской местности), вроде бы несущие чисто эстетическую нагрузку (ибо ничего не запирают), а на самом деле являющиеся отголоском древнейших матриархальных времен и имитирующие в вещественно-символической форме то, что всегда в первобытном сознании олицетворяла пещера, а именно – vagina. Кроме того, природа и космос также мыслились как детородные первоначала, обусловливающие сексуальное поведение всего живого и в особенности людей. Именно в космическо-небесных силах видели первоисточник сексуальной энергии – мужской и женской. В наибольшей степени данный аспект был развит в тайных оргиастических мистериях и ритуалах; их естественными декорациями и выступали древние рукотворные мегалиты.

Рис. 133. Дольмен близ Гелинджика. Фото С. Валганова

Огромные каменные менгиры, наподобие тех, что повсюду встречаются в Евразии, можно встретить и в других местах. Фаллоподобные камни внутри и рядом со святилищами – повсеместное явление мировой культуры, молчаливо свидетельствующее о былой борьбе матриархата и патриархата. При утверждении и экспансии мировых религий вновь храмы нередко воздвигались на месте прежних святилищ, символизируя тем самым окончательное сокрушение прежнего культа. При этом камни, являвшиеся объектом языческого поклонения или частью культовых сооружений, как правило, сохранялись и вмонтировались в сооружаемые христианские храмы. В конце XIV века посланец Тевтонского ордена граф Конрад Кибург посетил Литву, в то время сравнительно недавно порвавшую с язычеством. Известен подробный дневник этого путешествия. В частности, немецкий лазутчик описывает кафедральный собор в Вильне, воздвигнутый на месте языческого святилища с использованием его каменных стен и, быть может, других элементов, например, множества массивных столбов внутри храма. Отмечается также, что алтарь намеренно был установлен в том месте, где когда-то горел неугасаемый огонь Перкунаса (литовский эквивалент русского Перуна). В окрестности Вильны граф также встречал повсюду разрушенные каменные святилища язычников, посвященные разным божествам, на их месте строились христианские храмы. Под собором Святого Стефана в Вене и поныне существуют катакомбы с остатками языческого алтаря. Точно так же испанские конкистадоры после разгрома империй ацтеков и инков воздвигли католические соборы в Мехико и Куско на месте разрушенных до основания храмов Солнца.

Рис. 134. Реконструкция одного из северокавказских дольменов

Как отмечают авторитетные историки русской церкви, фаллоподобные камни, наряду со священными деревьями, долгое время сохранялись вблизи православных храмов – особенно в сельской местности. Правда, постепенно древнеязыческие камни стали связывать с культом христианских святых, а фаллообразные столбы – «дополнять» до фигуры креста. Древнее почитание камней в скрытом виде сохранилось и в самом христианстве. Святые места в Иерусалиме, связанные с распятием и воскресением Христа, объединяют несколько священных камней: Голгофу – скалу, где покоился исполинский череп праотца Адама, окропленный кровью Спасителя; сам Гроб Господень, представляющий узкую каменную пещеру и камень близ нее, на котором сидел ангел, возвестивший о воскресении Христа.

В русской житийной литературе тоже отмечены факты поклонения камням, – как правило, большим. Еще в XIX веке в Одоевском уезде Тульской губернии окрестные жители «клали требы» двум большим камням, прозванным Баш и Башиха. Столбы – объекты поклонения православного люда – не обязательно и не всегда были каменными. Польский путешественник и дипломат Эрих Лассота, направленный в конце ХVI века императором Священной Римской империи к запорожским казакам, обнаружил огромный культовый деревянный столб не где-нибудь, а в одной из пещер Киево-Печерской лавры (!), возле каменной гробницы великана-богатыря Чоботка, прозванного так за то, что сумел перебить нападавших врагов сапогом-чоботом. Вопрос о тождественности Чоботка и Ильи Муромца (на чем настаивают некоторые ученые) остается открытым, так как, по свидетельству все того же Лассоты, могила Ильи находилась совсем в другом месте – в разрушенном пределе Софийского собора. «Против того алтаря [где похоронен Чоботок. – В.Д.], – описывает польский путешественник, – стоит деревянный столб во всю высоту пещеры, такой толщины, что человек может обнять его руками. Рассказывают, что человек, страждущий тяжкою болезнью, излечивается, если, быв привязан к этому столбу, проведет ночь в таком положении».

Существует множество объяснений назначения мегалитических сооружений. В прошлом доминировали культово-оргиастические истолкования древнекаменных комплексов: кромлехи именовались храмами, дольмены – гробницами, менгиры – кумирами. Ныне возобладал естественно-научный подход: в кромлехах усматривают древние обсерватории, в дольменах – астрономические и физические приспособления, геомагнитные и чуть ли не физиологические установки.

В данном направлении интересную гипотезу высказали украинские ученые Р.С Фурдуй и Ю.М. Швайдак в книге «Прелесть тайны» (Киев, 1992). По их мнению, мегалитические сооружения (во всяком случае, некоторые из них) могут быть генераторами акустических волн или электронных колебаний. Точные топографические съемки мегалитических кругов и аллей выявили некоторые особенности их строения. Например оказалось, что большинство каменных кругов представляет собой вовсе не правильный круг, а гораздо более сложные фигуры – так называемые приплюснутые круги и яйцевидные овалы. Примером может служить геометрия каменных рядов в Ле Менеке (Франция). Эти ряды, протянувшиеся на километр с запада на восток, постепенно сближаются друг с другом по сложному математическому закону, описываемому параболической функцией! В середине этих 12 рядов наблюдается «излом», все ряды меняют направление. Странно, но закономерно меняется и высота камней в отдельных рядах: у западных концов камни наибольшие, высотой до четырех метров, а к востоку их высота постепенно снижается до 40–60 сантиметров, чтобы у восточных концов рядов снова возрасти до высоты в несколько метров. В целом эти ряды представляют собой лежащую на земле решетку со сложной геометрией поверхности, образованной вертикально стоящими элементами переменной величины.

Подмечено, что каменные столбы – менгиры, а также камни, составляющие аллеи, имеют суженный заостренный нижний конец. Более логично было бы устанавливать камень на расширенном основании (для устойчивости), но строители мегалитов поступали почему-то наоборот. Большинство мегалитов, как оказалось, сооружено из горных пород определенного петрографического состава, а именно, содержащих значительное количество кварца – минерала, способного генерировать электрический ток под воздействием сжатия (пьезоэффект), а также поддерживать постоянство колебаний (стабилизации частоты). Более того, под воздействием электрического тока кристаллы кварца генерируют ультразвук, а при механических деформациях излучают радиоволны…

К подобным выводам Р.С. Фурдуя и Ю.М. Швайдака подтолкнуло открытие английских ученых, касающееся одного из мегалитических памятников Великобритании. Оказалось, что в определенное время суток мегалит Роллрайт издает сильное ультразвуковое излучение. Ученые Оксфордского университета провели ряд исследований и констатировали удивительное явление: перед восходом солнца монумент издает импульсы ультразвука, впоследствии затухающие. Это излучение наиболее интенсивно и продолжительно во время равноденствий, но минимально во время солнцестояний. На этом фоне отдельные камни, входящие в сооружение, имеют различные циклы звучания и пространственные ограничения. Оксфордские ученые высказали гипотезу, что ультразвуковые колебания этого «передатчика каменного века» возникают вследствие слабых электрических токов, находящихся в камнях под воздействием солнечных радиоволн. При этом энергия излучения каждого отдельного камня невелика, но точное расположение всех камней создает мощный энергетический поток.

В свою очередь, киевские ученые на основе геометрических параметров камер дольменов показали, что эти сооружения могли являться объемными акустическими полостями (резонаторами Гельмгольца) и генерировать низкочастотные акустические колебания, которые накладывались на ультразвуковые колебания дольменов и модулировали их. Но за счет чего могли генерировать ультразвук дольмены? Вероятнее всего, здесь использовался пьезоэффект массивных плит песчаника, слагающих дольмен и деформирующихся за счет приливного воздействия Луны и Солнца. По мнению Р. Фурдуя и Ю. Швайдака, дольмены не только генерировали ультразвук, но и излучали его направленно в виде луча, о чем свидетельствуют конструктивные особенности дольменов. Акустическими вибраторами являются, по-видимому, и менгиры, которым для усиления пьезоэффекта придавалась форма заостренного карандаша – максимальное сжатие и деформация происходили в данном случае, как и у дольменов, в нижней части менгира. Не исключено, что под менгиры подкладывались особые «пяточные камни», обладавшие повышенным пьезоэффектом.

Такой подход к мегалитам хорошо сопрягается с гипотезой о существовании в далеком прошлом высокоразвитой цивилицации, каковой являлась древняя Гиперборея. Однако в таком случае мегалиты в разных своих формах должны приниматься лишь как остовы не сохранившихся технических сооружений. Подобное научно-техническое понимание сущности и назначения мегалитов не противоречит другим возможным подходам. В частности, высказывались предположения, что мегалиты, как, впрочем, и древние колодцы, пещеры, другие естественные и искусственные полости, служили прямыми каналами возможного контакта с информационно-энергетическим полем (то есть с ноосферой).

Сексуально-оргиастический смысл мегалитов также связан с их космической предназначенностью, включая и геофизические аспекты. Ибо, в соответствии с наидревнейшими представлениями, космос и есть первоисточник сексуальной энергии как в масштабах Вселенной, так и в ее проекциях на каждого отдельно взятого человека. Древнекитайское, древнеиндийское, древнеегипетское, древнегреческое, древнеримское и другие древние мировоззрения исходили именно из такой картины мира, где Божественный Эрос выступал если не первой, то, во всяком случае, одной из главных космогонических потенций.

Богатейшую и разнообразнейшую информацию по мегалитам сегодня любой желающий может отыскать в Интернете на российском мегалитическом сайте «Путь дольмена»: http: //megalith.ru (автор С. Валганов). Здесь же даются обстоятельные ссылки на наиболее значительные зарубежные издания с многочисленными и редкими фотоиллюстрациями. На сайте представлены различные российские авторы, подчас пропагандирующие диаметрально противоположные точки зрения. Одна из них – Евгения Волкова, на протяжении ряда лет исследовавшая мегалиты Западного и Северо-Западного Кавказа, – разработала даже особую философскую концепцию, которую так и назвала – дольменософия. На ее основе выявлены некоторые общие психологические закономерности реакции людей на мегалиты вообще и дольмены в частности.

Каменные мегалиты в прошлом были распространены повсюду. Известна еще одна их разновидность – сейды. Их особенность – водруженный на вершине дополнительный камень. Возникновение подобных нерукотворных скульптур геологи пытались объяснить результатами таяния ледника: над вмороженным в лед каменным столбом оказывается валун, после стаивания льда он, дескать, опускается и остается на вершине столба. У саамов – самого северного народа Европы, издревле обитающего здесь, несмотря ни на какие природные катаклизмы и климатические отклонения, – сейды испокон веков являются объектами поклонения, им приписывается магическая сила и даже способность летать (рис. 135).

Рис. 135. Саамский сейд. Фото Валерия Демина

Конечно, поклоняться можно и камням самим по себе – этнографам это не в диковинку. Но вот что интересно: у российских саамов есть священный сейд, на вершину которого водружены – один на другой – несколько камней, что уже никак не припишешь капризам тающего ледника. Следовательно, напрашивается иное объяснение: поклонение сейдам – отголосок древних верований строителей мегалитических сооружений. Академик Б.А. Рыбаков высказал оригинальную и вполне обоснованную мысль, что описанная в «Калевале» волшебная мельница Сампо – символ счастья и благоденствия – это ни какой-нибудь классический ветряк или колесное сооружение на речной запруде, а древняя каменная зернотерка, которой на Севере соответствуют саамские сейды, несущие глубокий закодированный смысл.

Вообще же лопарский (саамский) сейд – это прежде всего дух (или же нераспознанное природное явление?). Обычно он поселяется в камне. Но совсем не обязательно. Описано немало сейдов – обитателей деревянных предметов или же сделанных в виде деревянных идолов. Еще в ХVII веке шведский путешественник Иоганн Шеффер в фундаментальном труде «Лаппония» описывал лопарские сейды, сделанные из березы. В ХIХ веке о самом процессе изготовления сейда-идола из деревянного комля подробно рассказал известный финский этнограф и лингвист Александр Кастрен.

Истинное назначение рукотворного нагромождения камней в виде пирамид – особенно там, где соответствующие традиции утрачены, – также поддается расшифровке. Такие кучки (пирамидки) встречаются повсюду и на Русском Севере. Обнаруженные высоко в горах (как правило, на вершинах или перевалах, но не только там), они внушают суеверное почтение и недоумение. Однако разгадка достаточно проста, ибо культ пирамидальных каменных кладок в горах известен по всему миру и хорошо изучен этнографами. (Другое дело, что для северных рукотворных феноменов открытым остается вопрос: какой культуре и какому времени они принадлежат.) Функциональное же назначение подобных памятников особых сомнений не вызывает. Оно символизирует единение человека, достигшего определенной точки в горах, с самой покорившейся ему природой.

Сказанное наглядно подтверждает древний, но не утраченный поныне обычай, свято соблюдаемый в Тибете. Это – культы ларце (плата за проход по дороге, через перевал или по ущелью) и обо – куч камней, сложенных на перевалах. Последние широко распространены в Бурятии и, в частности, в Прибайкалье. В них втыкаются палки, привязываются веревки, которые проходящие украшают цветными лоскутками и/или листками бумаги с молитвенными записями и магическими рисунками. Каждый проезжающий или проходящий добавляет в такую кучу свой камень (кость или ветку) и кричит: «Божества победили! Демоны низвергнуты! Ки-ки! Со-со!» Последние междометия – древний боевой клич тибетцев. Физическая высота при этом не играет решающей роли, главное, что достигнута цель. Между прочим, по существующим тибетским поверьям, всякая гора олицетворяет мужское начало мироздания, а озера, реки и другие водные источники – женское. Сохранившийся тибетский обычай – ключ к пониманию архаичных традиций других народов, связанных с поклонением камням.

Но не только это. В Закавказье, близ Нахичевани, испокон веков известна сакральная пещера, место поклонения паломников мусульман. Однако считается святилище пещерой огнепоклонников-зороастрийцев, кои отправляли здесь культ задолго до появления ислама. Зороастрийцы – прямые наследники древнеарийских верований и традиций. Но что характерно: современные паломники продолжают соблюдать ритуалы, насчитывающие многие тысячелетия и не имеющие никакого отношения к исламу. Каждый, кто посетил пещеру и совершил там соответствующий обряд (о нем вообще не принято распространяться), должен по выходе из недр горы сложить пирамидку из камней.

* * *

Повсюду на земле, на всех континентах, кроме Антарктиды, встречаются загадочные выкладки из камней, наскальные рисунки, орнаменты и т. п. в виде спиралей или более сложно устроенных лабиринтов (рис. 136). Они сами или их изображения есть в обеих Америках, Африке, Австралии, на островах Океании и Новой Зеландии, где спиралевидный орнамент обнаруживается в татуировках маори – коренного населения этой далекой южной страны. Но более всего они распространены на Евразийском материке. В России древние лабиринты известны на Севере – на Кольском полуострове, Соловецких островах, Новой Земле (рис. 137). Изобразительные лабиринты широко распространены, к примеру, в Дагестане (рис. 138), на Алтае, в Сибири. Что же означают эти необычные и загадочные творения рук человеческих?

Рис. 136. Лабиринты Беломорья

Археолог и историк А. Никитин, изучая лабиринты и все, с ними связанное, обратил внимание, что в Северной Европе лабиринты и все другие мегалитические сооружения предания и легенды связывают с деятельностью подземного «маленького народца»: эльфов, гномов, фей. В легендах именно лабиринты фигурируют как «входы» в подземное (то есть потустороннее) царство, открывающиеся лишь знающим людям и в определенное время. По мнению А. Никитина, и название лабиринтов на беломорском побережье – «Вавилон» – имеет отношение к «малому народцу». Но оно означает не библейский город Вавилон, а перенесенное на российскую почву и искаженный кельтский топоним Авалон – первоначально означавший, как уже говорилось, «яблоневый остров» (от кельтского слова abal, afal – яблоко). И если взглянуть на рисунок лабиринтов, то они представляют схематический разрез яблока! «Если же добавить, – пишет Никитин, – что в кельтских легендах об “островах блаженных” повествуется о замечательных яблоках, дарующих бессмертие, то имя, легенда и форма древнего жертвенника оказываются столь тесно связаны друг с другом, что всякие сомнения в случайности подобного совпадения отпадают: каменные лабиринты издревле почитались указателями на близость иных пространств и измерений».

Рис. 137. Схема лабиринта на Новой Земле в районе полуострова Медный

Рис. 138. Деревянный столб в жилом доме в аварском ауле Мукутль. XVIII в. По П. Дебирову

Каждый лабиринт в качестве первичного символического элемента содержит спираль. А спираль как символ несет очень существенную смысловую нагрузку. Скрученные рукава далекой галактики; спиралетреки разлетающейся пары «частица – античастица»; дактилоскопический отпечаток пальца; схема любого из каменных лабиринтов – все эти столь несхожие феномены роднит единый код, заложенный матерью-природой в фундамент живого и неживого. В этом же ряду – знаменитая двойная спираль Уотсона – Крика – молекулярная модель генетического кода: без него невозможна преемственность поколений, передача наследственных признаков от родителей к детям.

Почти на самом «дне» материи обнаруживаются аналогичные закономерности. По новейшим данным российских ученых (А.Е. Акимов, Г.И. Шипов, В.Н. Волченко и др.), «последней» природной стихией, лежащей в основе мироздания и уже используемой на практике, выступают так называемые торсионные («скрученные») поля, допускающие мгновенное распространение любой информации. Эти поля кручения связывают воедино все уровни природной иерархии и позволяют естественным образом объяснить многие доселе непостижимые чудеса. Согласно торсионной теории, Вселенная как супер-ЭВМ образует с человеческим мозгом своеобразный биокомпьютер, работающий в соответствии с торсионными законами, то есть, говоря без затей, по принципам все той же скрученной спирали. Неспроста, видно, философы-диалектики всех времен в один голос утверждали: природа, история, род людской и отдельные индивидуумы развиваются по спирали.

Нет сомнения, что между спиральными закономерностями космоса и спиралевидным узором на человеческих пальцах существует прямая или опосредованная связь. Дактилоскопические отпечатки символизируют единство макрокосма (Вселенной) и микрокосма (человека). Весь вопрос: как наперед прочесть свою судьбу, неотделимую от судьбы мироздания? На пальцах каждого из нас – зашифрованный код бесценной и неисчерпаемой информации о прошлом и будущем. Но не родился пока еще тот Эдип, которому суждено разгадать новую загадку Сфинкса-Природы.

Лабиринтные и спиральные изображения восходят ко временам палеолита: одна из древнейших спиралей, выбитых на бивне мамонта, с космическим содержанием найдена на территории Западной Сибири. Аналогичные мотивы запечатлены на стилизованных статуэтках, обнаруженных при раскопках Мезинской стоянки на берегу реки Десны. Известны и более поздние каменные памятники с мотивом лабиринта, найденные в псковском и тверском краях. В обобщенной форме лабиринто-спиральные контуры запечатлены в орнаменте русской вышивки. В древнерусских украшениях спирали постоянно встречаются в виде височных колец и подвесок. Точно такая же спиральная конфигурация у некоторых древнегреческих фибул (застежек) и в орнаменте древнескандинавских диадем (полукорон). Некоторые из золотых украшений, найденных Шлиманом в Трое (браслет, брошь, заколки), сплошь испещрены изображениями этого же типа.

Пройдемся по залам Русского музея (Санкт-Петербург), Музея народного искусства (Москва) или любого краеведческого собрания в регионах России, вглядимся в собранные здесь шедевры. В коллекции народного искусства – повсюду знакомые спиральные образы: ими украшены прялки, вышивки, кружева, берестяные и филигранные изделия, кованые сечки, светцы (высокие подставки для лучины) и т. п. Спиралевидные коды передавались от поколения к поколению, от народа к народу, от мировоззрения к мировоззрению, от религии к религии.

Бесценным культурным достоянием России являются также и каменные лабиринты, разбросанные по всему Русскому Северу. Предлагалось немало объяснений этих таинственных спиралей диаметром до пяти метров: могильники, жертвенники, макеты рыболовных ловушек и даже модели антенн для связи с внеземными и параллельными цивилизациями. Наиболее близкое к истине объяснение назначения северных лабиринтов (как, впрочем, и всех остальных) дал известный в прошлом отечественный историк науки, в течение многих лет возглавлявший популярный русский астрономический и природоведческий журнал «Мироведение», Даниил Осипович Святский (1879–1940). По его мнению, символика лабиринтов представляет собой проекцию блуждания полярного солнца. Если это так, то тогда становится понятно, почему архаичный лик солнца в индийском прикладном искусстве (очень похожий, кстати, на аналогичные русские изображения) весь испещрен спиралями.

В каменных же лабиринтах, вероятно, устраивались процессии, чтобы символически повторить движение солнца по арктическому небу. Особый интерес в данном плане представляют русские спиралевидные (навивающие) хороводы, исполняемые исключительно женщинами во время семикских гуляний, танцевальный ритуал так и называется – «Навивать». Сначала девушки ходят по кругу, затем круг разрывается, и один его конец останавливается, а другой продолжает двигаться и постепенно завиваться вокруг неподвижно стоящей девушки. Одновременно поется песня. Когда пение заканчивается, хоровод полностью завивается в спираль. В завершение всего кто-то из стоящих с краю, шутя, толкает сгрудившихся девушек, и они со смехом падают на траву. Можно предположить, что последний акт символизирует окончание какого-либо цикла (возможно, природно-небесного или жизненного) и начало следующего.

У северных лабиринтов есть особенность: рядом с ними находятся горки (пирамидки) камней. Вопрос о них особый: отдельно, без лабиринтов, они встречаются по всему миру и также свидетельствуют об общей древней традиции. Удивительно, что вообще сохранились эти каменные спирали-лабиринты и пирамидки на Русском Севере. До последнего времени они мало кого интересовали, а ключ к разгадке заключенного в них тайного смысла был утерян. Кстати, лабиринты и их изображения вовсе не обязательно воспринимать исключительно как плоскостные фигуры. Их можно представить и в виде проекции сверху – как уходящую вниз воронку, которая, в свою очередь, при рассмотрении сбоку оказывается близкой по конфигурации известной пирамидальной эмблеме бога Гермеса.

Мегалитические объекты распространены по всему побережью Северного Ледовитого океана. Десять каменных лабиринтов найдено к настоящему времени на Кольском полуострове. Еще несколько лабиринтов были варварски уничтожены. Все кольские лабиринты расположены на берегу моря. Нина Николаевна Гурина (1909–1990), посвятившая изучению арктических лабиринтов всю жизнь, отвергает саму возможность сближения критских и северных мегалитов. Однако ее аргументы не слишком убедительны. Критяне, дескать, не могли посещать Кольский полуостров, так как им потребовалось бы несколько лет, чтобы по Атлантическому океану в обход Скандинавии достичь Баренцева моря (хотя Одиссей, как известно, добирался до Итаки не менее 10 лет). Наконец, чисто психологический «довод»: «Надо хотя бы на минуту представить себе жителей Средиземного моря, пробирающихся по скалам Кольского полуострова, чтобы понять фантастичность такого представления».

Однако ни к какой фантастике прибегать не придется, если только представить процесс распространения лабиринтов в обратном порядке: не с Юга на Север, а наоборот, – с Севера на Юг. Действительно, сами критяне – создатели эгейской цивилизации – вряд ли посещали Кольский полуостров, хотя полностью и это не исключено, так как он входил в зону Гипербореи, имевшей постоянные контакты со Средиземноморьем. Зато предки критян и эгейцев наверняка обитали на севере Европы, включая Кольский полуостров, где оставили сохранившиеся по сей день следы-лабиринты, прообразы всех последующих сооружений подобного рода. Путь «из варяг в греки» был проложен раньше грани 1-го и 2-го тысячелетий. Он существовал испокон веков, выступая естественным миграционным мостом между Севером и Югом. И чудятся в том вселенские предначертания судьбы. Все есть спираль! Она – и в фундаменте мироздания, она – и в основе человека как биологического существа. Наконец, поступательное развитие самого человечества неумолимо движется по спирали.

В России почитание больших камней было распространено повсеместно как в стародавние времена, так и в новейшее время. По сей день во многих северных селениях различные валуны имеют собственное имя, их почитают, с ними, как правило, связаны архаичные легенды. В других регионах России также имеются подобные реликвии. В Осетии вам могут показать так называемые чашечные камни – огромные валуны, испещренные углублениями различной формы и величины. Одни говорят о них, что это, дескать, следы ногтей или пальцев нартских богатырей; другие настаивают на их ритуальном назначении, третьи утверждают: так фиксировались в древности судейские решения и исполнение наказаний.

Некоторые большие камни приобрели всероссийскую известность. Таков легендарный Синь-Камень на берегу Плещеева озера близ Переславля-Залесского. Считается, что Синь-Камень может самостоятельно перемещаться или летать, как саамский сейд. Народное предание гласит: когда во времена борьбы с язычеством камень столкнули в озеро, он ночью чудесным образом вернулся на прежнее место. Сейчас, как и встарь, Синь-Камень объект поклонения неоязычников, которые регулярно съезжаются к нему отовсюду вперемешку с многочисленными туристами.

Как и повсюду в мире, на российских просторах сохранились камни-следовики – валуны с выбитыми на их поверхности контурами человеческих ладоней и ступней. Последние принято связывать с древнейшими арийскими верованиями и, в частности, с легендой о трех шагах Вишну, символизирующих движение солнца от восхода через точку в зените и до заката. В гимне Ригведы (I, 154; 2,4) поется:

Вот прославляется Вишну за героическую силу,

Страшный, как зверь, бродящий (неизвестно) где,

живущий в горах,

В трех широких шагах которого

Обитают все существа.

(Он тот), три следа которого, полные меда,

Неиссякающие, опьяняются по своему обычаю,

Кто триедино землю и небо

Один поддерживал – все существа…

Камни-следовики – немые свидетели древнейшего продвижения с Севера на Юг архаичной общеиндоевропейской культуры, верований и культов.

* * *

Повсюду в России, особенно в степных регионах, встречаются хорошо всем известные каменные изваяния – так называемые каменные «бабы». (Мы не случайно взяли термин «бабы» в кавычки, ибо таковыми, то есть «бабами», они могут считаться весьма условно: нередко среди них встречаются мужские «особи» с подчеркнуто выраженными мужскими гениталиями.) Раньше их присутствие отмечалось повсюду (и не только в России, а по всей территории Евразии – от Южной Франции до границ Китая и Монголии). Но постепенно они были беспощадно изничтожены (в основном по наущению церкви – как языческие бесовские истуканы). Там, где их в XVIII веке во множестве видел знаменитый географ и путешественник Петр Симон Паллас (1741–1811), они уже отсутствовали спустя столетие. По свидетельству русского этнографа Вадима Васильевича Пассека (1808–1842), только на его памяти в одном имении помещицы Шидловской (Харьковская губерния) истребили 30 каменных «баб». К середине XIX века их осталось около 650; в послереволюционное время XX века почти все они были развезены по музеям (рис. 139).

Рис. 139. Каменные «бабы» в Омском музее. Фото Валерия Демина

В 1822 году степи под Оренбургом посетил Александр Гумбольдт. Сопровождавшие его в поездке уральские казаки показали ему одну из «каменных баб». При виде ее великий ученый за стыл, как громом пораженный, а затем молча отошел в глубокой задумчивости. Позже он объяснил причину своего изумления: ведь точно такие же каменные «бабы» он встречал совсем недавно во время своего путешествия по Южной Америке. Откуда такое поразительное сходство и почему? Во всяком случае, это в корне противоречит утвердившемуся на сегодня мнению, что «бабы» оставлены в степи кочевниками, преимущественно половцами. В действительности ареал распространения каменных изваяний в России значительно шире традиционных мест обитания кочевников, он охватывал лесостепь и даже часть лесной полосы в Воронежской, Тамбовской и Рязанской губерниях. Еще в XIX столетии одна такая «баба» в виде вооруженного воина с шишаком на голове и копьем в руке стояла на кургане, сохранившемся в одном из дворов Рязани, где никаких половцев отродясь не бывало (затем, надо полагать, она попала в музей). Точно такая же «баба», по крайней мере до 1870 года, стояла в кунцевском имении Нарышкиных (то есть в пределах современной Москвы). В печати даже развернулась дискуссия: привозная она или не привозная. Дотошные краеведы опросили самых древних стариков, и те в один голос заявили: стояла она тут испокон веков и дедам нашим была известна. Записей в господских книгах, где тщательно фиксировлось появление каждой новой вещи, про «бабу» тоже ничего не говорилось.

Известно, что у кочевников не культивировалась техника обработки камня, тем более – огромных глыб (когда в XIX веке по указанию церковных властей решили выкопать «бабу», что стояла в имении Богдана Хмельницкого в селе Субботово и к которой он любил привязывать польских пленных, то оказалось, что вручную с ней ничего поделать нельзя – так глубоко уходило туловище в землю). Множество каменных «баб» сохранилось на юге Сибири, в Алтайском регионе, в Республике Хакасия и других местах. Это дало повод ряду исследователей однозначно связать феномен каменных «баб» с тюркской культурой. Несомненно, однако, что древние тюрки являются всего лишь наследниками более архаичных культур, когда, собственно, и зародился культ поклонения камням, сохранившийся практически до наших дней. В начале ХХ века известный сибирский художник Григорий Иванович Чорос-Гуркин (1870–1937) совершил творческую поездку по Алтаю, где написал множество этнографических картин. Среди них – классическая каменная «баба» в окружении четырнадцати лошадиных черепов. Это значит, что каменному изваянию продолжали приносить кровавые жертвы (рис. 140).

Рис. 140. Жертвоприношение каменной «бабе». Картина Григория Чорос Гуркина

Зафиксированы факты культового поклонения каменным «бабам» и со стороны славянского населения, что доказывает их древнеязыческое происхождение, не имеющее никакого отношения к каким-либо кочевникам. Вот что сообщали русские этнографы в конце XIX века. В Харьковской губернии к каменной «бабе» приносят больных детей. В галицком Покутье есть двулицая (!) каменная «баба»: одни считают ее образом Леля и Полеля, а другие – Дажьбога и Лады. Крестьяне соскабливают часть камня и употребляют его как лекарство. Во время засухи кладут эту «бабу» на землю, чтобы пошел дождь, а в чрезмерно дождливую погоду ставят головой вверх. Называется эта двойная «баба» «кумы», что объясняется так: кум и кума, возвращаясь из церкви после окрещения ребенка, согрешили, вступив в плотскую связь, и потому окаменели (в действительности налицо древняя каменная герма типа «двуликого Януса» и скорее всего относящаяся к тому времени, когда прапредки этрусков или другого будущего италийского племени мигрировали с Севера на Юг).

Но продолжим анализ этнографической информации. На Толстой могиле близ Запорожья стояла каменная «баба», люди приписывали ей таинственное магическое влияние, за что по приказу местных властей «баба» была свалена на землю. В 1833 и 1834 годах случилась большая засуха и в результате – полный неурожай и голод. Народ в надежде, что «баба» поможет, поставил ее на место. Тогда начальство велело отбить у изваяния голову. Так печально заканчивалась история каменных мегалитов, до того простоявших в этих местах, быть может, не одно тысячелетие. Поклонение каменной «бабе» зафиксировано также И.Е. Забелиным, который в середине XIX века вел раскопки Чертомлыцкого кургана близ Никополя. Здесь же находилась каменная «баба», и к ней местные жители испокон веков ходили на поклон ради исцеления от всяких болезней.

Есть все основания вписать древние каменные изваяния, прозванные в народе «бабами», в общемировую мегалитическую традицию. Не подлежит сомнению, что возраст большей части немых стражей степей относится не к раннему или позднему Средневековью (как принято считать сегодня), а к незапамятным временам. Даже если какая-то часть истуканов и принадлежит кочевникам, то и это вовсе не исключает наличия в их верованиях следов былых представлений, восходящих ко временам языкового, культурного и этнического единства.

* * *

Не могу не коснуться и такого феномена, как искусственные курганы, валы, безрастворные стенки, кладки, ограды, брустверы и другие им подобные земляные и каменные сооружения, разбросанные по всему миру. Многокилометровые древние земляные насыпи хорошо известны и в Старом и в Новом Свете. На территории Древней Руси это – знаменитые Змиевы валы (рис. 141), которые растянулись в лесостепной зоне на многие сотни километров и о происхождении которых точно до сих пор ничего не известно. Ясно только одно: насыпаны они очень-очень давно и для их сооружения требовались громадные людские и технические ресурсы.

Точно так же и с безрастворной каменной кладкой, которая по сей день распространена у разных народов мира, особенно в горной местности. Ограды возле домов, огородов, пашен и загоны для скота можно увидеть на Кавказе и в Пиренеях, в Китае и Греции, в Скандинавии и Америке, на островах Океании и на Русском Севере. Традиция эта уходит воистину к самым истокам человеческой культуры – в каменный век. Однако, несмотря на абсолютную долговечность исходного материала, сами материальные памятники не слишком долговечны: при рассыпании они превращаются в груду обыкновенных камней, ничем не отличающихся от миллионов других им подобных.

Рис. 141. Змиевы валы. Фото М.П. Кучеры

Последний геолитический феномен – курганы. Только в Центральной Америке их насчитывают сотни тысяч. Курган – неотъемлемая часть пейзажа степной России. Прописной истиной считается факт, что курганы представляют собой символическую и памятную насыпь на месте захоронения. Оттого курганы нередко попросту так и именуют – погребальные. Сказанное верно лишь отчасти. Даже чисто погребальные курганы (а таких несомненное большинство) выполняли в древности самые разнообразные функции. Одна из них – астрономическая. Она обстоятельно освещена в книге известного археолога Юрия Алексеевича Шилова «Космические тайны курганов» (М., 1990). По своему сакральному назначению курганы – такие же пирамиды (только насыпные), как и их более известные тезки, сложенные из камня. Тезки – в прямом смысле: как уже говорилось выше, древнерусское название курганов – мары (по имени языческой богини смерти Мары-Морены), и точно так же звучало древнеегипетское название пирамиды – mr.

Но известно множество курганов, никак с ритуалом захоронения не связанных. Чаще всего их именуют «городищами» по причине того, что в древности на их вершине находились оборонительные или культовые сооружения. Поскольку подобные объекты, как правило, огораживались частоколом из бревен (реже – насыпью или каменной стеной), они и получили наименование: сначала «огорода», а затем и просто – «города». Впоследствии «городом» стало зваться и жилое поселение внутри «огорода». Название это сохранилось и по сей день. Общепризнанным и не требующим доказательства фактом считается утверждение, что всякое городище – это обыкновенный холм естественного происхождения. Данный тезис верен лишь отчасти, а словечко «всякое» из него вообще должно быть исключено.

Имеется немало холмов-городищ, которые, безусловно, следует признать насыпными курганами – только очень большими. Потому-то они и не вписываются в господствующую археологическую парадигму: дескать, это какие силы и ресурсы надо иметь, дабы такую земляную махину соорудить. Но в таком случае и про Змиевы валы, имеющие несомненно техногенную природу, придется сказать то же самое. Но археологи предпочитают вообще ничего не говорить, потому что им про эти рукотворные феномены вообще сказать нечего. Это называется: сделать проблему «яко не бывшей».

Итак, огромные непогребальные курганы. Как и их погребальные собратья, они рассеяны по всему миру. В России их повсюду можно встретить и по берегам рек и озер (людям постоянно необходима вода), и в глухой глуши (здесь обходились родниками и колодцами). Их отличительная черта – остатки древнейших культовых объектов (в основном крупных камней) на вершине и убежища пещерного типа и подземные ходы (как правило, рухнувшие или преднамеренно заваленные) внутри. Ну, и конечно – сакральные особенности. Ведь подобные насыпные сооружения, начиная с гиперборейских времен, создавались в активных аномальных и биогенных (а не биопатогенных) зонах. Кроме того, всякий рукотворный курган и нерукотворный холм являются естественными концентраторами энергии земных недр и приемными антеннами для улавливания космических излучений. Это свойство испокон веков использовалось жрецами, колдунами, шаманами, знахарями, прорицателями и гадателями.

Об одном таком холме-городище-кургане мне хотелось бы рассказать более подробно. Собственно, я уже о нем однажды рассказывал – в одной из самых первых книг, посвященных Гиперборее, – «Тайны русского народа» (М., 1997). А поскольку тема получила неожиданное продолжение, сначала повторю то, о чем уже писал в упомянутой книге.

В середине XIX века было впервые записано и опубликовано древнейшее предание о предках вятичей, поселившихся по берегам одноименной реки еще в те незапамятные времена, когда, согласно легенде, на Руси не было царей и князей, когда она управлялась своими родоначальниками. Предводительствовал русскими переселенцами богатырь по имени Оноха. Он и двенадцать его братьев построили городище, а в нем – большой дворец. Но пришельцы не были первыми на Вятской земле. Здесь давно уже проживал богатырь Никулица с красавицей дочерью. К ней-то и посватался Оноха. Никулица выдвинул коварные и заведомо невыполнимые условия: добыть «с закату» (то есть от солнца) камней-самоцветов, что дают негасимый свет ночью и днем. Оноха остался заложником, а его братья поскакали догонять солнце. Назад поспеть нужно было к утру – иначе Оноху повесят (по другой версии – посадят на кол) и вороны его расклюют, а братья-богатыри окаменеют. К несчастью, так и произошло. Солнечные осколки-самоцветы братья раздобыли, но назад к двенадцатым петухам не поспели и превратились в камни. Хитростью Онохе удалось вырваться из плена, бежать вместе с названной невестой в свой город-крепость. Однако и Никулица с дружиной не дремал: на быстролетных крылатых конях беглецов настигли, и Оноху сожгли на том месте, где схватили, а кости закопали вместе с солнечными негасимыми самоцветами.

Такова вкратце канва легендарных событий, сочетающих и волшебную сказку, и былину, и глубочайшую архаику каменного века, летающих гиперборейцев, солнечный культ и 12-месячный годовой цикл (12 братьев – знаменитые славянские 12 Месяцев). Пересказанный сюжет был чрезвычайно популярен среди местного населения. Повсюду распевали песню про богатыря Оноху – ее наизусть знали каждый крестьянский мальчик и каждая крестьянская девочка, подчеркивал автор публикации в «Вятских губернских ведомостях» за 1861 г. № 1. Здесь же был помещен и текст самой эпической песни:

Уж долго больно время ушло —

Ровно двадцать зорей!

А все Оноха, храбер богатырь,

Во залоге сидит.

Он сидит и глядит,

Все тоскует, горюеет,

Не себя ему жаль,

А жаль братовей своих.

Их схватило злое озеро

За невесту его,

За невесту его, королевишну,

А и та королевишна мертва в городище сидит.

Уж не первую зорю

Оноху собираются давить,

Что давити, душити, вешати

По одну зорю по утренню,

Что по утренню, по двенадцатью [так!]

Повели Оноху бити, вешати.

Привели его на круту гору, на городище,

Посадили Оноху на железный кол…

Задушили его до смерти,

Собирали его косточки,

Зарывали во сырой земле.

Еще было понаслышку…

Как девка ягодки брала,

Обернулась девка – испугалася.

Тут стоял храбер воин, воеводович,

Что воеводович весь во красном сукне,

А на главе злата шапочка,

А на груди у него остра сабелька…

Как видим из текста старинной песни, Оноха не погиб окончательно, не сгинул навсегда. Он постоянно стал появляться жителям окрестных мест в форме ноосферного видения (визуализации, как принято нынче выражаться). Продолжается это и по сей день. И причина данного таинственного явления кроется в сакральной энергетике того самого холма-городища-кургана, который все так же возвышается на берегу реки Вятки, как и много тысячелетий тому назад. Обо всем этом поведали коренные (но молодые) жители тех заповедных мест, оказавшиеся все художественно и поэтически одаренными личностями, выпустившими в конце ХХ века сборник стихов и прозы, названный ими «Под сенью древнего Спаса» (г. Слободской, 1999). Среди авторов сборника оказалось много читателей моих книг, и одна из них – поэтесса Ольга Балезина – недавно разыскала меня в Москве и подарила плод их коллективного творчества объемом 350 страниц.

За последние века древнее городище пережило бурную историю, а поселение близ него несколько раз меняло имя. В результате получилось такое сумбурное нагромождение наименований, что с первого раза в них можно запутаться. Сейчас поселок, где расположен сакральный холм, зовется Первомайский, здесь находится одна из крупнейших в России меховых фабрик. Раньше же он был селом Спасским (точнее – Спасо-Подчуршинским, которое в народе прозывалось совсем коротко – Спас). У святого холма тоже было свое имя – Чуршинское городище. Под таким именем оно значится и на археологической карте Кировской области. Археологи здесь бывали, но производили лишь поверхностный осмотр и в глубину не копали. А главные тайны как раз в глубине и сокрыты.

По преданию, весь холм изрыт пещерами и подземными ходами, в котором некогда даже был пещерный монастырь, а на вершине холма стояла деревянная церковь. В пору христианского процветания святилище было окружено частоколом из бревен (рис. 142). Сейчас ничего этого нет – только мощный кедровник, посаженный давным-давно монахами, шумит вокруг холма. Теперь здесь один из пунктов известного эзотерического маршрута «Звенящие кедры», и туристы приезжают со всей страны. Туннельные выходы на поверхность холма существовали еще в 30-е годы ХХ века, и еще совсем недавно можно было поговорить со старожилами, которые в детстве лазали в подземелья. Потом все было уничтожено, и сегодня внешне ничего не напоминает о былом.

Рис. 142. Чуршинское городище. Реконструкция Сергея и Ивана Саркиных

Думается, что православные монахи, которые на некоторое время завладели Чуршинским городищем, сами здесь ничего не копали: они воспользовались подземными сооружениями, созданными задолго до того. Сакральные свойства священного холма, обусловленные энергетикой недр и эзотерикой ландшафта, как магнит, на протяжении многих тысячелетий притягивали сюда людей. Не могли остаться в стороне и гиперборейские мигранты. Многообразные сведения о былом и по сей день продолжает хранить сконцентрированное здесь информационно-энергетическое поле. Ноосферные видения, как и прежде, продолжают волновать душу избранников судьбы. Среди прочих об этом поведала совсем недавно молодая вятчанка Ольга Ершова, побывавшая с подругами на Богатырском холме. В ту же ночь к ней явился Оноха. Вот начало бесхитростного рассказа сновидицы, записанного, что называется, по горячим следам:

«<…> Вдруг откуда-то появился Оноха… Молодой, красивый, голубоглазый, крепкого телосложения, кудрявые русые волосы ложатся на плечи. Одет в домотканую холщовую рубаху, вышитую по рукавам в вороту. Подходит ко мне, берет за руку. <…>

А потом произошло следующее. Мы как будто перенеслись во времени и оказались на том же самом холме, только уже у стен града – крепости. Идем по грунтовой дороге, внизу течет река, сбоку крепость, обнесенная высоким двойным частоколом. Подходим к воротам, где стоят стражники. Они пропустили нас с Онохой. <…>

“Сейчас мы спустимся в подземный ход, иди за мной и не бойся!” – командует он мне. И мы через какой-то люк, сделанный в полу часовни, спустились в подземелье. Шли по узкому темному коридору, ступая по земляным ступенькам. Прошли несколько пролетов, на каждом из которых поворачивали и опускались по ступенькам все глубже и глубже вниз.

“Дальше не пойдем, там выход к реке, – наконец говорит мне Оноха. – Сейчас мы пойдем сюда”, – и показывает на массивную металлическую дверь слева в стене. Он открыл ее, нажав в стене какой-то фигурный рычажок. Мы вошли внутрь и очутились в небольшой комнатке, чем-то напоминающей землянку. Там за деревянным столом сидел старец, склонившись над какой-то книгой. На столе тускло горела лучина.

Он поднял глаза, заметив наше присутствие.

“Вот, Еремей, я привел ее!” – говорит старцу Оноха, показывая на меня.

“Ну что ж, раз пришли – проходите! Иди сюда, садись”, – обращается он ко мне, показывая на место рядом с собой.

Я послушно уселась рядом с ним на скамейку, вернее сказать, на лавку.

“Ну, раз пришла – читай!” – и открывает мне книгу с самого начала. Это была большая берестяная книга, в обложке из красного дерева, написанная красивыми черными буквами. Лишь заглавные буквы в книге, как и узор рисунка вверху над текстом, были написаны красными чернилами или краской. Я уткнулась в текст, начала читать <…>».

Что было в той книге? Да многое чего – и история про Никулицыну дочь, и такие подробности, о которых раньше никто и не догадывался: все промелькнуло перед глазами, точно запечатленное на киноленте. Для нас важно другое: сакральный холм-курган продолжает жить своей ноосферной жизнью, периодически вступая в контакт с окружающими людьми или же наделяя их особым пассионарным импульсом. Для меня, например, нисколько не удивительно, что именно отсюда родом человек, первым водрузивший знамя победы над поверженным рейхстагом: насыщенный космической энергетикой холм как бы дал силу (ту самую, которую в древности получали русские богатыри) и предначертал путь герою, долгое время остававшемуся неизвестным[67].

Тем не менее история с чудными видениями имела продолжение. О ней поведал Сергей Серкин – составитель и один из аторов альманаха «Под сенью древнего Спаса», собирающий и пропагандирующий всю доступную ему информацию о Чуршинском городище. Однажды ему довелось столкнуться с ясновидицей, которая утверждала, что священный холм над рекой Вяткой не просто искусственный (правда, наполовину), но к тому же еще и созданный высокоразвитой цивилизацией. Подтвердила женщина-экстрасенс и наличие в глубине холма не менее шести полузасыпанных подземных ходов, скрытых убежищ, в одном из которых находится таинственная книга с древними знаниями[68]. Какая именно цивилизация воздвигла высокий курган-пирамиду – ясновидица не сказала. Обычно в таких случаях принято все приписывать инопланетянам. Но лично я убежден в другом: высокоразвитая цивилизация была, но корни ее чисто земного происхождения. И имя ее – Гиперборея!

Но кто же такой Оноха и к какому времени следует отнести его появление на территории, примыкающей к Русскому Северу? Легенда наверняка восходит к Святогорову циклу русских сказаний, и богатырь Никулица – вятский неидеализированный прообраз былинного Микулы (Никулы) Селяниновича. Но есть ли в мировом фольклоре параллели для загадочного Онохи? Есть! – давным-давно определили исследователи: русский Оноха – не кто иной, как ветхозаветный и апокрифический Енох (Энох). Оноха (или в более привычной вокализации – Аноха) – в прошлом весьма распространенное на Руси имя, о чем свидетельствует фамилия многочисленных современных Анохиных. В народном истолковании «аноха» – «простак», «недоумок» (см. Словарь Даля). Вместе с тем в народе однозначно представляли, что Аноха – это библейский Енох Праведный, которого Бог вознес на небо. В быту так и говорили – Аноха-праведник (известны и другие поговорки: «Время плохо – стал указчиком Аноха»; «Аноха Аноху, да впряг в соху» и др.).

Особой популярностью среди всех слоев населения пользовался ветхозаветный апокриф «Книга Еноха Праведного». Или, как она именовалась в одном из списков ХIV века: «От книг Еноха Праведного, пореже потопа, и ныне жив есть», откуда следовало, между прочим, что библейский праведник, поведавший о космических странствиях и «всем неизреченном и неисследованном мире», здравствует и поныне. В переданных людям «записках» Еноха настолько подробно и натуралистично рассказано о вознесении живого человека в занебесные сферы, что это дало основание некоторым популяризаторам заявить, что библейского патриарха в космос забрали два инопланетянина, описанные в апокрифе как «два мужа огромные», ранее на земле не виданные – с горящими лицами, огненным оперением и золотыми (солнечными) крыльями. Во время своего путешествия Енох посетил семь космических сфер, познакомился с внеземными мирами и механизмом управления Вселенной, узнал законы движения звезд и планет, увидал вселенские чудеса – вплоть до сферического «светлостояния» в виде огненных колес. Сказания о межзвездных скитаниях Еноха Праведного не могли не пробудить в душе космического мироощущения. Повествование от первого лица только усиливало это чувство у читателей и слушателей разных эпох и народов: «Меня окружили облака и туманы; движущиеся светила и молнии гнали меня, ветры ускоряли течение мое; они вознесли меня на небо. Я достиг стены, построенной из кристалла; колеблющееся пламя окружало ее; я вошел в это пламя. Я приблизился к обширному жилищу, построенному из кристалла. Стены, как и фундамент этого жилища, были из кристалла, а свод его состоял из движущихся звезд и молний…»

Как же в таком случае Енох-Аноха оказался на Вятской земле? Все очень просто: библейские книги (особенно Книга Бытия) при их составлении опирались на более древние, в том числе и «гиперборейские», источники. То же относится и к апокрифической «Книге Еноха Праведного». Это ведь только для ортодоксальных богословов она представляется ложно-«отреченной». С непредвзятой и исторической точки зрения описание космического путешествия Еноха – такой же бесценный источник культуры, как и любая другая древняя – каноническая или неканоническая – книга. И в ней в мифологизированной форме содержатся сведения об одном из праотцов современных этносов – Енохе-Анохе, к тому же тесно связанном с северной прародиной. Русская же интерпретация об Онохе-вятиче вообще «заземляет» допотопную историю, привязывая ее к территории современной России и позволяя спроецировать ее на те времена, когда существовал единый пранарод с единым праязыком. А место его обитания именовалось Соловейской землей – Гипербореей.

Нет сомнения: материальные свидетельства, сохранившиеся с незапамятных времен, исключительно важны, но не менее (а может, даже и более) существенны историческая память и гиперборейский дух, что живы и преумножены во сто крат в каждом из нас…

Вместо заключения

Это слово породило книгу…

Виктор Гюго

Когда 1-е издание настоящей книги было в основном закончено и, следуя главным образом традиции, требовалось сказать что-нибудь напоследок, в Интернете мне вдруг попались на глаза стихи владивостокского поэта Анатолия Заболотникова, озаглавленные кратко и воодушевляюще – «Гиперборейцы». По существу это была целая поэма, посвященная морякам погибшей атомной подводной лодки «Курск». Но что поразительно: здесь в стихотворной форме говорилось практически то же самое, что я в тот самый момент намеревался сказать в прозе. Ведь Заключение к книге уже фактически сложилось в голове (трудностей оно обычно особых не представляет), оставалось только перенести его на бумагу. И вот – по существу в тот самый миг, когда я готов был взяться за перо, на экране монитора из неисчерпаемого потока интернетной информации, точно в волшебной сказке, появились строки, как будто бы принадлежащие мне самому, но написанные совсем другим человеком и совершенно в другом месте. Не чудо ли? Нет, не чудо! Ибо многие факты и смысловые константы приходят к разным людям и в разное время из одного и того же ноосферного источника.

Ранее я никогда не слышал об Анатолии Заболотникове и ничего не читал из написанного им. Напротив, быть может, он знаком с какими-то моими книгами – уж больно созвучными оказались наши мысли. Но это совершенно не обязательно. Одно только совпадение мыслей и устремлений свидетельствует о многом. Владивостокский поэт правильно уловил все – и прошлое, и настоящее, и будущее, сумев связать первое, второе и третье в неразрывный узел. И не символично ли: трагедия с АПЛ «Курск» произошла в том самом регионе, где много тысячелетий назад погибла Гиперборея. Российские моряки-подводники (вечная им память!) – истинные гиперборейцы – и по духу, и по месту своей гибели. Они как бы олицетворяют возвращение на полярную прародину и при жизни своей, и после смерти.

Стихи всегда емче прозы. Мне кажется, что слова моего далекого единомышленника гораздо ярче выразят то, что хотел сказать я сам (привожу их с некоторыми сокращениями):

Анатолий ЗАБОЛОТНИКОВ

Гиперборейцы

Героям «Курска»

Не азиаты – мы, не европейцы,

Пускай никто, пусть не чета мы вам,

Но не дадим рвать Русь напополам —

На то мы все-таки Гиперборейцы!..

Упорно вы про двойственность души

Поете нашей, чуть не воспевая,

Из-за спины ж, нас в этом убеждая,

Достать готовы наши ж палаши.

То не душа – двоит ваш лживый взор,

Еще хмельной с кровавого похмелья —

«Гостей» всегда тем поим щедро зельем,

Но фляги наши полны до сих пор!

Нет, вы правы: таких, как ваши, две —

В нас, даже больше, но не ваши – мера!

Да, многолика даже наша Вера,

Но об одной душе и голове!

Смешно вам: трижды русские пимы

На грабли ступят, чтоб не повториться,

Но сколь раз вы – со счету можно сбиться —

Ступали босыми в сугроб зимы?

Отсель, скорей, и ваш глобальный план

Всех нас в края без зим переселенья;

Одно забыли: мы – не населенье,

Наш курс на Север – не самообман,

И не от готов, гуннов ли наш Род

Бежал в зимы суровые просторы,

Не алча новых земль Урала горы

Преодолеть решил вдруг наш Народ…

Не бегство то – обратный путь домой,

В края любви навстречу птичьим ветрам,

Нам «крепостей» ведь ваши кубометры

Тесней могилы, коль в земле чужой…

Не азиаты – мы, не европейцы.

Тибета, Альп и Анд древней Урал.

Он не рассек, а швом живым спаял

В единый край поля Гиперборейцев.

Витой, тернистой, вечною тропой

Ведет на Север мимо Аркаима…

Откуда шли мы, бросив край родимый,

Гонимые студеною порой,

Сложив крылами паруса ладей,

Как на колени, ставя на колеса…

Алмазы слез усыпали, как росы,

Следы идущих по миру людей.

А за спиной туманною стеной

Вставал ледник, кровь белых рек глотая,

И города с лица земли срывая

Безжалостной волною ледяной…

Ушли давно на юг шумер, эллин,

Индус и хетт… по тропам кроманьонцев,

Шли за горы и в горы, ближе к солнцу

Из тьмы прохладной залитых долин,

Несли с собою в образах Богов

Черты былого уж златого строя,

По новой храмы строя выше втрое,

Не веря уж в незыблемость веков;

Шли, на привалах плача о ночах,

Где явь и сон без грани и без меры,

Под вечер – о горе священной Меру,

Златой полгода в солнечных лучах

Средь Островов Блаженных <…>

Ушли последними, когда плач струн

В перстах Бояна мерзлых стал не слышен,

И ледяными лубяные крыши

Их стали, и умолк вдруг Гамаюн,

На тыщи лет вещая пустоту

Бескрайних льдов и гибель исполинов,

И памяти безмолвные картины,

Златому веку подводя черту…

Шли как на день – не на веков же сто?! —

В надежде ли, что вспять польется Волга,

Лишь скажет витязь-оборотень Вольга,

Когда ль Перун спалит из льда плато;

Шли, все оставив, только Берегинь

Взяв изваянья – обереги Рода,

Любовь была ж попутчицей исхода

По брегам Дона и предгорьям Инь;

И возвращались трижды с полпути

Вслед птиц, летящих на крылах Борея,

Чтоб убедиться вновь, глазам не веря…

Иль некуда от Родины идти —

Везде ж чужая им была земля.

С домами их срывались в пропасть горы,

Делить и с паводком устали норы,

Пожарам-ворам – засевать поля;

Но был творцом он, Велеса народ —

Всех раньше расцвели ж брега Дуная!

Пока там жить не начали, стяжая,

Вдохнув Мамоны ветры с мертвых вод;

Пел, пил, пахал он днем, а по ночам

Брел за Повозкой млечною дорогой,

Вслед за звездой недвижной недотрогой,

И рвал рубахой душу пополам!..

Да, коням их неведом путь домой

Доселе был, но от слепней на Север

Рванули комони, столь сладким клевер

Им показался на Земле Родной.

Забылись вмиг пустыней пустоши

И Семиречья каменные тропы,

Взамен лишь готским рокотам Европы

Средь чащ им зашептали камыши.

Но, раньше где бескрайние поля

Стелились вширь зелеными коврами,

Все было скрыто темными борами.

Встречала их другая уж земля.

И ни следа от капищ, городов,

На месте их – других племен кострища,

Но Волхв по ним места святые ищет —

У нас одни ж святилища Богов.

И среди скопищ каменных морен

Былых жилищ найдя порой обломки,

Им молча поклоняются потомки

Гипербореев, не склонив колен

Перед судьбой и не прося наград

За возвращенье. Принеся лишь требу

Своим Богам и Предкам свежим хлебом,

В местах былых возводят Новый Град,

Взор устремляя дальше к берегам,

К которым пращур некогда причалил,

С такою же великою печалью,

С мольбой к невинным столь же, белым льдам…

Нас нестерпимо манит белый цвет,

Как вас манит, наверное, цвет злата.

Для нас он – символ вечного возврата

На Родину, для вас – на тот лишь свет.

Здесь мир Богов, где ходят по воде

Якуты, финны, русские, индейцы… —

Кто помнит, что они – Гиперборейцы,

Как вы о страшном помните Суде.

……………………………………………………..

Из мифов тех мы, да, Гиперборейцы,

Кто весело пирует круглый год,

Не ведая о будущем забот,

Как «азиаты» или европейцы.

Поскольку мы – на Родине уже,

От вас от всех, наверное, в отличье,

И что для вас – пустая воля птичья,

Для нас то – Рай, пускай и в шалаше…

Живем легко, саму жизнь не жалея,

Как надоест, взбегаем на обрыв

И в море белое, крыла раскрыв,

Летим… Встречай же нас, Гиперборея!

Владивосток, 2000–2001 гг.

Русь всегда была гиперборейской и навсегда гиперборейской останется! Мы – россияне – прямые наследники древнейшего пранарода и богоизбранные хранители сакральных традиций мировой культуры…

Библиография

(источники сведений и иллюстраций)

Абрамов Ю.А., Демин В.Н. 100 великих книг. М., 1999.

Авеста в русских переводах (1861–1996). СПб., 1997.

Алексеева Л.М. Полярные сияния в мифологии славян. М., 2001.

Амброз А.К. Раннеземледельческий культовый символ («ромб с крючками») // Советская археология. 1965. № 3.

Андреев А. Магия и культура в науке управления. СПб., 2000.

Андреев А. Мир Тропы: Очерки русской этнопсихологии. СПб., 2000.

Аничков Е.В. Весенняя обрядовая песня на Западе и у славян. Ч. 1–2. СПб., 1903–1905.

Аничков Е.В. Язычество и Древняя Русь. СПб., 1914.

Анучин Д.Н. К истории ознакомления с Сибирью до Ермака. Древнее русское сказание «О человецех незнаемых в Восточной стране» // Древности. Труды Московского археологического общества. Т. 14. М., 1890.

Аполлоний Родосский. Аргонавтика // Александрийская поэзия. М., 1972.

Апокрифы Древней Руси. Тексты и исследования. М., 1997.

Аполлодор. Мифологическая библиотека. Л., 1972.

Аркаим: Исследования. Поиски. Открытия. Челябинск, 1995.

Археология с древнейших времен до Средневековья. В 20-ти томах. М., 1981–2004. (Издание не завершено.)

Асов А.И. Атланты, арии, славяне. М., 1999.

Асов А.И. Златая цепь. Мифы и легенды древних славян. М., 1998.

Асов А.И. Славянские боги и рождение Руси. М., 1999.

Асов А.И. Славянские руны и «Боянов гимн». М., 2000.

Астарта. Вып. 1. Культурологические исследования из истории Древнего мира и Средних веков: проблемы женственности; Вып. 2. Женщина в структурах власти архаических и традиционных обществ. СПб., 1999.

Афанасьев А.Н. Народ-художник: Миф. Фольклор. Литература. М., 1986.

Атлантида и Гиперборея: Мифы и факты. М., 2003.

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. В 3-х томах. М.,1994.

Афанасьев А.Н. Языческие представления об Острове-Буяне // Временник императорского Московского общества истории и древностей российских. Кн.9. М., 1851; То же: Поэтические воззрения славян на природу. Т.2. М., 1868.

Бадер О.Н. Элементы культа светил в палеолите // Древняя Русь и славяне. М., 1978.

Баженова А.И. Солнечные боги славян // Предисловие к кн.: Мифы древних славян. Саратов, 1993.

Барсов Е.В. Северные народные сказания о древнерусских князьях и царях // Древняя и новая Россия. 1879. № 9.

Беляев Ю.А. 100 чудовищ Древнего мира: Мифологическая иллюстрированная энциклопедия. М., 1997.

Белова О.В. Славянский бестиарий. М., 2000.

Белякова Г.С. Славянская мифология. М., 1995.

Библиотека литературы Древней Руси в 20-ти томах. Т. 1—13. М., 1997–2001. (Издание продолжается.)

Библиотека русского фольклора в 20-ти томах. Т. 1—15. М., 1988–2005. (Издание продолжается.)

Библия: Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета.

Блок А.А. Поэзия заговоров и заклинаний // Собрание сочинений в восьми томах. Т.5. М.—Л., 1962.

Бобринский А.А. О некоторых символических знаках, общих первобытной орнаметике всех народов Европы и Азии // Труды Ярославского областного съезда исследователей истории и древностей Ростово-Суздальской области. М., 1902.

Богданович А.Е. Пережитки древнего миросозерцания у белорусов. Гродно, 1895.

Богуславская И.Я. Русская народная вышивка. М., 1972.

Бодянский О.М. О народной поэзии славян. М., 1837.

Болсуновский К.В. Жертвенник Гермеса-Световида. К., 1909.

Брей У., Трамп Д. Археологический словарь. М., 1990.

Булашев Г.О. Украинский народ в своих легендах и религиозных воззрениях. Вып. 1. Космогонические украинские народные воззрения и верования. К., 1909.

Буров В.А. О семантике каменных лабиринтов Севера // Этнографическое обозрение. 2001. № 1.

Былины в 25-ти томах. Т. 1–5. СПб.—М., 2005.

Бычков А.А. Энциклопедия языческих богов: Мифы древних славян. М., 2001.

Вальмики. Рамаяна. Т. 1. М., 2001.

Варвары: Сборник статей по истории Древнего мира и средневековой Европы. М., 1999.

Васильев М.А. «Хорс жидовин»: древнерусское языческое Божество в контексте проблем Khazaro-Slavica // Славяноведение. 1995. № 2.

Васильев М.А. Язычество восточных славян накануне крещения Руси: Религиозно-мифологическое взаимодействие с иранским мифом. Языческая реформа князя Владимира. М., 1999.

Велецкая Н.Н. Языческая символика славянских архаических ритуалов. М., 1978.

«Великая хроника» о Польше, Руси и их соседях XI–XIII вв. М., 1987.

Великорусские заклинания. Сборник Л.Н. Майкова. СПб., 1994.

Великорусские сказки в записях И.А. Худякова. М.—Л., 1964.

Великорусские сказки Пермской губернии. Сборник Д.К. Зеленина. Пг., 1914.

Венелин Ю.И. Древние и нынешние болгаре в политическом, народописном, историческом и религиозном их отношении к россиянам. Т. 1. М., 1829.

Вернадский Г.В. Древняя Русь. Тверь – М., 1996.

Веселовский А.Н. Мерлин и Соломон: Славянские сказания о Соломоне и Китоврасе и западные легенды о Морольфе и Мерлине. М. – СПб., 2001.

Веселовский А.Н. Южнорусские былины. Т.1–2. СПб., 1881–1884.

Виноградов Н. Соловецкие лабиринты, их происхождение и место в ряду однородных памятников. Соловки, 1927.

Виноградова Л.Н. Народная демонология и мифо-ритуальная традиция славян. М., 2000.

Вишну-Пурана. СПб., 1995.

Власова М.Н. Новая АБЕВЕГА русских суеверий: Иллюстрированный словарь. СПб., 1995.

Властов Г. Теогония Гесиода и Прометей. СПб., 1897.

Влескнига I. «Влесова книга», литературный перевод ее текстов. (Влесова книга, русский язык и русская история). Омск, 2000.

Вуд Дж. Солнце, Луна и древние камни. М., 1981.

Высек пламя Илмаринен: Антология финского фольклора. М., 2000.

Галич М. История доколумбовых цивилизаций. М., 1990.

Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. М., 2000.

Гамкрелидзе Т.В., Иванов В.Вс. История происхождения индоевропейских языков // В мире науки. 1990. № 5.

Гаркави А.Я. О первоначальном обиталище семитов, индоевропейцев и хамитов. СПб., 1872.

Гаркави А.Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских (с половины VII века до конца Х века по Р.Х.). СПб., 1870.

Гаркави А.Я. Фуле (Thule) в арабской литературе. СПб., 1873.

Гедеонов С.А. Варяги и Русь. Ч. 1–2. СПб., 1876.

Гельмольд. Славянские хроники. М., 1963.

Генон Р. Символы священной науки. М., 1997.

Генон Р. Царь мира. М., 1993.

Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988.

Гермес Трисмегист и герметическая традиция Востока и Запада. Киев – М., 1998.

Геродот. История. Л., 1972.

Гесиод. Полное собрание текстов. М., 2001.

Гигин. Мифы. СПб., 1997.

Гильфердинг А.Ф. История балтийских славян. М., 1994.

Гиперборейская вера русов. М., 1999.

Гиперборейские корни калокагатии. СПб., 2002.

Глазырина Г.В. Исландские викингские саги о Северной Руси: тексты, перевод, комментарий. М., 1996.

Глинка Г.А. Древняя религия славян // Мифы древних славян. Саратов, 1993.

Гобарев В.М. Предыстория Руси. В двух частях. М., 1994.

Голан А. Миф и символ. М., 1993.

Голосовкер Я.Э. Сказания о титанах. М., 1957.

Голубев С.В., Токарев В.В. В поисках Гипербореи. Кн. 1. СПб., 2004.

Гольдберг А.Л. Легендарная повесть XVII в. о древнейшей истории Руси // Вспомогательные исторические дисциплины. Т. 13. Л., 1982.

Гомер. Илиада. Одиссея. («Библиотека всемирной литературы»). М., 1967.

Горбовский А.А. Загадки древнейшей истории. М., 1971.

Городцов П.А. Были и небылицы Тавдинского края. Т. 1–3. Тюмень, 2000.

Грейвс Р. Белая богиня. М., 1999.

Грейвс Р. Мифы Древней Греции. М., 1992.

Грушко Е.А., Медведев Ю.М. Энциклопедия русских чудес. М., 1999.

Грушко Е.А., Медведев Ю.М. Энциклопедия славянской мифологии. М., 1996.

Гудзь-Марков А.В. Индоевропейская история Евразии. Происхождение славянского мира. М., 1995.

Гудзь-Марков А.В. Пантеоны богов индоевропейцев и прапантеон. М., 2001.

Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. М., 1989.

Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. Л., 1990.

Гумилев Л.Н. Этносфера: История людей и история природы. М., 1993.

Гура А.А. Символика животных в славянской народной традиции. М., 1997.

Гурина Н.Н. Время, врезанное в камень. Мурманск, 1982.

Гусева Н.Р. Русские сквозь тысячелетия: Арктическая теория. М., 1998.

Гусева Н.Р. Русский Север – прародина индо-славов. М., 2003.

Гусманов И.Г. Греческая мифология: Боги. М., 1998.

Густинская летопись // Полное собрание русских летописей. Т. 2. Приложение. СПб., 1843.

Гэсэр. Бурятский народный героический эпос. В 2-х томах. Улан-Удэ, 1986.

Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. В четырех томах. М., 1994.

Даркевич В.П. Символы небесных светил в орнаменте Древней Руси // Советская археология. 1960. № 4.

Демин В.Н. В поисках колыбели цивилизации. М., 2004.

Демин В.Н. Гиперборея: Исторические корни русского народа. М., 2000.

Демин В.Н. Загадки русских летописей. М., 2001.

Демин В.Н. Загадки Русского Севера. М., 2005.

Демин В.Н. Загадки Урала и Сибири. М., 2000.

Демин В.Н. Русь нордическая. М., 2005.

Демин В.Н. Русь сакральная. М., 2004.

Демин В.Н. Северная прародина Руси. М., 2005.

Демин В.Н., Лазарев Е.С., Слатин Н.В. Древнее древности: Российская протоцивилизация. М., 2004.

Демин В.Н. Тайны биосферы и ноосферы. М., 2001.

Демин В.Н. Тайны земли Русской. М., 2000.

Демин В.Н. Тайны русского народа: В поисках истоков Руси. М., 1997.

Демин В.М. От ариев к русичам. М. – Омск, 2001.

Денисова И.М. Вопросы изучения культа священного дерева у русских. М., 1995.

Джаксон Т.Н. Austr i gӧrdum: Древнерусские топонимы в древнескандинавских источниках. М., 2001.

Дмитриева С.И. Фольклор и народное искусство русских Европейского Севера. М., 1988.

Добрыня Никитич и Алеша Попович. М., 1974.

Доватур А.И., Каллистов Д.П., Шишова И.А. Народы нашей страны в «Истории» Геродота. М., 1982.

Довнар-Запольский М.В. Солнышко и месяц в белорусской свадебной поэзии // Исследования и статьи. Т. 1. Киев, 1909.

Доленга-Ходаковский З.Я. Проект ученого путешествия по России для объяснения древней славянской истории // Сын Отечества. 1820. Ч. 63–64. № 27–33.

Доленга-Ходаковский З.Я. Разыскания касательно русской истории // Вестник Европы. 1819. № 20.

Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. СПб., 2000.

Древние цивилизации. М., 1989.

Древний мир на Юге России: Изборник источников. М., 1918.

Древности Прикамья. М., б/г.

Древности славян и Руси. М., 1988.

Древность. Арьи. Славяне. М., 1996.

Древняя Русь: Быт и культура. М., 1977.

Древняя Русь в свете зарубежных источников. М., 1999.

Древняя Сибирь. Л., 1976.

Елачич Е.А. Крайний Север как родина человечества. СПб., 1910.

Елеонская Е.Н. Сказка, заговор и колдовство в России. Сборник трудов. М., 1994.

Ельницкий Л.А. Знания древних о северных странах. М., 1961.

Ефименко П.С. О Яриле, языческом Божестве русских славян. СПб., 1869.

Жаков К.Ф. Биармия: Коми литературный эпос. Сыктывкар, 1993.

Жарникова С.В. Архаические корни традиционной культуры Русского Севера. Вологда, 2003.

Жарникова С.В. Золотая нить. Вологда, 2003.

Женщина в мифах и легендах: Энциклопедический словарь. Ташкент, 1992.

Женщина и вещественный мир культуры у народов Европы и России. СПб., 1999.

Журавлев А.Ф. Домашний скот в поверьях и магии восточных славян. М., 1994.

Забелин И.Е. История русской жизни с древнейших времен. В 2-х томах. М., 1876–1879.

Забылин М. Русский народ, его обычаи, обряды, суеверия и поэзия. М., 1880.

Заветные сказки из собрания Н.Е. Ончукова. М., 1996.

Зарубин Л.А. Солнце и зори в праславянском и славянском изобразительном искусстве // Советское славяноведение. 1975. № 1.

Зарубин Л.А. Сходные изображения Солнца и зари у индоарийцев и славян // Советское славяноведение. 1971. № 6.

Зданович Г.Б. Аркаим: арии на Урале // Фантастика и наука. Вып. 25. М., 1992.

Зеленин Д.К. Восточнославянская этнография. М., 1991.

Зелинский Ф.Ф. Гермес Трижды-Великий // Из жизни идей. Т. 3. СПб., 1907.

Золин П.М. Русь до Руси: Славны ли русы? Вып. 1—10. Новгород, 1991–1995.

Иванов Вяч. Дионис и прадионисийство. СПб., 1994.

Иванов И. Культ Перуна у южных славян // Известия Отделения русского языка и словесности (ИОРЯС). 1903. Кн.4.

Иванов С.В. Орнамент народов Сибири как исторический источник. М.—Л., 1963.

Изобразительные мотивы в русской народной вышивке. М., 1990.

Иловайский Д.И. Начало Руси. М., 1996.

Иллюстрированная история религий в 2-х томах. М., 1992.

Иллюстрированный мифологический словарь. СПб., 1994.

Илья Муромец. М., 1958.

История русов, сочинение Георгия Конисского. М., 1846.

Кабакова Г.И. Антропология женского тела в славянской традиции. М., 2001.

Казанский Н.Н. К этимологии теонима Гера // Палеобалканистика и античность. М., 1989.

Калашников В.И. Боги древних славян. М., 2001.

Калашников В.И. Легенды Древней Руси. М., 2001.

Калевала. М., 1977.

Кандыба В.М. Запрещенная история. СПб., 1998.

Кандыба В.М., Золин П.Н. История и идеология русского народа. СПб., 1997.

Карамзин Н.М. История государства Российского в 12-ти томах. Т. 1–6 (Издание продолжается.) М., 1989–1998.

Карело-финский народный эпос. Т. 1–2. М., 1994.

Каримуллин А. Прототюрки и индейцы Америки. По следам одной гипотезы. М., 1995.

Карьялайнен К.Ф. Религия югорских народов. Т. 1–2. Томск,1995.

Касторский М. Начертания славянской мифологии. СПб., 1841.

Кастрен М.А. Лапландия. Карелия. Россия. (1838–1844). Тюмень, 1999.

Кастрен М.А. Путешествие в Сибирь (1845–1849). Тюмень, 1999.

Керлот Х.Э. Словарь символов. М., 1994.

Кёйпер Ф.Б.Я. Труды по ведийской мифологии. М., 1986.

Классен Е.И. Новые материалы для истории славян вообще и славяно-руссов дорюриковского времени в особенности. Выпуски 1–3. М., 1854.

Кобычев В.П. В поисках прародины славян. М., 1973.

Ковалевский А.П. Книга Ахмеда ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921–922 гг. (Статьи, переводы и комментарии). Харьков, 1956.

Когда Ану сотворил небо: Литература древней Месопотамии. М., 2000.

Коккьяра Дж. История фольклористики в Европе. М., 1960. С. 378.

Коринфский А.А. Народная Русь: Круглый год сказаний, поверий, обычаев и пословиц русского народа. Смоленск, 1995.

Коробко Н.И. Образ птицы, творящей мир, в русской народной поэзии и письменности // Известия отделения русского языка и словесности императорской академии наук. 1909. Т. 14. Кн. 4.

Косвен М.О. Матриархат. М.—Л., 1948.

Костомаров Н.И. Славянская мифология. Киев, 1847.

Кочергина В.А. Санскритско-русский словарь. М., 1996.

Кто они и откуда? Древние связи славян и ариев. М., 1998.

Кузнецов Б.И. Бон и маздаизм. СПб., 2001.

Кузнецов Б.И. Древний Иран и Тибет. СПб., 1998.

Кузнецова В.С. Дуалистические легенды о сотворении мира в восточнославянской фольклорной традиции. Новосибирск., 1998.

Кузьмина Е.Е. Откуда пришли индоарии? Материальная культура племен андроновской общности и происхождение индоевропейцев. М., 1994.

Культура Русского Севера. Л., 1988.

Купер Дж. Энциклопедия символов. М., 1995.

Кур А.А. Из истинной истории наших предков // Молодая гвардия. 1994. № 1.

Куратов А.А. О каменных лабиринтах Северной Европы: Опыт классификации // Советская археология. 1970. № 1.

Кушелевский Ю.И. Северный полюс и земля Ямал (путевые записки). СПб., 1868.

Лазарев Е.С. Желанный берег изгнанных из рая // Наука и религия. 1994. № 9. Молитва гипербореев // Там же. 1998. № 10; Здесь молились Богине Зари и Бессмертия // Там же. 1999. № 2; Эльфийская твердыня на Русском Севере // Там же. 1999, № 8; Воистину есть… // Там же. 2000. № 2; Вехи Алмазного Города // Там же. 2000. Мегалитам миллионов лет; взыскуемая твердыня // Там же. 2003. № 8; Нить Ариадны в лабиринте тайн. Там же. 2005. № 3; № 8; Молитва, сокрытая снегом // Там же. 2000. № 10; Он же. Беловодье на Русском Севере // Дельфис. 2000. № 3.

Ларин Б.А. Об архаике в семантической структуре слова (яр – юр – буй) // История русского языка и общее языкознание (Избранные работы). М., 1977.

Легенды и предания Волги-реки. Нижний Новгород, 1998.

Лекса Мануш. Культ Шивы и цыгане: К проблеме древней религии цыган // Советская этнография. 1979. № 6.

Лесной Сергей. Откуда ты, Русь? Ростов-на Дону, 1995.

Лёббок Дж. Доисторические времена, или Первобытная эпоха человечества. М., 1876.

Липинская Я., Марциняк. Я. Мифология Древнего Египта. М., 1983.

Литература Древнего Востока: Иран, Индия, Китай (тексты). М., 1984.

Ломоносов М.В. Древняя российская история от начала российского народа до кончины великого князя Ярослава Первого или до 1054 года. СПб., 1766.

Ломоносов М.В. Избранные произведения в двух томах. Т.1. М., 1986.

Лосев А.Ф. Античная мифология в ее историческом развитии. М., 1957.

Лосев А.Ф. Теогония и космогония // Мифология греков и римлян. М., 1996.

Лукиан. Собрание сочинений в 2-х томах. М.—Л., 1935.

Луна, упавшая с неба: Древняя литература Малой Азии. М., 1977.

Лызлов А.И. Скифская история. М., 1990.

Любкер Ф. Реальный словарь классической древности. Т. 1–3. М., 2001.

Мазуринский летописец // Полное собрание русских летописей. Т. 31. М., 1968.

Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. Т. 1–2. М., 1993.

Максимович М.А. В каком веке жил Илья Муромец? //Собрание сочинений в 3-х томах. Т.1. Киев, 1876.

Максимович М.А. Откуда идет Русская Земля. К., 1837.

Макушев В. Сказания иностранцев о быте и нравах славян. СПб., 1861.

Маслова Г.С. Народная одежда в восточнославянских традиционных обычаях и обрядах XIX – начала XX в. М., 1984.

Маслова Г.С. Орнамент русской народной вышивки. М., 1978.

Матье М.Э. Древнеегипетские мифы. М.—Л., 1956.

Махабхарата. Рамаяна («Библиотека всемирной литературы»). М., 1973.

Миролюбов Ю. Сакральное Руси. Т. 1–2. М.,1998.

Мифологии древнего мира. М., 1977.

Мифология: Иллюстрированный энциклопедический словарь. СПб., 1996.

Мифы древней Волги. Саратов,1996.

Мифы и магия индоевропейцев. Вып. 1—10. М., 1995–2000.

Мифы народов мира. Энциклопедия в 2-х томах. М., 1980–1982.

Морские сказки. Т. 1–2. София, б/г.

Мюллер М. Сравнительная мифология // Летописи русской литературы и древности. Т. 5. М., 1863.

Надеждин Н.И. О русских народных мифах и сагах, в применении их к географии и особенно к этнографии русской // Русская беседа. 1857. № 3.

Народные русские сказки. В 3-х томах. Сборник А.Н. Афанасьева. М., 1957.

Народные русские сказки не для печати, заветные пословицы и поговорки, собранные и обработанные А.Н. Афанасьевым 1857–1862. М., 1997.

Народные песни Галицкой и Угорской Руси, собранные Я.Ф. Головацким. М., 1878.

Нарты: Эпос осетинского народа. М., 1957.

Наука и религия (журнал). 1991–2005.

Начала цивилизации: Даниленко В.Н. Космогония первобытного общества; Шилов Ю.А. Праистория Руси. Екатеринбург – М., 1999.

Никитина М.Н. Миф о Женщине-Солнце и ее родителях и его «спутники» в ритуальной традиции древней Кореи и соседних стран. СПб., 2001.

Николаева Н.А., Сафронов В.А. Истоки славянской и евразийской мифологии. М., 1999.

Никонов В.А. Краткий томонимический словарь. М., 1966.

Новгородские летописи. СПб., 1879.

Новиков А. Гиперборея, Мальстрим и тайна полярной свастики // Загадки веков. 1999. № 12.

Новомбергский Н. Колдовство в Московской Руси XVII столетия. СПб., 1906.

Новые и достоверные известия о лапландцах в Финмархии, о их языке, обрядах, нравах и о прежде бывшем языческом их законе. М., 1772.

Нонн Панополитанский. Деяния Диониса. СПб., 1997.

Норцов А.Н. Древнейшая история Тамбовского края по греческим писателям. Тамбов, 1901.

Оборин В.А., Чагин Г.Н. Чудские древности Рифея: пермский звериный стиль. Пермь, 1988.

Онежские былины, записанные А.Ф. Гильфердингом. 4-е издание. Т. 1–3. М.—Л., 1949–1951.

Ончуков Н.Е. Печорские былины. СПб., 1904.

Ончуков Н.Е. Северные сказки. Т. 1–2. СПб., 1998.

Орбини М. Книга историография початия имени, славы и расширения народа славянского… СПб., 1722.

Орфей: Языческие таинства. Мистерии восхождения. М., 2001.

От начала начал: Антология шумерской поэзии. СПб., 1997.

Отечественная история с древнейших времен до 1917 года. Энциклопедия в 5-и томах. Т. 1–3. М., 1994–2000. (Издание продолжается.)

Памятники литературы Древней Руси. В 12-ти томах. М., 1978–1994.

Памятники отреченной русской литературы. Собраны и изданы Н.С. Тихонравовым. Т. 1–2. М., 1863.

Паранин В.И. Историческая география летописной Руси. Петрозаводск, 1990.

Паранин В.И. История варваров. Ч. 1. СПб., 1998.

Песни русских сектантов мистиков // Записки императорского Русского географического общества по отделению этнографии. Т. 35. СПб., 1912.

Песни, собранные П.В. Киреевским. Вып. 1—10. М., 1860–1874.

Песни, собранные П.Н. Рыбниковым. 2-е издание. Т. 1–3. М., 1909–1910.

Петухов Ю.Д. Дорогами богов. М., 1998.

Пиндар. Вакхилид. Оды. Фрагменты. М., 1980.

Пискарев А.И. О местонахождении каменных баб в России // Записки императорского археологического общества, Т.3. СПб., 1851.

Платов А. Славянские руны. М., 2001.

Плигузов А.И. Текст-кентавр о сибирских самоедах. М., 1993.

Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 1—44. СПб.; М.—Л., 1841–2005. (Издание продолжается.)

Попов А.Н. Изборник славянских и русских сочинений и статей, внесенных в хронографы русской редакции. М., 1869.

Порфирьев И.Я. Апокрифические сказания о ветхозаветных лицах и событиях. Казань, 1872.

Поспелов Е.М. Географические названия мира: Топонимический словарь. М., 2001.

Поспелов Е.М. Историко-топонимический словарь России. М., 2000.

Потанин Г.Н. Восточные мотивы в средневековом европейском эпосе. М., 1899.

Потанин Г.Н. Ерке. Культ сына неба в Северной Азии. Томск, 1916.

Потебня А.А. Символ и миф в народной культуре. М., 2000.

Потебня А.А. Слово и миф. М., 1989.

Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки. СПб., 1996.

Рак И.В. Мифы Древнего Египта. М., 1993.

Рапов О.М. Знаки Рюриковичей и символ сокола // Советская археология. 1968. № 3.

Рерих Н.К. Шамбала сияющая. М., 1991.

Ригведа: Мандалы I–IV. М., 1989; Мандалы V–VIII. М., 1995; Мандалы IХ – Х. М., 1999.

Русская ономастика и ономастика России. Словарь. М., 1994.

Русские заговоры. М., 1993.

Русские сказки и песни в Сибири. СПб., 2000.

Русский демонологический словарь. СПб., 1995.

Русский эротический фольклор. (Песни. Обряды и обрядовый фольклор. Народный театр. Заговоры. Загадки. Частушки.) М., 1995.

Русское народное искусство Севера. Л., 1968.

Рыбаков Б.А. Древняя Русь: Сказания. Былины. Летописи. М., 1963.

Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М., 1981.

Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М., 1987.

Русские. 1997.

Русские. Историко-этнографический атлас. 1967.

Русские: Семейный и общественный строй. М., 1989.

Рыдзевская Е.А. Древняя Русь и Скандинавия в IX–XIV вв. М., 1978.

Рыбников В.А. Ведическая культура Руси. М., 2002.

Саватеев Ю.А. Наскальные рисунки Карелии. Петрозаводск, 1983.

Савельев Е.П. Древняя история казачества. М., 2004.

Савельева Е.А. Олаус Магнус и его «История северных народов». Л., 1983.

Самоквасов Д.Я. Происхождение русского народа. М., 1908.

Сафронов В.А. Индоевропейские прародины. Горький, 1989.

Сахаров И.П. Сказания русского народа. Тула, 2000.

Сборник великорусских сказок архива русского географического общества. Вып. 1–2. Пг., 1917.

Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. 1–2. М., 1994–1995.

Святский Д.О. Под сводом хрустального неба: Очерки по астральной мифологии в области религиозного и народного мировоззрения. СПб., 1913.

Святский Д.О. Соловецкие лабиринты и культ Солнца // Мироведение. Т. 17. 1928. № 2.

Седов В.В. Славяне в древности. М., 1994.

Секс и эротика в русской традиционной культуре. М., 1996.

Семенова М. Мы – славяне. СПб., 1997.

Сербские народные песни и сказки из собрания Вука Стефановича Караджича. М., 1987.

Синопсис. Киев, 1674 и последующие 30 изданий.

Сказание о Борисе и Глебе. Факсимильное воспроизведение житийных повестей из Сильвестровского сборника (2-я половина XIV века). М., 1985.

Сказания Великого Новгорода, записанные Александром Артыновым. М., 2000.

Сказания мусульманских писателей о славянах и русских (с половины VII до конца Х века по Р.Х.). CПб., 1870.

Сказания Ростова Великого, записанные Александром Артыновым. М., 2000.

Сказания русского народа, собранные И. Сахаровым. Т. 1. СПб., 1841; Т.2. СПб., 1849.

Сказка в России (альбом). СПб., 2001.

Сказки народов мира в 10-ти томах. М., 1987–1994.

Славяне и скандинавы. М., 1986.

Славянская мифология. Энциклопедический словарь. М., 1995.

Славянские древности: Этнолингвистический словарь в 5-ти томах. Т. 1. М., 1995; Т. 2. М., 1999. (Издание продолжается.)

Славянские хроники. СПб., 1996.

Славянский фольклор (тексты). М., 1987.

Словарь античности. М., 1989.

Словарь русского языка XI–XVII вв. Т. 1—25. М., 1975–2000. (Издание продолжается.)

Соколовы Б.М. и Ю.М. Сказки и песни Белозерского края. Т. 1–2. СПб., 1999.

Соловьев С.М. Очерк нравов, обычаев и религии славян, преимущественно восточных, во времена языческие // Сочинения. Т. 19. М., 1996.

Срезневский И.И. Исследование о языческом богослужении древних славян. СПб., 1848.

Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского языка. Т. 1–3. М., 1958.

Срезневский И.И. Об обожании Солнца у древних славян // Журнал министерства народного просвещения. Ч. 51. 1846.

Старая Ладога – древняя столица Руси. СПб., 1996.

Старшая Эдда. М., 1963.

Стасов В.В. Происхождение русских былин // Вестник Европы. 1868. № 3.

Струнина М. Где жили гипербореи // Техника – молодежи. 1984. № 10; Где Атлант небо держал // Чудеса и приключения. 1995. № 2.

Страбон. География. М., 1994.

Тайлор Э.Б. Первобытная культура. М., 1989.

Татищев В.Н. История Российская. Собрание сочинений в 8-ми томах. М., 1994–1996.

Татищев В.Н. Избранные труды по географии России. М., 1950.

Тахо-Годи А.А. Греческая мифология. М., 1989.

Тахо-Годи А.А., Лосев А.Ф. Греческая культура в мифах, символах и терминах. СПб., 1999.

Телегин С.М. Мифология восточных славян. М., 1994.

Темкин Г. Колыбель под семью звездами // Дорогами тысячелетий. Кн. 2. М., 1988.

Темкин Э.Н., Эрман В.Г. Мифы Древней Индии. М., 1982.

Тилак Б.Г. Арктическая родина в Ведах. М., 2001.

Томас П. Легенды, мифы и эпос Древней Индии. СПб., 2000.

Тредиаковский В.К. Три рассуждения о трех главнейших древностях российских // Полное собрание сочинений в 3-х томах. Т. 3. СПб., 1849.

Трехлебов А.В. Кощуны Финиста Ясного Сокола России. М., 2001.

Трубачев О.Н. К истокам Руси (наблюдения лингвиста). М., 1993.

Трубачев О.Н. Этногенез и культура древнейших славян: Лингвистические исследования. М., 1991.

Трубачев О.Н. Indoarica в Северном Причерноморье. М., 1999.

Тулаев П.В. Венеты: предки славян. М., 2000.

Тураев Б.А. Бог Тот: Опыт исследования в области истории древнеегипетской культуры. Лейпциг, 1898.

Уоллис Бадж Е.А. Путешествие души в царстве мертвых. Египетская книга мертвых. М., 1995.

Уоррен У.Ф. Найденный рай на Северном полюсе. М., 2003.

Учение. Пятикнижие Моисеево. Серия «От Бытия до Откровения». М., 1993.

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 1–4. М., 1964–1973.

Фаминцын А.С. Божества древних славян. СПб., 1995.

Фаттах Н. Язык богов и фараонов. Казань, 1999.

Флавий И. Иудейские древности. Т. 1–2. М., 1994.

Филип Ян. Кельтская цивилизация. Прага, 1961

Флоринский В.М. Первобытные славяне по памятникам их доисторической жизни: Опыт славянской археологии. В 2-х томах. Томск, 1894–1897.

Фольклор и этнография Русского Севера. Л., 1973.

Фольклор Русского Устья. М., 1986.

Фрай Р. Наследие Ирана. М., 1972.

Франк-Каменецкий И.Г. Адам и Пуруша: Макрокосм и Микрокосм в иудейской и индийской космогонии // Памяти академика Н.Я. Марра. М.—Л., 1938.

Фробениус Л. Детство человечества. СПб., 1910.

Фролов Б.А. Происхождение календаря // Календарь в культуре народов мира. М., 1993.

Фрэзер Дж. Дж. Золотая ветвь. М., 1980.

Фрэзер Дж. Дж. Золотая ветвь: Дополнительный том. М.—К., 1998.

Фрэзер Дж. Дж. Фольклор в Ветхом Завете. М., 1985.

Фурдуй Р.С., Швайдак Ю.М. Прелесть тайны. Киев, 1992.

Харузин Н.Н. Этнография. Т. 1–4. СПб., 1901–1905.

Хенниг Р. Неведомые земли. Т. 1–4. М., 1961–1963.

Хокинс Дж. Кроме Стоунхенджа. М., 1977.

Художественная культура первобытного общества. (Хрестоматия.) СПб., 1994.

Хюбнер К. Истина мифа. М., 1996.

Цицерон. О природе богов // Философские трактаты. М., 1985.

Чайковский А.П. Родина народа арийской расы. Б/м., 1914.

Чарнолусский В.В. В краю летучего камня. М., 1972.

Чаттопадхьяя Д. Локаята даршана: История индийского материализма. М., 1961.

Чекин А.С. Картография христианского средневековья VIII–XIII вв. М., 1999.

Черепанова О.А. Мифологическая лексика Русского Севера. Л., 1983.

Чернобров В.А. Энциклопедия загадочных мест Земли. М., 2000.

Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка. Т. 1–2. М., 1993.

Чертков А.Д. О языке пеласгов, населявших Италию, и сравнении его с древле-словенским // Временник Императорского Московского общества истории и древностей российских. Кн. 25. М., 1857.

Чистов К.В. Легенда о Беловодье. Петрозаводск, 1962.

Чистов К.В. Русские народные социально-утопические легенды. М., 1967.

Чудинов В.А. Загадки славянской письменности. М., 2002; Руница и тайны археологии Руси. М., 2003; Священные камни и языческие храмы древних славян. М., 2004.

Шамаева С.Е. Апология сказки. Воронеж, 1996.

Шамбаров В.Е. Русь: дорога из глубин тысячелетий. М., 1999.

Шаповалова Г.Г. Севернорусская легенда об олене // Фольклор и этнография Русского Севера. Л., 1973.

Шафарик П.Й. О Свароге, боге языческих славян. Б/м., 1843.

Шафарик П.Й. Славянские древности. Т. 1–2. М., 1837–1848.

Шахматов А.А. Древнейшие судьбы русского племени. Пг., 1919.

Шахматов А.А. Разыскания о русских летописях. М., 2001.

Шейн П.В. Великорусс в своих песнях, обрядах, обычаях, верованиях, сказках, легендах и т. п. Т. 1. Вып. 1. СПб., 1900.

Шемшук В.А. Русь Борейская: Украденная история. М., 2001.

Шепинг Д.О. Мифы славянского язычества. М., 1997.

Шергин Б.В. Океан – море русское. М., 1959.

Шилов Ю.А. Космические тайны курганов. М., 1990.

Шилов Ю.А. Прародина ариев. Киев, 1995.

Широкова Н.С. Культура кельтов и нордическая традиция античности. М., 2000.

Шрадер О. Индоевропейцы. СПб., 1913.

Шумкин В.Я. Новые наскальные изображения Лапландии // Природа. 1992. № 2.

Щербаков В.И. Асгард – родина богов. М., 2000.

Щербаков В.И. Века Трояновы. М., 1995.

Элиаде М. Космос и история. М., 1987.

Элиаде М. Миф о вечном возвращении. М., 2000.

Элиаде М. Очерки сравнительного религиоведения. М., 1999.

Энциклопедия сверхъестественных существ. М., 1997.

Энциклопедия тантры. М., 1997.

Энциклопедия «Слова о полку Игореве». В 5-ти томах. СПб., 1995.

Эпос о Гильгамеше. М., 1961.

Эрбен (Ербен) К.Я. О славянской мифологии. (Письмо к А.Ф. Самарину) // Русская беседа. 1857. Кн. 4.

Этнография восточных славян. Очерки традиционной культуры. М., 1997.

Югай Г.А. Арийство и семитизм евразийских народов. М., 2004.

Югай Г.А. Общность народов Евразии – арьев и суперэтносов. М., 2003.

Я открою тебе сокровенное слово: Литература Вавилонии и Ассирии.

Примечания

1

Нельзя не отметить также и начатое еще в 1988 г. издание 20-томной «Библиотеки русского фольклора», построенной по тематическому принципу, однако к настоящему времени в связи с изменением общей ситуации в стране эта исключительно интересная серия далека от завершения.

2

Подходила тут вода да синеморская,

Поднимала тут вода все зелены луга,

А стоял тут Лука да по колен воды,

А стоял тут Лука да до пояс воды,

А стоял тут Лука да до грудей воды.

Подносило тут колоду водоплавную —

А заскакивал Лука да на колодину.

Относило колоду да во синё морё,

Переносило колоду да за синё морё —

Подносило ей под горы Сарочинские<…>

Сотворим-ко-сь мы с тобой любовь телесную,

А телесну любовь со мной, прилесную,

Кабы вывьём мы с тобой, право, тепло гнездо,

Кабы выведём с тобой да мы малых детей…

3

Более подробно об античной Гиперборее и истории вопроса в целом – см. преамбулу к 3-й части настоящей книги.

4

Имя Люцифер (дословно «Носитель света») лишь в иудаистическо-христианской традиции приобрело негативный смысл, сближающий Светоносного ангела, антагониста Бога Иеговы, с дьяволом или сатаной. В действительности образ Люцифера более многогранен и архаичен. Он восходит к доветхозаветным знаниям об одном из главных светил на небосклоне – Утренней звезде (по-русски – Денница, по-научному – Венера). Представления о Люцифере как низвергнутом сопернике Бога (первоначально не уступавшем ему по могуществу и занимавшем в политеистическом миросозерцании равное, если не главное, место среди сонма светоносных божеств) повлияло на развитие мировой культуры: достаточно вспомнить мистерию Байрона «Каин», где Люцифер предстает отнюдь не как отрицательный персонаж.

5

Все фольклорные тексты или их фрагменты в настоящей книге приводятся в точном соответствии с публикацией и первозаписью. Язык сказителей подчас более чем непривычен для современного восприятия. Но таков исконно народный язык – безотносительно к тому, на каком диалекте пелась былина или рассказывалась сказка. И мы можем увидеть, насколько литературный язык отличается от своего исконного первоисточника.

6

Данный вывод базируется на разделяемой мной теории моногенеза языков, которую я неоднократно освещал в предыдущих книгах (например, «Тайны русского народа», «Загадки Русского Севера», «Гиперборея: исторические корни русского народа», «Русь нордическая» и др.), к ним и отсылаю интересующихся или сомневающихся читателей. Данную теорию обосновывали многие выдающиеся лингвисты как на Западе (А. Тромбетти в Италии, Х. Педерсен в Дании), так и в России (Н.Я. Марр, В.М. Иллич Свитыч и др.). Лингвистическая теория академика Марра по другому именовалась яфетической, а учение в целом – яфетидологией. (Само понятие «яфетические языки» было введено в научный оборот еще Лейбницем.) Вполне научный и широко распространенный до спровоцированного Сталиным погрома ученых языковедов термин является производным от имени Иафет – сына библейского патриарха и праотца Ноя. В то время имя Иафета писалось как Яфет (в древнерусском написании – Афет). С ним сопряжено имя древнегреческого титана Япета, отца Прометея. Названные имена мифологемы – отзвуки не дошедшей до нас в виде письменных источников далекой предыстории человечества, связанной с последним глобальным геофизическим, гидрологическим и климатическим катаклизмом, известным в обиходе по емкому понятию «всемирный потоп». Вот почему яфетидология как обобщенная концепция (не узколингвистическая в марристском понимании, но широкая, учитывающая многообразные данные науки и культуры) вполне заслуживает возрождения и всемерного развития.

7

Пропп был простодушно уверен, что тем самым он раз и навсегда разрешил все проблемы и ответил если не на все, то, по крайней мере, на главные вопросы. Вот ключевой вывод и кульминация книги маститого автора: «Здесь дается историческое объяснение тому явлению, которое всегда считалось трудным для объяснения, явлению всемирного сходства фольклорных сюжетов. Сходство это гораздо шире и глубже, чем это представляется невооруженному глазу. Ни теория миграции, ни теория единства человеческой психики, выдвигаемая антропологической школой, не разрешают этой проблемы. Проблема разрешается историческим изучением фольклора в связи с производством материальной жизни. Проблема, считавшаяся такой трудной, все же оказалась разрешимой…» Ну и что, уяснил хоть кто-нибудь из приведенной фразы «исторические корни волшебной сказки»?

8

Справедливости ради надо отметить, что в данном варианте Василиса названа не Премудрой, а Прекрасной. Здесь попросту совместились два фольклорных образа – Василисы Премудрой и Елены Прекрасной. Более же архаичным, видимо, является первый.

9

Население устья Индигирки – потомки староверов, еще в XVII веке бежавших от преследования никонианской церкви и царского правительства на реку Индигирку, к самому Ледовитому океану (возможно, сохранив генетическую память или потаенные сведения о древней Полярной прародине). Нынешние прапраправнуки раскольников, несгибаемых сподвижников неистового протопопа Аввакума, в неприкосновенности донесли до наших дней особенности старорусского говора, незыблемые традиции и нетронутую систему фольклорных образов.

10

Санскрит – литературно обработанный древнеиндийский язык, в котором законсервировано множество архаичных лексем еще более раннего, общеиндоевропейского, протоязыка.

11

Созвучное и синонимичное имя Ася, вполне возможно, образовано от нордического понятия асы: так в скандинавской мифологии, имеющей общеиндоевропейские корни, именуется группа старших богов, возглавляемая Одином. Соперниками асов, как известно, выступает другая группа богов, именуемая ванами. С последним теонимом, возможно, связано исконно русское имя Ваня, первичное по отношению появившемуся значительно позднее христианскому имени Иван (библейский Иоанн).

12

Если несколько упростить господствующие научные представления, то они выглядят примерно следующим образом. Материально вещественный мир представляет собой бесчисленное множество изолированных друг от друга тел, частиц и создаваемых ими полей. Они точно «мячики» в воздушной, безвоздушной и иной среде, между которыми происходит обмен разного рода информацией. В действительности все обстоит иначе, можно даже сказать – наоборот. В основе мироздания заложена бесконечная и неисчерпаемая среда, названная очень неудачно физическим вакуумом (но других, более удачных, терминов пока не предложено). Изолированные же тела (все – от элементарных частиц до галактик, включая, разумеется, и живых существ) являются всего лишь проявлениями этой объективно природной среды. Они не плавают в ней, как в море корабли, а являются как бы сгустками ее самой. Потому то и информация поступает в виде энергетических импульсов, прежде всего, в саму эту первичную среду, выступающую как своего рода информационный банк Вселенной, откуда индивид может черпать смысловую ноосферную информацию и тем же путем передавать ее дальше.

13

Действительные смысловые и этимологические корни наименования Арктики Аркта Арктиды (а также элинской Аркадии, этимология которой также уводит в полярное прошлое) кроются в доиндоевропейских глубинах. Слово аrка в санскрите – один из синонимов солнца и бога солнца (кроме того, означает еще: «луч»; «гимн», «песнопение», «певец»). Следовательно, Арктика (Аркт) по своему первоначальному смыслу – Страна солнца (Подсолнечное царство русских сказок и легенд, так как Арктика запомнилась нашим доиндоевропейским предкам прежде всего как царство полярного дня и полярного солнца). Древнеиндийское (ведийское) и санскритское происхождение названия Арктики – лишнее подтверждение теории Б. Тилака о полярной прародине индоевропейцев. Археология смысла как комплексный метод исторического анализа приводит к неоспоримому выводу: на начальном этапе расчленения индоевропейской языковой и культурной общности понятия «северный» и «солнечный» вполне могли быть тождественными. Корневая основа «арк» имеет еще один глубокий смысл. В латинском языке, ведущем начало от общего индоевропейского праязыка, arcanum означает «тайна», arcanus – «тайный», «скрытый», а в культовом и религиозном плане – «сокровенный», «таинственный», «хранимый в тайне» (отсюда – знаменитые арканы Таро).

14

В конце эпоса Вяйнямёйнен, не понятый окружающим, уплывает на медном челне на Север. Стать изгоем после стольких самоотверженных подвигов – не в этом ли подлинный трагизм великого Вяйнямёйнена? Финал «Калевалы» совпадает с мифами других народов, в основе которых лежат общие факты предыстории. Например, Виракоча — доинкский просветитель южноамериканских индейцев кечуа – точно так же уплывает в лодке, отвергнутый людьми (между прочим, одно из имен его как бога громовника – Илья). Индейский миф помогает лучше понять и запутанную коллизию, связанную с исчезновением Вяйнямёйнена. В последней калевальской руне девушка Марьятта беременеет от брусничной ягоды, а незаконнорожденное дитя хотят утопить. Аналогичная драма разыгрывается и в индейских сказаниях, где не делается секрета из того, что жизнетворящий плод, от которого понесла наикрасивейшая девушка, – это капля спермы Виракочи. Тайна непорочного зачатия получает рациональное объяснение. В карельских рунах тоже содержится намек: Вяйнямёйнен и есть действительный отец чудо ребенка – будущего владыки Карелии. Тем самым брусничная «капля» – причина беременности Марьятты – оказывается общемировой закодированной мифологемой.

15

Слово «кочевник» содержит все ту же интересующую нас корневую основу, но только с другим шипящим звуком на конце. С точки зрения эволюции протоиндоевропейского языка это не имеет никакого значения. Лексическое гнездо с морфемой «коч» («кач») также чрезвычайно богато по своему содержанию и смыслу. Достаточно вспомнить такие русские слова, как «кочка», «кочан», «кочет» («петух»), «кочь» («древнерусское парусное судно»), «кочерга» и др. Однако подробный этимологический и семантический анализ этой смысловой ветви увел бы нас далеко в сторону.

16

Впрочем, исследователь предыстории Руси Алексей Васильевич Трехлебов в обстоятельной монографии «Кощуны Финиста Ясного сокола России» (дополненное издание книги «Клич Феникса») трактует понятие «кощун» как «быль, предание», соответственно «кощунник» – «сказитель», а «кощунословие» – «повествование былой старины о жизнеустройстве славян в языческую эпоху». Лексикографическими фактами данное интересное предположение не подтверждается.

17

Для большинства русскоязычных читателей сей сакральный список мало что говорит. Для индийцев же названные мифологические персонажи неотъемлемые атрибуты из повседневной культуры. Впрочем, тем же индийцам (а также любым другим народам) ничего не говорят такие образы русской мифологии, как леший, кикимора, домовой, банник, овинник, луговик, шуликун и прочая нечисть.

18

Вот одно из типичных перечислений имен и эпитетов солнца, даваемое в 3-й книге «Махабхараты», известной под названием «Араньякапарва» («Лесная») (гл. 3, 18–28): Сурья, Арьяман, Бхага, Тваштри, Пушан, Арка, Савитар, Ради, Лучезарный, Нерожденный, Время, Смерть, Творец, Источник света, Земля и Воды, Сияние и Небо, Ветер, Вышний предел, Сома, Брихаспати, Шукра, Будха и Ангарака, Индра, Вивасван, Излучающий жар, Яркий, Шаури, или Тихоходящий, Брахма, Вишну, Рудра, Сканда, Вайшравана, Яма, Пламя молнии, Пламя чрева, Рождаемый топливом, Владыка всякого пыла, Знамя дхармы, Создатель Вед, Завершение Вед, Носитель Вед, Крита, Трета, Двапара и Кали, Прибежище всех бессмертных, Кала, Каштха и Мухурта, Пакша, Месяц и Время года, Творец года, (древо) Ашваттха, Колесо времени, Светообильный, Пуруша, Извечный, Владыка йоги, Явленно непроявленный, Непреходящий, Блюститель мира, Блюститель твари, Всетворец, Гонитель тъмы, Варуна, Океан, Свет, Облако, Податель жизни, Губитель недругов, Прибежище тварей, Владыка тварей, Вместилище всех тварей, Сокровище, Злато, Первосущность, Исполнитель желаний, Всепребывающий, Победоносный, Превеликий, Податель даров, Быстроходящий, Источник жизненной силы, Дханвантари, Дымознаменный, Первобожество, Дитя Адити, Двенадцатисущный, Лотосоокий, Отец, Мать, Прародитель, Врата неба, Врата творения, Врата спасения, Небо богов, Создатель плоти, Просветленный дух, Душа всего, Вездесущий, Душа подвижного и недвижимого, Тонкая сущность, Средоточие дружелюбия.

19

Между прочим, эта «солнечная ипостась» древнего языка в лице архаичного корня kаз (или kвз), скорее всего, запечатлена в таких топонимах, как Кашмир и Кашгар, а также в названиях русских городов Кашира, Кашин.

20

Один из семи древнеиндийских мудрецов – Нара — может выступать и как собирательный образ, олицетворяя одну из ипостасей Брахмы (Праджапати), последний в обиходе нередко зовется Нараяна. Нара в ведийской и последующих индийских мифологиях – индуистской (шиваистской и вишнуистской), джайнистской, буддистской, сикхской – означает водную стихию вообще.

21

А.В. Трехлебов, автор уже упоминавшейся выше книги «Кощуны Финиста Ясного сокола России», дает следующее «ведическое» истолкование интересующего нас образа: «Кощей Бессмертный – высоконравственный человек, вегетарианец, питающийся “кашей и щами” [потому то иногда пишут Кащей = “каша” + “щи”. – В.Д.]. Славяне так и говорили: “Щи да каша – пища наша”. Человек, правильно питаясь и соблюдая остальные Законы Творца, может жить сколько пожелает, поэтому его называют “бессмертным”. Как известно, смерть Кощея находится в зайце, утке, щуке и яйце, то есть в той пище, которая запрещалась ведической культурой».

22

Между прочим, в одном из вариантов сказки «Царевна лягушка», представленном в классическом собрании А.Н. Афанасьева, лягушка предстает не в образе скромной девушки, писаной красавицы, а в виде злобной и кровожадной ведьмы: «Прилетела (!) лягушка, железным пихтелем [пестом. – В.Д.] стучит и говорит: “Фу! Русским духом пахнет, каб Иван царевич попался, я б его разорвала!” Это вполне соответствует представлению о Великой богине (Бабе Яге) – каким оно сложилось во времена матриархата.

23

Нельзя не отметить, что понятие «урочище» образовано от слова «рок» и в некоторых говорах означает «указание судьбы», что вполне соответствует сакральной природе многих ландшафтных феноменов.

24

Аналогичные представления бытуют повсеместно. Помимо северных регионов и проживающих там этносов почитание ворона как священной и вещей птицы зафиксировано также у гавайцев и арабов. Общеизвестно, что спутниками верховного древнескандинавского бога Одина были два вещих ворона – Хугин и Мунин.

25

Что касается зубастых гениталий, то их образ подсознательно заложен в памяти каждого человека – как скрытое воспоминание о родах, во время которого страдает не только мать роженица, но и новорожденное дитя. Устойчивый и не очень приятный образ, сопровождаемый чувством неподдельного ужаса, постоянно возникает у некоторых людей во сне, а также в лабораторных и клинических опытах с применением галлюциногенных препаратов. Такие эксперименты на протяжении многих лет проводились известным американским психологом (чешского происхождения) Станиславом Гроффом с привлечением тысяч добровольцев, и во всех случаях был получен однозначный результат. Об этой уникальной методике Грофф подробно рассказывает в ряде монографий, в том числе и в изданной во многих странах мира книге «За пределами мозга: Рождение, смерть и трансценденция в психотерапии» (русский перевод – 1993 г.), где помимо статистики, приводится множество иллюстраций.

26

Подробнее см.: Демин В.Н. Впоисках колыбели цивилизации. М., 2004.

27

Во многих вариантах былины Святогор предупреждает Илью, что пена пойдет разных цветов (белая, желтая, зеленая) и разной силы.

28

Любовная связь со змеем и рождение от нее в конечном счете благородного героя – популярный сюжет архаичных славянских преданий. В южнославянском эпосе (сербском, хорватском и болгарском) эта фантастическая тема проходит красной нитью.

29

Данная тема будет продолжена в следующей главе.

30

В других современных индоевропейских языках тоже немало слов с архаичной основой «инд». Первичное значение ее давно утрачено. В разные языки она «встраивалась» по разному. И по разному возвращалась в лексику современного русского языка в виде иноязычных слов: индекс, индивид, индикатор, индукция, индульгенция, индустрия и т. п. А ведь когда то (когда и самостоятельных языков никаких не существовало) было одно единственное имя бога Индры.

31

Промискуитет(от лат. promiscuus — «смешанный, общий) – неупорядоченные половые отношения, предшествующие возникновению брака.

32

Точно так же совпадает по функциям своим, деяниям и даже созвучному имени Марья Белая Лебедь из былины о Потыке, о котором речь впереди.

33

Слово «бумага» долгое время использовалось для обозначения хлопчатобумажной ткани и хлопка, из коего она изготовлялась (а также ваты). Бумага для письма попала на Русь не ранее XIV века из Византии, само же слово заимствовано, скорее всего, из итальянского языка (других подходящих прародителей пока что не отыскалось, а в русском языке подобных исконных корней нет).

34

Полное название книги таково: «Дедушкины прогулки, или Настоящие русские сказки – о Булате молодце; о пастухе и диком вепре; о Любиме царевиче, о прекрасной его супруге и о Волке крылатом; о псе и уже; о славном царевиче Маландрахе и о царевиче Саллинале; о чудных и прекрасных гуслях самогудах; о семи мудрецах и о юноше; о некоем башмачнике и слуге его Притычкине; о Иване царевиче и о Сером Волке; о Бове королевиче и о проч. (Иждивением И.Г.). В Санкт Петербурге, печатано в типографии Ф. Меера (1793 года)». Однако Афанасьев воспользовался повторным изданием сей удивительной книги, появившейся на четверть века позже, – в 1819 году. Как видим, в первоиздании имеется еще одна волшебная сказка о волке – даже крылатом: она не менее интересна, чем всемирно известная публикация, однако с тех пор была несправедливо забыта.

35

Типичным образчиком стиля и «суконного» языка безымянного обработчика могут служить слова царя Выслава Андроновича к своим сыновьям и Ивану царевичу: «<…> “Я уже при старости и хожу под Богом; ежели во время отлучки вашей Господь Бог отымет мою жизнь, кто вместо меня будет управлять моим царством? Тогда может сделаться бунт или несогласие между нашим народом, а унять будет некому; или неприятель под наши области подступит, а управлять войсками нашими будет некому”. Однако сколько царь Выслав ни старался удержать Ивана царевича, но никак не мог не отпустить его, по его неотступной просьбе. <…>». И так от начала до конца! И тем не менее перед нами действительно настоящие русские сказки, несмотря на обилие нерусских имен, из которых, кстати, Пушкин заимствовал целых три – Салтан, Гвидон и Додон.

36

И.В. Ташкинов отстаивает в целом правильную идею о близости древнеегипетского и индоевропейских языков (точнее – он вообще считает язык древних египтян индоевропейским). Однако ограничивает прародину всех индоевропейских народов Причерноморьем. С этим уже согласиться никак невозможно. Ибо истинной прародиной, как здесь уже неоднократно подчеркивалось, является северная колыбель человечества – Гиперборея, а Причерноморье в таком случае могло бы рассматриваться как перевалочный регион на длительном и тернистом пути движения мигрантов с Севера на Юг.

37

Отождествление мужского естества и похоти с Огненным змеем видно в одном из женских заговоров, призванном остановить домогательства мужчины: «Стану не благословясь, пойду не перекрестясь, из избы не дверьми, из двора не воротами, и пойду на широкую улицу и посмотрю я, раба (имярек), по всему белому свету, посмотрю по земле и под вышними небесами, и под черными облаками. Под высокими небесами и под черными облаками узрю я, раба (имярек), змия огненного с огненным пламенем и с огненной колесницею. И закричу я, раба (имярек), и спрошу я, раба (имярек), у тебя: “Куда, еси, ты полетел, полетел с огненною колесницею и с огненным пламенем?” И говорит змий огненный: “Полетел я за тридевять морей и за тридевять озер и в Вавилонское царство, моря, озера и реки сушить и в Вавилонском царстве лес, пни, колоды зажигать!” И послужи ты мне, нехристиянину, от мира отреченнику, а к себе возьми в приреченники, и твою волю буду творити, по средам и по пятницам поганым ходити, а в родительские дни блуд творити. И возьму я, раба (имярек), своей похоти и плоти, юности и ярости и положу на хрустальное зеркало. Скрозь мою похоть и плоть и мою юность и ярость в кой день, или в кой час, или в которую четверть посмотрится в то зеркало – в тот день, и в тот час, и в ту четверть отсуши у сей рабы (имярек) тело румяное и лицо белое и зажги в ней ретивое сердце, горячую кровь, хоть, и плоть, и мочь, юность, и ярость, и все семьдесят жил, и семьдесят суставов, и три, и две, и едину жилу и единый сустав. <…>».

38

Символика солнца и луны превратилась в мировом фольклоре в мифологемы «золота» и «серебра». В народном миропредставлении они, как правило, сопрягались, сосуществуя в составе некоторого целостного единства. Так, многочисленные космизированные герои и героини русских сказок, у которых «по колена ноги в золоте, по локоть руки в серебре», как раз и символизируют такую взаимосвязанную солнечную и лунную символику. Возможно, в далеком гиперборейском прошлом носители этих качеств были обычными солярно лунарными божествами.

39

Родион – одновременно и понятное и непонятное имя. Хотя оно и включено в христианские святцы, его происхождение явно нехристианское и дохристианское. Корень «род» в дополнительных объяснениях не нуждается. В славянском языческом пантеоне был и бог Род, и богини рожаницы – покровительницы рожениц и новорожденных младенцев. Попытка вывести русское из греческого rodon — «роза» приемлема лишь в случае признания единого лексического и смыслового источника обоих понятий.

40

«Панчатантра» была переведена сначала на персидский, а затем – и на арабский язык под названием «Калила и Димна» (по имени шакалов, действующих в книге). Дословный перевод имен этих шакалов – Прямодушный и Лукавый – послужил основой для последующих переводов на другие языки и, в частности, – на греческий. Византийские списки древнего памятника под названием «Стефанит и Ихнилат» получили хождение по всему православному миру, включая и древнерусские переводы, благодаря которым книга сделалась одним из любимейших чтений наших пращуров. На европейские языки басни древних ариев переводились опосредованно – через древнееврейский перевод с арабского. Многие сюжеты «Панчатантры» на протяжении веков вдохновляли поэтов баснописцев, а один из них превратился чуть ли не в народную русскую сказку: это – обработанная Всеволодом Гаршиным притча о Лягушке путешественнице (с той, однако, разницей, что в древнеиндийском первоисточнике действует не лягушка, а черепаха).

41

Обращает на себя также внимание, что корневая основа в слове «ягода» та же самая, что и в имени Яга.

42

Этнографы прошлого собрали множество доказательств, которые подтверждают сохранившуюся практически до наших дней связь архаичных сексуальных традиций с земледельческим культом. Данные факты суммированы, к примеру, в классическом 12-томном труде Дж. Дж. Фрэзера «Золотая ветвь» (+ еще один так называемый Дополнительный том). Российскому читателю перевод книги доступен как в сокращенном, так и в полном, неадаптированном виде, откуда и заимствованы ниже приводимые отрывки.

43

Вот лишь некоторые из прозваний чёрта: бес, нечисть, нежить, злой дух, демон, сатана, дьявол, везльзевул, агарянин, князь тьмы, царь ада (преисподней), ворог, лукавый, нелегкая (нечистая) сила, нечестивый, соблазнитель, лихой, игрец, шайтан, ненавистник рода человеческого, шиш, шиликун, рогатый, анчутка и др.

44

Достаточно полную информацию о Гиперборее (включая мои книги и статьи) интересующиеся могут найти в Интернете на сайтах: <http://www.shaping.ru/mku/demin.asp>; <http: //www.bormar.narod.ru/index.html>.

45

Современным лингвистам такое простое и внятное истолкование почему то очень не нравится. Они предпочитают искать более вычурные и запутанные связи, которые не выдерживают никакой конкуренции с естественной и довольно прозрачной этимологией: санскр. ruзa («светлый», «ясный») и ruз («свет», «блеск») – «русый» – «русский» – «Русь». Даже такой общепризнанный и всемирно известный специалист в области славистики, как Олег Николаевич Трубачев, склонен искать корневую основу понятия «русский» за пределами санскрита и арийских исторических реалий. Академика, в общем то, понять можно: он увлечен концепцией Черноморской Руси, связывающей происхождение славяно руссов с соответствующим южноевропейским регионом. Другие теории здесь попросту ни к чему.

46

Русские названия, помимо вышеупомянутых, встречаются и в других местах: в Италии – населенные пункты Паджо Руско, Руссеи, историческая Перусса (древний город по имени племени пирусков); в Пиринеях – город Руссильон и река с аналогичным названием в Южной Франции; в Шотландии – побережье Западный Росс; в Ирландии – Роскоммон; в Бельгии – Руселаре; в Дании – Роскиль и Росдорф, в Болгарии – Русе, в Литве – Русне. И далее – Рустави в Грузии, Росейрес в Эфиопии, Росарио в Аргентине. В европейских странах прикарпатского региона насчитывается более 70 подобных названий, в том числе 10 рек – Русс, Рося, Рускава, Русо, Рось, Рускица, Ороз, Реусбах и др.

47

К сказанному хотелось бы добавить следующее. В 2000 году всемирно известный путешественник 86-летний Тур Хейердал начал финансировать археологические раскопки в устье Дона, в историческом центре города Азов с целью доказательства своей гипотезы о пребывании здесь еще в начале 1 го тысячелетия н. э. прапредков норвежского (и других скандинавских) народа. Один из аргументов Хейердала: как можно понять из некоторых саг, владыка древнескандинавского пантеона богов – громовержец Один – был некогда обыкновенным человеком, лишь впоследствии обожествленным. А будущих викингов он привел в Скандинавию именно из Приазовья. Я же уверен, что миграция древних скандинавов с Юга на Север вторична. Задолго до этого те же прапредки норвежцев (и других северных народов) уже однажды мигрировали в составе нерасчлененной индоевропейской этнокультурной общности, но в другом направлении – с Севера на Юг (что случилось не менее пяти тысяч лет тому назад).

48

Задолго до основания современной Риги на ее месте в устье Двины (гидроним также чисто славянского происхождения, первоначально звучавший как Дивина) существовало поселение славянского племени ругов (так на Западе долго, даже еще и во времена Киевской Руси, звали русов), в честь которого и сам славянский город именовался – Руга. Когда в 1201 году вторгшиеся рыцари меченосцы (которые вскоре объединились вместе с тевтонами в Ливонский орден) стерли с лица земли славян автохтонов, они построили на месте уничтоженного славянского поселения крепость с созвучным названием – Рига. При этом в самом центре средневековой Риги еще некоторое время сохранялся район Русендорф (что в переводе с немецкого означает – Русская деревня). Прибалтийские земли, в настоящее время принадлежащие Эстонии (эстонский язык относится к финно угорской языковой семье), также были заселены балтийскими славянами. Крупнейшие современные эстонские города отстроены на месте древних славянских поселений, имевших собственные названия: Таллин первоначально (и вплоть до эпохи Ивана Грозного) назывался Колывань (в честь древнеславянского солнцебога Коло; Колываном звали и одного из русских былинных богатырей, отца Святогора), а Пярну – Перынь.

49

Занимаясь в первую очередь историей и географией России и их арийского фундамента, я не ставлю перед собой задачу проследить распространение лексемы «рам» по всему миру. Но не могу не обратить внимание читателей на то, что она часто встречается в Библии – в частности, в названиях гор и холмов, ибо по древнееврейски рама означает «высота». В разных книгах Ветхого и Нового Заветов упоминается множество различных возвышенностей, а также города Рама, Рамафем, Рамафаим Цефим, Рамат Лехи, Рамат Мицфа. Значение «высокий» сохранилось и в ряде библейских имен: например, Рам и Рамаи. На традиционных библейских территориях и поныне сохранились топонимы с той же сакральной основой: например, Рамон — гора и одновременно русло высохшей реки. Однако древнееврейский иврит — всего лишь один из языков весьма разветвленной семито хамитской языковой семьи, в которую входят также арабский и древнеегипетский. В последнем достаточно привести распространенное имя египетских фараонов – Рамсес. Что касается арабского языка, то здесь также большое разнообразие слов с корневой основой «рам». Ее можно обнаружить и в многочисленных топонимах, и в названии священного для мусульман месяца рамадан, и в арабском наименовании созвездия Стрельца – Рами.

50

Диалектные словари и словарь народных говоров дают примерно такую же картину: «рамень, раменье» в большинстве областях означают «большой дремучий лес», «заболоченный лес», «опушку леса» и т. п.

51

См.: Словарь русского языка XI–XVII вв. Т. 21. С. 268–270.

52

Кое кто поспешит заметить, что, исходя из анализа современных языков, уместно предположить, что названия таких рек, как Сура и Сурья, восходят к финно угорской протолексеме сура, означающей «реку». Однако скорее всего данная языковая и понятийная константа возникла в недрах древнейшего нерасчлененного праязыка, общего источника будущих финно угорских, индоевропейских и прочих языков. Что касается возможной сопряженности реки и солнца, то она также имеет вполне приемлемое объяснение: в древнейших мифологиях предполагалось, что солнечное божество перемещается по Небесной реке в сакральной ладье. И имя этого египетского солнцебога, как мы помним, соответствовало наидревнейшему названию Волги – Ра. Лишь впоследствии, на более поздней стадии общественного развития, по мере одомашнивания животных, ладья была заменена – сначала возом с впряженными быками, а затем и колесницей, запряженной конями, на которую пересел и солнцебог Сурья.

53

Топоним (от греч. topos — «место» + onyma — «имя») – название любого географического места – от материка и страны до края, оврага, поляны, тропы. К топонимам относятся древние и современные, официальные и неофициальные (народные, в том числе с использованием ненормативной лексики) названия городов, деревень, сел, гор, урочищ, холмов, курганов и т. д. Гидроним (от греч. hidro — «вода» + onyma — «имя») – название реки, озера, моря, канала, ручья, пруда, болота и любого другого объекта, связанного с водой (в том числе родника, памятного колодца и т. п.). Топонимика – наука о географических объектах в широком смысле включает в себя и гидронимику.

54

В санскрите val означает «двигаться» (отсюда русский «вал» – и в смысле «большая волна», и в смысле «земляная насыпь», и в смысле «метанический стержень для вращения»). Но есть еще и другие лексемы: vala — «пещера»; valg — «прыгать», «танцевать»; valga — «уздечка»; valgu — «милый», «прекрасный». Как видим, лексический «букет» самый что ни на есть подходящий. Читатель может сам попробовать заняться дальнейшим этимологическим и смысловым анализом применительно к гидрониму Волга. Не могу не обратить внимания, что еще один из эпитетов Вритры (из имени которого можно, кстати, вывести русский глагол «врать» и его повелительную форму «ври!») – Куява. Но точно в такой вокализации – Куява (или Куяба) – в арабских источниках фигурирует название русского города Киева! На это совпадение, насколько мне известно, до сих пор никто внимания не обращал. Но просто ли совпадение? Думается – нет…

55

Само слово «шаман» рождено в Сибири, а уж отсюда пошло гулять по всему свету, со временем превратившись в международный термин. Возмутителями лексического спокойствия стали эвенки. Они имеют тунгусо маньчжурские корни (почему и именовались в прошлом тунгусами). Однако сами эвенки первоначально называли шаманами не своих чародеев, а буддийских монахов. Да и само слово, как оказалось, проникло в тунгусо маньчжурскую среду из сопредельной индоевропейской культуры: слово «шаман» в знакомой вокализации встречается в мертвых теперь индоевропейских языках – пракритском (разговорный коррелят санскрита), палийском (литературный язык первоначального буддизма) и тохарском. У других северных, сибирских и дальневосточных народов шаман звался по своему: у лопарей саамов – нойд, у якутов – оюн (для мужчин) и удаган (для женщин), у ненцев – тадебя, у юкагиров – алма, у хантов – ёлта ку и т. п.

56

Далее рассуждение строилось следующим образом. Поскольку основное значение славянского корня «моск» – «быть вязким, топким», в прошлом он означал также и «болото». Город же (или первопоселение) Москва был построен в болотистой местности, что и обусловило его название. Однако, по моему мнению, данная гипотеза неубедительна. Хотя в самом центре Москвы и поныне существуют топонимы, связанные с находившейся здесь заболоченной местностью (улица Балчуг, Болотная набережная, где в прошлом была еще и площадь с тем же названием), маловероятно, что это могло повлиять на название Москвы реки (а затем и города), которая в таком случае должна была обозначать Болотистую реку. Топонимическая логика во все времена была такова, что даже в краях с явным болотным доминированием рекам, озерам или поселениям крайне редко и неохотно присваивались названия Болотных.

57

Я здесь не стану рассматривать дискуссионный вопрос о связи древних месхов, давших название исторической грузинской области Месхетии, и современных турок месхетинцев, говорящих на одном из диалектов турецкого языка. Согласно одной из распространенных точек зрения, древние месхи некогда вошли в состав грузинского этноса. По другой версии, во времена экспансии турков сельджуков и захвата ими Грузии часть грузинского народа была отуречена, так и появились турки месхетинцы.

58

Самая неправдоподобная «финская гипотеза» выводит название гидронима Москва из языка коми (принадлежащего к финно угорской языковой семье). Здесь слова «моск» и «моска» означают «телка, корова», а ва – «река». Следовательно, Москва должна означать «коровья река». Несмотря на полнейшую абсурдность подобного предположения по той простой причине, что предки ни коми зырян, ни коми пермяков никогда не жили в центральных районах России, эту странную этимологическую теорию разделял и пропагандировал знаменитый наш историк Василий Осипович Ключевский (1841–1911). Однако одного абсурда показалось мало, появился другой: слово Москва попытались объяснить, исходя из «мерянско марийского» (на самом деле такого нет) языка в смысле «медвежья река» (маска – «медведь», ава – «мать, самка»). Мода на исчезнувший мерянский язык оказалась особенно заразительной. В мордовском языке есть слово мушк – «конопля», из которого чисто умозрительным путем попытались реконструировать мерянское mosk, а на основании уже этого несуществующего языка несуществующего народа, который к тому же и в прошлом никогда в Подмосковье не жил, попытались Москву реку интерпретировать как «конопляную». (Воистину получился российский вариант известной китайской притчи о черной кошке, которую ловят в темной комнате, когда она оттуда уже убежала.) Но и на этом приверженцы угро финских гипотез не успокоились. В духе только что охарактеризованного подхода они принялись подгонять под него археологические данные, стремясь доказать, что прародина древних коми пермяков находилась именно в Подмосковье и простиралась дальше – до северной восточноевропейской границы лесостепи.

59

Достаточно вспомнить кельтское название столицы короля Артура – Авалон — или библейские топонимы (река Авана, Аваримские горы) и имена – Аввакум, Авациния, Авгия, Авденаго, Авдий, Авдон, Аведдар и др. (библейское слово «авва» сирийско халдейского происхождения и означает «отец»).

60

Указательные слова, от которых произошли указательные же, а затем и личные, местоимения, – самый архаичный и консервативный пласт лексики любого языка. Поскольку все они наидревнейшего происхождения, постольку позволяют выявить и тот фонологический субстрат, который неоспоримо доказывает общее и единое происхождение всех языков мира.

61

Удивительно, но факт: речка Коломенка есть и в Тверской, и в Псковской областях; здесь же целый букет топонимов и гидронимов с корнем «кол». В границах Тверской губернии не менее 10 подобных названий: помимо упомянутой речки Коломенки, еще два озера – Коломенское и Коломинец, а также деревни – Коломно, Колесня, Колмодворка, Колобово, Колотово, Колошино, Колталово. На Псковщине их минимум 22: Кола [любопытное название – то же самое, что и на Кольском полуострове], Колново, Колода, Колобово, Колодье, Колоколово, [упомянутая речка] Коломенка + одноименный поселок, Коломно, Колоницы, Колорево, Колотиловка (река), Колотилово, Колотовка, Колпинка (река), Колпино (озеро и поселок), Колотиль, Колтырино, Колуя, Колядуха, Коляница. Как видим, Коломна (и другие, образованные от него названия) – достаточно распространенный в России топоним. Достаточно вспомнить исторический район в Петербурге, увековеченный в поэме Пушкина «Домик в Коломне». Деревня Коломно по сей день существует в Новгородской области, на берегу Волхова. Здесь же, на северо западе Новгородской губернии, зафиксирована Коломенская гора. Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться: некогда здесь было языческое святилище арийских солнцепоклонников. Кроме вышеупомянутого, на Новгородчине зафиксировано еще не менее 22 топонимов, образованных на основе лексемы «кол»: реки – Колба, Колодея, Колодня, Колома, Коломовка, Колотовка, Колошка, Колпина, Колпинка, Кольчища; озера – Колодея (синоним одноименной реки), Колодно; поселения – Колесницы (!), Колмыково, Колокола, Колокшино, Коломно, Коломо, Колосово, Колпино, Колчигино, Колышкино. В данной связи весьма странными представляются попытки вывести все разбросанные по России топонимы Коломна из балтийских языков, где явно увлекшиеся исследователи выявили литовские понятия kalmas — «аир» (кто не знает – это широко распространенное травянистое растение с мечевидными листьями, растущее по берегам рек и озер) и kalmyne — «заросли аира» (см., напр.: В.Н. Топоров. «Baltica» Подмосковья // Балто славянский сборник. М., 1972. С. 250). Хотя балтийские этносы индоевропейского происхождения, нет никакой нужды выводить название Коломны непосредственно из литовского или латышского языков. Корни следует искать гораздо глубже – в арийской и доарийской древности.

62

В санскрите лексема tulā имеет иной смысл: «весы», «чаша весов», «вес», «равновесие», «равенство», «сходство».

63

На языке коми зырян «об» означает «бабушка»; поэтому название Оби предлагалось объяснять как Река Бабушка.

64

Еще одно возможное объяснение: по эвенкийски оми — «бессмертная душа». И хотя в настоящее время эвенки в районе реки Омь не проживают, как кочующий сибирский этнос они вполне могли быть здесь раньше, восприняв слово и понятие из древнего праязыка и мировоззрения.

65

Собирательный термин для обозначения проемов (дыр, углублений, развилок и т. п.) или же пронимания (протаскивания, продевания, втыкания, всовывания, любого другого погружения в проем и действия в таком состоянии).

66

От имени эллинского итифаллического божества Приапа.

67

Имя этого героя слобожанина Григорий Петрович Булатов, а историческая правда такова. Именно он, рядовой взвода разведки, 30 апреля 1945 года в 14 часов 25 минут водрузил первое штурмовое знамя над рейхстагом – на конной скульптурной композиции его фронтона. Это произошло на 8 часов раньше до события, впоследствии ставшего официальной версией, когда честь первенства из за идеологических соображений была отдана Михаилу Егорову и Мелитону Кантария (они тоже водрузили флаг над куполом рейхстага, но в составе другой разведгруппы и значительно позже).

68

Доподлинно ясновидица сказала следующее: «Книгу эту написал очень просветленный человек, рожденный не в свое время по своим знаниям. Он решил незадолго до смерти уйти умирать в пещеру вместе со своей книгой. С тех пор светлые силы защищают ее. Только тогда, когда ваше общество созреет духовно и нравственно, будет открыт доступ к этой книге. <…> Наши силы стоят на страже. Мы не допустим того, чтобы эта книга оказалась на поверхности земли. Те, кто попытается проникнуть туда, будут нейтрализованы. Первые десять человек умрут. Но если все же темные силы попытаются ею завладеть, то эта книга будет уничтожена на месте. Мы сможем это сделать, не проникая в недра земли».

Content

В. Н. Демин
Гиперборейские тайны Руси

Вступление

Часть I Сакральный мир древней прародины

Глава 1 Океан-море

Глава 2 Остров Буян

Глава 3 Тридесятое царство: мир земной и мир подземный

Глава 4 Сакральное знание

Часть II Герои и недруги

Глава 1 Праотцы и вожди

Святогор

Вольга

Словен и Рус

Глава 2 Радетели и заступники

Илья Муромец

Добрыня Никитич

Алеша Попович и другие богатыри

Глава 3 Животные-побратимы

Сивка-Бурка

Серый Волк

Лисичка-сестричка и К°?

Глава 4 Вражья сила

Змей Горыныч

Баба-Яга

Чёрт

Часть III Сакральными путями гиперборейцев

Глава 1 Как они шли

Лексема «рус»

Лексема «рам»

Лексема «нар»

Лексема «сар»

Лексема «кур»

Лексема «род»

Глава 2 Где они останавливались

Волга

Кама

Ока и ее притоки

Москва-река

Днепр

Волхов

Кола – Тулома

Обь c Иртышом

Глава 3 Чем они вдохновлялись

Глава 4 Что от них сохранилось

Вместо заключения

Гиперборейцы

Библиография (источники сведений и иллюстраций)

Примечания