Анна Броновицкая, Николай Малинин, Юрий Пальмин

Москва: архитектура советского модернизма

1955–1991

Справочник-путеводитель

Музей современного искусства «Гараж» благодарит за сотрудничество Институт модернизма

Все права защищены

Мы старались найти всех правообладателей и получить разрешение на использование их материалов. Мы будем благодарны тем, кто сообщит нам о необходимости внести исправления в последующие издания этой книги.

На обложке: 25-этажный жилой дом на Проспекте Мира. Фасад

На контртитуле: жилой дом на Беговой улице. Фрагмент

© Анна Броновицкая, Николай Малинин, Ольга Казакова, текст, 2019, 2022

© Юрий Пальмин, фотографии, 2019

© Музей современного искусства «Гараж», 2019, 2021

© Фонд развития и поддержки искусства «Айрис» / IRIS Foundation, 2019, 2021, 2022

© ABCdesign, макет, 2019

* * *

От авторов

Наверное, авторам лучше сразу извиниться перед читателем за то, что эта книга – не совсем то, что написано на ее обложке.

Она называется «путеводителем», и здесь есть признаки этого жанра: карта, на которую нанесены объекты, их адреса и близлежащие станции метро. Так что мы надеемся, что ею действительно можно будет пользоваться как гидом, но…

«Путеводитель» – это уверенный в себе текст, который ведет читателя к знаменитым шедеврам, кратко описывая их особенности, полагаясь на очевидные достоинства зданий и их популярность в веках, устах и соцсетях.

Герои же этой книги – объекты сложные, неоднозначные, проблемные. С одной стороны, они ярко обозначили новую эпоху, стали знаками прогресса, освобождения от тоталитаризма, диалога с миром. И такими же символами «оттепели», как XX съезд, Гагарин, твист, мини-юбки, фильмы Хуциева и Шпаликова. Но, с другой стороны, и строились они непросто, редко соответствуя замыслам авторов; и радость пользователям приносили не всегда (за что обзывались «коробками», «стекляшками», а то и «хрущобами»); а уж после того как закончилась эпоха, их породившая, и вовсе пришли в упадок, и хорошо еще, если целы.

Архитектура советского модернизма (так мы с некоторой осторожностью будем именовать тридцатилетие от Хрущёва до Горбачёва) – предмет, не только не ставший национальным достоянием, но и рискующий им не стать вовсе – учитывая текущее состояние умов и сложные перспективы развития отечественной культуры. Он не был и предметом серьезного профессионального изучения: книга Андрея Иконникова «Архитектура Москвы XX века» (1984) оказалась не только первым его фундаментальным анализом, но и последним. Она закрыла эпоху, после чего эпоха была предана перестроечному остракизму, и лишь в последние десять лет к ней возник новый интерес. Поначалу он был больше обозначен усилиями энтузиастов (интернет-проекты Дениса Ромодина, Олега Панина, интернет-сообщества «Советская архитектура» и «СовМод»), а также, как в России принято, любопытством зарубежных исследователей – француза Фредерика Шобана и немца Филиппа Мойзера. Мировой кульминацией этой рефлексии стали выставки в Вене (2013) и Стамбуле (2014), а также Международная конференция «Долгая счастливая жизнь» в Музее современного искусства «Гараж» (2015).

Причины этого интереса, перерастающего в тренд, симптоматичны (как симптоматична и узость круга заинтересованных). В профессиональном смысле это реакция на постсоветскую архитектуру. Именно на фоне ее прагматизма и декоративности обнажились те ценности, которые утверждала архитектура советская: простота, чистота, рациональность, открытость, демократичность. Неслучайно именно в профессиональном журнале «Проект Россия» возник постоянный раздел, посвященный той эпохе, а архитектурное издательство TATLIN начало выпуск книг на эту тему. Сегодня (не только благодаря ему) мы имеем монографии, посвященные отдельным мастерам – Феликсу Новикову и Александру Ларину, Илье Чернявскому и Максиму Былинкину, Якову Белопольскому и Леониду Павлову (именной указатель всех упомянутых в нашем издании архитекторов и конструкторов, а равно и библиография – в конце книги).

Но если профессионалы «лужковской» красотой быстро насытились, то нормальные люди от советской диеты до сих пор никак не оправятся. Их неприязнь к архитектуре советского модернизма никуда не делась, достаточно почитать комментарии пользователей на вышеупомянутых сайтах. И проще всего было бы сказать, что эта неприязнь – часть общего психологического комплекса homo soveticus. Поколения, жившие при советской власти, до сих пор не могут ей забыть (и простить) дефицит, «железный занавес», отсутствие гражданских свобод. Травма, конечно, сильна. Но «Старые песни о главном» еще двадцать лет назад доказали, что население любит и советские песни, и советские фильмы. А кроме того, за эти годы выросли новые поколения, которые, по законам природы, симпатизируют не отцам, а дедам – то есть как раз «оттепели» (свидетельством чему – успех одноименного сериала Валерия Тодоровского).

Однако эти же поколения выросли с понятием «качества», которым советская архитектура, увы, похвастаться могла редко. При всей высоте ее идей – качество реализации было низкое. Соответствующей – в ситуации, когда «все вокруг колхозное», – была и эксплуатация. Поэтому сегодня эта архитектура часто осыпается, протекает, гниет. Ее здания уходят со свистом: нет уже гостиниц «Россия», «Интурист», «Минск», павильона в Шереметьево («рюмки»), а те дома, что еще живы, перестраиваются и переоблицовываются. И мы долго сомневались – включать ли, например, в книгу ИНИОН [33][1], который сгорел в январе 2015 года[2]. С точки зрения добропорядочного путеводителя отправлять к нему туриста – полное безумие, но и закрыть глаза на его руины, смириться с его гибелью – мы тоже не могли. Это продолжающееся разрушение – главная проблема нашей книги. Мы спорили и о том, давать ли современные фотографии зданий в тех случаях, когда от их первоначального облика осталось немного или совсем ничего – как в случае с аптекой в Орехово-Борисово [30]. Уже сама по себе идея снимать объекты в черно-белом варианте – свидетельство поражения, признание того факта, что с ними все плохо. Но «книга должна быть про идею, про их изначальную платоновскую сущность, – твердо сказал фотограф Юрий Пальмин, – а не про то, что с ними случилось, не про керамогранит и рекламу, их накрывшие».

Впрочем, от печальных историй про то, «что с ними случилось», авторы слов уйти не могли. Поэтому тексты (которые в приличных путеводителях должны занимать ровно столько времени, сколько читатель стоит у светофора) разрастались до громадных размеров и сделали книгу столь пухлой, что теперь ее трудно положить в карман. Но мы не могли не объяснить, чем эти здания интересны, – хотя публика их даже не опознает как архитектуру (а точнее – именно поэтому). Мы должны были рассказать, сколь грандиозны были замыслы, как искренне пытались архитекторы сделать жизнь лучше. Однако не могли не сказать и того, как и почему менялись эти проекты, как трамбовали их цензура и строители. Именно поэтому в нашей книге так много проектных материалов: это не только планы и разрезы, но и изначальные версии построек.

Кроме того, нам было важно показать, что их авторы шли в ногу со временем, старались использовать самые новые идеи и образы. Да, много черпали из западных журналов, но в том и был смысл эпохи: раскрыться навстречу друг другу, ощутить единство мира. Поэтому в московских постройках той поры так много от Корбюзье, но также от Миса, Нимейера, Кана, Аалто, Рудолфа. Фотографии их построек из советских книжек – то есть именно те, по которым наши архитекторы и узнавали мир, – тоже увеличили объем путеводителя. Но на полях книги присутствуют и шедевры советского авангарда, заново открытые архитекторами «оттепели». Прямая связь с конструктивизмом ощущается во многих их объектах – в результате книга невольно становилась историей московской архитектуры, которая пока еще не написана, но когда-нибудь непременно будет. Поэтому и расположены объекты в книге не как в обычном гиде («кустами», по принципу географической близости), а в хронологическом порядке. То есть это не только путеводитель, но и эскиз к истории московского модернизма через его памятники.

Эта архитектура весьма неоднородна, почему и слово «модернизм» мы произносим очень осторожно. Шестидесятые годы разительно отличаются от 80-х: сравните простодушную ясность гостиницы «Юность» [4] и усложненную роскошь «Золотых мозгов» – Академии наук [79]. Зыбки и границы эпохи. Мы приняли за хронологические края «Постановление об устранении излишеств» (1955) и распад Советского Союза (1991). Дискутировали, но решили все же опустить здания т. н. «переходного» периода – «Детский мир», кинотеатр «Прогресс» – и начать с тех объектов, которые более бескомпромиссно характеризуют новую эпоху. А вот кончается книга зданиями, которые достраивались уже в конце 80-х годов, то есть в совсем новое время, но при этом задуманы и спроектированы еще в предыдущую эпоху. Слово «долгострой» часто будет встречаться в текстах – это еще одно из ключевых слов эпохи, поэтому проблема была и в том, как расположить объекты в книге: если закончен, к примеру, Дворец молодёжи [74] в 1987 году, а начат проектированием в 1965-м – где его место? В 60-х или в 80-х?

Выстроив книгу в соответствии с хронологией, мы столкнулись с другой проблемой: что делать с ВДНХ [81], Сокольниками [80], Зеленоградом [83], где соседствуют здания разных десятилетий, подчиненные одной идее и образующие вполне единый не ансамбль, но комплекс? Присовокупив к ним станции метро того же времени [82], мы вынесли эти 4 территории в отдельные сюжеты и разместили их в конце, немного испортив стройное течение времени в книге. Вероятно, мы не идеально разрешили перечисленные выше проблемы, и вообще вопросов к книге будет много. «А почему здесь нет Института имени Вишневского или Уголка Дурова?» – спросит нас дотошный москвич и будет по-своему прав. На это мы можем только ответить, что в изначальном списке зданий было в два раза больше! Но отдадим должное издателю, который мудро побуждал нас к самоограничению, призывая выбирать не только красивое и любимое, но самое характерное. И если уж мы брали кинотеатр «Россия» [6], то жертвовали «Первомайским» и «Ереваном», а выбрав МИСИ [73], с грустью откладывали МИСИС.

Наверное, самая явная «недостача» книги – скромное количество жилья. Хотя, казалось бы, именно им эпоха во многом и определялась. Но при всем многообразии жилых домов им место скорее в учебнике истории, а не в путеводителе. Они в меньшей степени привязаны к месту, а нам все же очень хотелось, чтобы эта книга оставалась книгой про наш город. Город, из которого и вырастала эта архитектура, – что, кстати, стало еще одним внутренним открытием. Принято думать, что модернизм ни в грош не ставил существующую застройку и мыслил себя как абсолютно новый мир в чистом поле. Но в процессе изучения материала мы понимали, насколько сильно определялась та архитектура контекстом, как логично она вырастала из него (хотя чаще, конечно, на контрасте) и насколько ее авторы были чутки к городу, чего, увы, нельзя сказать об их наследниках. Впрочем, самым ярким фактом отречения от былых идеалов стала постройка Андреем Меерсоном, одним из лучших архитекторов тех лет, отеля «Ритц-Карлтон» на месте гостиницы «Интурист»…

В небрежении архитектурой модернизма мы не одиноки: в Лондоне снесли комплекс «Робин Худ Гарденс», в Нью-Йорке – сломали терминал Pan Am в аэропорту JFK, а парижане из года в год грозят собрать деньги на ликвидацию башни Монпарнас, в которой никакой Мопассан, увы, не завтракал. И в нашу книгу вошло много объектов, которым грозит ликвидация: универмаг «Москва» [9], станция техобслуживания «жигулей» на Варшавском шоссе [40], спорткомплекс «Олимпийский» [60] и музей АЗЛК [57][3]. Но мы не собираемся идти на поводу у властей и девелоперов и покорно вычеркивать из книжки все, что им вздумается сломать. А если через двадцать лет снесут еще дюжину зданий – наша книга скукожится как шагреневая кожа? Нет уж, дудки! Пусть это будет странный путеводитель – по отсутствующим зданиям, – но разве это менее интересно: смотреть на то, что есть, а читать о том, что было? Ведь город живет не только в реальном времени, но и в пространстве воображаемого. И раз уж мы нечаянно написали историю московской архитектуры, то пусть эта книга будет хотя бы ею.

Конечно, мы надеемся, что она не превратится в мартиролог. А, наоборот, послужит борьбе за сохранение этого не всегда удобного прошлого. Поэтому мы надеемся, читатель простит нам и излишнюю запальчивость в ее описании. А мы, в свою очередь, горячо благодарим всех тех, кто помогал нам в работе над этой книгой, – чему и посвящена ее следующая страница.

Благодарности

Авторы горячо благодарят всех тех, без кого эта книга не состоялась бы.

Сотрудниц Музея современного искусства «Гараж» Анастасию Митюшину и Ольгу Дубицкую, которые не только организовали всю работу над изданием, но и терпеливо вдохновляли, любезно наставляли и деликатно поправляли авторов.

Архитекторов и художников, делившихся с нами воспоминаниями и соображениями: Евгения Асса, Веру Бутко, Александра Великанова, Алексея Воронцова, Михаила Казарновского, Владислава Кирпичёва, Николая Лызлова, Николая Лютомского, Антона и Сергея Надточих, Феликса Новикова, Леонида Полищука, Олега Попова, Наталию Сидорову, Александра Скокана, Андрея Таранова, Сергея Ткаченко, Никиту Токарева, Бориса Уборевича-Боровского, Александра Цивьяна, Светлану Щербинину.

Историков архитектуры и критиков, дававших ценные советы: Наталию Броновицкую, Юрия Волчка, Анну Вяземцеву, Елену Гонсалес, Антона Горленко, Николая Ерофеева, Анну Мартовицкую, Владимира Паперного, Григория Ревзина, Дениса Ромодина, Наталию Солопову, Марию Фадееву, Ирину Финскую, Нину Фролову, Марину Хрусталёву.

Знатоков истории, науки и культуры, которые читали отдельные тексты (и находили в них отдельные ошибки): Максима Андреева, Александра Басиляна, Илью Будрайтскиса, Людмилу Васильеву-Линецкую (Мабри), Дмитрия Воробьёва, Павла Гершензона, Дмитрия Гончарука, Дениса Горелова, Иннокентия Гуальоне, Романа Должанского, Александра Змеула, Валерия Золотухина, Андрея Котова, Антона Мазурова, Глеба Морева, Надю Нилину, Зою Пляшкевич, Нину Фирсову, Глеба Шульпякова.

Благодарим тех, кто открывал для нас закрытые двери и делился материалами: Юлию Бабашкину, Василия Бычкова, Илью Гороховика, Дениса Есакова, Елену Каякину, Лию Павлову, Кирилла Постернака, Георгия Старосельского, Лидию Топельберг, Дмитрия Хитарова, Александра Чиненова, Инну Щусеву. А также стажера Музея современного искусства «Гараж» Никиту Рассказова, помогавшего нам подбирать иллюстрации.

Наконец благодарим Алексея Муратова, который в годы работы главным редактором журнала «Проект Россия» поощрял Анну Броновицкую в изучении советского модернизма.

Предисловие ко второму изданию

За шесть лет после выхода первого издания этой книги архитектура, которой она посвящена, определенно стала более популярна. В числе лучших книг 2018 года газета New York Times назвала «Атлас архитектуры брутализма», сулящий поклонникам этой разновидности модернизма возможность запланировать каникулы в окружении железобетона на много лет вперед; в самой же книге говорится, что «брутализм сегодня моден, как никогда». В России и на постсоветском пространстве интерес к советскому модернизму находится в стадии перехода в мейнстрим – об этом можно судить хотя бы по использованию модернистских построек в качестве фона для рекламы. Все больше проходит выставок и появляется публикаций, среди них – написанные нами книги об архитектуре 1955–1991 годов Алма-Аты и Ленинграда, продолжившие серию архитектурных путеводителей «Гаража».

К числу этих отрадных событий относится и выход второго издания путеводителя по архитектуре советского модернизма Москвы. Однако причина, по которой понадобилось именно новое издание, а не очередная допечатка тиража, заключается не только в нашем желании пополнить книгу несколькими примечательными зданиями, но и в том, что некоторых объектов, о которых шла речь в первом издании, больше не существует. Не стало модернистского фасада павильона «Чёрная металлургия» на ВДНХ, красовавшегося на обложке первого издания, – его разобрали при восстановлении павильона Казахстана. Обеднел ансамбль площади Юности в Зеленограде: после проведенного благоустройства на ней не оказалось мозаичного бассейна. Снесен кинотеатр «Звёздный», вместе с 37 другими ставший жертвой программы, лицемерно названной «реконструкцией советских кинотеатров под районные центры», но заключающейся в уничтожении целого пласта модернистского наследия.

Фрагмент фасада кинотеатра «Звёздный»

Нельзя сказать, что эти утраты специфичны для нашей страны. В Токио снесли один из символов движения метаболизма, капсульную башню «Накагин», построенную в 1972 году по проекту Кишо Курокавы, а в Вильнюсе – легендарный модернистский кинотеатр «Лиетува», площадка которого понадобилась для строительства нового музея современного искусства. Но проблема в том, что у нас пока не сдвинулся с места процесс постановки выдающихся сооружений 1960–70-х годов на охрану, хотя установленный законом срок – 40 лет – для многих сооружений уже прошел. Было отказано в статусе объекта культурного наследия 9-му кварталу «Новых Черёмушек», и в результате приговорен к сносу находящийся в нем кинотеатр «Улан-Батор», сохранивший все оригинальные детали и очень качественную отделку интерьера. Точно так же департамент культурного наследия не счел нужным защитить от сноса кинотеатр «Первомайский» с уникальными мозаиками Бориса Чернышёва и здание ТАСС, которое не снесут, но реконструируют со значительными изменениями. Оставшись без защиты закона, модернистские здания могут рассчитывать только на добрую волю владельцев – так, можно надеяться, Третьяковская галерея, получив в свое распоряжение Центральный дом художника [46], проведет реконструкцию достаточно деликатно.

Прежние переоценки значимости архитектурных периодов сопровождались мерами по защите этого наследия: в 1980-х годах списки памятников пополнились зданиями эпохи модерна, в 2000-х – сталинского времени. Сейчас же этого не происходит, вероятно, потому что приоритеты современной российской экономики находятся в противоречии с социальными ценностями модернизма. Но развитие идет волнами, так что есть вероятность, что после разрушений придет осознание необходимости сохранения оставшегося, – так, по крайней мере, было в других странах. Некоторую надежду дает происходящая на наших глазах перемена официального отношения к архитектуре авангарда – должна дойти очередь и до советского модернизма. В конце концов, в мире уже начинают ставить на охрану объекты архитектуры постмодернизма.

Объявленная в Москве программа реновации обнаружила, что очень многие люди любят свои пятиэтажки, и заставила задуматься о достоинствах микрорайонов по сравнению с высокоплотной квартальной застройкой. Спонтанная реакция жителей совпала со смещением интереса специалистов от уникальных сооружений к типовым и серийным. В знак солидарности мы выбрали для обложки нового издания книги пусть не типовой, но серийный панельный жилой дом.

Москва модернистская: исторический очерк

Период, охваченный в этой книге, начинается с постановления о борьбе с излишествами в архитектуре, а заканчивается бесславным концом самого СССР. За эти три с половиной десятилетия Москва изменилась больше, чем за всю свою историю. Переход к индустриальным методам на рубеже 1950–60-х годов позволил многократно увеличить темпы и масштабы строительства. Почти 60 % ныне существующих зданий было построено в 1956–1995 годах. В 1960-м, когда границей Москвы стала кольцевая автодорога, территория города выросла с 35 637 до 87 870 гектаров (для сравнения – в 1917-м площадь города составляла всего 17 619 га).

Главным приоритетом было строительство жилья: сталинская реконструкция Москвы в довоенные и послевоенные годы была ориентирована на создание парадных ансамблей, а не на решение насущных проблем жителей. К середине 1950-х москвичи, за исключением узкой прослойки партийной номенклатуры и обласканной властью творческой, научной и технической элиты, ютились в перенаселенных коммунальных квартирах, подвалах и бараках. Лозунг «Каждой семье – отдельную квартиру» был настолько привлекательным, что отодвинул на время все другие соображения. В своей эпохальной речи на Всесоюзном совещании строителей в декабре 1954 года Никита Хрущёв фактически обвинил архитекторов в разбазаривании народных средств на «излишества» ради собственного тщеславия – до секретного доклада о культе личности Сталина, диктовавшего архитектурную политику в течение 20 лет, оставалось больше года. Но и потом несправедливость не была исправлена: архитектура, официально переставшая быть искусством, надолго оказалась подчинена строителям.

Ю. Шевердяев, В. Воскресенский, А. Болтинов. Гостиница «Интурист» на улице Горького. 1960–1965. Снесена в 2002 году

Главной задачей созданных в 1960-х крупных проектных институтов была разработка типовых проектов, позволяющих максимально быстро и дешево строить необходимые обществу здания. По идее, в такой ситуации, не оставлявшей места для авторского творчества, архитектура должна была стать полностью анонимной и безличной, однако этого не произошло. Искусство архитектуры обладает слишком большой символической силой, чтобы государство могло пренебречь такой возможностью. Значимые здания продолжали строиться по индивидуальным проектам. Кроме того, оставалась ниша экспериментального проектирования, открывающего перспективу на будущее, когда возросшие материальные ресурсы сделают строгую экономию излишней.

Поиск нового архитектурного языка, как и в 1930-х годах, когда происходил поворот к «освоению классического наследия», шел в ходе конкурсов: на Дворец Советов на Ленинских горах (1957–1959), на Дворец пионеров (1958–1959), на проект Всемирной выставки 1967 года, от проведения которой в Москве в конце концов отказались (1961–1962).

Отторжение историзирующей архитектуры и возвращение к модернизму сделало вновь актуальным наследие 1920-х годов. Обращение к нему было осторожным и подспудным – слишком сильна была травма, нанесенная разгромной критикой сталинского времени. Реабилитация архитектурного авангарда началась лишь в середине 1960-х, когда стали появляться публикации, посвященные архитектуре «первых лет Октября». Однако продолжали активно работать многие выпускники Вхутемаса – Вхутеина, живые носители этой традиции. Некоторые из них занимали ответственные посты, позволявшие оказывать широкое влияние на молодых современников: конструктивист Иван Николаев был в 1958–1970 годах ректором Московского архитектурного института, в 1972-м ученик Весниных Георгий Орлов стал президентом Международного союза архитекторов.

Большую роль играли международные контакты. Потеряв статус искусства и приблизившись к технике, архитектура на время выскользнула из сферы идеологического контроля и оказалась вольна широко заимствовать решения на Западе. После долгого перерыва СССР стал принимать у себя выставки, посвященные современной архитектуре разных стран: США, Франции, Италии, Финляндии и т. д. Профессора архитектурных вузов поощряли студентов перерисовывать образцы из зарубежных журналов. Чем выше по иерархии было положение архитектора, тем шире был его доступ к зарубежной информации и больше возможностей для поездок. Особо ответственные заказы сопровождались командировками для изучения зарубежного опыта. Живое знакомство с архитектурой других стран раззадоривало архитекторов, заставляло их искать новые способы обходить ограничения типовой архитектуры, нехватки средств, качественных материалов и квалифицированной рабочей силы. Удавалось это в тех случаях, когда предложения архитекторов увлекали заказчиков – руководителей министерств и ведомств, ректоров вузов, директоров НИИ и заводов.

Поводом для появления амбициозных сооружений с более щедрым финансированием и приоритетным режимом снабжения стали юбилеи: 50-летие Октябрьской революции в 1967-м и 100-летие Ленина в 1970-м. Неожиданный приток валюты в результате мирового энергетического кризиса 1973 года и повышения цен на нефть, крупным экспортером которой с этого времени становится СССР, вызвал к жизни ряд необычно крупных проектов. Воплощение их в большинстве случаев сильно затянулось, так как с середины десятилетия практически все строительные мощности были переброшены на объекты Олимпиады-80. Перерасход ресурсов на провалившуюся из-за бойкота Олимпиаду, международная изоляция Советского Союза вследствие вторжения в Афганистан, падение мировых цен на нефть подорвали возможности масштабного строительства, в большой степени сведя архитектуру 1980-х к завершению ранее начатых строек.

Градостроительное развитие Москвы подверглось не меньшей трансформации, чем архитектура. Действовавший на момент хрущёвской реформы генеральный план города был непригоден для новой модели развития. Пока строились комбинаты по выпуску железобетонных изделий, у градостроителей было время для разработки схемы размещения строительства, определявшей примерную планировку районов массового жилья на резервных территориях. От предыдущего генплана 1951 года схема, утвержденная в 1957-м, переняла идею формирования нового общегородского центра на Ленинских горах; не воплотившись в полной мере, она все же вылилась в приоритетное развитие Юго-Запада и сосредоточение здесь большого количества построенных по индивидуальному проекту сооружений.

Конкурсный проект Всемирной выставки 1967 года в Москве. Л. Павлов. 1962

Г. Елькин, Г. Крюков и др. Посадочный павильон аэропорта Шереметьево. 1964. Снесен в 2015 году

К 1960-му были готовы Технико-экономические основы (ТЭО) Генерального плана развития Москвы на 1961–1985 годы. Сам генплан приняли только в 1971 году, так что ТЭО (скорректированные в 1966-м) в течение 10 лет исполняли его роль. Главной задачей ТЭО было прояснить структуру жилого района, основанного на микрорайонном принципе, но также и определить места для районных центров, перенимающих часть функций общегородского центра в связи с выросшим масштабом города. В утвержденном в 1971 году генплане, подготовленном под руководством главного архитектора Москвы Михаила Посохина и призванном превратить Москву в образцовый коммунистический город, сохранилась унаследованная от плана 1935 года логика концентрической планировки, но она была отчасти компенсирована полицентризмом.

Территория делилась на восемь планировочных зон, каждая со своим центром, производственной базой и полным набором социальной инфраструктуры, включая образовательные, медицинские, культурные учреждения, предприятия торговли, стадионы, парки и т. д., так что жители могли бы удовлетворить все свои потребности, не покидая своей зоны. Центры радиальных планировочных зон были вытянуты вдоль их главных магистралей, и именно в их пределах строилось большинство индивидуально спроектированных зданий. К ним же потом постарались привязать спортивные сооружения Олимпиады. В центральной планировочной зоне, внутри Садового кольца, размещались административные и культурные учреждения общегородского, республиканского и союзного значения.

Проект развития системы магистралей. 1967

Молодежная бригада Моспроекта-2. Конкурсный проект реконструкции центра Москвы. 1966

Историческую застройку центра в 1960-х (как, впрочем, и в 1920-х, и в 1930–50-х) сохранять не собирались – только отдельные выдающиеся памятники. Предполагалось, что, когда на окраинах построят достаточно домов, чтобы расселить всех обитателей «ветхого жилья» (а к этому времени все исторические постройки, толком не ремонтировавшиеся с дореволюционных времен, стали ветхими), можно будет провести полную реконструкцию центра. Конкурс на проект реконструкции, прошедший в 1967 году, собрал проекты один радикальнее другого. Гигантские мегаструктуры, рядом с которыми Новый Арбат кажется детской игрушкой, высятся вдоль магистралей или сливаются в кольцо вдоль Садового. Замоскворечье превращается в сплошной парк с островками «очищенных» от своего окружения старинных церквей. Остров на Москве-реке наполовину срывается, образуя напротив Кремля просторную гавань. Многополосная магистраль рассекает город по оси Север – Юг, едва не задевая Кремль и погребая под собой ненавистную Лубянку…

За то, что фантазии архитекторов не осуществились и от исторической Москвы хоть что-то осталось, нужно благодарить прежде всего недостаточные успехи советской экономики: для реализации подобного проекта пришлось бы как минимум на несколько лет остановить строительство по всей стране. Но и сам вид конкурсных предложений, вкупе с воплощенным Новым Арбатом, заставил призадуматься. Настолько, что в конце 1960-х для нового строительства внутри Садового кольца были введены высотные ограничения, а в генплане 1971 года были предусмотрены восемь заповедных зон, в которых надлежало сохранять не отдельные здания, а целостную историческую среду.

Архитектура – первоклассный исторический свидетель. В ней запечатлеваются не только прямо на нее направленные правительственные указы и объективные экономические обстоятельства, но и более тонкие явления, такие как атмосфера в обществе. Здания, построенные в конце 1950-х – середине 1960-х годов, отражают невероятный оптимизм этой эпохи. Архитекторы, если и не верили буквально в обещанный к 1980 году коммунизм, были полны надежд на лучшее будущее. У них были для этого основания. По сравнению с первыми послевоенными годами экономика резко выросла, и какое-то время казалось, что стремительный рост будет продолжаться всегда. Изоляционизм сталинской культурной политики сменился невиданной открытостью: в 1957 году в Москве прошел Всемирный фестиваль молодёжи и студентов, в 1958-м – конгресс Международного союза архитекторов, в 1959-м на Московский международный кинофестиваль приехали звезды мирового кино… Запуск первого спутника (1957) и полет человека в космос (1961) вызвали всплеск веры в безграничные возможности технического прогресса.

Эйфория рубежа 1950–60-х годов быстро столкнулась с реальностью. Фиаско освоения целины и нехватка продовольствия, расстрел рабочих в Новочеркасске (1962), показавший границы гуманизации советской власти после Сталина, Карибский кризис (1962), едва не приведший к ядерной войне, отставка Хрущёва (1964), заставившая беспокоиться о возможных поворотах в политике, были неприятным холодным душем. Но параллельно расширявшееся поле возможностей для архитекторов помогало им абстрагироваться от этих событий. Удавалось им это до 1968 года, когда советские танки вошли в Прагу, навсегда раздавив возможность «социализма с человеческим лицом».

М. Посохин, А. Мндоянц. Интерьер конференц-зала СЭВ. 1963–1970

Окончательная утрата доверия к власти совпала с кризисом самого модернизма. Долетавшие из-за рубежа сигналы об обнаружившихся дефектах модернистского проекта в целом (программный текст постмодернизма, «Сложность и противоречия в архитектуре» Роберта Вентури, начали обсуждать в СССР вскоре после его публикации в США в 1966 году) вошли в резонанс с собственным опытом. Огромные территории, застроенные микрорайонами, перестали казаться таким уж достижением (и уже стало понятно, что заменить их на более совершенные через 25 лет не удастся), а сопоставление реализованных в центре крупных проектов с пусть деградировавшей, но живой и эстетически богатой исторической средой оказалось не в пользу модернизма.

Однако партийное руководство к этому моменту восстановило контроль над творческими аспектами архитектуры. Советскому зодчеству надлежало оставаться модернистским, но освоить бо́льшую монументальность. В атмосфере застоя архитекторы из романтических оптимистов превратились в прагматиков, если не сказать циников. Наиболее успешные из них мирились с необходимостью играть в предложенную властью игру и иногда отыгрывали себе возможность реализовать небанальные идеи, понемногу смещаясь от модернизма к постмодернизму. Те, в ком конформизма было недостаточно, пытались найти себе понимающих заказчиков и покровителей, а если это не удавалось, довольствовались созданием бумажной архитектуры или театральных декораций. До какой степени все они чувствовали себя стесненными заданными рамками, обнаружилось уже в 1990-е годы, когда долго подавляемые желания и фантазии выплеснулись наружу потоком постмодернистского китча.

Архитектура, прорвавшаяся сквозь эти тернии, редко получалась совершенной. Но она бывала изобретательной, полной энергии и радости нового, иногда наивной, иногда театральной или пафосной, а порой неожиданно деликатной. Разглядеть это не так сложно, нужно только непредвзято на нее посмотреть.

Карты-схемы

1. Бассейн «Чайка» 1957, 1979

АРХИТЕКТОР Б. ТОПАЗ

КОНСТРУКТОР Ю. ДЫХОВИЧНЫЙ

РЕКОНСТРУКЦИЯ: АРХИТЕКТОРЫ Д. СОЛОПОВ, М. КАЗАРНОВСКИЙ

КОНСТРУКТОРЫ Ю. РОЗОВСКИЙ, С. ТУРКОВСКИЙ

ТУРЧАНИНОВ ПЕРЕУЛОК, 3/1 ПАРК КУЛЬТУРЫ

Первая ласточка, несмотря на то что «Чайка», грядущих перемен. Открытый общедоступный бассейн призван создать условия для нового, более раскрепощенного образа жизни

Когда в котловане непостроенного Дворца Советов расплескался бассейн «Москва» (1960), по городу пошла присказка: «Был храм, потом хлам, теперь срам». Купание в черте города было привычным делом, а открытые бассейны стали частью хрущёвского плана по повышению рождаемости, так что острота этого противопоставления связана только с тем, что раньше место бассейна занимал храм Христа Спасителя (а многим набожным москвичам еще долго казалось, что поднимающийся над водою пар образует его силуэт). И хотя бассейн вроде как не был виноват в гибели храма (а наоборот, символизировал новую эпоху – честную, искреннюю, обнаженную «оттепель»), в конце концов пришлось почить в бозе и ему.

Предавшись метафизике, нельзя не сказать, что вообще-то именем «Москва» изначально назывался совсем другой бассейн – нынешняя «Чайка». Он появился немного раньше и в отличие от «Москвы» имел гораздо более внятный образ. Правда, невзирая на то что построена «Чайка» к Фестивалю молодёжи и студентов 1957 года, архитектура ее была не то чтоб очень молодежна: над входом поднималась овальная ротонда, которую фланкировали белоснежные беседки с колоннами. Впрочем, позже критики напишут, что «авторы уклонились от характерного в те годы прямого заимствования форм и деталей, сохранив при этом присущую подлинной классике гармоничность пропорций», то есть проявили еще не очень присущее эпохе диссидентство. Ансамбль с наземным павильоном станции метро «Парк культуры» и Провиантскими складами действительно получился гармоничным, особенно тонко вторят ампиру складов полуциркульные окна бассейна. При этом авторы не впали ни в украшательство (как в бассейне ЦСКА 1954 года), ни в гигантизм (как в лужниковском бассейне 1956 года), а создали необычайно уютный, по-настоящему парковый комплекс – даром что в старинном саду дворца великого князя Михаила Павловича (правда, сам ампирный шедевр Афанасия Григорьева испарился еще в конце XIX века).

Разрез

План цокольного и 1-го этажей

Но именно эти историзирующие детали уйдут при олимпийской реконструкции – хотя в конце 1970-х классика переживала очередное рождение, а в воздухе отчетливо запахло культом личности. При этом новые авторы не только вежливо консультировались со старыми (что в архитектуре вообще большая редкость, а потому будет отмечено в прессе как образец профессиональной этики), но еще и сумели привнести в архитектуру комплекса то, чего ему явственно недоставало, – дух шестидесятых. Полностью прозрачный объем второго этажа (где расположился теннисный корт) был сделан в лучших традициях ранней хрущёвской архитектуры, но еще и перекрыт гнутыми деревянными балками, символизирующими волну. Это был не первый опыт работы с клееной древесиной в общественном здании, но первый прорыв дерева на московские фасады – после десятилетий забвения. Правда, сделать весь объем в дереве (как было запроектировано) строители не сумели, но и на эти балки до сих пор водят смотреть студентов, демонстрируя выносливость материала в агрессивной среде.

Вид с трибун. 2015

А там, где у Топаза был гардероб, сделали остекленное кафе, практически в уровне с водой – еще одна чудесная находка в духе 60-х, но и память о ротонде, имевшей тот же овальный план. А деревянные трибуны как были, так и остались, и по сей день используются не только по прямому назначению, но и как лучшее в центре Москвы место для загорания. И откуда так хорошо обозревается старообрядческий храм в Турчаниновом переулке, расположенный, слава богу, не на месте бассейна, а ровно напротив. Откуда, в свою очередь, совершенно не виден «срам» – керамический горельеф Аделаиды Пологовой в коридоре бассейна: два молодых человека под яблоней – Адам в плавках и Ева в купальнике.

Горельеф в коридоре

Фасад. 1957

2. 9-й микрорайон Новых Черёмушек 1956–1959

АРХИТЕКТОРЫ Н. ОСТЕРМАН, Г. ПАВЛОВ, В. СВИРСКИЙ, С. ЛЯШЕНКО И ДР.

ПРОСПЕКТ 60-ЛЕТИЯ ОКТЯБРЯ, 21, корп. 1, 2; 23, корп. 1, 2; 25, корп. 1, 2; 27, корп. 1, 2; 29, корп. 1; 31/18, корп. 1, 2, 3; ул. ГРИМАУ, 14, 16; ул. ШВЕРНИКА, 2, корп. 1, 2 АКАДЕМИЧЕСКАЯ

Воплощенная мечта эпохи о жилой среде нового типа, с малогабаритной квартирой для каждой семьи

Опытно-показательный 9-й квартал Новых Черёмушек – самый первый советский микрорайон, застроенный домами с малометражными квартирами, рассчитанными на одну семью. Его проектирование в Специальном архитектурно-конструкторском бюро (САКБ) началось еще до принятия в июне 1957 года постановления ЦК КПСС, предписывающего решить жилищную проблему в течение 10–12 лет. На участке меньше 12 гектаров на Юго-Западе Москвы одновременно испытывались принципы комплектации и планировки микрорайона, его благоустройства и ландшафтного оформления, типы домов, новые конструкции и строительные материалы, планировки квартир, образцы сантехнического оборудования, встроенной мебели. Над воплощением идеальной жилой среды нового типа трудилось множество разных специалистов.

Как и положено в науке, эксперименту предшествовали полевые исследования – в 1955 году три советские экспедиции посетили строящиеся жилые районы во Франции, Голландии, Швейцарии, Швеции и других странах Западной Европы – и теоретические изыскания: в 1956-м Госстрой провел конкурсы на лучшие конструкции жилого дома и на лучшую планировку 1-, 2- и 3-комнатных квартир. 9-й микрорайон должен был проверить на практике полученные результаты.

Дом № 6. Фасад, план типового этажа, план секции

Одновременно следовало выявить пути максимального удешевления и упрощения строительства. Чтобы избежать работ по выравниванию площадки, сохранен природный рельеф, а дома расставлены с учетом особенностей местности. Все дома имеют прямоугольный план, так как угловые секции обходятся дороже. Не только кинотеатр и детские учреждения, но и магазины, и предприятия обслуживания заняли отдельные здания, чтобы первые этажи жилых домов можно было заполнить квартирами. При этом нежилые постройки следовало сооружать из тех же конструктивных элементов, что и жилые дома.

Микрорайон рассчитан всего на 3030 жителей – совсем мало, если учитывать, что впоследствии минимальная единица городского планирования могла вмещать до 80 тысяч человек. Было построено 13 четырехэтажных домов и 3 восьмиэтажных башни: сооружения большей высоты понадобились для оформления обширной площади (впоследствии названной именем лидера коммунистического Вьетнама Хо Ши Мина), на другой стороне которой уже стояли восьмиэтажные дома. Четырехэтажки же, свободно расставленные вокруг пяти связанных между собой дворов, разорванным пунктиром следуют трассам будущих проспекта 60-летия Октября, улиц Шверника и Гримау, а тогда еще просто проектируемых проездов. При этом жилые дома стоят с отступом 12 метров от красной линии улиц и защищены от шума дорожного движения зелеными насаждениями. На улицы выходят два продовольственных магазина и универмаг с комбинатом бытового обслуживания, столовая с закусочной и кулинарией, кинотеатр, ясли, детский сад и школа, предназначенные также для жителей соседних микрорайонов. В плодовом саду за школой, летом служившей базой для пионерского лагеря, построили районную АТС на 10 000 абонентов.

Генеральный план

Внутренняя территория микрорайона спланирована с большой заботой об удобстве жильцов. Сквозное движение транспорта было исключено: владельцы немногочисленных автомобилей могли оставлять их на парковке и следовать к своим домам по пешеходным дорожкам. Территория дворов делилась на зоны тихого отдыха и более шумные, предназначенные для детских игр и занятий спортом. Школа, детский сад и ясли сгруппированы в одном углу территории. Хозяйственные площадки, где можно было выбивать ковры и сушить белье, находились на задах магазинов. Ландшафтное оформление следовало новейшим зарубежным тенденциям; только на отделяющей дома от улиц полосе деревья были рассажены на одинаковом расстоянии друг от друга, во дворах же кустарники и деревья образовывали живописные группы, окруженные газоном. На самой большой игровой площадке даже устроили плескательный бассейн.

Благоустройство двора. 1959

Непривычный аскетизм внешнего облика жилых домов архитекторы пытались компенсировать с помощью озеленения. Балконы были укомплектованы ящиками для цветов, в стены вмонтированы кронштейны и тяги для вьющихся растений.

Озеленение у подъезда

Пергола

Но самым важным, конечно, было организовать пространство внутри квартир. Недостаточно было сократить высоту комнат до 2,7 метров и сделать совмещенные санузлы. Теснота не была проблемой для большинства новоселов, но нельзя было допустить, чтобы они тащили за собой привычки и скарб из бараков, подвалов и коммуналок. Поэтому жильцы въезжали в квартиры, уже оборудованные встроенной мебелью, а остальную они могли приобрести по каталогу, ознакомившись с образцовыми интерьерами, представленными в одном из домов микрорайона. В свободной продаже современная мебель еще отсутствовала, а традиционная в малогабаритные квартиры просто не помещалась.

Проект расстановки мебели. Спальня трехкомнатной квартиры (слева), однокомнатная квартира (справа)

Экспериментальной была и сантехника. Санузлы могли быть оборудованы укороченной или сидячей ванной или же душевым поддоном, а в нескольких однокомнатных квартирах был установлен «новый универсальный прибор – “полибан”, объединяющий функции сидячей ванны, душевого поддона, умывальника, биде и бака для стирки белья». К счастью, последний эксперимент был признан неудачным, и универсальный прибор широкого распространения не получил.

Пропагандистский эффект 9-го квартала Новых Черёмушек был огромным. Еще до сдачи последнего объекта его посетило более 40 000 экскурсантов, включая делегатов съезда Международного союза архитекторов, оставивших самые положительные отзывы. Однако выяснилось, что при всем упрощении строительства, отказе от полноценных подвалов и использовании новых материалов – легкого семищелевого кирпича, кирпичных или шлакобетонных блоков, железобетонных панелей, замене паркета на паркетную доску, линолеум либо пластиковые плитки, стоимость квадратного метра в новой квартире оказалась всего на 8–10 % ниже, чем в домах предыдущего поколения. Результат неплохой, но недостаточный для радикального перелома жилищного кризиса.

Наилучшие показатели были у панельных восьмиэтажных башен, которые и пустили в серию, добавив один этаж. Четырехэтажные же дома стали основой для пятиэтажек, которые тоже стали строить главным образом из железобетонных панелей, выпуск которых наладили домостроительные комбинаты, первый из которых открылся в Москве в 1961 году. Черёмушки оставались местом экспериментального строительства и в 1960-х – от 9-го квартала за пять минут можно дойти до Дома нового быта [27], тоже спроектированного Натаном Остерманом. Но самое главное – название исчезнувшей деревни стало синонимом микрорайона и символом новой радостной жизни в новой отдельной квартире. Этому и посвящена написанная в 1958 году оперетта Дмитрия Шостаковича «Москва, Черёмушки», а благодаря поставленному по ней фильму Герберта Раппопорта (1963) мы можем представить себе, каким чудом и счастьем было тогда скромное жилье, которое позже стали презрительно называть «хрущобами».

3. Станция метро «Ленинские горы» («Воробьёвы горы») 1956–1959; 1999–2002

АРХИТЕКТОРЫ М. БУБНОВ, А. МАРКЕЛОВ, М. МАРКОВСКИЙ, А. РЫЖКОВ, Б. ТХОР, Н. ДЕМЧИНСКИЙ, В. АЛЁШИНА

КОНСТРУКТОРЫ И. ЖУКОВ, О. СЕРГЕЕВ

РЕКОНСТРУКЦИЯ:

АРХИТЕКТОРЫ Л. БОРЗЕНКОВ, А. ВИГДОРОВ, Г. МУН, Н. РАССТЕГНЯЕВА, Н. ШУМАКОВ

КОНСТРУКТОРЫ Н. КОРНЕЕВА, Е. МЕЛЕШОНКОВА, Е. БЕЛЯРОВА

Уникальный опыт по совмещению моста и станции метро, которая в качестве архитектуры предлагает не себя, как раньше, а вид на окрестности

Трудный первенец хрущёвской архитектуры, да даже и не архитектуры. Здания второй половины 50-х принято относить к «переходному этапу»: уже не «излишества», еще не функционализм. «Детский мир», кинотеатр «Прогресс», «Иностранка»… Да что говорить, последняя высотка («Украина») закончена в 1956 году! И в оформлении наземных вестибюлей метромоста уходящая эпоха еще звучит: ритм проемов, рисунок карнизов, состыковка с лестницей… Но из этих каменных оков рвется наружу новая эстетика. В три прыжка, как олимпийский чемпион Виктор Санеев, преодолевает реку, делает над ней паузу, зависая в полете, – и летит дальше на Юго-Запад, в мир новой жизни.

Настоящая новая архитектура так всегда и начиналась – линией, уравнением, рискованным расчетом. Не изыском архитектора, а чертежом инженера: с Хрустального дворца (1851), с Эйфелевой башни (1899). И хотя мост – вещь более привычная (и эффектная, как правило, всегда), но здесь наличествует чудо функциональное: три моста в одном. Автомобильный (наверху), пешеходный (сбоку) и метромост (внизу) – причем не просто мост, которым метро проносилось бы над рекой, а целая станция. Которая, конечно, еще и view point, «вид»: даже те, кто едет по делам, не могут удержаться, чтобы не выйти поглазеть по сторонам. И в этом смысле – еще и символ новых времен: «свет в конце тоннеля» оказался не в финале пути, а в его середине.

Фрагмент фасада

Эскалаторная галерея

Поначалу мост хотели делать из стали (конструктор Юрий Дыховичный даже предлагал сварить его из остатков Дворца Советов), но потом – в целях экономии металла и уменьшения шума – остановились на сборном железобетоне. Технология предварительного напряжения позволила сделать конструкции тонкими и упругими – притом что размеры платформы оказались рекордными в московском метро. Она стала не только самой длинной (282 метра при средних 150), но и самой широкой: 17,6 метра – при максимуме в 12. Но в кои-то веки все эти рекордные размеры не означали пафоса и монументальности. Наоборот: все было легким, упругим, прозрачным, воздушным. Не было даже присущей обычному мосту симметрии: он пересек реку по косой, поэтому и арки, и опоры, и колонны оказались не на одном уровне. Не был он выровнен и в горизонтальной плоскости: разница отметок между бровкой Ленинских гор и пойменной зоной Лужников столь велика, что мост плавно наклонялся в их сторону, но все равно пассажиры из вестибюля не спускались (как обычно), а поднимались к поездам. Под мостом оставалось столько места, что в конце концов там был оборудован целый легкоатлетический манеж! А на противоположном берегу пассажиров принимал чудо-эскалатор, выполнявший фактически роль фуникулера.

Общий вид. 1959

Поскольку же главным украшением станции были виды, то внутри она лишена всяческой «красоты» – и в этом смысле была абсолютной сенсацией. Разве что волнообразное перекрытие среднего нефа выглядело эффектно, но и оно при этом сугубо конструктивно. А так – асфальтовый пол, столбы вместо колонн, вместо роскошных люстр – авангардные «мобили» светильников. А по вечерам метромост превращался в удивительно уютный брусок света, невзирая на то что располагался в модернистских координатах: парил в воздухе, отражался в воде и вибрировал при каждом проходе поезда.

…Конечно, и Гюстав Эйфель, и Джозеф Пэкстон тоже торопились к сроку: и башня, и Хрустальный дворец должны были открыться к началу Всемирных выставок. Метромост «гнали» к очередному 7 ноября. И догнали, и перегнали, и возвели всего за 15 месяцев. Но строили зимой, и чтобы бетон не замерзал на морозе, щедро добавляли в него хлористый кальций… Коррозия не заставила себя ждать. Ржавея, металл арматуры увеличивался в объеме, давил изнутри на бетон, кроша его, гидроизоляция не выдерживала, влага проникала в трещины, московский климат с его температурными скачками ускорял этот процесс. Из моста вываливались куски бетона в метр высотой, он потерял 60 % несущей способности, и открытая 12 января 1959 года, станция закрылась уже в октябре 1983-го – не прослужив и четверти века (при расчетных 100 годах). Это было очень грустно: там, где когда-то поезд вырывался на простор и замирал над рекой, теперь он опасливо пробирался обходными путями за наглухо задернутыми шторами.

Перронный зал. Проект

Перронный зал. 1960

В 1999 году начали наконец реконструкцию, в 2002 году завершили – но это был уже совсем не тот мост… Станция снова стала самой длинной (теперь 270 метров), но этот рекорд обеспечили уже сварные металлоконструкции. На которые радостно надели 19 000 кв. м мрамора и гранита, приведя станцию в соответствие с «общим стилем московского метрополитена», как заявил его тогдашний шеф Дмитрий Гаев. В результате мост совершенно потерял прежнюю упругость, обмяк, ожирел. От старой конструкции остались лишь две внутренние арки главного пролета (их тщательно обследовали и усилили), но ни их, ни внешние арки больше уже не видно за новыми «пеналами» метропутей. Как не видны и сами поезда. Впрочем, эта унылая картина честно отражает новое инженерное решение: если раньше это была единая несущая конструкция на все три пути, то теперь это три, по сути, независимых сооружения. Наверное, нужно радоваться, что мост не рухнул, как Бауманский рынок, но больше все же завидуешь Эйфелевой башне.

4. Гостиница «Юность» 1960–1961

АРХИТЕКТОРЫ Ю. АРНДТ, Т. БАУШЕВА, В. БУРОВИН, Т. ВЛАДИМИРОВА

ИНЖЕНЕРЫ И. ДЫХОВИЧНАЯ, Б. ЗАРХИ

ул. ХАМОВНИЧЕСКИЙ ВАЛ, 34 СПОРТИВНАЯ

Один из главных символов «оттепели», знаменующий отрыв от тягостного прошлого своими чистыми линиями, новыми материалами и свежей колористикой

Фестиваль молодёжи и студентов, состоявшийся в Москве в 1957 году, стал одним из ключевых событий «оттепели». Его успех дал надежду на то, что молодые люди разных стран, познакомившись и подружившись между собой на таких встречах, найдут способ остановить войны, преодолеть неравенство и поведут мир к прекрасному будущему для всех. Следующее крупное событие такого рода, Всемирный форум молодёжи в Москве, было назначено на лето 1961 года. К этому моменту и должна была открыться новая, современная гостиница, и так оно и случилось – делегаты молодежного форума стали первыми постояльцами «Юности». Первоначальный замысел был, однако, шире – в 1960 году в Лужниках планировалось построить целый международный туристический лагерь, и гостиница на 457 номеров должна была стать лишь одним из его элементов. Место для международного лагеря выбрано не случайно: стадион «Лужники», детище уже постсталинского времени, прекрасно подходил для массовых мероприятий (во Дворце спорта прошел, например, заключительный вечер форума 1961 года), а от метро «Спортивная» можно было добраться по прямой как до Красной площади и Дома Союзов, так и до Дворца пионеров [7], МГУ и – в будущем – до Дворца Советов, строительство которого как раз начиналось на Ленинских горах. На проектном макете 1960 года здание еще безымянной «гостиницы для иностранной молодежи» показано вместе с расположенным по другую сторону от павильона метро конструктивистским общежитием студентов Академии коммунистического воспитания им. Н.К. Крупской (арх. А. Иванов, Н. Вавировский, 1926–1927): так архитекторы символически восстанавливали прискорбно разорванную связь времен. Представим еще, что из окон гостиницы должен был быть виден гигантский монумент Ленину на бровке Ленинских гор, прямо под зданием МГУ – первый этап конкурса на этот проект состоялся в 1957 году, а последний в 1962-м. Всего через год-два после открытия гостиницы стало понятно, что не осуществится ни монумент Ленину, ни Дворец Советов, ни московская Всемирная выставка 1967 года, о которой мечтали во время проектирования гостиницы. План создания международного молодежного лагеря свернули, и «Юность» осталась в одиночестве до 1976 года, когда на Ленинских горах появилась гостиница «Орлёнок», спроектированная теми же Арндтом и Владимировой.

План 1-го и типового этажей

Крупные молодежные форумы организовывались в Москве вплоть до перестройки, но после завершения гостиницы «Россия» в 1966 году делегатов ответственных мероприятий предпочитали селить там. Однако свою роль в архитектуре «Юность» уже успела сыграть. Для сотен тысяч человек, проходивших мимо здания гостиницы на стадион «Лужники» и обратно, оно стало символом нового времени, выразившим дух «оттепели» не менее ярко, чем гостиница «Москва» – эстетику зрелого сталинизма. Контрастны не только стиль, но и программа двух гостиниц: если в «Москве» номера были иерархически ранжированы от восьмиметровых каморок до трехкомнатных люксов, то в «Юности» все номера были одной площади 12,78 метра – правда, 31 из них был рассчитан не на двух, а на трех человек. Интерьеры «Москвы» с малахитовыми колоннами, живописными плафонами и специально спроектированной дубовой мебелью должны были послужить пробой для внутреннего убранства иофановского Дворца Советов, а детали отделки, меблировка и оборудование «Юности» принципиально задумывались как типовые: в ноябре 1961 года Юрий Арндт сказал корреспондентам «Огонька», что таких же светильников, как в гостинице, до конца года будет выпущено 200 тысяч! Расстановка мебели в номерах, среди постояльцев которых были все же не только иностранцы, но и советские граждане, включая депутатов XXII съезда КПСС, показывала пример комфортного обустройства малогабаритных квартир: недаром проектирование гостиницы было поручено ЦНИЭП жилища Академии строительства и архитектуры.

Общий вид. 1960-е годы

Компоновка здания намекает на знакомство авторов с постройками экспериментального района Interbau в Западном Берлине, где в 1957 году международная команда архитекторов предложила новые решения современного многоквартирного жилого дома. Вытянутый в ширину параллелепипед покоится не на корбюзианских опорах, а на подиуме цокольного этажа, конструкции которого выполнены в монолитном железобетоне, а наружные стены почти полностью застеклены, что создает иллюзию парения и одновременно обеспечивает взаимопроницаемость внешнего и внутреннего пространства. Этот эффект особенно заметен в темное время суток, когда загораются светильники, в одном и том же ритме вмонтированные в козырек над входом и в потолок холла.

Интерьер номера. 1960-е годы

Расстановка мебели в двухместном номере

Стилобат с общими помещениями лишь немного выдвинут вперед с правой стороны, а позади прямоугольного корпуса образует выступ с внутренним двориком. Весьма необычен и набор общественных помещений: помимо ожидаемых в гостинице двадцатого века ресторана, общей гостиной, парикмахерской и почтового отделения со сберкассой, в стилобате находились также оборудованный киноустановкой зрительный зал на 500 человек, по замыслу архитектора легко трансформирующийся в танцевальный, библиотека, бильярдная и комната для игры в настольный теннис. Это значит, что гостиница скомбинирована с полноценным молодежным клубом, открытым не только для постояльцев: туда вел отдельный вход с улицы Малые Кочки (теперь Савельева).

В интерьерах цокольной части были сосредоточены, как тогда говорили, «элементы художественного оформления». За стойкой регистрации всю стену занимало красочное панно «Карта Москвы» (И. Пяткин, И. Разуваева, Ю. Шаронов). Техника (темпера по древесно-стружечным плитам, покрытая полиэфирным лаком) и цветовое решение (киноварный фон, черная лента реки) намекали на иконную традицию, тем самым оправдывая уровень стилизации, далеко выходящий за рамки предписываемого социалистическим реализмом. Поперечную стену вестибюля занимало живописное панно Бориса Тальберга «Освоение космоса», дно декоративного бассейна во внутреннем дворике занимала абстрактная мозаика из керамических плиток (художник В. Муравьёв), а главным декоративным акцентом зрительного зала был шелковый занавес, расписанный изображениями флагов государств – членов ООН. Критика хвалила эти работы за «свободу от пережитков станковизма в монументальном искусстве» и с удовлетворением отмечала, что в гостинице нет ни единой картины, написанной маслом по холсту.

Стойка регистрации. 1960-е годы

Слава «Юности» давно позади. С появлением бесчисленных типовых построек ее скромная архитектура как бы растворилась в них, перестала восприниматься как что-то особенное. К тому же интерьеры давно переделаны, а главный фасад облицован не идущим ему керамогранитом. Но приглядевшись, еще можно представить себе тот восторг, с каким встречали этого посланца из светлого будущего полные надежд москвичи 1961 года.

5. Дворец съездов (Государственный Кремлёвский Дворец) 1959–1961

АРХИТЕКТОРЫ М. ПОСОХИН, А. МНДОЯНЦ, Е. СТАМО, П. ШТЕЛЛЕР И ДР.

ИНЖЕНЕРЫ Г. ЛЬВОВ, А. КОНДРАТЬЕВ, С. ШКОЛЬНИКОВ, Т. МЕЛИК-АРАКЕЛЯН

ул. ВОЗДВИЖЕНКА, 1 БИБЛИОТЕКА им. ЛЕНИНА

Воплощение шестидесятнической идеи «народ и партия едины»: в свободное от партийных съездов время дворец работает концертным залом

Дворец съездов появился в Кремле практически тайно. В 1959 и 1960 годах в печати обсуждались результаты конкурса на проект Дворца Советов на Юго-Западе, а тем временем без всякой шумихи был спроектирован и за 16 месяцев построен другой дворец, сделавший излишним тот, к которому было привлечено столько внимания.

Вспомним, что XX съезд КПСС проходил в зале заседаний Большого Кремлёвского дворца, переделанном Илларионом Ивановым-Шицем из Андреевского и Александровского залов в 1933–1934 годах. Легко представить, что Хрущёв, зачитывая свой секретный доклад о культе личности Сталина, чувствовал себя в этом интерьере крайне неуютно – популярный рассказ Николая Носова «Бобик в гостях у Барбоса», опубликованный в журнале «Мурзилка» в декабре 1956 года, был как будто написан именно об этом. Но искренний порыв убраться из Кремля подальше довольно быстро утих. Осознав, что Хозяин с того света не вернется, а оставшиеся верными ему сторонники уже не способны повредить новому лидеру, прагматичный Никита Сергеевич решил не спешить с переносом центра власти на периферию города, а поудобнее устроиться в Кремле, где к тому времени была уже создана инфраструктура для работы партийно-государственного аппарата. Не хватало, в сущности, только одного: зала, способного вместить 6000 человек – до такого количества должно было расшириться представительство коммунистов на съездах партии.

В апреле 1959-го Хрущёв принял решение о строительстве в Кремле Дворца съездов, и уже в мае – июне прошел закрытый конкурс. Приглашенные к участию в нем 12 бригад московских архитекторов предложили очень похожие варианты: ясно, что параметры будущего здания были жестко прописаны уже в программе. Компактная площадка у Троицкой башни, расчищенная в результате сноса Кремлёвских казарм (иначе – Старой оружейной палаты архитектора Ивана Еготова) и северного корпуса Патриаршего двора, диктовала единый объем прямоугольных очертаний, а необходимость вписаться в историческое окружение предопределила ограничение по высоте (не выше соседнего здания Арсенала). Использование в облицовке белого мрамора также, по-видимому, было задано изначально как способ придать зданию торжественность.

План 1-го этажа

Продольный разрез

Победа досталась Михаилу Посохину и Ашоту Мндоянцу, а к дальнейшему проектированию привлекли также Евгения Стамо, Павла Штеллера и десятки других специалистов. В ходе работ было решено добавить к первоначальной программе (зал заседаний, просторные вестибюли и фойе, ряд рабочих и технических помещений) еще и банкетный зал. Его невозможно было никуда вписать и пришлось разместить его на крыше, «зарезав» вид на купола церкви Потешного дворца, заботливо сохраняемый во всех конкурсных проектах. Решившись на это, архитекторы все же стремились минимизировать свое вторжение в силуэт Кремля и заглубили здание на 15–16 метров ниже поверхности земли. Темпы стройки не позволили даже толком обследовать разрушаемый археологический слой – надо признать, историческое наследие не входило тогда в число приоритетов.

Буфет. 1960-е годы

В вышедшей в 1966 году книге «Кремлёвский Дворец съездов» Посохин и Мндоянц писали, что главным ориентиром в архитектурных поисках для них была правдивость целого и деталей: «Эта правдивость должна была породить простые и ясные архитектурные формы, близкие нашему народу, исключающие заимствованное и чужеродное». Формы здания действительно просты, ясны и даже правдивы: проемы между пилонами полностью застеклены, что позволяет видеть перетекающее пространство фойе и соединяющие ярусы лестницы с эскалаторами. Но в целом окруженный равномерно расставленными пилонами дворец напоминает античный периптер, и то, что эта форма воспринимается как «близкая нашему народу», – сигнал о том, что период освоения классического наследия не прошел бесследно. Интерьеры здания, впрочем, вполне модернистские и оборудованы по последнему слову техники – для создания акустической системы не постеснялись привлечь французских специалистов. Главное же новаторство заключается в использовании дворца, открывшегося в сентябре 1961 года XXII съездом КПСС: в дни, свободные от официальных мероприятий, он стал работать как театрально-концертный зал, место проведения самых значимых гастролей и новогодних елок. Хрущёв, открыв Кремль для посещения в 1955 году, сделал еще один шаг для символического сближения власти и общества, но одновременно и снова закрепил роль Кремля как абсолютного центра Москвы. В 1963 году строительство Дворца Советов на Юго-Западе окончательно отменили. Этим противоречия, связанные с Кремлёвским Дворцом съездов, не исчерпываются. Многие москвичи так и не приняли факта появления в сакральном пространстве Кремля крупного современного сооружения. Среди защитников наследия даже ходит легенда, что Кремль чуть не исключили из списка Всемирного наследия ЮНЕСКО после строительства КДС. На самом деле такого быть не могло просто потому, что сама конвенция о Всемирном наследии была принята только в 1972 году, а Кремль и Красная площадь вошли в список в 1990-м. Наличие в Кремле Дворца съездов никак этому не помешало, хотя сам он под охрану ЮНЕСКО не попал.

Фото 1960-х годов

Зато 18 декабря 1991 года дворец, который вскоре переименуют в Государственный Кремлёвский, был признан особо ценным объектом национального наследия России – видимо, в предчувствии того, что после конца советской власти появится много желающих его снести.

6. Кинотеатр «Россия» («Пушкинский») 1957–1961

АРХИТЕКТОРЫ Ю. ШЕВЕРДЯЕВ, Д. СОЛОПОВ, Э. ГАДЖИНСКАЯ

ИНЖЕНЕРЫ Ю. ДЫХОВИЧНЫЙ, Е. СТАНИСЛАВСКИЙ

ПУШКИНСКАЯ ПЛОЩАДЬ, 2 ЧЕХОВСКАЯ

Первый в стране современный кинотеатр, ставший главной площадкой Московского международного кинофестиваля

Мог ли Пушкин подумать, что на месте Страстного монастыря, где Онегин видит «стаи галок на крестах», встанет он сам, а голуби на его голове будут такой же неотъемлемой частью образа площади, как и те галки? Она стала Пушкинской в 1931 году, а еще в 1927-м на ней появилось здание «Известий» – первый в СССР шедевр конструктивизма. Через 10 лет снесли монастырь, на его месте разбили пафосный сквер, а в 1950 году состоялся «переход Пушкина через Горького», придавший смысл этой гранитной раме кустов сирени. Тем временем на левой стороне улицы Горького (ныне – Тверской) выросли сталинские жилые дома, радикально изменившие масштаб площади. Ему подчинился и безликий новый корпус «Известий» (1975), ради которого снесли особняк Римских-Корсаковых – «дом Фамусова» в «Горе от ума». Но в этой череде печальных событий был счастливый момент, благодаря которому площадь стала самой обаятельной в Москве: в 1961 году за спиной поэта построили кинотеатр «Россия».

Открытый ко 2-му Московскому международному кинофестивалю (июль 1961), он стал не только его главным залом (на много лет), но и символом 60-х – молодых, радостных, открытых. Недаром и в кино он появляется первый раз в самом главном фильме «оттепели» – в «Я шагаю по Москве» («Саш, а ты меня любишь? Да – да или да – нет?»). Архитектура его тоже во многом символична: вздернутый козырек олицетворяет порыв вверх и в будущее, хотя является лишь декоративным довеском консоли. Но сама 6-метровая консоль, на которой расположен балкон зрительного зала, нашла внятное отражение на фасадах и стала достойным развитием идей Константина Мельникова (знаменитые консоли клуба Русакова). Образ же – стеклянный объем под взлетающей крышей – первым нашел Леонид Павлов (проект кинотеатра на Октябрьской площади, 1958). В тот момент авторы «России» уже спроектировали на Пушкинской стеклянную коробку, через фойе которой виден уклон зрительного зала, но общий объем их здания еще абсолютно статичен, а фронтон и колонны недвусмысленно свидетельствуют о том, с какой робостью они отходят от классического канона. Но стоило им ввести в этот объем павловскую крышу, как все снялось с места и полетело. Увы, осуществить вантовое покрытие (как видел Павлов) не удалось, крыша осталась прямой, что лишило здание желаемой экспрессии. Тем не менее, образ оказался настолько удачен, что был широко растиражирован, превратившись в штамп: только в Москве таких кинотеатров было построено два десятка.

К. Мельников. Клуб им. Русакова. 1929. Разрез

Л. Павлов. Проект кинотеатра на Октябрьской площади. 1958

Проект кинотеатра на Пушкинской площади. 1958

Помимо полета, метафорой воспринималась и тема прозрачности, символизирующая открытость обновляющейся страны. Мало того что кинотеатр стал крупнейшим в городе (2500 зрителей ахали и охали в едином, но не по команде, порыве), это был еще и самый большой в Москве витраж: его фойе – настоящий стеклянный дом, прозрачный с трех сторон! О чем могли лишь мечтать братья Веснины, проектировавшие на месте «Известий» вертикальный «аквариум» газеты «Ленинградская правда» (1924), в котором принципы конструктивизма нашли самое первое и самое яркое воплощение. Связал «Россию» с эпохой авангарда и характерный разрыв слова «кинотеатр» на козырьке, и гигантская афиша (по сути – главная афиша Москвы), а на боковом фасаде должен был появиться рельеф Эрнста Неизвестного, следы крепления которого видны до сих пор.

План 1-го этажа

Разрез

И уже не на символическом уровне кинотеатр изменил место – это больше не пустой плац для рынка или парада, не архаичный сквер, а многоуровневое общественное пространство, первое такое в Москве. Достигнуто это очень простым, но сильным урбанистическим жестом – переменой уровней площади. Лестница от сквера перекинулась через оставленный автомобилям проезд, не только образовав единое пешеходное пространство (а также своего рода «каннскую» красную лестницу для кинозвезд), но и создав под козырьком здания излюбленное место встреч (тоже своего рода «сцену» – как и фойе вечером). Кинотеатр собрал площадь, словно бы подтянув ее к себе («как скатерть стянув со стола с посудою вместе»), зелень сквера хлынула в интерьер сквозь стекло, а вместо привычной глухой стены с рекламой кино дав рекламу новой жизни – открытой, прозрачной, честной. Впрочем, не менее убедительно материализован и контраст двух миров – мира условности, мира грез и мира здешнего (ясного, понятного, дневного) – сопоставлением стеклянного фойе и глухой коробки зрительного зала.

Общий вид. 1961

7. Московский Дворец пионеров 1958–1961

АРХИТЕКТОРЫ В. ЕГЕРЕВ, В. КУБАСОВ, Ф. НОВИКОВ, Б. ПАЛУЙ, И. ПОКРОВСКИЙ, М. ХАЖАКЯН

КОНСТРУКТОР Ю. ИОНОВ

ХУДОЖНИКИ Е. АБЛИН, А. ВАСНЕЦОВ, А. ГУБАРЕВ, Г. ДЕРВИЗ, И. ДРОБЫШЕВ, И. ЛАВРОВА-ДЕРВИЗ, И. ПЧЕЛЬНИКОВ, В. ЭЛЬКОНИН

СКУЛЬПТОР Д. ШАХОВСКОЙ

ул. КОСЫГИНА, 17 ВОРОБЬЁВЫ ГОРЫ

Самая яркая манифестация новых принципов архитектуры – горизонтальности, асимметрии, прозрачности

Не случайно два из самых ярких первенцев послесталинской архитектуры, лагерь «Приморский» в крымском Артеке и московский Дворец пионеров, предназначались для детей: дети рубежа 1950–60-х годов должны были стать взрослыми как раз к наступлению коммунизма, ожидавшемуся в перспективе двадцати с небольшим лет, и к этому стоило подготовиться заранее. К тому же архитектура для детей – в определенной степени игровая, не совсем серьезная, а потому служит подходящим полем для экспериментов. Благодаря этому второму обстоятельству, Дворец пионеров и смогли осуществить в довольно короткий срок. Изначально он мыслился как часть более масштабного замысла: по центральной оси Ленинских гор, за главным зданием МГУ собирались возвести Дворец Советов, а в привязке к расходящимся по сторонам от него диагональным магистралям – Дворец пионеров и Дворец молодёжи [74]. В итоге Дворец Советов не построили совсем, а Дворец молодёжи появился настолько поздно, что утратил сколько-нибудь внятный смысл.

Конкурс на Дворец пионеров проводился параллельно с конкурсом на Дворец Советов (1957–1959), но был значительно более камерным. К участию в нем пригласили три команды молодых архитекторов и еще одну, под руководством Михаила Хажакяна, еще до конкурса приступившего к проектированию этого объекта, изначально порученного Гипрокоммунстрою. Дальнейшие менеджерские решения были нетривиальными. Взяв за основу проект-победитель, представленный командой молодых учеников Жолтовского под руководством Игоря Покровского, в его дальнейшей разработке предложили участвовать и представителям остальных команд. Сформировав из них рабочую группу в мастерской Бориса Мезенцева, отвечавшей тогда за планировку района вокруг будущего Дворца Советов, им дали одного из лучших конструкторов, Юрия Ионова, и оставили в покое. Фактически руководителю мастерской запретили вмешиваться в работу молодых – сначала это сделал председатель Союза архитекторов Каро Алабян (этим своим предсмертным деянием он отчасти искупил вину за участие в травле конструктивистов в конце 1920-х – начале 1930-х годов), а затем, когда на обсуждении проекта в Президиуме Мосгорисполкома один из присутствовавших высказался в духе «ну что это за дворец, дворцы такими не бывают», его остановил тогдашний главный архитектор Москвы Иосиф Ловейко: «На этом примере мы научим вас понимать новую архитектуру!»

Макет

Конкурсный проект Школы-мастерской И.В. Жолтовского

После публикации в 1958 году первого варианта проекта работа над проектированием и строительством Дворца пионеров велась фактически втайне: что происходит в глубине большого зеленого участка, с улицы видно не было, а профессиональная пресса, не говоря о массовых изданиях, как будто забыла о том, что в Москве должен появиться такой значимый объект. И все это время заказчик, Центральный комитет Комсомола, заботился о том, чтобы у архитекторов было все необходимое для воплощения их замыслов – дефицитные конструкции, специально изготовленные стекла огромного размера, мастера для изготовления нестандартных светильников, самые квалифицированные строители. Разрешили им привлечь к работе и группу художников-единомышленников.

Зимний сад. 1960-е годы

И лишь в конце, когда уже было ясно, что все получилось, в почти готовое здание начали привозить на экскурсии важных иностранцев – как архитекторов, включая Алвара Аалто и создателя Бразилиа Лусио Косту, так и других знаменитостей, например Жана-Поля Сартра и Симону де Бовуар. Те выражали подобающий восторг как архитектурой (во всяком случае, удивительным фактом, что советская архитектура успела так быстро и так сильно измениться со сталинских времен), так и программой – подобных дворцов для детей, полностью свободных от коммерческого элемента, в мире не строилось. Но главным посетителем и главным судьей был, конечно, руководитель партии и государства Никита Сергеевич Хрущёв. Пожаловав на открытие 1 июня 1962 года и подробно осмотрев помещения дворца, он четко выразил свое одобрение, тем самым дав санкцию подобной архитектуре и монументальному искусству.

Е. Аблин. Эскиз мозаики главного входа

Проект генерального плана

Новизна дворца заключалась и в его постановке в глубине участка, по диагонали к главной ведущей к нему аллее, и в композиции: разбивке целостного объема на павильоны, асимметрично отходящие от связывающей их галереи. Многочисленность авторского коллектива сказалась на разнообразии решений, по большей части заимствованных у зарубежных коллег, но с выдумкой и задором переосмысленных и соединенных вместе. Сам павильонный принцип компоновки был, по всей видимости, подсмотрен у павильонов Голландии и ФРГ на Всемирной выставке в Брюсселе, открывшейся весной 1958 года, в эффектном мощении площади парадов, между дорожками засаженной газоном, угадываются впечатления от итальянской поездки учеников Жолтовского, в том числе Покровского и Новикова, «подаренной» Хрущёвым маститому зодчему на 90-летие. Волнистый, обшитый деревом потолок зрительного зала, как и верхний свет через круглые отверстия в потолке галереи, – дань очень популярному тогда среди советских архитекторов Аалто, а сами куполки использовали конструкцию Фуллера и появились в проекте после Американской выставки в Сокольниках [80] 1959 года, где главный павильон как раз имел вид геодезического купола. Но были и совершенно оригинальные, фактически сымпровизированные выдумки, как, например, использование «вафельных» панелей в качестве кессонированных наклонных потолков.

Вид со стороны парка. 1960-е годы

Концертный зал. 1960-е годы

Дворец постарел и пережил ряд переделок, искажающих первоначальный облик, но мы все равно еще можем почувствовать, как азартно было архитекторам и художникам придумывать это не похожее ни на что здание. Оно должно было сопровождаться стадионом и целым хором разбросанных по парку дополнительных павильонов. Бо́льшая часть всего этого так и осталась непостроенной – выстрел был сделан, и дальнейших ресурсов у ЦК Комсомола не нашлось. Это дало повод для возникновения в 2012 году планов развития комплекса, но, несмотря на поддержку и участие ныне здравствующих членов первоначального авторского коллектива, эксперты проект заблокировали: в одну реку дважды не войдешь, а в существующем виде Дворец пионеров – объект культурного наследия (редчайший случай для памятников модернизма!) и охраняется государством вместе со своей территорией.

8. Музей-панорама «Бородинская битва» 1961–1962

АРХИТЕКТОРЫ А. КОРАБЕЛЬНИКОВ, С. КУЧАНОВ, А. КУЗЬМИН

ХУДОЖНИК Б. ТАЛЬБЕРГ

КУТУЗОВСКИЙ ПРОСПЕКТ, 38 ПАРК ПОБЕДЫ

Первое в СССР специально построенное музейное здание. Оригинальное использование стекла в качестве облицовки

Здание решительно выпадает из военно-патриотического ансамбля, который сложился на этом месте за 150 лет. Оно не похоже и на советский мемориал – так, выставочный павильон, ротонда. А кроме того, является подлинным – тогда как все его соседи по ансамблю представляют собою фейки той или иной степени. Заново сооружены Триумфальная арка и «Кутузовская изба», Поклонная гора срыта, обелиск павшим в Бородинской битве стоит не над их братской могилой, а перенесен с уничтоженного Дорогомиловского кладбища. И хотя воссоздание арки (1968) было важным идеологическим прецедентом (советская власть впервые восстанавливала то, что сама же и снесла), перемена адреса сыграла злую шутку. Если на своем изначальном месте (у Белорусского вокзала) арка встречала возвращающуюся с победой русскую армию, то на Можайском тракте она как бы приветствует Наполеона, как раз по нему вступавшего в Москву.

Внутри музея тоже много ненастоящего. После того как деревянный павильон на Чистых прудах, где полотно Франца Рубо экспонировалось с 1912 года, был в 1918-м снесен, оно было накатано на вал и 30 лет скиталось по подвалам, в результате чего бородинское небо сгнило вовсе. Но в 1949-м (под руководством Павла Корина) и в 1961 году панораму реставрируют, восстанавливая не только небо, но еще 40 кв. м живописи; при этом делают покрупнее фигуру Кутузова, а раненого Багратиона и вовсе впервые вводят на картину. Но в 1967 году уже развернутое в панораме полотно снова гибнет: на этот раз его уничтожает не вода, а огонь. Заново две трети картины пишут художники-баталисты студии Митрофана Грекова, ученика Рубо.

Г. Захаров, З. Чернышёва. Конкурсный проект панорамы в Нескучном саду. 1952

Павильон панорамы на Чистых прудах. 1910-е годы

Надо сказать, и в самой работе Рубо историки насчитывают до тридцати различных неточностей, а главной странностью выглядит отсутствие трупов: где та «гора кровавых тел», что «ядрам пролетать мешала»? Но все это – не столько результат спешки (хотя Рубо очень торопился), сколько осознанная жертва историка художнику, а того – политику (тогда же, в 1910-е годы, из истории войны вычеркнули всех нерусских ее героев: Остермана, Ливена, Бенкендорфа). Возгонка патриотизма в канун юбилея битвы (а равно и в предчувствии новой бойни) предопределила создание аттракциона, в котором живопись заведомо уступает повествованию. Оно же определило и архитектуру – как в первый раз, так и во второй: глухой объем барабана. По сути, это Колизей наоборот: кучка зрителей в центре, а толпы гладиаторов рубятся по стенам. Но именно потому, что объем мало говорит о назначении здания (что во многом было причиной его низкой посещаемости в 1910-е годы), архитекторам современным понадобился нарратив в виде монументальной живописи. И стены крыльев украсили мозаики молодого Бориса Тальберга, в чьей летящей Нике уже проглядывает его по-сикейросовски мощный «Освобожденный человек» 1968 года.

Интерьер

Разрез и план

Притом что архитектура зрелищ тянется к новым формам – круглятся здания круговой кинопанорамы на ВДНХ [81] (1959) и панорамного кинотеатра «Мир» на Цветном бульваре (1958), – конструктив их пока еще архаичен: они все из кирпича и перекрыты металлическими фермами. «Бородинскую» хотели облицевать белым камнем или алюминием, но потом остановились на стекле. Как облицовочный материал оно тогда еще не употреблялось, поэтому современная критика восприняла этот ход как «имитацию светопрозрачности», а значит, «фальшь». Но на самом деле это была лишь наивная попытка осовременить далекую эпоху (кстати, воссоздать Триумфальную арку предложил Юрий Гагарин). По духу же это не героическая «Война и мир» Сергея Бондарчука (1967), а скорее романтическая «Звезда пленительного счастья» Владимира Мотыля (1975); здесь мало пафоса, но есть звонкая легкость походки, которой генералы двенадцатого года «весело переходили в небытие».

Эта разница точно отражает стремительную смену эпох: воссоздать панораму задумали на волне послевоенных победных настроений, и первоначальные ее проекты имели колонны, фронтоны, аркады и прочие атрибуты классики (местом же предполагался берег реки в Нескучном саду). Но финальная версия здания делалась в тот недолгий миг «оттепели», когда возобладала идея мирного сосуществования и педалировать военные победы, пусть и былые, стало незачем. Кстати, первый раз панораму закрыли именно с началом Первой мировой войны, когда французы стали ближайшими союзниками (а в 1912 году, когда бывших врагов пригласили на юбилейные торжества, прессе велели писать не «победа над французами», а «победа над Наполеоном»).

Б. Тальберг. Мозаика «Победа русской армии и изгнание Наполеона»

Поэтому все «архитектурные излишества», как листья осенью с деревьев, сорвались, но неизбежный по функции цилиндр непреложно наводил на образ имперского пантеона – и чтобы дезавуировать его, и понадобилась стеклянная облицовка. Она, конечно, тоже фейк, но создает неожиданное ощущение, что здание обернуто в небо. Описанное у Толстого как бесконечное: небо Аустерлица, символизирующее противность всякой войны человеческой природе.

Общий вид. 1960-е годы

9. Универмаг «Москва» 1958–1963

АРХИТЕКТОРЫ Ю. ПЕРЕСВЕТОВ, Л. ЛЯХОВ, О. СЕРГЕЕВА, Б. СОБОЛЕВСКИЙ

ЛЕНИНСКИЙ ПРОСПЕКТ, 54 ЛЕНИНСКИЙ ПРОСПЕКТ

Фасад-витрина универмага отражает радикальное изменение в самой торговле: покупатель получил доступ к товару, минуя продавца

Первенцем хрущёвской торговли стал… фильм «За витриной универмага» (1955). В нем обозначены не только ее новые принципы (уважение к покупателю, вежливость без угодливости, внимание к индивидуальным запросам, борьба за качество товара), но и методы их реализации: «островная» организация торговли, общение не из-за прилавка, информация по громкой связи. Но снималась картина в павильоне Мосфильма, поскольку в реальности подобного магазина еще не существовало. А уже в кинофильме «Зелёный огонёк» (1964) на вопрос приезжего «Что можно новенького поглядеть в Москве, так сказать, приобщиться?» водитель такси уверенно отвечает: «Универмаг “Москва”, “Руслан”, ярмарка в Лужниках».

Характерно, что в этом списке нет «Детского мира», который, хотя и открылся летом 1957 года, все равно воспринимался как часть уходящей натуры – сталинского «большого стиля». «Москва» же – как 1960-е вообще – апеллирует к 1920-м: гигантский витраж-витрина – из Краснопресненского универмага братьев Весниных (1927). Конечно, это еще не полный прогресс: не стеклянная стена, а все-таки окно, хотя и громадное. И развитый карниз с аттиком отменили в последний момент. И название, написанное как будто от руки, немного случайно запрыгнуло на крышу… Но зато внутри – все по-новому! Единое светлое пространство каждого этажа, лишенное перегородок между отделами. Светящиеся подвесные потолки, как в роттердамском универмаге «Биенкорф» Марселя Брейера (1957). Современные кассовые аппараты. Телесправка, прообраз компьютерного поиска товара. Бодрая навигация. Бюро обслуживания, камера хранения, стол упаковок, бюро по доставке товаров на дом. Мастерская по ремонту и переделке одежды.

Проект. 1958

План 1-го и 2-го этажей

Братья Веснины. Краснопресненский универмаг. 1927

Меняется не только дизайн, но и суть. Гастроном на первом этаже впервые в Москве работает по системе самообслуживания. Привычные прилавки – глухие и тяжелые – стали легкими и передвижными. Появились кафетерий и парикмахерская (начав движение от утилитарности сталинских магазинов к торгово-развлекательному центру XXI века). Внутреннее радио сообщает о поступлении новых товаров. В демонстрационном зале на 160 мест идет показ мод – не для элиты, а для всех (так и в СССР начинается «демократизация роскоши»).

Ну а для сотрудников имеется не только столовая, но и библиотека, ателье, медпункт – так что улыбаться им действительно легче. Продавцы становятся героями кинофильмов («Девушка с гитарой», 1958, «Я шагаю по Москве», 1963) – тогда как в сталинском кино вся сфера быта была показана в духе былой империи – как обслуга, как халдеи и лакеи. При Хрущёве продавец стал личностью и получил право на самосовершенствование: в задней части здания расположились такие необычные для магазина заведения, как факультеты вечерних курсов Института народного хозяйства и Института торговли.

Интерьер торговых залов. 1960-е годы

А «все цветовые и световые решения подчеркнуто нейтральны, чтобы сосредоточить внимание покупателя на товарах». Что, конечно, совершенно излишне в эпоху дефицита, которая в СССР так никогда и не закончится. Поэтому и фасад как одна громадная витрина – жест чисто символический. Это демонстрация не товара, а торговли как таковой; витрина новой жизни вообще. В которой все будет, и все будет доступно, и доступно всем. Хотя «одним взглядом окинуть все этажи» покупатели не могут (здесь нет, как в парижском «Самаритене», атриума), а это один из тех важных факторов, который, по мысли Вальтера Беньямина, и превращает потребление в индустрию. Но в СССР скоро коммунизм, и каждому будет «по потребностям». Пока же потребности определяет государство, зато «от каждого по способностям» уже с избытком: в «Зелёном огоньке» мы видим продажу товаров с нагрузкой, что, конечно, звучит как критика, но подразумевает никоим образом не дефицит, а наоборот, избыток!

Но символический жест плохо существует в реальности: торговые площади вдоль стекла или пустуют, или их загромождают шкафами, портя уличный вид. Весь мир уже знает как аксиому, что естественный свет «портит товар», поэтому всего 6 окон у римского «Ринашенте» (1961), а тот же «Биенкорф» – глухой ящик, прорезанный бойницами. Но наш товар светом не испортишь, а витрина «Москвы» имеет прежде всего пропагандистское значение: по Ленинскому в Москву въезжали и Гагарин, и Кастро, и Никсон. А сам проспект стал центром отдельно взятого рая, в котором коммунизм уже почти победил – где было много зелени, нового жилья, развитая инфраструктура (сразу за «Москвой» – двор с четырьмя школами и тремя детсадами, дальше – Дворец пионеров [7]). Юго-Запад превращался в самостоятельный город – и недаром размерами (10 300 кв. метров торговых залов) «Москва» уступала только ГУМу, ЦУМу и «Детскому миру».

М. Брейер. Универмаг «Биенкорф» в Роттердаме. 1957

Но коммунизм так и не наступил, а в 2015 году, после череды имущественных тяжб «Москву» и москвичей начали готовить к тому, что универмаг могут снести как не соответствующий современным стандартам индустрии потребления: слишком много света.

Интерьер торговых залов. 1960-е годы

10. Монумент Покорителям космоса 1958–1964

АРХИТЕКТОРЫ М. БАРЩ, А. КОЛЧИН

ИНЖЕНЕР Л. ЩИПАКИН

СКУЛЬПТОР А. ФАЙДЫШ-КРАНДИЕВСКИЙ

ПРОСПЕКТ МИРА, 111 ВДНХ

Самый высокий в стране монумент, что логично: он воспевает покорение космоса, вводя тем самым новый культ – альтернативу поклонению вождям

Памятник Покорителям космоса на протяжении многих лет был самым высоким в стране – 107 метров. Но главное – он настолько близко подошел к абстракции, насколько это вообще было возможно в то время в нашей стране. Скульптурные дополнения на постаменте – неизбежная уступка традиции, а суть памятника – в упругой динамичной форме, символизирующей след взлетающей ракеты. Первые успехи в исследовании космоса стали основой нового образа СССР – современной и прогрессивной страны, открывающей новые перспективы всему человечеству. В репрезентации этой идеи архаичный соцреализм был неуместен.

План, разрез

Конкурс на монумент, первоначально посвященный запуску первого искусственного спутника Земли, провели через несколько месяцев после этого события, весной 1958 года. Из тысячи с лишним предложений жюри и публике больше всего понравился проект архитекторов Михаила Барща, Александра Колчина и скульптора Андрея Файдыша. Тема космоса была для них не новой: Барщ в конструктивистской юности спроектировал вместе с Михаилом Синявским московский планетарий, а в начале космической эры уже успел в содружестве с Колчиным и Файдышем создать памятник Циолковскому в Калуге, открытый в 1958 году. В калужском памятнике вертикально установленная веретенообразная ракета лишь дополняла традиционную портретную скульптуру на постаменте, в Москве же соотношение изменилось: изображение пророка космонавтики, сидящего у подножия монумента, играет роль проводника между космическим и человеческим масштабом.

Конкурсные проекты

Лучший проект конкурса не был принят автоматически. Жюри отметило отсутствие технического решения: в макете «хвост» ракеты был выполнен из оргстекла, так как архитекторы хотели сделать его прозрачным. Выход подсказал конструктор настоящих ракет Сергей Королёв: облицевать металлический каркас монумента полированными пластинами титанового сплава, неподверженного коррозии и отражающего небо.

Вероятно, Королёв, тогда еще глубоко засекреченный, сыграл свою роль и в том, что монумент установили не на Ленинских горах, как хотели сначала, рядом с Главным зданием МГУ и планировавшимся монументом Ленину, а у подъезда к ВДНХ [81] и заодно рядом с домом конструктора советских космических аппаратов.

Будущая улица Королёва. 1964

За время доработки проекта начались пилотируемые полеты в космос, посвящение монумента изменилось, а перед ним, на развилке между проспектом Мира и будущей улицей Королёва решили разбить небольшой парк с мемориальной аллеей Героев. Со временем вдоль аллеи были установлены бюсты Гагарина, Комарова, Терешковой, Леонова и других космонавтов, а также конструкторов Королёва и Цандера. В постаменте монумента было предусмотрено помещение для Музея истории завоевания космоса, который открылся в 1981 году.

Н. Хрущёв в мастерской А. Файдыша

Проект интерьера музея

В начале нового тысячелетия созданный в 1960-х ансамбль стал казаться слишком скромным. В 2008–2009 годах аллею Космонавтов расширили и дополнили новыми скульптурами, а Музей космонавтики реконструировали, из-за чего изменился облик задней части стилобата. К счастью, масштаб самого монумента таков, что эти искажения заметны только на средней дистанции. Он по-прежнему царит в перспективе проспекта Мира и заставляет поднимать взгляд к небу всех, кто оказывается рядом.

11. Комплекс зданий аэровокзала и гостиницы «Аэропорт» 1960–1965

АРХИТЕКТОРЫ Д. БУРДИН, Л. БАТАЛОВ, Ю. РАБАЕВ, М. АРТЕМЬЕВ, В. КЛИМОВ, В. ЯКОВЛЕВ, Г. ЕЛЬКИН

КОНСТРУКТОРЫ А. РУМЯНЦЕВ, Г. ЛЫСЕНКО, Я. ГЕЛЬМАН

ЛЕНИНГРАДСКИЙ ПРОСПЕКТ, 35 АЭРОПОРТ

Сердце системы авиасообщения, аэровокзал демонстрирует новую техногенную эстетику

Конец 1950-х – 1960-е годы – золотой век пассажирского авиасообщения во всем мире. Самолеты становились быстрее и комфортабельнее, количество рейсов стремительно росло, билеты дешевели, но еще не настолько, чтобы перелеты утратили ауру элегантности. Пассажиры все еще наряжались в дорогу, а стюардессами работали исключительно красотки. Аэропорт – не просто функциональное сооружение, но важная составляющая стиля воздушных путешествий. Советский Союз успешно состязался с Западом в современности самих самолетов – в 1958 году между Москвой и Иркутском начал курсировать первый в мире реактивный лайнер – Ту-104. А вот в том, что касается аэропортов, СССР оказался в догоняющих.

Первыми были обновлены аэропорты Москвы. Только одному из тогдашних четырех гражданских аэропортов Москвы, Быково, пришлось ждать современного здания до 1975 года. Обновленный Внуково и совсем новый Домодедово открылись в 1963-м, а в 1964-м вступил в строй терминал международного аэропорта Шереметьево. Все три были образцом рациональной организации и современного шика: просторные залы со стеклянными стенами, галереи, с которых можно было наблюдать за летным полем, автоматические табло, специально спроектированная мебель из современных материалов: все соответствовало самым строгим требованиям к «воротам города».

Перспектива одной из башен

Одна досада: до самого города из них было еще довольно долго добираться. Это несколько ослабляло основной довод в пользу перемещения по стране не поездом, что было гораздо дешевле, а именно самолетом: «Выигрыш – время», – напоминали рекламные плакаты «Аэрофлота». Исправить положение должен был центральный городской аэровокзал, построенный на месте старого, закрытого в 1948 году для гражданских рейсов аэропорта на Ходынском поле, к которому еще в 1938 году подвели метро.

Открывшийся в 1965 году городской аэровокзал облегчил жизнь прибывающим в Москву пассажирам, которых быстро доставляли сюда специальными автобусами, но еще больше – отбывающим. Приехав на Ленинградский проспект на метро или наземном транспорте, они могли больше ни о чем не беспокоиться. Зарегистрировавшись на одной из 30 автоматизированных стоек и сдав багаж, они просто садились в автобусы, доставлявшие их прямо к трапу самолета в любом из четырех аэропортов. Поначалу спешащие на рейс пассажиры могли также воспользоваться вертолетом, но в 1971 году вертолетное сообщение прекратили из соображений безопасности.

Общий вид комплекса

О высоком статусе проекта можно судить хотя бы потому, что его архитекторы Дмитрий Бурдин и Леонид Баталов в те же годы занимались архитектурным решением Останкинской телебашни [13] и Всесоюзного телецентра. Их заботой было не только рационально спланировать, сделать интуитивно понятным и комфортным для пребывания пространство городского терминала, но и создать запоминающийся образ, выделить аэровокзал в городской среде. Это было не очень просто: функциональное устройство требовало длинного, но невысокого объема, который к тому же был отнесен на некоторое расстояние от красной линии проспекта. Задача была решена постановкой перед собственно терминалом двух одинаковых 12-этажных корпусов, в одном из которых разместилась гостиница «Аэропорт», а в другом – оперативные службы московского аэроузла (теперь – Управление гражданской авиации). Обращенные торцом к шоссе, они сформировали между собой и перед вокзалом небольшую площадь, фокусом которой должна была стать скульптурная композиция, изображающая земной шар с облетающими его самолетами.

Эти корпуса выделялись в застройке Ленинградского проспекта не столько своей высотой, уже и в середине 1960-х годов казавшейся достаточно скромной, сколько современностью простой призматической формы и в особенности отделкой. Их гладкие фасады облицованы стемалитом: закаленным стеклом с вплавленным в него с обратной стороны красителем. Тонкая сетка блестящего алюминия наложена на полосы стемалитовых плит красивого зеленого цвета, чередующиеся с полосами окон с розовыми шторами; простенки между окнами покрыты стемалитом серого оттенка. Неожиданная звучность колористического решения продолжалась и в номерах, хотя единое пространство нижнего этажа, где находился обычный набор гостиничных служб, было выдержано в черно-белых тонах, а стены его сделаны полностью прозрачными.

Интерьер аэровокзала. 1966

Гостиница с очень умеренными ценами предназначалась для пассажиров, остававшихся в Москве на короткий срок или вынужденных заночевать из-за отложенного рейса. Те, чей рейс задерживался не так надолго, или транзитные пассажиры, прилетевшие в один аэропорт и дожидавшиеся рейса из другого, могли скоротать время в самом аэровокзале, где, кроме зала ожидания и ресторана, имелся также кинозал. Кроме того, в терминале были выставлены модели самолетов, наполовину прозрачные, так что можно было попытаться разобраться в их устройстве или хотя бы выбрать себе место перед регистрацией. Само собой разумеется, в здании работали билетные кассы.

Проект интерьеров аэровокзала

Московский городской аэровокзал был законной гордостью СССР, демонстрацией преимуществ социалистического планирования. В некоторых крупных европейских городах, где поездка в аэропорт тоже составляла проблему, были аналоги, но значительно более скромные – в Лондоне из-за высокой стоимости земли городской пассажирский терминал был тесным и неудобным, а в Париже он вообще находился на бывшей крытой конечной трамвайной станции. Более распространенным решением в мире было продление линий метро до аэропортов, а позднее – организация скоростного сообщения по железной дороге.

Изменившаяся в начале нового тысячелетия транспортная ситуация заставила и Москву пойти по этому пути. В 2005 году аэровокзал закрылся – из-за пробок доставлять пассажиров на автобусах даже в ближайшее Шереметьево стало невозможно. Одиннадцать лет его помещения использовалось для торговли, а в 2017 году здание снесли, чтобы построить на его месте крупный жилой комплекс. Зато корпуса гостиницы и Управления гражданской авиации сохранились в практически неизменном виде – во всяком случае, снаружи.

12. Могила Неизвестного Солдата 1966–1967

АРХИТЕКТОРЫ Д. БУРДИН, В. КЛИМОВ, Ю. РАБАЕВ

СКУЛЬПТОР Н. ТОМСКИЙ

АЛЕКСАНДРОВСКИЙ САД ОХОТНЫЙ РЯД, ПЛОЩАДЬ РЕВОЛЮЦИИ

Абстрактный монумент, чья супрематическая сущность, как и в случае со стоящим за углом Мавзолеем, затуманена мощной символической нагрузкой

После отставки Хрущёва новому руководству нужно было отвлечь общество от несбыточных обещаний и найти новый объединяющий фактор вместо скорого наступления коммунизма. Актуализация памяти о войне – хороший способ переключить внимание с будущего на прошлое. Девятое Мая 1965 года отмечалось как никогда раньше: День Победы был объявлен выходным и впервые с 1945-го на Красной площади был проведен воинский парад. Начинается новая волна строительства военных мемориалов, причем заметно меняется их характер: если прежде главной темой было торжество победы или героизм народа, то теперь уместной становится и скорбь по жертвам. Достаточно сравнить памятник героям Сталинградской битвы на Мамаевом кургане (он закончен в 1967-м, но спроектирован в 1959-м) и мемориал на месте сожженной белорусской деревни Хатынь (1967–1969).

Травма войны еще далеко не была залечена, отчасти и потому, что сотни тысяч, если не миллионы погибших солдат были либо наскоро закопаны вместе с идентификационными капсулами, либо брошены непогребенными в лесах, а их родные были лишены даже возможности навестить могилу. Создание общесоюзного мемориала Неизвестному солдату было одновременно и прагматичным политическим шагом, и проявлением гуманности, хотя и неспособным компенсировать отсутствие государственной программы поиска и подобающего перезахоронения останков – этим до сих пор занимаются добровольцы.

Конкретным поводом стало 25-летие Битвы под Москвой. Третьего декабря 1966 года останки Неизвестного солдата были перенесены из братской могилы на 41-м километре Ленинградского шоссе и с воинскими почестями погребены у Кремлёвской стены. А уже 9 мая 1967-го Леонид Ильич Брежнев лично открыл памятник – не полководцу или прославленному герою, а всем павшим на полях сражений и остававшимся до этого момента без места поминания. Теперь матерям, вдовам, детям, выросшим без отцов, было куда прийти положить цветы. В том, что могила Неизвестного солдата не вписана в некрополь на Красной площади, а устроена за углом, в Александровском саду, проявилась неожиданная деликатность: здесь она не соперничает за внимание с официальными героями, среди которых, хоть и спрятанный позади Мавзолея, присутствует Сталин.

Первоначальный вид. Конец 1960-х годов

Тем не менее, монумент трактовался как часть ансамбля Мавзолея, хоть и не связанная с ним визуально. Посещение Мавзолея было тогда практически обязательной частью туристической программы, и в часы работы туда выстраивалась длиннейшая очередь, начинавшаяся как раз в Александровском саду, у могилы, находящейся возле ближайших к Красной площади ворот.

Диалог с Мавзолеем стал для архитекторов поводом обратиться к языку авангарда 1920-х, причем если в каменном Мавзолее идея архитектона совмещена с апелляцией к историческим прототипам, то Могила Неизвестного солдата – плоскостное и в своей первоначальной форме почти чисто супрематическое произведение – звезда в центре этому не противоречит. Первый вариант проекта был еще более авангардным. Заглубленная плита из черного мрамора, в центре которой горит Вечный огонь, должна была точно отмечать место захоронения, а ее широкая красная рама выдвинута вперед, в поле дорожки. На плиту можно было бы подняться по ступеням и возложить цветы уже возле огня или на приподнятую плиту за ним, по сути, играющую роль алтаря. Таким образом, монумент был бы не просто более динамичным, но и интерактивным.

Перспектива

Однако проект осуществили в более спокойном виде (к двум первым авторам, Бурдину и Климову, подключился третий – Юрий Рабаев). Квадрат из красного гранита выровняли по серому гранитному бортику, вдоль которого установлены красные блоки с названиями городов-героев. За отделяющей дорожку гранитной полосой – ровный газон, а вдоль стены посажены в ряд серебристые ели. Еще четыре ели, по паре с каждой стороны от могилы, играли роль символических стражей. Абстрактность композиции превосходно выражала идею безымянности жертв войны. По большому счету, даже надпись «Имя твое неизвестно, подвиг твой бессмертен» была излишеством. Но партийное руководство такой радикальный лаконизм, видимо, раздражал. В 1970 году памятник дополнили изобразительным элементом, выполненным президентом Академии художеств Томским в подобающе академической манере: на драпирующее «алтарь» бронзовое знамя водружена каска. Теперь монумент оказался более созвучен не Мавзолею, а своему ближайшему соседу, ампирному гроту-руине, построенному по проекту Осипа Бове в 1820-х годах в память о разрушенных во время наполеоновского нашествия московских зданиях.

9 Мая 1975 года

Увы, это не было последним изменением. В 1997 году к Могиле Неизвестного солдата перенесли от Мавзолея «пост № 1», а после реконструкции 2010 года для защиты стоящих в почетном карауле солдат от дождя поставили будки из прозрачного пластика, своим видом нарушающие торжественную строгость монумента. Впрочем, московским памятникам свойственно меняться. До появления Могилы Неизвестного солдата на этом месте находился обелиск, воздвигнутый в ознаменование 300-летия дома Романовых. В 1918-м имена царей и цариц стесали, а на их месте высекли имена теоретиков коммунизма – от Кампанеллы до Плеханова. В 1966 году обелиск передвинули ближе к гроту, а в 2013-м разобрали и собрали обратно уже опять с именами Романовых. Так что и пластиковые будки, можно надеяться, с Могилы Неизвестного солдата рано или поздно исчезнут.

13. Останкинская телевизионная башня 1959–1967

АРХИТЕКТОРЫ Л. БАТАЛОВ, Д. БУРДИН И ДР.

ИНЖЕНЕРЫ Н. НИКИТИН, Б. ЗЛОБИН, В. ТРАВУШ, В. ХАНДЖИ И ДР.

ул. АКАДЕМИКА КОРОЛЁВА, 15 ВДНХ

Такой же символический проект эпохи «оттепели», каким должен был стать Дворец Советов для сталинской Москвы. Самое высокое на момент постройки сооружение в мире, не имеющее аналогов по техническому решению

Дворец Советов отмечал геометрический центр Москвы, телебашню же построили на окраине, в соответствии с политикой децентрализации. В облике дворца суммировались «лучшие достижения архитектуры прошлого», телебашня же была бескомпромиссно современной. При этом оба сооружения задумывались как самые высокие в мире: высота Дворца Советов должна была составить 420 метров, на 39 метров больше, чем Эмпайр-Стейт-билдинг, а Останкинская башня при высоте вместе с антенной 533 метра в самом деле держала титул самого высокого сооружения в мире в течение девяти лет, пока ее не обошла торонтская Си-Эн-Тауэр. Вступившая в строй к 50-летию революции не имеющая аналогов в мире телебашня дала СССР почти такой же повод для гордости, как и достижения в освоении космоса.

План 1-го этажа. Схема распределения напряженных кабелей

Поднявшаяся на захватывающую дух высоту стройная башня-антенна сама вызывает космические ассоциации, и это далеко не случайно. Решение о ее строительстве было принято в 1956 году, когда завершалась подготовка к запуску первого искусственного спутника Земли. В ходе разработки проекта площадка, сначала выделенная в Новых Черёмушках, была перенесена в Останкино, где получил дачу конструктор ракет Сергей Королёв и вскоре были построены жилые дома для космонавтов. Окрестности башни полны напоминаний о космической программе: монумент Покорителям космоса [10], ракета на ВДНХ, Звёздный бульвар, аллея Космонавтов, улицы, названные именами ученых-ракетчиков Королёва, Цандера, Кондратюка. Последний из них имеет прямое отношение к конструкции башни, хоть и погиб на фронте в 1942 году. Юрий Кондратюк (его на самом деле звали Александр Шаргей и судьба его достойна авантюрного романа) еще до революции рассчитал оптимальную траекторию полета на Луну, а его опубликованная в 1929 году работа «Завоевание межпланетных пространств» была впоследствии использована NASA при подготовке программы «Аполлон». В тридцатые годы умение Кондратюка рассчитывать ветровые нагрузки на высоте нашло применение в разработке проекта Крымской ветровой электростанции на горе Ай-Петри: ветряки должна была нести на себе полая цилиндрическая башня высотой 165 метров. Чтобы тонкая башня могла выдержать давление самого сильного ветра, Кондратюк предложил пустить вдоль внутренней поверхности железобетонной оболочки туго натянутые стальные кабели, которые не дадут бетону растрескаться при изгибе. Строительство Крымской ВЭС было остановлено после смерти в 1937 году покровительствовавшего ему наркома Серго Орджоникидзе, но конструктивное решение ствола электростанции было использовано помощником Кондратюка Николаем Никитиным двадцать с лишним лет спустя.

Проект ветровой электростанции в Крыму. 1935

П.Л. Нерви. Проект «Монумента знамени» в Риме. 1932

Первый проект 500-метровой башни, которая должна была заменить 150-метровую Шаболовскую и обеспечить устойчивое телевизионное вещание в радиусе 120 километров от Москвы, был поручен киевскому проектному институту, специализирующемуся на стальных конструкциях. Никитин, приглашенный на экспертный совет для оценки проекта киевлян, нашел его чрезвычайно уродливым и попытался убедить заказчика, Министерство связи, в том, что башня из предварительно напряженного железобетона будет красивее, практичнее и экономичнее квадратной стальной мачты на многочисленных растяжках. Прецедент был – в 1956 году в Штутгарте была открыта бетонная телевизионная башня высотой 217 метров, и Никитину дали шанс представить свой проект, который в итоге был принят и реализован.

Пространство под опорами. Проект

Конструктор рассказывал, что форма башни с основанием в виде конуса явилась ему во сне в образе перевернутой лилии, но специалисту по бетону должен был быть известен проект его знаменитого итальянского коллеги, Пьера Луиджи Нерви. В 1932 году Нерви предложил на конкурс «Монумента знамени» в Риме 300-метровую стройную башню, вырастающую из конуса и завершающуюся металлической мачтой. Никитин увеличил высоту до требуемых параметров, обеспечил прочность железобетонного ствола с помощью напряженных кабелей и сделал фундамент еще более мелким, чем у Нерви, – высотное сооружение держится на бетонном кольце, заглубленном в землю всего на четыре метра. Скептики утверждали, что этого совершенно недостаточно и башню необходимо закрепить сваями, забитыми в землю на 40 метров, до материкового слоя, а не то она неминуемо повалится. Однако Никитин, разрабатывавший конструкции фундамента Дворца Советов, главного здания МГУ и других московских высоток, знал что делает. Башня успешно выдержала несколько ураганов, землетрясение и пожар, в 2000 году серьезно повредивший ее верхний уровень.

Вид от Троицкой церкви в Останкине. 1960-е годы

Изначально предусмотренные Никитиным четыре арки заменили на десять по совету приглашенного для консультаций автора Штутгартской телебашни Фрица Леонхардта. Расположение на стволе балконов, несущих передатчики, зонды и другую аппаратуру, определено техническими требованиями, но законченный облик придали башне архитекторы. Леонид Баталов и Дмитрий Бурдин нарисовали красивые параболические арки и встроили под конус остекленный цилиндр, где разместились, кроме технических служб, студии прямого эфира пяти тогдашних телепрограмм (для основных студий и редакций в 1964 – 1970-х годах построили здание Телецентра на другой стороне улицы Королёва). Верхнюю часть конуса архитекторы прорезали рядами круглых «иллюминаторов», усиливших сходство с ракетой. На уровне 325–360 метров башня расширяется: по сути, на ствол насажено 10-этажное круглое здание, вмещающее особо чувствительное оборудование, 3-этажный ресторан и смотровую площадку, добавленные к программе башни по образцу Штутгарта. Вращающийся ресторан «Седьмое небо» с элегантными корбюзианскими интерьерами сам по себе стал достопримечательностью Москвы, но после пожара был закрыт. Его вновь открыли в 2017 году, но с переделанными интерьерами. Можно и просто посетить смотровые площадки, самая высокая из которых находится на отметке 337 метров, и почувствовать близость космического корабля из фильма Андрея Тарковского «Солярис»: круглые коридоры, по которым блуждают Крис Кельвин, Снаут и Сарториус и где появляются их «гости», снимались на технических этажах телебашни.

14. Московское хореографическое училище (Московская академия хореографии) 1961–1967

АРХИТЕКТОРЫ В. ЛЕБЕДЕВ, А. ЛАРИН, С. КУЧАНОВ

ИНЖЕНЕРЫ А. МИХАЙЛОВ, А. АБРАМОВ

2-я ФРУНЗЕНСКАЯ ул., 5 ФРУНЗЕНСКАЯ

Эстетское здание, отсылающее к шедеврам Корбюзье, по сути своей – фабрика, перерабатывающая девочек в балерин

В приподнятом на ножках аскетичном здании с панорамными окнами принято (и приятно) видеть аллюзию на виллу Савой (Ле Корбюзье, 1930): мол, не лаптем щи хлебали, а находились в диалоге. Пусть с 40-летним запаздыванием, зато в 5-кратном увеличении. «Я знаю их, я их калькировал / Для бань, для стадиона в Кировске!» – узнавал один из студентов Архитектурного института флорентийские палаццо. Но разогнанные до размеров стадиона «пять принципов» Корбюзье (воплощением которых считается вилла) работают плохо. Какой тут свободный план, когда речь идет о нормировании жизни 600 школьниц. Скорее уж – монастырь Ля Туретт (тот же автор, 1960), собранный в каре и живущий по своим строгим законам («классический балет есть замок красоты»). Недаром при великолепной освещенности интерьеров училища в окна с улицы не заглянуть, а уж его внутренний двор – и вовсе «запретный город».

Ле Корбюзье. Вилла Савой. 1930

Ле Корбюзье. Монастырь Ля Туретт. 1960

Кроме того, здание прячется во дворах, как рядовая школа; вход в него не с улицы, а с дворового проезда; выступающие ризалиты лишь кажутся входными, а на самом деле скрывают за своими окнами-щелями раздевалки. В общем, припрятано училище как стратегический объект, да так оно и есть. После триумфальных гастролей Большого в Лондоне (1956) и в США (1959) оказалось, что в области балета мы впереди планеты всей. Поэтому его можно использовать и как идеологическое оружие, и как визитную карточку государства, и как главный экспортный вид искусства. Большой театр стал главным театром страны, Кремлёвский Дворец съездов [5] превратился в его филиал, а «Лебединое озеро» – в символ государственной скорби по случаю смерти очередного генсека.

Это значение сугубо элитарного, казалось бы, искусства позволило училищу раскинуться привольно (в сравнении с обычным ПТУ) и неэкономно: всего 3 этажа на участке в 3 гектара! Правда, место ему долго не могли подобрать: Софья Головкина, директор (таковым она будет почти полвека, возведя училище сначала в ранг института, а затем и академии), рыдала, но категорически отказывалась переезжать из центра. Министр культуры не выдержала, посадила ее вместе с архитектором в машину и привезла в квартал между сталинскими домами. «Шлепая по грязи заброшенной строительной площадки в туфлях на входивших тогда в моду высоких каблуках-шпильках, Фурцева с восторгом победителя вопрошала: “Ну что, годится этот участок?”» Участок сгодился, хотя здесь и были фундаменты Дарвиновского музея, чье строительство замерло из-за высокого уровня грунтовых вод. Но то был стратегически уже не важный объект: подумаешь, мамонты. Столько лет ждали, еще подождут (откроется музей лишь в 1995 году на улице Вавилова).

План 2-го этажа

Комсомольский же проспект прошел по бывшим Большим и Малым Кочкам непосредственно в светлое будущее. Все вокруг предназначалось ему, будущему: и сам этот новый проспект, и Дворец пионеров [7] (построен), и Дворец молодёжи [74] (построят позже), и Дворец Советов в новой, хрущёвской версии (не построят). И, конечно, этот пафос жизнестроительства не мог не вспоминать о первой своей итерации. Поэтому здание училища отсылает не столько к Корбюзье, сколько к родному конструктивизму: ленточное остекление, колонны-ножки, отдельно стоящий объем (театр на 500 мест), соединенный переходом с основным. Но главное – совместное не только проживание, но и времяпровождение, точнее – единение общим делом. Половина учащихся живут здесь интернатом, что повелось еще с тех пор, когда училище располагалось на углу Неглинки и Пушечной.

Систему школы-интерната, бывшую в СССР особенно казарменной, нужно еще помножить на тот изнурительный с детских лет труд, каковым является обучение балету. А также на жесткие нравы, царящие в балетных сообществах. И тогда здание не будет казаться «излишне строгим» для детского учреждения, как показалось историку Андрею Иконникову. Правда, автор училища сам чувствовал, что переборщил с аскетизмом, оправдываясь так: «Время наложило определенный отпечаток на архитектуру здания <…>, в ней отразилось влияние и конструктивизма, и производственного изготовления крупных сборных элементов <…>, но [оно] обладает достаточно богатой объемно-пространственной пластикой».

Общий вид. 1960-е годы

Оно действительно очень красиво – и это первое из сооружений «оттепели», о котором это слово можно сказать с чистой совестью. Не «стекляшка», не «коробка», а пространственная структура с точно найденными пропорциями. При этом все внешние необычности соответствуют внутренней специфике: эффектные высокие окна – танцевальным классам, не менее эффектные щели – раздевалкам. Над окнами – стационарные жалюзи, они не только регулируют свет, но и разнообразят строгие фасады, которые сложены из тех же керамзитобетонных панелей, что и гостиница «Юность» [4]. Но та все-таки слишком простодушна и однообразна, а здесь и фасады разные, и ленты окон разные, что опять же отвечает продуманному разведению репетиционных классов по разным этажам с обычными.

Внутренний двор

Танцклассы имеют и дополнительную подсветку, которая вмонтирована в оконные переплеты. Вообще света в здании так много, что кажется, оно из него построено: на это работает и «вынутый» первый этаж, и ленточное остекление, и просторный двор, который видишь входя – через стеклянные стены вестибюля, и зеркала во всю стену в классах. Правда, конфликты с директором имели место уже и в этом вопросе: зодчие спроектировали устройство для раздвижных занавесей по низу фрамуг, но это «не соответствовало вкусам заказчика, и занавеси были навешены, как в старое доброе время, над проемами. В результате, чтобы открыть фрамуги, занавеси нужно раздвинуть. А поскольку фрамуги открывают, когда жарко, то именно в это время занавеси, долженствующие защищать помещения от солнца, оказываются раздвинутыми»…

Танцевальный класс

Вестибюль

Архитекторы, идеалисты-романтики, пытались распахнуть здание навстречу всему новому и прогрессивному, что, казалось бы, так естественно для любого училища. Но балет и сам по себе всегда был кастовым явлением, а уж советский, преисполненный того самого пафоса государственной важности, превратился просто в цитадель. Он сам себя изживал, не допуская проникновения ни чужого, ни нового; а особенно – современного танца. Кто же не хотел такой тирании, крылышкуя скорописью ляжек, перелетал за черту: Барышников, Годунов, Нуреев. А парящее здание, в замысле поднятое на ножки по всем фасадам, «опустилось» на землю. Двор его полностью замкнулся, а общая композиция получила «законченный характер, не допускающий дополнений без угрозы ее дезорганизации. Поэтому, хотя на участке много свободного места, достройки, если они потребуются, невозможны с точки зрения архитектурно-эстетической. Каре внутреннего дворика, несмотря на упомянутый просвет с одной стороны, классически замкнуто». Эти слова критика Аркадия Гольдштейна написаны (еще в 1973 году) как будто не только про здание, но и про советский балет вообще.

Б. Мезенцев. Ленинский мемориал в Ульяновске. 1970

Можно было бы сказать, что, городя вокруг себя все новые и новые заборы, училище ревностно защищало свои ценности (и свою территорию, на которую покушаются все постсоветские годы, ибо «на участке много свободного места»). Но какое отношение к этим ценностям имеют стеклопакеты убогого рисунка и еще более жуткого цвета, которыми дирекция заменила те волшебные деревянные рамы? За этими противоречиями встает образ не только советского балета – ужасного и прекрасного одновременно, но и породившего его времени. Как Корбюзье увидел в монастырских кельях предельную форму минимизации быта, так в балетном интернате воплотилась советская мечта о новом человеке, забывающем себя в труде (или в творчестве как высшей его форме). Это сосуществование двух крайностей (каторги и полета) чрезвычайно созвучно этому зданию – такому легкому и жесткому одновременно. Как никакое другое, оно воплощало образ коммунизма: простота, ясность, строгость, возвышенность – все тут. Недаром следующей советской интерпретацией виллы Савой станет ленинский мемориал в Ульяновске (1970): тот же план, те же ножки, те же ленточные окна, только все еще в три раза больше. А внутри – кондовый мемориал зловещему советскому богу.

15. Кафе «Времена года» (Музей современного искусства «Гараж») 1968; 2015

АРХИТЕКТОРЫ И. ВИНОГРАДСКИЙ, И. ПЯТКИН

ИНЖЕНЕРЫ А. БЕЛЯЕВ, В. ЩЕГЛОВА

РЕКОНСТРУКЦИЯ: АРХИТЕКТОРЫ РЕМ КОЛХАС, БЮРО OMA

ул. КРЫМСКИЙ ВАЛ, 9, стр. 32 ОКТЯБРЬСКАЯ, ПАРК КУЛЬТУРЫ

Крупнейшее в Москве кафе, одновременно служившее танцевальным залом. Грандиозный масштаб соответствует эстетике времени

Переосмысляя в шестидесятых Москву, архитекторы не могли оставить в стороне главный парк страны – как ни крути, памятник сталинской эпохи. Еще в 1961-м мастерская Шевердяева параллельно с Государственной картинной галереей проектировала по другую сторону от Крымского моста танцзал на 2000 человек. Задачей модернистского павильона было перебить впечатление и отвлечь посетителей от помпезного главного входа. Подчеркнутой горизонтальностью и планом в виде сильно вытянутого прямоугольника (37 × 108 м) он напоминает как новую Третьяковку [46], так и будущие «Времена года», причем с кафе его роднит еще и остекление по всему периметру. Танцзал не построили – надежные конструкции безопорных перекрытий такого пролета научились делать только к середине десятилетия – а задача перекодирования парка осталась.

В 1966 году, когда проводился конкурс на новую концепцию центра Москвы, мастерской Виноградского, много работавшей в Сокольниках [80] и на ВДНХ [81], поручили проект реконструкции ЦПКиО. Парк предстояло расчистить от «мелких временных построек», построить в нем здания «столичного масштаба» и проложить новые широкие эспланады. Одна из них вела от набережной, примерно от того места, где планировался танцевальный зал, в глубину парка. Вот туда, к конечной точке прожектированной эспланады и переехал павильон, немного переменивший функцию: с ростом благосостояния граждан кафе с танцплощадкой оказалось актуальнее танцзала с кафе.

Разрез и план 2-го этажа

Вестибюль с лестницей и деревянным рельефом на месте мозаики. Конец 1960-х годов

Реконструкция парка не состоялась, а кафе построили. Четкий параллелепипед, нависающий консолями над первым этажом, сияющий стеклом, стемалитом и алюминием, смотрелся эффектно, хотя уже в 1968 году рецензент робко указывал на то, что архитектура получилась не совсем парковой и лучше было бы разбить гладь стен открытой террасой и наружными лестницами.

В логике же архитекторов важнее было по максимуму использовать расположение здания, открыв виды на парк из залов второго этажа. Огромные стеклопакеты, выпуск которых был по этому случаю налажен на Саратовском заводе технического стекла, были составлены в сплошную ленту остекления. Второй этаж, где находились основные обеденные залы и бар с танцплощадкой, мыслился как своеобразная смотровая площадка для любования кронами растущих вокруг деревьев, меняющими вид в зависимости от сезона, – отсюда и название «Времена года». Первый же этаж был занят кафетерием с самообслуживанием, который в зимнее время должен был служить теплым убежищем для конькобежцев: расположенный в середине длинной стены вход не имел ступенек, чтобы внутрь было легко пройти, даже не снимая коньков. Вход в бар находился в торце, что позволяло при необходимости отделять его от остальных помещений. Кухня и все технические службы размещались в «сердечнике», окруженном несущими стенами, что помогло решить проблему перекрытий.

Занимаемая кафе площадь чуть поменьше, чем у предшественника, – 100 × 27 метров, но все равно внушительна. Одновременно во «Временах года» могло находиться 1200 человек. Труднопредставимое число объясняется как завороженностью пресловутым «столичным масштабом», так и тем обстоятельством, что посещение Центрального парка культуры было непременной частью культурной программы проходивших в столице СССР форумов. Делегации, подчас весьма крупные, нужно было после прогулки где-то кормить. Но даже в уже цитировавшейся рецензии на только что построенное здание отмечается обратная сторона подобной массовости: «вокзальный характер» огромных обеденных залов, недостаток уюта. Архитекторы постарались придать интерьеру теплоту с помощью отделочных материалов: внутренние стены были облицованы кирпичом, глазурованной керамической плиткой, а потолок обшит деревом, а не пластиком и алюминием, как предполагалось сделать в танцевальном зале 1961 года, – к концу десятилетия увлечение этими материалами уже прошло. Зато осталось люминесцентное освещение, хотя его недостатки тоже уже были очевидны: «тот мертвенно-бледный оттенок, который он придает лицам и который искажает цвета туалета, весьма неодобрительно встречается посетителями, в особенности женщинами».

Проект танцевального зала в ЦПКиО им. М. Горького. 1962

Кафе было очень популярно – просто благодаря расположению и почти полному отсутствию альтернатив. Однако уже в 1973 году его архитектура вызывала серьезные нарекания: «Авторам XX век виделся в идеале – век рациональности, четкости и определенности. И эту идею они воплотили в своем произведении. Архитектурные формы этой постройки жестко однотипны как в общей композиции, так и в деталях». Но будущий упадок кафе связан вовсе не с эстетикой, а с экономикой. В восьмидесятых централизованное снабжение становилось все хуже, а когда перестройка допустила в парк кооператоров, посетители переметнулись к ним.

В условиях рыночной экономики кафе естественным образом разорилось, покинутое здание стояло и ждало своей очереди на снос. И дождалось бы, если бы не счастливое стечение обстоятельств. В 2010 году Рем Колхас представил на Венецианской биеннале архитектуры полемический проект «Хронохаос», критикующий существующую «индустрию наследия» и одновременно выдвигающий задачу сохранения наследия послевоенного модернизма. «Бетонные монстры» привлекают самого яркого архитектурного мыслителя наших дней не только своей связью с социал-демократическими идеалами 1950–60-х годов, но и тем, что не находятся под официальной охраной, а значит, приспосабливать их к новой функции можно достаточно вольно. Центр современной культуры (тогда еще не музей) «Гараж», столкнувшись с необходимостью покинуть свой первый дом в Бахметьевском гараже Мельникова, увидел в идеях Колхаса шанс осуществить в Москве важную культуртрегерскую акцию и заказал его бюро OMA реконструкцию заброшенного кафе в Парке Горького.

Фото конца 1960-х годов

В результате здание получило новую жизнь, став музеем. Бетонный остов, керамическая облицовка внутренних стен и мозаика у лестницы бережно отреставрированы, а наружная оболочка заменена новой, из светопроницаемого, но непрозрачного поликарбоната. Зрительная связь с парком сохранилась только в нижнем уровне – из вестибюля, кафе и книжного магазина, а наверху, в выставочных залах пространство теперь ориентировано внутрь, что и нужно для восприятия искусства. Внешний же облик стал определенно более «парковым» – серебристый поликарбонат, не бликуя, мягко отражает небо, облака и все те же кроны деревьев.

16. НИИ «Гидропроект» 1960–1968

АРХИТЕКТОРЫ Г. ЯКОВЛЕВ, Н. ДЖЕВАНШИРОВА

ИНЖЕНЕР В. ХАНДЖИ

ВОЛОКОЛАМСКОЕ ШОССЕ, 2 СОКОЛ

Первый в СССР небоскреб американского типа, построенный на месте несостоявшейся сталинской высотки

«Министерство электростанций СССР утвердило, Архитектурно-строительный совет Главного архитектурно-планировочного управления Москвы одобрил, а исполком Московского совета согласовал проектное задание на строительство в столице 25-этажного здания для Всесоюзного научно-исследовательского и проектно-изыскательского института “Гидропроект”», – радостно рапортовал в 1962 году автор проекта. Стеклянная башня на развилке Ленинградского проспекта и Волоколамского шоссе должна была взлететь ровно на том месте, где с конца 1940-х годов мастерская Каро Алабяна проектировала (для того же «Гидропроекта») классическую московскую высотку, крупным мазком решая проблему визуального обновления района, застроенного в основном сталинской архитектурой.

К. Алабян, В. Петров. Проект здания Гидропроекта. Вариант

План 1-го и типового этажей

Но строительство началось лишь три года спустя, что объясняется тем, что проект представлял собой набор картинок, по сути, перерисованных из американских журналов. Внешний облик и планировка здания «Гидропроекта» – близкая реплика нью-йоркского Ливер-Хауса (бюро SOM, 1952), вызвавшего волну подражаний во всем мире. «Рабочие залы» открытого плана, кафетерии для сотрудников, набор общественных помещений в стилобате (включая спортзал и эффектно оформленную столовую), внутренний дворик и открытое кафе на эксплуатируемой кровле создавали совершенно новую рабочую среду для сотрудников института, который тоже нуждался в десталинизации. Хотя формально «Гидропроект» был образован в «оттепельном» 1957 году, он вобрал в себя одноименную проектную организацию МВД – проще говоря, подразделение ГУЛАГа, ведавшее сооружением каналов и других гидротехнических сооружений.

Проблема была в том, что никто не знал, как превратить симпатичные картинки в 25-этажное здание из стекла и бетона. Оказалось, например, что стоящая на развилке крупных магистралей прямоугольная башня подвергается значительным ветровым нагрузкам, рассчитывать которые тогда в СССР умели немногие – поэтому соавтором здания стал инженер Виктор Ханджи, к тому времени уже разработавший несущие конструкции Останкинской телебашни. Но совсем непонятно было, как обеспечить комфортный климат внутри здания. Разместив несущее ядро и все коммуникации в центре объема и сделав большинство внутренних перегородок прозрачными, архитекторы добились максимального проникновения дневного света в рабочие помещения, но вот с вентиляцией, солнцезащитой и регулированием температуры так и не разобрались. Точнее, соображения экономии перевесили соображения комфорта. Конвекторы поддерживали «дежурную» температуру в 8 градусов, в рабочие часы подключалась приточная вентиляция, догонявшая тепло до 16 градусов. Летом та же приточная вентиляция должна была охлаждать и увлажнять воздух «без установки дорогостоящих систем кондиционирования». Но с этой задачей она не справлялась. В результате зимой в здании было холодно, летом мучительно жарко, а кабинеты оказались заполнены стыдливыми тазиками с водой.

Вход. Около 1970 года

Боковой фасад

Сэкономили и на лифтах. Их было 6, скоростных и вместительных – на 14 человек каждый, что, по идее, должно было обеспечить доставку всех 4 тысяч совслужащих за 10–12 минут наверх и такую же быструю эвакуацию вниз. Но для выполнения этого плана проект предусматривал принудительный график начала и окончания работы (два потока с интервалом в 15 минут), а также принудительный график работы самих лифтов: в первом потоке все 6 лифтов работают с 1 по 14 этаж, а во втором потоке – с 14 по 25 этаж. Кое-что от ГУЛАГа осталось все же и в новой архитектуре.

SOM. Ливер-Хаус, Нью-Йорк. 1952

Фото около 1970 года

«Гидропроект», высота которого продиктована градостроительной композицией, так и не стал полноценным небоскребом – сложно организованной инженерной системой. А нейтральный и слишком скромный для такого положения внешний облик предопределил превращение его фасада в сплошной светодиодный экран с рекламой в 2013 году. Впрочем, это тот редкий случай, когда трансформация воспринимается не как насилие над первоначальным образом, а как логическое его развитие. Навес над входом рухнул после сильного снегопада в феврале 2019 года. Как и в других подобных случаях, при восстановлении формы поверхность «модернизировали» – современная плитка не очень хорошо сочетается с модернистским полетом.

Интерьер рабочего зала

Перспектива

17. Ансамбль Нового Арбата (в 1964–1994 годах – проспект Калинина) 1961–1968

АРХИТЕКТОРЫ М. ПОСОХИН, А. МНДОЯНЦ, Б. ТХОР, А. ЗАЙЦЕВ, В. ЕГЕРЕВ

ГЛАВНЫЙ ИНЖЕНЕР Л. ГОХМАН

ГЛАВНЫЙ КОНСТРУКТОР Ю. РАЦКЕВИЧ

АРБАТСКАЯ, СМОЛЕНСКАЯ

Самый радикальный жест модернистского градостроительства, реализованный в Москве. Советская версия торговой улицы, воплотившая преимущества централизованного планирования

Новый Арбат – самый радикальный жест модернистского градостроительства, реализованный в Москве. Прорезав нежную ткань арбатских переулков широкой прямой магистралью и воткнув туда 22-этажные здания, перекрывающие горизонт крупными прямоугольными мазками, а не истончающимся к небу резным силуэтом, как сталинские высотки, архитекторы переступили порог, за которым пришлось остановиться. Но в начале 1960-х, когда были опубликованы первые варианты проекта Нового Арбата, протестов они не вызвали. Единственная дискуссия по их поводу касалась допустимости использования для возведения многоэтажных зданий не только типовых железобетонных элементов, но и идеологически сомнительного монолитного железобетона (решили, что для верхних 16 этажей подойдут стандартные элементы, а для нижних шести все же придется местами применять монолит).

Дело не только в том, что за сорок с лишним лет советской власти граждане отучились выражать свое мнение по какому-либо поводу без команды сверху. Параллельно они привыкли к мысли, что старая застройка Москвы, да и остальных городов, доживает свое в ожидании дня, когда появится возможность заменить ее на новую. Все советские планы реконструкции столицы начиная с «Новой Москвы» 1923 года предусматривали сохранение лишь отдельных памятников архитектуры. Все остальные дома «вырабатывали ресурс» и ветшали без ремонта, так что за несколько десятилетий пришли в самое жалкое состояние. Но когда была продемонстрирована реальная возможность тотальной замены городской среды средствами индустриального строительства, стало страшно всем, включая лиц, принимающих решения. Вскоре после завершения в 1968 году первой очереди Нового Арбата были введены высотные ограничения на строительство в центре города. Вторую очередь – от Арбатской площади до Кремля – строить не стали, проведенный в 1966 году конкурс на радикальную реконструкцию центра Москвы остался без последствий, в 1973-м значительную его часть покрыли заповедными зонами.

З. Розенфельд и др. Проект застройки Нового Арбата. 1940

В начале же пути настроения были совершенно иными: грядущее появление на месте узких, кривых переулков и перенаселенных, зараженных тараканами и клопами трухлявых домов суперсовременного проспекта виделось чрезвычайно позитивной переменой. Тем более что район должен был быть жилым и экспериментальным, провозвестником того, как будет устроена жилая среда при коммунизме. «Перенесение основных транзитных транспортных потоков из глубины застройки даст возможность создать два больших микрорайона, – рапортует в 1963 году Ашот Мндоянц в журнале “Строительство и архитектура Москвы”. – Благодаря комплексному решению градостроительных задач жизнь населения в укрупненных микрорайонах организуется по-новому, значительно улучшится». И действительно, рисуемая картинка выглядит соблазнительно: инфраструктура обслуживания должна была включать не только магазины, кафе-рестораны и кинотеатры, но также детские сады с яслями, библиотеку, парикмахерскую, домовую кухню, а в домах были предусмотрены комнаты для кружковых занятий, залы для отдыха, игр и спорта, механизированные прачечные, помещения для чистки верхней одежды, хранения сезонных вещей, велосипедов и лыж. На плоской кровле объединяющего «книжки» стилобата были задуманы озелененные площадки для отдыха жильцов, спортивные и детские площадки. Сами «книжки», которые должны были стать домами гостиничного типа для молодых семей, были первоначально развернуты в другую сторону, «раскрытой» стороной на юг и юго-запад, куда должны были выходить жилые комнаты, так что на северную сторону, к проезжей части, смотрели только кухни, санузлы и подсобные помещения. Однако Никита Сергеевич Хрущёв, ознакомившись с проектом, нашел, что в таком повороте корпуса будут некрасиво смотреться из проезжающего автомобиля, и архитекторы послушно развернули их в другую сторону.

Варианты проекта. 1961 (внизу) и 1962

Тот факт, что по Новому Арбату, ведущему от Кремля в сторону Рублёво-Успенского шоссе, неминуемо должны были регулярно проезжать руководители партии и правительства, сыграл роковую роль для его программы. После убийства американского президента Джона Кеннеди в ноябре 1963 года для правительственной трассы был введен новый режим безопасности. В итоге в «книжках» разместились министерства, а терраса подиума осталась неотделанной, хотя выходы на нее из вестибюлей домов были построены. Квартиры в башнях на противоположной стороне достались сотрудникам силовых структур и другим проверенным гражданам.

Н. Хрущёв знакомится с проектом

Социальная инфраструктура сократилась, а главное, так и не была реконструирована и благоустроена территория с обратной стороны фронта застройки. Дома по Большой Молчановке, снос которых был отложен до второй стадии реализации проекта, до сих пор благополучно стоят на месте, неловко затиснутые модернистскими пришельцами. Но то, что удалось сделать, – абсолютно беспрецедентно в отечественной практике.

Проект двухуровневой пешеходной зоны

На отрезке между Садовым кольцом и Арбатской площадью появился променад, целиком посвященный торговле и развлечениям. Общепит на любой вкус – солидный ресторан «Арбат» с кафетерием и кулинарией и более непринужденная «Ивушка», пивной бар «Валдай» и кафе-мороженое «Морозко», а еще диетическая столовая в нижнем этаже кинотеатра «Октябрь» и в нем же – совершенно заграничного вида бар. Целых три больших магазина одежды «Москвичка», «Весна» и, представьте себе, – «Синтетика». И ювелирный «Малахитовая шкатулка», парфюмерный «Сирень», и «Мелодия» с лучшим в городе выбором грампластинок, и огромный цветочный магазин, и «Юпитер», где продавалась фото- и киноаппаратура. Открывали и закрывали все это невиданное в СССР царство потребления два серьезных предприятия – Дом книги и магазин «Хлеб», на двух этажах которого продавались все возможные виды хлеба, кондитерские изделия и бакалея. Не забудем и гастроном «Новоарбатский», в котором был экспериментальный отдел самообслуживания – слова «супермаркет» тогда никто не знал, и идея казалась сумасбродной – ведь сколько же всего разворуют!

План торгового подиума

Сегодня в таком скоплении магазинов может удивить только размер торговых площадей в каждом из них, но для москвичей и гостей столицы, оказавшихся на проспекте Калинина в 1968 году, сама идея торговой улицы была не меньшей новинкой, чем ее архитектура и геометричный ландшафтный дизайн. Прогуливаясь между кафе и магазинами (заметим, что в конце 1960-х, до наступления эпохи дефицита ассортимент в них был очень неплохой по советским меркам), граждане, в зависимости от умонастроения, могли воображать себя в будущем – или «за границей», где в реальности бывали очень немногие.

Озеленение. Конец 1960-х годов

Проект продолжения проспекта Калинина до проспекта Маркса. Фото макета

Но архитекторы создали советскую версию торговой улицы, отражающую преимущество централизованного планирования. Единовременно был продуман дизайн всех помещений, световой рекламы и вывесок, дополнявших общий ансамбль. Заметных акцентов на протяжении проспекта было три. В начале, у развилки с улицей Воровского (так тогда называлась Поварская) – церковка XVII века, сохраненная, а точнее, восстановленная из невнятного обрубка у подножия 24-этажной башни. На противоположном конце – светящийся и вращающийся сине-зеленый глобус с рекламой «Аэрофлота». А посередине кинотеатр «Октябрь» с его колоссальной рыже-коричневой мозаикой на революционную тему. В повседневной жизни только эта мозаика (художники Андрей Васнецов, Виктор Эльконин, Николай Андронов) представляла на проспекте идеологию, но в дни государственных праздников по кромке подиума «книжек» развевались почти соединявшиеся в одну линию красные флаги, а с наступлением вечера на левой стороне «книжек» загорались окна, составлявшие буквы: СССР.

Праздничная иллюминация. 1970-е годы

Когда называвшееся этой аббревиатурой государство рухнуло, для проспекта, который вновь стали называть Новым Арбатом, настали тяжелые времена. Офисные и торговые площади оказались поделены между несколькими собственниками и множеством арендаторов, пестрые вывески которых нарушили потускневшую строгость модернисткой среды. Тщательно подобранные посадки и низкие вазоны с цветами вытеснили парковки. Городские власти и архитектурное сообщество пытались придумать, что делать с громоздким обломком эпохи строительства коммунизма, еще в семидесятые признанным градостроительной ошибкой, а в девяностые казавшимся воплощением «совка». Сначала появилась идея увести движение под землю, а дома замаскировать постмодернистскими рюшечками, потом, уже в двухтысячных, всерьез обсуждался план полного сноса и тотального восстановления исчезнувшей застройки. Но Новый Арбат обладает своей витальностью, он сопротивлялся унижению и сохранил свою идентичность. Это единственная улица в Москве, где есть свое радио, а с появлением дешевых светодиодов он стал местом еженощного светового шоу. Не без потерь, но он дожил до возвращения интереса к своей архитектуре, а после проведенного в 2017 году благоустройства вновь обрел репутацию модного общественного пространства.

18. Министерство оборонной промышленности (Министерство экономического развития) 1966–1969

АРХИТЕКТОРЫ М. БЫЛИНКИН, А. МЕЕРСОН, А. РЕПЕТИЙ

КОНСТРУКТОРЫ А. ГОРДОН, В. СТРИЖАЧЕНКО

1-я БРЕСТСКАЯ ул., 10, стр. 4 МАЯКОВСКАЯ

Первый образец «кирпичного модернизма», демонстрирующий новые пластические возможности привычного стройматериала

Решения партии (даже самые верные) швыряли советскую архитектуру из крайности в крайность. Переход к типовому панельному строительству поставил жирный крест на кирпиче. Конечно, этому способствовал и дух времени, требовавший не только нового и современного, но и революционной отмены всего старого, – а кирпич был основным стройматериалом города многие века. В результате он станет роскошью почти на 30 лет: «Нет кирпича!» – констатирует в 1985 году Игорь Фомин, отмечая, что нити рвутся по всем направлениям: «Кирпичный дом строители не могут построить и потому, что нет каменщиков – этой древней, как мир, и первейшей поныне строительной профессии».

И. Чернявский. Жилой дом в Сивцевом Вражке. 1964

План 1-го и 5-го этажей

Возвращает себе права кирпич через то же понятие «роскоши», становясь материалом для «цековских» башен и ведомственных санаториев. Первый такой дом возведен в 1964 году Ильёй Чернявским (он же построит и один из самых красивых санаториев – «Вороново»). Угловым остеклением и панорамными окнами этот дом в Сивцевом Вражке (№ 31/13) перекликается со знаменитым конструктивистским «трилистником» в том же переулке (№ 15/25), что крепко связывает его не только с местом, но и с духом «Культуры 1» – чей очередной виток кончится со снятием Хрущёва в том же 1964-м. Но начат дом раньше, а позволить себе кирпич, то есть пойти против генеральной линии партии могло только очень могущественное ведомство: Министерство обороны. Дом неслучайно зовется в народе «маршальским»: здесь жили не какие-то завхозы в погонах, а реальные герои вроде летчика Ивана Кожедуба – и если бы дом не был кирпичным, то рухнул бы под тяжестью мемориальных досок. Но даря своих жильцов всем тем, чего были лишены обитатели «панелек» (прочностью стен, теплом и звуконепроницаемостью), кирпич тут еще не становится тем чудом пластики, каким уже научился быть в руках Луиса Кана и Алвара Аалто. Эти комфортабельные башни из светлого кирпича, приткнувшиеся в тихих переулках центра, станут предметом зависти москвичей и прообразами будущих «элиток», но главные достоинства материала по-настоящему будут использованы спустя 5 лет и тоже в здании силового ведомства – Министерства оборонной промышленности.

«Оборонка» в просторечии, отрасль производила ¼ валового продукта страны, включая почти всю бытовую технику, обеспечивала работой 10 млн человек, привлекая в закрытые институты («ящики») самых думающих специалистов, и была сильна именно сочетанием интеллектуального и промышленного потенциалов. Однако ничего этого по внешнему виду здания понять нельзя. Никаких особых примет могущественности и милитаризма – разве что несколько намеков на крепость с бойницами, но и они дезавуируются разнообразнейшим остеклением. Более того, здание ведет оживленный диалог с городом: эффектной скульптурой возникает в разрыве Тверской (хотя целиком ниоткуда не считывается); пешеходу, идущему по 1-й Брестской, представляет гармоничное чередование проемов. Но главным своим эффектом имеет долгую глухую стену (за ней – актовый зал), которая вдруг разрешается полукруглым балкончиком (да еще с кирпичным же дном). Словно бы музыкант долго держит паузу ради одного звука, который все и объяснит, и оправдает.

При всей этой «общительности» здание ничем не выдает своего назначения, существуя буквально как Штирлиц – элегантный, корректный, остроумный («и только волочившийся за ним купол парашюта выдавал в нем русского разведчика»). И как оброс анекдотами Штирлиц, так обросло преданьями и это здание. Сегодня они кажутся едва ли не байками, потому что постсоветская реальность не предполагает таких взаимоотношений между заказчиком, архитектором и строителем, но тогда… Понимая, что пластика здания, обеспеченная скруглениями фасада, может вызвать у заказчика вопросы, авторы принесли ему только ортогональную проекцию фасада, где кривые линии просто не считывались, – и все быстро согласовали. Но мало утвердить, надо же было еще это и воплотить… «Когда я увидел это здание, – вспоминает архитектор Александр Великанов, – я, естественно, спросил Макса (Былинкина. – Н.М.): “Как удалось?” Он невнятно говорил о каком-то каменщике из Калуги, но в конце концов признался: “Главное, конечно, водка”. И носил он ее не бутылками, а ящиками».

Фасад по улице Гашека. 1970-е годы

Л. Руднев, В. Мунц. Академия Фрунзе на Девичьем Поле. 1938

Но удалось все равно не все. Изначально на другом фасаде был еще один полукруглый балкон. Но «приехал кто-то из крупных военачальников (Якубовский или Устинов) и не без издевки спросил тогдашнего министра оборонной промышленности: “Ты что, хочешь как Ленин?” Имелось в виду выйти на балкон и оттуда выступить. И на следующий день было приказано балкон “срубить”». Ревность министерств была в советское время движущей силой и прогресса, и регресса, а Минобороны находилось в табели о рангах выше, чем Миноборонпром, и не могло допустить, чтобы конкуренты, и так считавшиеся более прогрессивными, позволяли себе такие вольности. При этом профессиональный диалог дом Былинкина ведет со зданием, относящимся к первому ведомству, – с Военной академией имени Фрунзе на Девичьем Поле (архитекторы Лев Руднев и Владимир Мунц, 1938): оттуда и квадратные окна, заглубленные в плоскость стены, и глухие объемы, словно бы спрессовавшие низкие колонны, и скругленные углы. Так что «расколоть» это здание смог бы только опытный Мюллер, ходивший в Мосэстраду, как в дом родной (в другом, правда, фильме).

19. Здание Госстандарта 1967–1969

АРХИТЕКТОРЫ Я. БЕЛОПОЛЬСКИЙ, Е. КОЗЛОВ, Ю. ТИХОНОВ

ИНЖЕНЕР Э. ДИСТЛЕР

ЛЕНИНСКИЙ ПРОСПЕКТ, 9 ОКТЯБРЬСКАЯ

Организация, ведающая стандартами, собственным офисом доказывает, что, оперируя типовыми элементами, можно добиться нетривиальных результатов

В 1949 году Иван Жолтовский выстроил дом № 11 по Ленинскому проспекту и получил за него Сталинскую премию. Дом бросились копировать, а Жолтовский двинулся дальше: разрабатывать проект крупнопанельного дома. «Чтобы добиться выразительности, – писал он, комментируя потенциал типовой архитектуры, – нужно интересно построить крупные массы композиции, использовать объем, пространство, силуэт».

И кажется, ровно этими заветам следует Яков Белопольский, строя вплотную к творению Жолтовского дом новой эпохи – «стекляшку» Госстандарта. Таких небоскребов тогда появилось сразу четыре: Гидропроект [16], «Интурист», СЭВ [23] и Госстандарт. Между простодушным геометризмом первых двух и выразительной пластичностью третьего Госстандарт – промежуточное звено. Он словно демонстрирует, как, составляя одинаковые объемы, можно добиться выразительной формы – в чем наследует своему прообразу, жилому комплексу Lake Shore Drive в Чикаго (1951). Шедевр Миса ван дер Роэ – не просто первый в своем жанре, но и надолго определивший стандарт небоскреба – повлиял в доме Белопольского на все: на пропорции окон и планировку с кабинетами по периметру и лестнично-лифтовым блоком в центре, на концепцию встроенной мебели и на ребра фасада.

Л. Мис ван дер Роэ. Жилой комплекс Lake Shore Drive в Чикаго. 1951

Правда, именно их раскритиковал Михаил Барщ, рецензируя постройку. «Думается, – писал автор Московского планетария, – следовало более решительно оторвать от цоколя вертикальные ребра фасада, чтобы подчеркнуть их декоративность». Двутавровые балки Lake Shore Drive тоже декоративны, но без них, говорил Мис, «the buildings did not look right» («здания не выглядели бы как надо»), а вот подсечены объемы чикагского комплекса ровно по заветам конструктивиста Барща. Но знаменательно другое: Барщу не нравится, что Госстандарт стоит под углом к проспекту. Он видит, что это не каприз, что плоскости фасадов параллельны проезду, на котором здание стоит, – но не проспекту. И что это сознательный разрыв тела сталинской трассы, причем по всем статьям: и высотой, и фактурой, и этой угловатой постановкой. Но это не просто отрицание тоталитарной «фасадности», это новый градостроительный стандарт для высоких зданий. Сталинские высотки тоже «работали» на весь город, но они его пытались подчинить (разворачиваясь при этом лицом к существующему в умах Дворцу Советов, подобострастно глядя на него, как члены Политбюро – на Сталина). Это же здание никого не подчиняет, а лишь «ловит» различные силовые линии. Отступая от красной линии, открывает тем самым вид на эффектный торец дома Жолтовского, а поворачиваясь углом к проспекту, галантно перенаправляет взгляд на шедевры Бове и Казакова (Градскую и Голицынскую больницы).

А с Крымского моста остро ощущается его собственная скульптурность – в соседстве с Шуховской башней. К этому времени Белопольский – автор (как архитектор) главных военных монументов: «Родины-матери» в Волгограде, «Солдата-освободителя» в берлинском Трептов-парке, «Малой земли» в Новороссийске. И, конечно, он ставит свой дом как скульптуру – в расчете не просто на круговое, но и на весьма дальнее обозрение. Но он не только скульптор, а еще и градостроитель: в 1960 году Белопольский становится руководителем магистральной мастерской, которая отвечает за весь Юго-Запад. И, конечно, он рассматривает Госстандарт лишь как одну из высотных доминант на этом направлении, которую поддержат другие (это, правда, случится лишь в начале XXI века и довольно топорно).

Разрез

План 1-го, 16-го и типового этажей

При этом Белопольский действительно оперирует массами: выстрелив в небо Госстандартом, рядом такой же небоскреб «роняет» – это 200-метровый и совсем уж типовой панельный дом № 3. Именно так – объемами, а не деталями – думали коллеги Барща, архитекторы 20-х, к заветам которых возвращаются зодчие 60-х. Иван Леонидов вообще полагал, что «архитектор должен детализировать разработку зданий до определенных пределов, оставляя многое на усмотрение потребителей <…>, типовые жилые дома должны предоставляться жильцам не до конца достроенными». В доме Госстандарта ощущение незавершенности сильно потому, что он весь построен на едином модуле, каковым служит окно. Отчетливо вертикальное, с пропорциями, взятыми у Миса (хотя стекло здесь не до пола, как в Чикаго; ножки и мини-юбки сотрудниц целомудренно скрывает стемалит), оно растиражировано тысячи раз – и как ничто другое, воплощает идею стандартизации, знаменем которой здание является по своему назначению.

Интерьер кабинета

Комитет по стандартизации был создан в 1925 году – при Совете по труду и обороне, а в самостоятельное ведомство преобразован в 1970-м – как раз с появлением собственного здания. И в том же году электродвигателям завода имени Ильича был присвоен первый знак качества. Все эти факты отражают рост значения стандартизации – хотя в отсутствие реальной конкуренции на качество продуктов она влияла мало. Да и при всем желании жить «по мировым стандартам» загадочная русская душа всегда этому противилась. Не бунтовала, но свято верила, что и среди типовых домов можно встретить свое счастье, и каждый Новый год как молитву смотрела фильм Эльдара Рязанова. Каковой, собственно, и остался главным стандартом Советского Союза и вообще всего «советского».

Кадр из кинофильма «Ирония судьбы, или С лёгким паром!» (1975)

Госстандарт строится (справа – дом И. Жолтовского). 1968

20. Торговый центр «Первомайский» 1966–1969

АРХИТЕКТОРЫ З. РОЗЕНФЕЛЬД, М. МОШИНСКИЙ

КОНСТРУКТОР О. ЛЕДОВА

9-я ПАРКОВАЯ ул., 62 ЩЁЛКОВСКАЯ

Торговый комплекс нового типа (товары, еда, услуги) формирует и новый тип общественного пространства – окруженный колоннадой двор, который становится центром жизни всего района

Словосочетание «торговый центр» впервые появилось на страницах журнала «Строительство и архитектура Москвы» в 1959 году в контексте сугубо критическом – как «новая форма организации торговли, позволяющая капиталистам извлекать более высокие прибыли». Однако и советская торговля мучилась в первых этажах домов и утлых «стекляшках», что зафиксировало постановление ЦК КПСС и Совета Министров «О мерах по дальнейшему улучшению торговли» (август 1960). Документ поставил задачу концентрировать торговлю, объединяя ее со сферой услуг и общественного питания, для чего все-таки строить на окраинах торговые центры.

Но упор здесь именно на второе слово. Торговый комплекс неизбежно оказывался «центром» просто потому, что комплексное освоение районов (как и сегодня) запаздывало, инфраструктура отставала от возведения жилья. «Первомайский», первым десантировавшийся в самый центр Северного Измайлова, долго ждал поддержки от кинотеатра «София» (а он строился 8 лет и открылся лишь в ноябре 77-го), от спорткомплекса «Трудовых резервов» (еще один местный долгострой), а гостиницы так и не дождался. Отель «Интурист» на 1700 мест должен был занять четвертый угол квартала, логично завершая всю композицию высотным акцентом, однако тут и по сей день гаражи. В результате «Первомайский» долго оставался главным и единственным центром района (не только торговым), лишь позже став универмагом, аббревиатура которого гордо встроилась в известный ряд: ГУМ, ЦУМ, ПУМ.

План 1-го этажа

В основе комплекса лежал типовой проект 1961 года, но тут архитекторы подняли потолки (с 4,20 до 4,70 м), раздвинули колонны (с 6 до 12 м) и добавили эскалаторы (которых нормы вообще-то не требовали). Кроме того, ввели в проект крытую галерею, которая не имела явной функции (кроме как прикрывать от перегрева сплошь остекленный первый этаж), хотя могла бы стать и прогулочной (на что намекали огорченные рецензенты). Но главное, что она создала удивительную ауру защищенности и уюта, а образованный ею внутренний двор казался какой-то итальянской пьяцеттой. Зелени, конечно, не хватало, но она в изобилии имелась снаружи – на ловко озелененных откосах и неожиданно изысканных газонах. Это был уникальный пример ландшафтного дизайна, который, конечно, давно пришел в упадок.

Ф. Селецкий. Типовой проект торгового центра. 1961

Л. Хидекель. Проект рабочего клуба. 1926

Правда, даже усовершенствованный проект не поспевал за жизнью, которая в 60-е менялась еще очень быстро. Он, например, не предполагал торговли продуктами по принципу самообслуживания, поэтому имел входы и выходы во все стороны, которые пришлось грубо перекрыть. А параллельно раскрепощению торговли крепла советская бюрократия – даже самого мелкого розлива. Так, у всего «Первомайского» предполагалась единая дирекция, но в процессе строительства у каждого магазина и предприятия общепита появилось собственное начальство, которое стало остро нуждаться в кабинетах, в результате чего сферу соцкультбыта пришлось жестоко зарезать. От запланированного вороха услуг (прокат, сберкасса, ателье, металлоремонт) осталась только парикмахерская.

Эскиз внутреннего двора

Эскиз интерьера торгового зала

Торговля же из 29 тысяч кв. метров общей площади занимала лишь треть – казалось бы, мало и непропорционально. Но в этом был тот дух жизнестроительства, которым 60-е так созвучны 20-м: поход за покупками и не должен занимать много места (и времени) в жизни советского человека! Неслучайно в образном строе универмага так много от фабрик-кухонь конструктивизма. Что логично, ибо Михаил Мошинский учился в годы его расцвета в киевском стройинституте. А редкостной красоты фасад, решенный всего одной линией, можно даже сказать, щелью, более всего напоминает проект рабочего клуба (1926) Лазаря Хидекеля, лучшего ученика Малевича. И в том же самом духе 20-х авторам была поставлена в укор плохо сделанная крыша, которую будет видно из окрестных домов.

Интерьер торгового зала

Общий вид. 1969

Местные жители с нежностью вспоминают былое: «“Первомайский” был не просто торговый центр. Это был культурный центр района. Чисто, светло, музыка, эскалатор… Вечерами многие дворовые компании шли прогуляться по его секциям, поесть мороженого, заглянуть в отдел грампластинок и поговорить о недостатках советских магнитофонов». Кто мог себе позволить, шел в ресторан, кто не мог – в совмещенную с ним столовую, где торговали вином в розлив с конфетой «Стратосфера» на закуску. Кстати, бетонные гексаэдры, которыми вымощена территория вокруг универмага, местная молва упрямо приписывает летному полю Измайловского аэродрома. Который в начале 50-х действительно занимал полрайона, обеспечивая Измайлову прямую связь со стратосферой.

21. Студия военных художников им. М.Б. Грекова 1965–1969

АРХИТЕКТОРЫ Ю. КРИВУЩЕНКО, И. ВАСИЛЕВСКИЙ, О. ДАНЧЕНКО

ИНЖЕНЕРЫ Н. ТИМОШИН, Е. ЛЕБЕДЕВА

ХУДОЖНИКИ А. АЛЕКСЕЕВ, А. МИХАЙЛОВ

ул. СОВЕТСКОЙ АРМИИ, 4 ДОСТОЕВСКАЯ

Уникальная типология – коллективная мастерская художников – выстроена с расчетом на создание гигантских батальных полотен

Улица Советской Армии не только носит боевое имя, но и представляет «архитектуру в униформе», как одноименный музей – историю Советской армии: издалека. Начинается улица Центральным домом Советской армии (усадьба XIX века), далее – Центральный театр Советской армии (1938), затем – Музей Вооруженных сил (1965) и, наконец, Студия Грекова. Но если театр и музей известны и доступны, то Студия замаскирована в зелени как режимный объект, забор на замке, и чужие здесь не ходят.

Разрез

Слово «студия» в ее названии означает не учебное заведение, а именно что studio: тут творят. Это коллективная мастерская на 32 художника, каждому из которых вверена двусветная мастерская в 36 квадратных метров. Может, и не так много, но развивающееся вверх пространство интересно, почти как ячейка дома Наркомфина. А главное, конечно, свет, которого так не хватало Сурикову, писавшему своих «Стрельцов» «чуть не под диваном», откуда и многие их цветовые огрехи. Мастерские обустроены на втором этаже по всему периметру здания, а в центре его – выставочный зал, окруженный галереями и освещенный верхним светом. Он предназначен как для выставок, так и для создания крупноформатных полотен – хоть «Стрельцов» тут пиши, хоть «Бородинскую битву».

Именно ученик автора знаменитой панорамы, Митрофан Греков, и заложил основы Студии, получив у Климента Ворошилова «добро» на прославление подвигов Первой конной. Греков написал знаменитую «Тачанку» (1925) и вообще справился с задачей куда лучше, чем Исаак Бабель, опорочивший кавалеристов «Конармией». И в 1934 году Ворошилов приказал создать на базе отдельной кавбригады изостудию. Сам Греков к этому времени умер, но дело его оказалось бессмертным: работы Студии украсили стены не только соседнего музея, но и самых разных военных учреждений по всей стране (кроме того, именно грековцы воссоздавали панораму Франца Рубо после пожара 1967 года). Студия благополучно пережила пацифистские 90-е и стала успешным бизнес-проектом: она по-прежнему завалена заказами, а сегодня в ее распоряжении еще и центр цифровых технологий, а также реставрационная, багетная и иконописная мастерские (о чем Греков и мечтать не мог).

Интерьер

Художник с его «всемирным запоем», существо по определению непредсказуемое, в условиях строгой армейской дисциплины кажется нонсенсом. Но еще Маяковский мечтал, «чтоб к штыку приравняли перо», а в зрелом СССР «художник в погонах» был такой же нормой, как и «искусствовед в штатском». Не говоря уж о том, что лучшие советские песни и фильмы – именно те, что про войну. Чего, правда, не сказать о живописи: батальный жанр слишком удачно соответствовал канонам соцреализма, чтобы грековцы создали свою «Гернику». Но вот архитекторы, работавшие в системе Минобороны, имели куда больше свободы, чем простые штатские смертные. Могущественный заказчик и доблестный стройбат позволяли им создавать в жанре домов отдыха и санаториев раскрепощенные шедевры, большинство которых остается секретными объектами по сей день.

Поэтому не такой уж большой парадокс, что здание Студии выстроено в соответствии почти со всеми принципами Корбюзье. Тут есть и опоры-ножки, и ленточные окна, и независимость фасада (что подчеркивает гигантский рельеф), и плоская кровля, лихо взрезанная световыми фонарями. А также открытый внутренний дворик, в котором проросло дерево, словно бы символизируя тот сокровенный смысл, который Корбюзье закладывал, поднимая здания на опоры: чтоб земля продолжала жить и цвести. Фронтовик Юрий Кривущенко, с 1950 года строивший для Министерства обороны (в будущем – его главный архитектор), был искренним фанатом Корбюзье (его комплекс ЦСКА [48] на Ходынке – оммаж дворцу в Чандигархе). Он взял у него все то, что соответствовало военному духу, – строгость, логику, стремление к порядку и чистоте. Но и в размышлениях самого Корбюзье об архитектуре военные резоны имели не последнее место. Пустота на месте первого этажа уменьшает удар взрывной волны, а раздвижные рамы ленточных окон плотнее обычных и лучше блокируют просачивание газов…

Эта повышенная обороноспособность позволила зданию сохраниться так, как не сохранился ни один другой объект советского модернизма. Здесь все родное и настоящее: не только стены в бетонной крошке и уникальный резной рельеф из цветных цементов на фасаде, но и деревянные полы, и мощные перила, и эффектная парадная лестница с изящным рисунком ступенек, и фонари верхнего света. И, конечно, собственно батальная живопись, тоже не сильно изменившаяся за последние 50 лет.

22. 25-этажный жилой дом на проспекте Мира 1968–1970

АРХИТЕКТОРЫ Т. ЗАИКИН, В. АНДРЕЕВ

ИНЖЕНЕРЫ И. БЕЛЛАВИН, В. МЕЛАМЕД

ПРОСПЕКТ МИРА, 184 ВДНХ

Такими большими белыми пластинами на ножках должны были застроить магистрали Москвы и других городов Союза, но дом остался единственным в своем роде

Этот дом должен был быть первым из многих, но стал единственным – вершиной и тупиком эволюции серии II-57. Тонкая белая пластина с шахматной сеткой балконов задерживает на себе взгляд и смотрится интереснее, чем соседний дом, спроектированный мастерской Жолтовского в середине 1950-х, на переломе эпох. Тогда попытка удешевить квадратный метр при одновременном использовании традиционных методов строительства и элементов декора сделала здание чрезмерно грузным, при этом художественные устремления авторов были искажены. В 1960-х архитекторы были сосредоточены на технических задачах – им нужно было построить многоэтажный и длинный бескаркасный дом, использовав при этом минимальный набор стандартных железобетонных элементов, – но результат получился неожиданно эстетским.

Ситуационный план

Проектная перспектива

Все градостроительные проекты середины и второй половины 1960-х оперировали гигантскими мегаструктурами, рассчитанными на восприятие из быстро движущегося транспорта. Распределяя по макетам городских магистралей вырезанные из пенопласта стереометрические фигуры, архитекторы оставляли за скобками вопрос о том, как именно столь крупные здания будут построены. И если в случае с общественными зданиями можно было надеяться на использование монолитного железобетона или стального каркаса, то жилые дома, как и в застройке микрорайонов, должны были оставаться прежде всего экономичными – до обеспечения каждой семьи отдельной квартирой было еще далеко.

1-я мастерская Моспроекта-1, где работал Трифон Заикин, специализировалась на важной задаче – выжать максимум из уже опробованных решений, постепенно улучшая как собственно квартиры, так и наружную архитектуру домов, рассчитанных на массовое строительство. В 1965 году появились первые дома серии II-57 – 9-, 10- и 12-этажные. Они монтировались без каркаса из особых панелей – прочных и с четкими стыками. Делались такие панели на вибропрокатных станах системы инженера Николая Козлова, где бетонная смесь уплотнялась с помощью вибрации и проката валиками. Каждый стан – довольно громоздкая и дорогая система, способная производить только один вид панели, поэтому важно было свести их номенклатуру к минимуму. Зато панели были широкими – 640 см, что на наружных стенах давало двойной модуль, то есть каждая рассчитана на два окна. Эта сдвоенность сказалась и на балконах-лоджиях: они попарно соединены, и архитекторы решили сделать их не прямоугольными, а трапециевидными, составленными уголком.

В 1966 году мастерская Заикина выпустила проект 17-этажного дома серии II-57. Для прочности швов наружные панели соединялись внахлест, а для снижения ветровой нагрузки дом поднялся на сваи. Таких 17-этажных бескаркасных домов в Москве построили два – на проспекте Мира в районе метро «Щербаковская» (теперь «Алексеевская») и на Смоленском (теперь Зубовском) бульваре, где высокая и широкая пластина удачно скрыла от глаз зловещую психиатрическую больницу – Институт Сербского.

Следующий, 25-этажный дом не должен был ничего за собой прятать, кроме слабо урбанизированных задворок проспекта, но зато ему предназначалась почетная роль кулис на подъезде к ВДНХ, экрана, замыкающего пространство перед скульптурной группой «Рабочий и колхозница». К концу проектирования стало также известно, что визави дому поставят выдающееся сооружение – перевезенный из Канады павильон СССР на Всемирной выставке 1967 года. Летящий изгиб крыши творения Михаила Посохина и Ашота Мндоянца дублировал порыв скульптур Веры Мухиной, и дом Заикина принял эти визуальные волны как теннисная ракетка (роль «корта» взял на себя сквер, отодвинувший жилье от проезжей части). Ответственное положение требовало, чтобы дом был элегантным, и архитекторам удалось под этим предлогом «протащить» в проект отделку наружных панелей мраморной крошкой и нестандартные «ноги», но самый выигрышный ход был композиционным: составленные уголком балконы расположены не друг над другом, как в предыдущих версиях, а в шахматном порядке. Так же расположены и панели – через одну они немного выдвинуты вперед или отступают назад.

17-этажный дом на Смоленском (Зубовском) бульваре. 1968

Благодаря этим «шашечкам», отбрасывающим меняющиеся тени на фасад, он заиграл так, как редко случается в модернистской архитектуре, которой не свойственно привлекать внимание к материальности стены. Но здесь авторы не стали стесняться, а нашли практическое обоснование своему решению: такое расположение балконов обеспечивает доступ ко всем швам между панелями на случай ремонта. И правда, на 25-этажный дом люльку не очень повесишь, но в реальности заделывать швы до сих пор не пришлось: они оказались прочными и не пропускают внутрь влагу и ветер. Собственно, повышенная прочность швов и была предусмотрена – при такой высоте и отсутствии каркаса давление на стыки панелей приходится очень большое. Панели соединены специальными фиксаторами, а в щели заложена цементно-песчаная паста, которая выдавливалась под действием силы тяжести, пока не оставался слой толщиной 3–5 миллиметров. Затвердев, такой шов становился «равнопрочным» – разломать его не проще, чем саму панель.

Число типоразмеров самих панелей архитекторам удалось свести к девяти (три наружных – глухие торцовые, с окнами и балконными дверями; четыре типоразмера внутренних стен и два – панелей перекрытий), но понадобились еще балки для фундамента, «ноги» и рамные конструкции, на которых держится поднятый над землей корпус.

План 1-го этажа

Сколько бы архитекторы ни объясняли, что V-образные опоры экономичны и нуждаются в дополнительных консолях только на торцах здания и под диафрагмами жесткости (в двух местах корпус рассекают сдвоенные замоноличенные поперечные стенки, принимающие на себя ветровую нагрузку), а поднятый над землей нулевой этаж вмещает необходимую техническую инфраструктуру и заменяет традиционный подвал, уровень «сборности» понизился. Это ключевой параметр, по которому тогда оценивались жилые дома, но имели значение и экономические показатели, по которым 25-этажный красавец явно уступал своим типовым собратьям.

Чтобы спасти ситуацию, пришлось отказаться от третьего лифта, запроектированного в каждом из трех подъездов, и оставить до лучших времен задуманное повышение высоты потолка до 2,8 м. Однако кухни в квартирах большие для своего времени, коридоры заменены холлами, а ванные и туалеты расположены рядом со спальнями – архитекторы очень гордились этим достижением. Сегодняшние жильцы не особенно вникают в то, чем их квартиры отличаются от обычных советских «панелек», так как потолки все равно низкие, звукоизоляция отвратительная, но все же ценят виды на ВДНХ, и в большинстве любят свой необычный дом. И хотя моспроектовская команда не ставила себе цели способствовать формированию соседских сообществ, оказалось, что условия для этого есть. Когда поселившаяся в доме активистка, куратор и художница Дарья Серенко решила познакомить между собой жильцов, они с готовностью откликнулись и своими силами отремонтировали и обставили холл в одном из подъездов. Выяснилось, что в доме есть люди, способные и готовые, например, читать друг другу лекции и вместе сочинять стихи. Оказались среди них и художники: весной 2018 года в холле второго подъезда работала выставка «Чрезвычайная коммуникация», подготовленная самими жильцами, а обязанности смотрителя взяла на себя всеми уважаемая консьержка Тамара Данилова. Холл, практически не использовавшийся с момента постройки, наконец стал исполнять свое предназначение – быть местом общения соседей.

Фото со скульптурной группой «Рабочий и колхозница». 1970

23. Секретариат Совета экономической взаимопомощи (Мэрия Москвы) 1963–1970

АРХИТЕКТОРЫ М. ПОСОХИН, А. МНДОЯНЦ, В. СВИРСКИЙ

ИНЖЕНЕРЫ Ю. РАЦКЕВИЧ, С. ШКОЛЬНИКОВ

ул. НОВЫЙ АРБАТ, 36 КРАСНОПРЕСНЕНСКАЯ, СМОЛЕНСКАЯ

Самое красивое здание интернационального стиля в Москве, ставшее завершением не только Нового Арбата, но и всей эстетики шестидесятых

Совет экономической взаимопомощи, объединявший ряд социалистических стран в противовес капиталистическому Общему рынку, был основан еще в 1949 году, но превратился в эффективно действующую организацию к началу 1960-х. Тогда и было решено построить в Москве здание его секретариата. Заказ на ответственный объект достался главному архитектору столицы Михаилу Посохину и его постоянному соавтору Ашоту Мндоянцу, занимавшимся тогда проектированием Нового Арбата [17]. Здание СЭВ стало форпостом этого градостроительного ансамбля, отметив выезд к нему с Новоарбатского моста.

Г. Опрышко. Эскиз фасадной мозаики конференц-зала

Комплекс состоял из высотной офисной части, связанного с ним двухэтажным подиумом низкого цилиндра конференц-зала и горизонтальной пластины гостиницы «Мир» для приезжающих на совещания иностранных коллег. Важной частью композиции был также спиралевидный пандус, по которому машины заезжали на уровень первого этажа, под которым был спрятан гараж, технические помещения и склады. В 2000-х годах на месте пандуса появился торговый центр «Сфера», а гостиница была заброшена разорившимся инвестором и находится с тех пор под угрозой сноса. Основное же здание с конференц-залом принадлежат теперь мэрии Москвы, содержатся в порядке и подсвечиваются по вечерам.

105-метровая 31-этажная башня СЭВ не похожа ни на один из небоскребов интернационального стиля, ценившего лаконизм больше пластической сложности, но в то же время она укоренена в нем. Ее первым предшественником можно считать волнисто изгибающийся «стеклянный небоскреб», придуманный Мисом ван дер Роэ в 1922 году, когда он находился под влиянием экспрессионизма и еще не вывел свою знаменитую формулу «меньше значит больше». Другой прототип – трехлопастный небоскреб, предложенный Ле Корбюзье для Алжира в 1939-м. Третий – Дворец Национального конгресса в Бразилиа, построенный Оскаром Нимейером в 1960-м. Бразильский дворец близок комплексу СЭВ по общей композиции, но его вертикальный элемент состоит из двух поставленных параллельно пластин. Московские архитекторы как бы изогнули и развернули эти пластины, придав им сходство с раскрытой книгой и продолжив тем самым тему, начатую зданиями-«книжками» Нового Арбата. Полосы темно-зеленого стемалита, разделяющие более широкие полосы вплотную состыкованных окон, усиливают сходство изогнутого навесного фасада с покрытыми строчками страницами.

Общий вид комплекса. Макет

Генплан

План типового этажа

Техническая сложность возведения криволинейного высотного объема могла бы помешать утверждению проекта, не будь он международным. Но именно этот вариант, а не более простой трехгранный, прямоугольный или составленный из двух прямых пластин, выбрал Исполком СЭВ, а строительство велось специалистами всех стран – участниц Совета: Болгарии, Венгрии, Монголии, Польши, Румынии и Чехословакии. Статус проекта допускал большую свободу в применении не только технических решений (нестандартных конструкций, монолитного железобетона, трехслойных фасадных панелей), но и художественных. Мозаики, одна из которых покрывает снаружи цилиндр конференц-зала (художник Григорий Опрышко), а другая целиком занимает общую стену столовой и ресторана (Евгений Аблин), – абстрактные, и это несмотря на то что беспредметное искусство все еще находится под строгим запретом, а слово «абстракционизм» фактически является ругательством! Для прикрытия, впрочем, была предложена версия, что гигантская – 1600 кв. м – мозаика конференц-зала «изображает структуру каменных образований» и «выражает эпическую тему красоты и богатства природы».

Л. Мис ван дер Роэ. Проект стеклянного небоскреба. 1922

Михаил Посохин, возглавлявший в те же годы работу над новым генеральным планом Москвы, нашел для этого своего детища самое лучшее место. Поставленная на высокий берег излучины Москвы-реки, башня видна издалека с разных ракурсов, позволяющих оценить динамику ее формы. К тому же в поле зрения вместе с комплексом СЭВ попадает не только Новый Арбат, но и три сталинские высотки: гостиница «Украина» у другого конца моста, МИД на Смоленской площади и жилой дом на площади Восстания, теперь Кудринской. Самый важный вид, конечно, на СЭВ вместе с высоткой на Восстания, за проект которой Посохин и Мндоянц получили в 1949 году Сталинскую премию. За десять лет между окончанием строительства одного небоскреба и началом проектирования второго они успешно освоили новый архитектурный язык. Жаль только, что Ашот Мндоянц не смог оценить достигнутого контраста: он скончался в 1966 году, так что СЭВ стал последней совместной работой самого высокопоставленного дуэта в советской архитектуре. Посохин продолжал потом инициировать и возглавлять важные и новаторские проекты, но без старинного соавтора у него уже не получалось создать чего-либо сравнимого по художественному качеству.

Вид комплекса СЭВ на фоне высотного дома. Около 1970 года

24. Научно-исследовательский центр электронной вычислительной техники 1968–1970

АРХИТЕКТОРЫ В. ВОСКРЕСЕНСКИЙ, Н. СУЗДАЛЬЦЕВА, Е. СМИРНОВ, Д. РОМАНОВ

ВАРШАВСКОЕ ШОССЕ, 125 ЮЖНАЯ

Самое длинное в Москве здание, необычная дугообразная форма которого рассчитана на восприятие из иллюминатора самолета

Это здание не очень привлекает внимание, но, заметив его, нельзя не удивиться: оно тянется вдоль Варшавского шоссе на 735 метров. Автор самого длинного дома в Москве Всеволод Воскресенский был любителем крупных форм. В 1963-м он съездил в командировку в США, и вид Манхэттена произвел на него такое впечатление, что он возмечтал застроить небоскребами Москву. Но с этим возникли проблемы: спроектированную им гостиницу «Интурист» (1963–1970) не разрешили сделать выше 22 этажей, чтобы не нависала уж слишком над Кремлём (потом все равно снесли и построили на ее месте «Ритц-Карлтон»), а для менее престижных объектов не выделяли нужных для высотного строительства конструкций.

Гостиница «Интурист» на улице Горького

В проекте НИЦЭВТ тоже был предусмотрен высотный элемент: судя по макету, башня должна была подняться метров до 300 как минимум. Но построили только горизонтальную часть, 7-этажный «лежачий небоскреб», и небольшой выступ, вмещающий центральный вестибюль, конференц-зал и кафе. Поразительно, но внутри здание не было поделено на отдельные секции: по каждому этажу из конца в конец тянулся коридор. Чем именно занимались в научно-исследовательском центре, посторонним знать не полагалось, но фасад все же дает намек на высокотехнологичную аппаратуру чередованием металлических стоек и похожих на кнопки пульта управления алюминиевых панелей. При движении мимо на транспорте создается впечатление, что выступающие ребра фасада переливаются, создавая оптический эффект, который архитектор разовьет в здании Монетного двора [67] (1982).

Вариант с башней. Макет

Плавно изогнутая дуга стала ширмой, закрывающей вид на обширную промзону от шоссе, целиком спланированного и в большой части застроенного мастерской Воскресенского. Вдоль дорожного полотна должен был протянуться линейный общественный центр района Чертаново. На проектных рисунках между спортивными площадками и скверами выделяются конусообразный холм, постройки в виде пирамиды и меандра. Все вместе складывается в узорную ленту, стягивающую к себе расставленные в геометрическом порядке жилые дома и микрорайонные сады. Мастерски скомпонованную абстракцию, однако, было бы невозможно оценить с уровня земли, хотя бы из-за масштаба. Соавтор Воскресенского Надежда Суздальцева утверждала, что форма НИЦЭВТ зарифмована с изогнутым по дуге жилым домом, тоже стоящим на Варшавском шоссе, но на расстоянии нескольких километров!

Проект застройки района Чертаново

Проект планировки бульвара в Чертаново

Такой подход заставляет вспомнить, что в годы войны Воскресенский, в 1941-м закончивший Архитектурный институт, а затем прошедший курс в Ленинградском летном училище, учил пилотов боевых самолетов находить цель на местности. Закрадывается подозрение, что подлинная причина придания жилому дому столь необычной конфигурации – стремление помешать вражескому пилоту распознать здание секретного Центра вычислительной техники. Получается буквально по Бродскому: «Лучший вид на этот город – если сесть в бомбардировщик».

Проект линейного центра района Чертаново. Перспектива

25. Большой московский государственный цирк 1961–1971

АРХИТЕКТОРЫ Я. БЕЛОПОЛЬСКИЙ, Е. ВУЛЫХ

ИНЖЕНЕРЫ Г. КРИВИН, А. ЛЕВЕНШТЕЙН, Г. ХРОМОВ, Е. БУЛАКОВСКАЯ

ПРОСПЕКТ ВЕРНАДСКОГО, 7 УНИВЕРСИТЕТ

Складчатый зонтик из железобетона, «парящий» над стеклянными стенами, – настоящий цирковой фокус

План среднего уровня

Фасад, разрез

Упоминание цирка в знаменитой фразе В.И. Ленина «Из всех искусств для нас важнейшими являются кино и цирк» на поверку оказалось апокрифом перестроечного времени, но легко понять, почему этот вариант стал так широко известен. Цирку в СССР действительно придавалось государственное значение. Советский цирк был предметом культурного экспорта почти в той же степени, что балет. В 1952 году Совет Министров принял специальное постановление о строительстве стационарных цирков в крупнейших городах Союза, но оно быстро забуксовало из-за изменения архитектурной политики. Зато в 1960–80-х годах столицы республик и наиболее амбициозные города РСФСР соревновались между собой в затейливости цирковых зданий.

Первый современный цирк должен был появиться, разумеется, в Москве. Решение об этом было принято в 1961 году – исторический цирк на Цветном бульваре стал слишком архаичным для столицы страны, запустившей человека в космос. Новый, – конечно же, лучший в мире – задумывался как часть окружения Дворца Советов, формировавшего новый общегородской центр на Юго-Западе. В связи с ответственностью задачи проектирование было поручено не профильной организации – Гипротеатру, а Моспроекту. Между мастерскими этого института был проведен конкурс, в котором победила команда под руководством Белопольского, который как раз тогда возглавил работу над планировкой и застройкой Юго-Западного района.

Задача архитекторов была очень сложной: не просто создать запоминающийся образ, но и воплотить его в новых, неиспытанных конструкциях, а готового западного прототипа для такого случая не было. Принципиальное решение было найдено сразу. Все вспомогательные помещения, включая конюшни, зверинец и склады, спрятаны в заглубленный в землю подиум. В результате как архитектурное сооружение воспринимается только шатер над окруженной кольцевыми фойе ареной. И вот для круглого зрелищного здания уже нашелся образец. Дворец спорта, возведенный Пьером Луиджи Нерви для римской Олимпиады 1960 года, перекрыт бетонным куполом, кажущимся невесомым над сплошным кольцом стеклянных стен.

Однако простого повторения было бы недостаточно, и московские архитекторы решили сделать купол высоким, складчатым и далеко вынесенным за пределы стен, придав железобетонному шатру сходство с разборным шапито. На эскизах кровля красиво изгибается, но, увы, расчеты заставили признать, что построить такой купол невозможно. Пришлось заменить железобетон алюминием и сделать плавную линию ломаной. Досадно, что при этом сильно утолщился край кровли, зато появилась возможность спрятать между внешней и внутренней оболочками купола техническое оборудование и проделать люки, с помощью которых под потолком неожиданно возникают артисты и реквизит.

Интерьер фойе. 1970-е годы

Техническое оснащение цирка было на высоте. Твердый манеж в считанные минуты заменяется бассейном с водой или катком. Не меньшим чудом для своего времени была эффективная система кондиционирования. Но цирк на то и цирк, чтобы использовать не только сложную технику, но и зрительные иллюзии. Мощное кольцо стен вокруг трибун, принимающее на себя тяжесть кровли, облицовано зеркалами, так что сквозь стекло наружной оболочки пространство кажется просматривающимся насквозь, а крыша – парящей. Полный эффект достигается при взгляде со стороны водоема с бьющими из него веерами фонтанов.

Г. Пичуев. Цирк в Казани. 1967

Теперь московский цирк и его собратья в Казани, Сочи, Кишинёве, Ашхабаде, Алма-Ате воспринимаются как экзотические памятники советского модернизма. В других странах обходились либо старинными цирковыми зданиями, либо мобильными шапито, разве что в Америке появлялись новые стационарные манежи, входившие, как правило, в состав крупных развлекательных комплексов. Только Румыния, Китай и Северная Корея сочли нужным обзавестись модернистскими цирками в подражание Старшему брату.

Вид на фоне комплекса МГУ. 1970-е годы

26. 1-й гуманитарный корпус МГУ 1965–1971

АРХИТЕКТОРЫ А. ХРЯКОВ, Э. ЗОЛОТНИЦКАЯ, М. ЧЕСАКОВ

МИКРОРАЙОН ЛЕНИНСКИЕ ГОРЫ, 1, стр. 51 УНИВЕРСИТЕТ

Первое модернистское включение в монументальный ансамбль МГУ на Ленинских горах

Когда в 1950-х построили комплекс МГУ на Ленинских горах, гуманитарные факультеты остались в исторических зданиях на Моховой. Им не нужны были просторные лаборатории, зато удобна была близость к Ленинской библиотеке и музеям, к тому же государству так было проще контролировать обучение идеологически ответственным специальностям. Однако со временем стало понятно, что гуманитарии тоже не помещаются в старых зданиях. После отмены в 1956 году платы за обучение в старших классах школ и высших учебных заведениях стало быстро расти количество абитуриентов, а после отставки Хрущёва настал конец его политике сближения образования с производством и повысился спрос на менее прагматические специальности.

В 1965-м МГУ решает строить на Ленинских горах рассчитанный на 4800 студентов корпус для исторического, филологического, философского и юридического факультетов. И это было очень кстати. Гуманитарные науки, выбравшись из сталинского мрака и периода засилья «физиков», переживали тогда обновление, пытаясь (пусть робко и половинчато – диалектического материализма никто не отменял) восстановить связи с миром и освоить новые методы исследования. Современная обстановка должна была помочь преодолеть инерцию.

План 1-го этажа и прилегающего участка

Во время кампании по борьбе с излишествами ансамбль МГУ избежал критики – слишком существенным достижением было само создание нового кампуса главного вуза страны. Многие корпуса достраивались по упрощенным проектам, но в духе прежней эстетики. Архитекторам Гуманитарного корпуса нужно было не просто вписать модернистское здание в сложившееся окружение, но и создать модель для дальнейшего развития комплекса. Поэтому работу над проектом поручили Александру Хрякову, в 1949 году удостоенному Сталинской премии вместе с другими авторами высотного здания МГУ, но успевшему в 1920-х приобщиться к ценностям современной архитектуры в ленинградском Вхутеине.

Общий вид. 1970-е годы

Корпус в ансамбле МГУ. 1970-е годы

Хряков и его более молодые коллеги поступили вполне деликатно. Они разместили корпус на заданной существующей структурой линии по краю южной эспланады, ведущей к Главному зданию (напротив должны были построить новую Фундаментальную библиотеку, но, увы, – не успели). Все крупные объемы, включая поточные аудитории на 200–250 человек, актовый зал, библиотеку и спортивные залы распределили по широкому подиуму, а учебный блок с небольшими аудиториями и помещениями кафедр сделали не очень крупным (11 этажей) и не агрессивным благодаря облицовке панелей сиреневой керамической плиткой. Получилось две почти независимые части: асимметричный, с выступающими в разные стороны «отростками» подиум с подчеркнутыми горизонталями и аккуратный, равномерно расчерченный вертикальными полосками параллелепипед. У параллелепипеда есть венчание – технические установки на плоской крыше скрыты от глаз барьером из керамических панелей и стеклоблоков. Это неравноценная замена первоначально планировавшемуся навесу над эксплуатируемой кровлей, но композиционную задачу ограждение выполняет: прямоугольный блок становится зрительно более легким и одновременно рифмуется с наследием предшествующего строительного периода.

Критики упрекали здание в недостаточной выразительности и сетовали, что в нем слабо использованы возможности монументального искусства. Только на козырьке над главным входом красуется рельеф скульптора Бориса Широкова, да и то без определенного сюжета – изображенные на ней обнаженные люди заняты чем-то, очевидно, вдохновляющим, но не очень понятным. Но для студентов и преподавателей это означало, что пространство познания ничем не маркировано, а значит – свободно. Нейтральное оформление аудиторий восполнялось красотой университетского парка за окном или слайдов на экране. Без «присмотра» статуй, росписей, драпировок и лепнины яснее воспринимались мысли интеллектуальных кумиров поколения: Аверинцева и Бибихина, Гращенкова и Алленова. Ощущение свободы пронизывало пространство рекреаций, самые крупные из которых прозвали Малый и Большой сачок, так как там всегда хватало «сачкующих», то есть прогуливающих занятия студентов. Не считали для себя зазорным задерживаться там и преподаватели, неформальное общение с которыми было интереснее лекций.

Интерьер библиотеки

Что до некоторой бедности и – более существенный недостаток – холода в поточных аудиториях с плохо заизолированными огромными окнами, то они воспринимались как естественные спутники студенческой жизни. Когда университет вновь разросся и в 2007 году исторический и философский факультеты переехали в Шуваловский корпус, архитектура которого представляет худший извод вялого отечественного постмодернизма, стало особенно очевидно, насколько человечен модернизм 1-го Гуманитарного. Он, конечно, уступает западным аналогам, но абсолютно конгруэнтен воспитанной в его стенах интеллектуальной поросли, которая тоже оказалась не вполне конкурентоспособной на мировой сцене, зато смогла подготовить и принять перестройку, принесшую с собой головокружительную полноту культурной свободы.

Рекреация на 2-м этаже. 1970-е годы

27. Дом нового быта 1965–1971

АРХИТЕКТОРЫ Н. ОСТЕРМАН, А. ПЕТРУШКОВА, И. КАНАЕВА, Г. КОНСТАНТИНОВСКИЙ, Г. КАРЛСЕН

ИНЖЕНЕРЫ С. КЕРШТЕЙН, В. ШАПИРО, А. ХОРЕВА

ул. ШВЕРНИКА, 19 АКАДЕМИЧЕСКАЯ, КРЫМСКАЯ

Не только архитектурный, но и социальный эксперимент, целью которого было проверить, как организация жилой среды влияет на формирование личности

Вариант проекта

Макет

Самый радикальный эксперимент 1960-х годов в области жилищного строительства был проведен группой под руководством инженера и архитектора Натана Остермана, с 1953 года тестировавшего новые идеи в области жилья, включая самые первые микрорайоны. Дом нового быта стоит в ряду его проектов особняком: это был не только архитектурный, но и социальный эксперимент, целью которого было проверить, как организация жилой среды влияет на формирование личности. В разработке концепции комплекса участвовали ученые-социологи. Самая поразительная особенность процесса проектирования заключается в том, что к нему были привлечены потребители – молодые семьи, которые должны были получить квартиры в этом доме, высказывали пожелания: что они хотели бы там иметь. Требовалось представить идеальную ситуацию (как при коммунизме), не учитывая ограничений текущего момента. Задачей проектировщиков было инкорпорировать пожелания будущих жильцов в здание.

План типового этажа

План 1-го этажа

В результате в рассчитанном на 2200 человек комплексе была запланирована беспрецедентная инфраструктура. В двух V-образных в плане шестнадцатиэтажных корпусах было 812 квартир – одно-, двух- и трехкомнатных, рассчитанных на проживание 1–4 человек. Семья, насчитывающая больше членов, могла занять две смежные ячейки. Жильцы должны были получить квартиры уже с мебелью и всем необходимым оборудованием. Убранство интерьера призвано было воспитывать вкус жильцов и приучать их к современному образу жизни: «Мы хотим, чтобы квартиры были удобны, радовали людей. Внутренняя отделка и мебель, равно как и другие элементы интерьера, решаются в едином художественно-декоративном ансамбле. Цветовая гамма для каждой квартиры своя. И еще: мы добиваемся, чтобы в комнатах было как можно больше простора. Поэтому мебель тут, как правило, встроенная. Обеденные и письменные столы откидные. Вместо межкомнатных перегородок – доходящие до потолка шкафы-стенки с отделениями для белья, верхнего платья, обуви, шляп, чемоданов… Другая интересная деталь: лампы в квартирах будут перемещаться в плоскости потолка. Их можно подтянуть к тому месту, где требуется яркое освещение», – объяснял архитектор.

Интерьер квартиры с раздвижной перегородкой

Вместо кухни в квартирах были кухонные ниши с электрической плитой, мойкой и малогабаритным холодильником. Отсутствие полноценной кухни компенсировали общие «доготовочные» (в них же можно было приобрести полуфабрикаты) и столовые-гостиные, находившиеся на каждом этаже. Два шестнадцатиэтажных жилых корпуса соединены перемычкой корпуса обслуживания. Здесь расположилась кухня, рассчитанная на приготовление 4000 блюд в день, столовая на 150 мест, фойе с зимним садом и отдельно оранжерея, спортивный зал, музыкальный салон, зал универсального использования, плавательный бассейн, кружковые комнаты, технический клуб, детский центр, центр медицинского обслуживания, небольшая гостиница и административно-хозяйственный блок. Часть двора была занята крытой детской площадкой. На плане второго этажа отмечены радиотелестудия, кинолаборатория, читальные залы и буфет-бар-бильярдная. На эксплуатируемой кровле жилых корпусов должны были появиться солярии и теневые навесы, танцплощадка с эстрадой и места для отдыха и сна на открытом воздухе.

Этот ранний пример «архитектуры соучастия», конечно, был слишком хорош, чтобы осуществиться. В процессе строительства программа была заметно сокращена, и в итоге здание передали МГУ под общежитие – теперь это Дом аспиранта и стажера. Люди, несколько лет воображавшие свою счастливую жизнь в этом островке коммунистического будущего, остались жестоко разочарованы. Натан Остерман умер в возрасте 53 лет еще до окончания строительства. От попытки продолжить в 1960-е традицию домов-коммун 1920-х остался один из самых эстетских образцов модернистской архитектуры в СССР.

28. Курский вокзал 1968–1972

АРХИТЕКТОРЫ Г. ВОЛОШИНОВ, В. ЕВСТИГНЕЕВ, Н. ПАНЧЕНКО, М. АНИКСТ, Т. БАРХИНА, Л. МАЛАШОНОК

ИНЖЕНЕРЫ Л. КАЗАЧИНСКИЙ, Л. СЕМЧЕНКО

ПЛОЩАДЬ КУРСКОГО ВОКЗАЛА КУРСКАЯ

Единственный московский вокзал второй половины XX века логично получился похожим на аэропорт, хотя и сохранил в качестве интерьера старое здание

Из 9 московских вокзалов единственный современный, на самом деле и он таков не вполне: за новой оболочкой прячется старое здание 1896 года, с которого срубили только фасад. Хотя фасад-то и был тут самым интересным: колонны, фронтоны, пилястры, арочные окна, купола – может быть, всего слишком много, но по-московски живописно. Это был не шедевр, как Киевский, Казанский или Ярославский вокзалы, но и не провинциальная архитектура – как Рижский, Павелецкий или Савёловский.

В 1933 году и он мог стать шедевром: проект нового Курского сделал Иван Фомин. Параболическая арка в духе ангаров Эжена Фрейсине, вздымаясь над фасадом, формирует гигантский неф с полупрозрачными сводами, который перекрывает пути. Но дело кончилось лишь беглой реконструкцией старого здания, которую уже в одиночку осуществил Георгий Волошинов, «плохой помощник Фомина», по словам его же тестя – художника Евгения Лансере. Пройдет еще 30 лет, и Волошинов отбросит все то «вчерашнее», что тщетно искал у него утонченный родственник («вкус, сладость, стиль»), и построит объект, который современникам покажется «чисто индустриальной постройкой». Двести метров стекла, разлинованных сеткой алюминиевых переплетов, плюс складка железобетонной гребенки, чей козырек вылетает на 7 метров. Зодчий не отрицал, что вдохновлялся римским вокзалом Термини, который тоже, конечно, «аквариум», но с более заковыристой кровлей, а соответственно, и интерьером. Впрочем, и Курский изначально был внутри оригинальнее – пока щели меж прогонами гребенки были остеклены и сквозь них лился верхний свет. Кроме того, боевая команда юных авторов мечтала использовать необработанный бетон, но потом «по указанию главного архитектора Москвы все облицевали мрамором», – вспоминала Татьяна Бархина, чей проект вокзала в Софии 1962 года во многом лег в основу нового Курского.

Вид на старый Курский вокзал. 1938

Л. Калини, Э. Монтуори, А. Вителлоцци. Новое здание вокзала Термини в Риме. 1950

«Какие-то новые принципы решения единого пространства нам все-таки удалось осуществить», – уверена Бархина, но структурировать «вокзала шар стеклянный» молодые зодчие все же не сумели: толпы встречающих и провожающих слабо разведены и вечно спотыкаются об ожидающих. Вообще-то последним предназначалась гостиница на южной стороне площади. Но про ее 30-этажную башню главный архитектор города Михаил Посохин сказал: «Вокзал и без того низкий, а по сравнению с гостиницей становится каким-то сараем». Дело, конечно, было не столько в вокзале, сколько в той «яме», в которой он находился. Сровнять ее с землей (точнее – с уровнем Садового кольца) предлагал еще Фомин – почему у него конкорс вокзала с такой легкостью оказывался над путями. В 70-е годы уже Виктор Лебедев проектирует тут трехъярусную площадь с парковкой в нижнем уровне и магазинами в верхнем. Но тогда казалось, что места для машин перед вокзалом и так хватает… В результате в 2001 году площадь аннексировал торгово-развлекательный комплекс «Атриум». Постмодернистский набор формочек с бутиками совсем не вокзального характера, он гостеприимно развернулся к приезжему глухим задом: чё понаехал-то? Застройщик, близкий к мэру Москвы «Ингеоком» сделал вид, что решил все проблемы площади – немного, правда, в духе НКВД: «нет человека – нет проблемы».

Поперечный разрез

Ликвидировав площадь, «Атриум» еще и полностью украл вид – как на здание вокзала, так и из него. Конечно, современный путешественник чаще ныряет в метро или прыгает в такси, чем выходит на площадь и любуется привокзальной суетою. И Курский был в этом смысле остро современен: он не предлагал путнику «вида» за его отсутствием (чай, не термы Диоклетиана напротив, как у Термини), но поражал гигантской «витриной» Москвы. А вокзалы 60-х – даже при обильном остеклении – с фасадом расстаться боялись: таковы вокзалы в Риге, Ростове-на-Дону и, конечно, Финляндский в Ленинграде (1960) – где стекло уже властно разрывает материальность стены, а та цепляется за прошлое всеми ногтями своей пилонады.

Но – поздно! Все в стране пришло в движение, и движение как таковое стало символом перемен. Сначала из лагерей, потом из деревень (сельским жителям дали паспорта), потом из городов – «за туманом и за запахом тайги», ну а потом «поехали!» – и в космос. Долгим проводам эпоха предпочла короткие встречи – и вокзал из торжественного рубежа, из парадной точки входа/выхода превращается в сугубо утилитарный пересадочный пункт. К тому же архитектурным символом эпохи становятся новые фетиши: аэропорты. Но своим вытянутым, сплошь остекленным и никак не структурированным фасадом Курский как раз и похож на аэропорт! Поводом к чему было то, что он – вокзал линейный, единственный из московских не тупиковый. То есть поезда, как самолеты, лишь ненадолго прижимаются к его телу – чтобы с другой стороны к нему так же ненадолго пришвартовалось такси… Недаром во время реконструкции вокзал не прекращал свою работу ни на один день.

План 1-го этажа

Общий вид. 1978

Но, увы, запал быстро вышел, главная стройка страны (БАМ) оказалась дорогой в никуда, полеты в космос стали обыденностью, а ж/д билеты, наоборот, дефицитом. Прозрачные стены Курского должны были символизировать свободу (перемещения), открытость (всех путей), легкость (на подъем), – но уже с площади ты видел лишь унылую очередь за билетами. Этот разрыв между мечтой и реальностью был тем сильнее, что здесь он был очевиден; со своей прозрачностью вокзал опоздал на 10 лет. Аэропорты неслучайно становятся главнее: они подразумевают уже не Крым (куда все едут с Курского), а по-настоящему «далекие страны». Ни в тайгу, ни в космос в 80-е уже неинтересно, интересно только за границу. А тем, кому это недоступно (то есть – абсолютному большинству), остается лишь путешествие вглубь себя в известной компании. Неслучайно именно Курский становится началом великого алкогольного трипа Венички Ерофеева. В тяжком похмелье начала романа Курский герою отвратителен и описан исключительно через ресторан, где налицо тот самый разрыв между мечтой и реальностью: «Вымя есть, а хересу нету». При этом он еще и кажется маргинальной оппозицией географическому, историческому и культурному центру: «когда я ищу Кремль, я неизменно попадаю на Курский вокзал». Но в конце романа, наоборот, становится заветной целью: бежит Веничка именно от Кремля, надеясь спастись на Курском.

Фасад. 1972

Поэма пишется, когда еще стоит старый вокзал (закончена осенью 1969 года), а читается (становится фактом литературы) – когда уже появился новый. Но едва ли кто-либо из читателей поэмы был способен зафиксировать этот факт и радостно проклинал Курский вместе с героем. Не только пьяному, но и трезвому здесь было сложно найти выход на перрон (что весьма символично), но даже и найдя его, ты влекся к поезду по мрачным подземельям – «насилу пот стирая с виска, сквозь горло тоннеля узкого». Но если у Маяковского «рванулся курьерский с Курского», то Веничка получил в горло узкое удар шилом и рай Петушков остался такой же иллюзорностью, как и все попытки страны уехать в светлое будущее.

И памятник летчику Чкалову на площади так и не поставили.

Интерьер главного зала

29. МХАТ им. М. Горького 1966–1973

АРХИТЕКТОРЫ В. КУБАСОВ, В. УЛЯШОВ, А. МОРГУЛИС

ИНЖЕНЕР А. ЦИКУНОВ

ТВЕРСКОЙ БУЛЬВАР, 22 ПУШКИНСКАЯ

Апеллируя к старому зданию МХАТ, новое здание театра начинает реабилитацию стиля модерн и знаменует скорый приход постмодернизма

Москвичи любят возводить напраслину и называют новый МХАТ «театром имени Дантеса», намекая, что он не только взгромоздился напротив театра Пушкина, но и «убил» Тверской бульвар, поэтом воспетый. На самом деле застройку правой стороны бульвара уничтожили еще в 1930-е годы – расчищая место под Музыкальный театр Немировича-Данченко. Именно его полукруглая громада радикально изменила масштаб бульвара: выведенный до крыши, он стоял на этом месте 30 лет – «почти что руины Колизея», по воспоминаниям старожилов.

Старое здание МХТ в Камергерском переулке. 1902

Возобновив стройку и решив передать здание МХАТу, от прежних («ложноклассических», как тогда писали) форм отказались, но готовой сценической коробкой воспользовались, что и определило габариты здания. Собственно это и было всегда основной к нему претензией – что его масштаб не «бульварный», а «площадной», а никакой площади перед ним нет. Архитекторы это, конечно, понимали и всячески стремились эту площадь изыскать – пусть не спереди, так хоть с боков. В результате МХАТ окружила пустота, которую авторы пытались заполнить вспученными террасами. Кроме того, градостроительный замысел подразумевал снос всей оставшейся застройки до самых Никитских ворот и возведение на ее месте 4-х крупных зданий, включая 25-этажную башню ТАСС. И вот уже этим-то гигантским объемам МХАТ был бы вполне сомасштабен.

Правая сторона Тверского бульвара. 1910-е годы

Тверской бульвар. 1953. Слева в глубине – недостроенное здание Музыкального театра

Но бульвар, слава богу, пощадили, и здание осталось одиноким памятником модернистскому подходу к городу. При этом с модернизмом у МХАТа очень сложные отношения: он вроде бы делает шаг вперед, но на самом деле этот шаг оказывается шагом назад… В СССР к концу 60-х уже построены театральные здания без привычных классических портиков – в Туле и Липецке, Тарту и Нальчике. Но их фасады обильно остеклены – тогда как фасад МХАТа не просто глухой (как у Театра сатиры, где новой стеной прикрыли старую коробку цирка Никитиных), он облицован коричневым туфом, который всей своей материальностью противостоит уже им – «стеклянным» шестидесятым. Отрицая их бестелесность и космополитичность, МХАТ пытается опереться на традицию, но в качестве точки отсчета выбирает не Тверской бульвар (да и зачем, если он будем радикально перекроен), а Камергерский переулок, где стоит легендарное старое здание театра (1902), построенное Фёдором Шехтелем.

Всё, казалось бы, оттуда. Мощные консоли, намекающие на ту вешалку, с которой театр начинается. Фонари Андрея Васнецова, цитирующие «те» светильники. Тщательно прорисованные двери с модерновым узором. Фасад в виде театрального занавеса. Правда, таким – идущим вертикальными складками – он был лишь в первых эскизах, когда по нему еще и чайка пролетала; но мантру авторов о том, что это все равно «занавес», усвоили все путеводители. Пафос «театра как храма», отсылки к прошлому, утрированные детали, изобразительность, стремление сделать архитектуру «говорящей» – все это свидетельствует о наступлении нового этапа – историзирующей роскоши, каковою в СССР проникал постмодернизм.

План 2-го этажа

В. Кубасов. Эскиз застройки Тверского бульвара в сторону Никитских ворот

В. Кубасов. Эскиз фасада. Первая версия. 1965

И характерно, что этот поворот начинается в здании театра, вся модернистская составляющая которого обусловлена лишь воспоминанием о былом новаторстве. МХАТ настолько долго был лучшим, что незаметно превратился в главный; из самого прогрессивного – в самый консервативный (даром что стал «академическим»), из революционного – в имперский. И словно бы не в 20-е, а в 60-е пишет о театре его основатель: «потерял душу», «устал и ни к чему не стремится», «избаловался сборами», «очень самонадеян», «начинает отставать, а искусство начинает его опережать». В 1970 году во МХАТ придет новый худрук – Олег Ефремов, и еще 17 лет театр будет биться в силках, как усталая птица, чтобы в 1987 году с треском разломиться пополам и воскреснуть прежним Художественным театром в старом здании.

Фойе

В новом же здании идея Станиславского о недопущении «ярких или золотых пятен» во внутренней отделке («чтобы без нужды не утомлять глаз зрителей и приберечь эффект ярких красок исключительно для декораций и обстановки сцены») превратилась в самопародию – как и фонари на фасаде. Интерьеры прорисованы до мельчайших деталей, отделаны качественно и дорого, но при этом несут на себе печать этакого нового барства, которое тонет в вяло структурированном пространстве, как в глубоком кресле. Похоже на партийный санаторий в Прибалтике: все в дереве – и фойе, и зрительный зал, и колонны, и двери лифтов. Полумрак, светильники в виде сталагмитов, бра на стенах и колоннах, лестницы со светящимися поручнями. Фонтан, зелень, ковры, венгерская мебель темно-зеленого цвета. Огромный же (на 1500 зрителей) зал, помпезный и неуютный, архаически ярусный, идеально соответствует духу МХАТа Татьяны Дорониной, чье бессменное руководство (теперь – в виде президентства) неуклонно крепит единство формы и содержания театра.

Зрительный зал

30. Аптека 1973

АРХИТЕКТОРЫ А. ЛАРИН, Е. АСС, Л. ВОЛЧЕК

ШИПИЛОВСКИЙ ПРОЕЗД, 59, корп. 3 ДОМОДЕДОВСКАЯ

«Говорящая архитектура» в чистом виде: здание аптеки является собственной вывеской. Своего рода поп-арт, вдохновленный творчеством Казимира Малевича

Простое, как мычание, действие – превращение привычной эмблемы в архитектуру – оказывается в поле таких мощных смыслов, что и само разрастается в эпохальное событие. Первый смысловой пласт – это унылая среда новых жилых микрорайонов, разнообразить которую удается лишь за счет микровкраплений. Первопроходцем чего стала в начале 70-х команда Александра Ларина, построив детский сад в Новогиреево, библиотеку, выставочный зал, трансагентство и санэпидемстанцию в Перово. Маленькие объекты, как правило, кирпичные, они «лепятся» к жилым домам, создают вокруг себя микромир и привносят в него человеческое измерение.

Общий вид. 1975

Но в Орехово-Борисово всё еще сложнее, чем в Перово: просторы шире, дома выше, зелени меньше – и ответ на это получается звонкий: простая аптека превращается в артефакт. При этом мерцает, оборачиваясь то «декорированным сараем», то «уткой». Эту дихотомию сформулировал первый и главный американский постмодернист Роберт Вентури как раз в 1972 году в книге «Уроки Лас-Вегаса». Тяготясь абстрактностью модернизма и радуясь полнокровной калифорнийской поп-культуре, он разделил современную архитектуру на абстрактные объемы с декоративными фасадами («сараи») и скульптурные объекты, самой формой сообщающие о своем назначении («утки»). И это второй смысловой пласт – перемена вектора в мировом зодчестве, переход от самодостаточности модернизма к «говорящей» архитектуре.

Картины К. Малевича на выставке «0,10». 1915

Но красный крест районной аптеки – не чета гигантскому пончику придорожной забегаловки в Калифорнии. Это никак не реклама (абсолютно излишняя в советских реалиях), а кроме того, при всей своей простоте это слишком сильная форма, чтобы оставаться «декорацией». Равно как и сама тема врачевания имеет в Советском Союзе слишком сильный подтекст – и это третий смысловой пласт: гуманизм в отсутствие религии. В том же году, когда появилась первая книга Вентури («Сложности и противоречия в архитектуре»), на экраны СССР вышел «Айболит-66» – первый настоящий советский артхаус под маской «детской музыкальной комедии». Мера условности в нем зашкаливает (актеры обращаются к зрителям, вешают зонтик на край экрана, домик героя не строят, а рисуют), а добрый доктор Айболит в исполнении Олега Ефремова, несомненно, замещает опустевшее в национальном сознании место Спасителя. Поэтому и крест аптеки не может не вызывать в сознании иной крест, а замещение одного идеала другим – это, конечно, еще и случай русского авангарда.

Аксонометрия

Источником вдохновения для авторов аптеки служило творчество Казимира Малевича, где «Черный крест» 1915 года естественно трансформировался в архитектоны 20-х годов. И это четвертый смысловой пласт, сугубо интеллектуальный, рафинированный, аккуратно спрятанный в пространстве привычной коммуникации: «Наконец нашлась работа и для красного креста! Наконец ушибся кто-то. Санитары, на места!» В новую эпоху гуманистический пафос учреждения заметно померк, как поблек и красный крест в Шипиловском проезде: сначала с него сползла вся краска, а потом аптеку и вовсе переделали в продуктовый магазин. Что логично: таблетки стали таким же товаром, как и все остальное, а привкус чуда, подпитывавшийся в советские времена их дефицитностью, исчез вместе с последней упаковкой «тройчатки».

Фрагмент

31. Гребной канал 1972–1973

АРХИТЕКТОРЫ В. КУЗЬМИН, В. КОЛЕСНИК, И. РОЖИН, А. ЯСТРЕБОВ

ИНЖЕНЕРЫ В. ВАСИЛЬЕВ, А. КОНДРАТЬЕВ, С. ГОМБЕРГ, В. ГОФМАН

КРЫЛАТСКАЯ ул., 2 МОЛОДЁЖНАЯ

Легкость, открытость, прозрачность – ключевые понятия «павильонной архитектуры» 60-х – обретают в комплексе Гребного канала прямой смысл: спорт как честное состязание

Комплекс построен к чемпионату Европы по гребле. До московской Олимпиады – всего 7 лет, но какая разная архитектура! Если олимпийские объекты демонстрируют мощь тяжелоатлета, то трибуна Гребного канала – это упругая легкость бегуна. Запоздалый шедевр хрущёвской оттепели, которая мечтала Америку «догнать и перегнать», а не запугать. Легкость, открытость, прозрачность – ключевые понятия «павильонной архитектуры» 60-х, но здесь они обретают и другой смысл: спорт как честное состязание.

Всё как будто в движении, в подвешенном состоянии: и козырек, и стеклянный «улей» судей, и даже гребенка трибун не касается земли. Сзади ее держат консольные опорные ноги, спереди – стальные оттяжки. Все сооружение – не объем, но линия; инженерное уравнение, развернутое в пространстве. Восемнадцатиметровый козырек уравновешивает трибуну, а сильную, но редкую нагрузку компенсируют шарниры опор. Правда, советские инженеры не могли позволить себе слишком рисковых экспериментов, поэтому у трибуны есть дополнительная точка опоры – служебный корпус. Что нисколько не мешает ей парить – как и Медному всаднику, не токмо попирающему змею, но и опирающемуся на нее.

Разрез

Генплан

Правда, канал чаще сравнивали не с Америкой, а с Мюнхеном, где только что отгремела Олимпиада-72, и очень гордились, что удалось спрятать финишную вышку в трибуны, а не загромождать ею поле зрения, как там. Сами же трибуны развернуты по отношению к трассе под углом 8 градусов, обеспечивая идеальную видимость (насколько она вообще возможна, учитывая, что греблю лучше, конечно, смотреть по телевизору). Еще в Москве появилась «возвратная вода» – параллельный основному канал, который удобен для маневров и тренировок. Не говоря уж о том, что вообще для канала было вырыто искусственное русло глубиной 3,5 м и длиной 2 км! До этого гребцы состязались то в Серебряном бору, то под Нескучным садом – борясь не только с ветром, но и с боковой волной от проходящих судов. Что мы, кстати, видим в фильме «Королевская регата» (1966), который ставит греблю в один ряд с такими символами эпохи, как Битлз, джаз и мотороллеры Cezeta.

Но тут холмы Крылатского прикрывают акваторию, ветры дуют вдоль русла, а уровень канала на 4 метра выше уровня реки, поэтому воду в него подает система водозабора и она же спускает ее на зиму в реку. А чтобы бороться с цветущей водой, в мюнхенский канал запустили мальков зеркального карпа («для которого водоросли являются любимым лакомством»), но советские инженеры разработали специальное очистное сооружение. Что было более актуально в свете далеко гребущих планов: вокруг канала планировали разбить гидропарк для всех возможных видов водного спорта и всесоюзный палаточный лагерь. Это было логичной комбинацией: «от значка ГТО – к олимпийской медали», от походной байдарки – в большой спорт. Девушка с веслом сошла с постамента в жизнь, в 60-е на лодки села уже вся страна, и «лучше нет для нас подарка, чем зеленая байдарка», как сказал сам Юрий Визбор. И поэтому среди всех объектов, участвовавших в Олимпиаде, этот меньше других внушал опасения за возможную невостребованность после игр…

Общий вид. 1970-е годы

Однако многое пошло не так. Кавказские пленницы сменили спальники на румынские «стенки», мода на туристический аскетизм прошла, гидропарк так и не построили (как и детскую «Страну чудес» в соседней пойме), вместо этого в Крылатском вырос целый жилой район, а добираться до канала было по-прежнему неудобно. И лишь спустя 40 лет, в 2014 году канал первый раз после Олимпиады-80 принял крупное соревнование – чемпионат мира по гребле на байдарках и каноэ. Правда, для этого пришлось провести капитальную реконструкцию, каналы вычистить, прорыть соединительные и водрузить-таки финишную вышку. Что, впрочем, все равно не помогло российской сборной, тренер которой, легендарный Владимир Парфенович, единственный в мире байдарочник, выигравший 3 золотые медали на одной Олимпиаде (на той самой московской), жаловался: «Скосили траву, подул ветер, трава начала плавать по каналу. Наша двойка набрала травы, не подумали о том, чтобы сбросить ее с руля»… Так что надо было все же рыбок запускать, и лучше сразу золотых.

32. Жилой комплекс «Лебедь» 1965–1974

АРХИТЕКТОРЫ А. МЕЕРСОН, Е. ПОДОЛЬСКАЯ, А. РЕПЕТИЙ, Е. ФЁДОРОВ

ИНЖЕНЕРЫ Б. ЛЯХОВСКИЙ, А. ГОРДОН, Д. МОРОЗОВ, В. САМОДОВ

ЛЕНИНГРАДСКОЕ ШОССЕ, 29–35 ВОДНЫЙ СТАДИОН

Одна из самых удачных попыток создания нетиповой жилой архитектуры из типовых элементов

Очередная попытка сделать современный жилой комплекс с развитой инфраструктурой – после того как им не стали проспект Калинина [17] (наполовину переделанный под офисы) и «Дом нового быта» [27] на улице Шверника (переделанный в общежитие). Причины неуспеха разные, но кажется, будто травмированная коммуналками страна сопротивляется любым попыткам обобществления быта. И романтический порыв 60-х – взяться за руки друзьям, еще разок дружно, как в 20-е, объединиться ради высокой цели – глохнет в мещанстве и собственничестве.

Схема расположения микрорайона

Перспектива микрорайона со стороны Ленинградского шоссе. Первый вариант

У «Лебедя» к автономности есть географический повод: он отрезан Ленинградским шоссе от микрорайона Химки-Ховрино и вообще ото всего далеко. Поэтому под землей – гараж на 300 автомобилей, а в стилобате – невиданный набор услуг и польз. Сад-ясли, зал для собраний, прокат, бюро заказов, прием в стирку и химчистку, торговые автоматы, медкомната, библиотека и даже фотолаборатория. Помещений для самостоятельного творчества должно было быть еще больше, потому что досуг, высвобождающийся при столь рациональной организации быта, надо же чем-то занять. Эксплуатируемая кровля стилобата должна компенсировать отсутствие дворов, а чтобы квартиры не погрязали в вещизме, каждой семье выделена отдельная кладовка. И жители «Лебедя» с умилением вспоминают, как спускались за вареньями и соленьями в стилобат, как в погреб.

Проект не был оторванной от жизни утопией: опытным путем авторы собирались проверить новейшие расчеты ученых. Они опирались на социологические исследования, проведенные в 1967 году в новосибирском Академгородке, а кроме того, сами разработали «Таблицу интересов», отражающую связь между запросами человека и местами их удовлетворения. Поэтому изначальный замысел предполагал не один, а три комплекса, каждый из которых предназначался разным группам населения и предполагал разную меру обеспеченности инфраструктурой. Наблюдение за их жизнью, сравнение результатов и было конечной целью авторов. Увы, реализован был лишь один комплекс, состоявший из четырех 16-этажных башен – собственно «Лебедь». Он имел статус кооператива и подразумевал такое разнообразие культурных и кулинарных запросов своих жителей, что не предполагал их совместного удовлетворения. А вот «Дом коммунистического быта» для работников завода «Знамя труда» был бы ближе дому-коммуне: здесь предполагались как столовая, так и клуб.

Третий же комплекс в виде единого блока (также в итоге не построенный) стоял бы ровно между ними, длинным своим телом рассекая квартал, – и чтобы визуальная связь домов микрорайона с природой и водою при этом не терялась, был поднят на ножки. Авторам было так жаль расставаться с тщательно разработанными для него планировками, что они целиком перенесли его на Беговую улицу, превратив в знаменитый «Дом на ножках» [41] – хотя там эти ножки были уже совсем ни к чему. Планировки же построенного «Лебедя» тоже на порядок лучше обычных: спальня – в глубине квартиры и связана с санузлом, гостиная, наоборот, при входе и связана с кухней, которую при этом удалось раздвинуть до 10 кв. м. Не удалось раздвинуть только потолки (они остались высотой 2,7 м), что было обусловлено тем, что строился «Лебедь» исключительно из типовых элементов – из набора т. н. «Единого каталога».

Разрез

Но при всей стандартности исходных элементов авторам удалось получить нестандартное целое. И буквально за счет трех приемов. Во-первых, это балконы, которые то длиннее, то короче, то эффектно вылетают за края башен и вместе с решетками наружных лестниц создают живой рисунок фасадов. Во-вторых, сами башни – разные в плане и ловко развернутые по отношению друг к другу. И, конечно, особую остроту придает зданиям эффект «двойного парения»: мало того что само тело дома оторвано от земли, так еще и несущие его ножки тоже стоят не на земле, а на стилобате.

План типовой секции

План 1-го этажа

Правда, именно этот ход вышел авторам боком. Вынув этаж, они лишили конструкцию диафрагмы жесткости, и для того чтобы не терять несущую способность, пришлось ввести на ее место стальные колонны. Что повлекло за собой большой перерасход металла и суровую критику в адрес расточительных авторов. Пространство между ножками частично застроили, а когда башни «Лебедя» решили повторить на улице Ляпидевского, там эту идею быстро зарубили: «И уже на ходу, в условиях начинающегося строительства, мастерской пришлось переработать проект: разместить диафрагмы жесткости там, где им положено быть…Пустой, неиспользуемый этаж ликвидировали. И сразу все стало на свои места», – удовлетворенно заключил главный конструктор «Моспроекта-1» Юрий Дыховичный.

Но там, в 15-м микрорайоне Химок-Ховрина, эти зеленые башни, размноженные, утратившие стилобаты и рассредоточенные по территории, превратились просто в дома. Здесь же, на Ленинградском шоссе, авторам удалось решить проблему, которую тогда еще лишь осознавали: «создать микрорайон с только ему присущими элементами». Издержки новых жилмассивов были уже очевидны: негуманный масштаб, монотонность застройки, а главное – абсолютная безликость. При этом слова «идентичность» не только никто еще не знал, но и означаемое им было идеологически чуждым. Советская власть тщательно разрушала привычные связи человека с прошлым, освобождая его для будущего. Из которых самой естественной была связь с родной улицей, кварталом, двором, что закреплялось сотнями мелких примет, названий, – и чего так удачно были лишены новоселы. «При полной обеспеченности всем необходимым обслуживанием этим микрорайонам все же чего-то не хватает…Человеку нужны такие места, где он мог бы помечтать, с которыми могли бы быть связаны дорогие ему воспоминания… А где может назначить свидание девушке молодой человек Черёмушек, Медведкова, Дегунина?» – произнося в 1966 году такие, казалось бы, безобидные слова, Андрей Меерсон на самом деле покушался на генеральную линию партии.

Конечно, само по себе место волшебное: берег Химкинского водохранилища и парк Покровское-Глебово. Вода и лес – чего вполне хватило бы сегодняшнему покупателю квартиры в элитном жилом комплексе. Но Меерсон думает о природе не как автор «элитки» – как о ценности, которую можно продавать, но как о ценности, которую нужно охранять. И делает «башни в парке», экономя землю и оставляя городу вид на воду – в чем нельзя не увидеть влияние градостроительных идей Ле Корбюзье. Хотя по части компоновки объемов (башни над стилобатом) авторы следуют уже более актуальным образцам – общежитию Хосе Луиса Серта в Кембридже (1964), лондонскому Барбикану (1964–1975).

Х.Л. Серт. Общежитие в Кембридже. 1964

Да, качество исполнения оказалось не на высоте. Но простыми и сильными жестами зодчим удалось создать яркий запоминающийся образ. Примечательно, что эту методологию возьмут на вооружение архитекторы 2000-х: понимая, что качество строительства не сильно изменилось с советских времен, важно произвести жест, который выдержит любое исполнение. Именно так будет проектировать свои кирпичные башни Александр Скокан – на Соколе и на Дмитровском шоссе, на улицах Врубеля и Климашкина – достойных наследников «Лебедя». Но это судьба и русского конструктивизма: эффектный проект, стильная картинка, новизна форм – и чудовищное исполнение, приводящее к стремительному старению. В некотором смысле это вообще судьба формы в России – быть прекрасной в замысле и убогой в реализации. И авторы «Лебедя» первыми приблизились если не к разрешению этого парадокса, то к его уяснению.

Вид с Ленинградского шоссе. 1979

33. Институт научной информации по общественным наукам 1960–1974

АРХИТЕКТОРЫ Я. БЕЛОПОЛЬСКИЙ, Е. ВУЛЫХ, Л. МИСОЖНИКОВ

ИНЖЕНЕР А. СУДАКОВ

НАХИМОВСКИЙ ПРОСПЕКТ, 51/21 ПРОФСОЮЗНАЯ

Идеальная библиотека, цитадель «лириков»-гуманитариев в окружении институтов точных наук

На завершающей стадии строительства коммунизма гуманитариям отводилась не менее важная роль, чем естественникам: нужно было детально продумать устройство будущего общества. Фундаментальной библиотеке отделения общественных наук АН СССР потребовалось значительное расширение и обновление. В 1960 году проектирование ответственного объекта было поручено Якову Белопольскому, мастерская которого разрабатывала планировку Юго-Западного района Москвы.

Белопольский начал с генплана участка: поместив низкое и протяженное здание библиотеки ближе к перекрестку, он фланкировал его двумя многоэтажными, заметными издалека пластинами научных институтов. На архитектурном жаргоне того времени такой метод создания ансамбля назывался «дополнить плашку торчками». Эти три объема, по заветам Корбюзье, должны были находиться в парке. От проезжей части улицы Красикова (Нахимовский проспект) парк отделялся длинным прямоугольным бассейном. Бассейн этот выполнял сразу три функции. Во-первых, он нивелировал перепад уровней между улицей и пониженным участком строительства. Во-вторых, его вода была задействована в системе кондиционирования. Ну а в-третьих, это очень эффектный композиционный элемент: гладь воды отражала архитектуру, а когда включались фонтаны, верхняя часть здания казалась парящей.

Зона каталога

Проект интерьера

По первоначальному проекту здание библиотеки было квадратным в плане, имело внутренний двор и стояло на широкой платформе, перекинутой через водоем и низину парка. В реальности платформа превратилась в мостик, ведущий к главному входу, бассейн стал короче, не дотягиваясь до подножия соседнего ЦЭМИ [44], а главное, были построены только две стороны квадрата, углом обнимающие дворик. Замкнуть каре собирались «во вторую очередь», чего так и не случилось.

План 2-го и 3-го этажей

Тем не менее, авторам удалось воплотить основные положения своей концепции. Книгохранилище и все службы распределены по двум нижним этажам, а верхний, третий целиком занят читальными залами. Архитектор, перед проектированием посетивший несколько новых библиотек за рубежом, надеялся таким образом обеспечить читателям удобный доступ к стеллажам с книгами: из зонированного по темам читального зала можно было бы, не плутая, спуститься по лестнице сразу в нужный отдел. Увы, советские правила библиотечного дела запрещали допускать в хранилище посторонних. Зато была организована скоростная система выдачи книг, которые доставлялись на подъемники у кафедры выдачи по роликовым конвейерам. Еще больше ускоряла процесс электромагнитная почта. Заполненные, – конечно же, от руки – требования сворачивались в трубочку, заключались в цилиндрический контейнер и помещались в гнездо соответствующего отдела. Включался ток, и под влиянием электромагнитного поля контейнер мгновенно попадал в нужный отдел, где сотруднику оставалось только снять с полки книги и положить их на конвейер. Чудо техники!

Главное в стране место, где собиралась, систематизировалась и реферировалась литература по общественным наукам, должно было быть идеальной библиотекой с архитектурой на уровне мировых образцов. В логике 1960 года это означало весьма широкие заимствования. И если в генплане и внешней архитектуре Белопольский, очевидно, обращался к послевоенным работам Корбюзье (проект штаб-квартиры ООН в Нью-Йорке, 1947, план реконструкции городка Сен-Дьё, 1945, монастырь Ля Туретт, 1953–1960), то в интерьере он вдохновлялся примером Алвара Аалто. Как и в библиотеке Выборга (1935), читальные залы освещаются верхним светом через круглые световые фонари. С той разницей, что у Аалто их 57, а у Белопольского – 264, все же масштаб московской библиотеки гораздо больше!

Проект группы институтов у метро «Профсоюзная». Макет

Архитекторам удалось сделать полностью стеклянными и внешние стены третьего этажа, и перегородки между залами, тем самым создав визуально единое пространство. Вся мебель в читальных залах была низкой, чтобы ничто не загораживало эффектного зрелища потолка, покрытого рядами круглых люкарн. Жизнь, правда, сразу же внесла коррективы: библиотекари упорно расставляли вдоль стеклянных стен витрины с книжными новинками, пытаясь сформировать более привычную замкнутую среду.

Не оправдались и надежды власти. Созданный на основе библиотеки в 1968 году Институт научной информации по общественным наукам стал не столько центром работы над приближением окончательной победы коммунизма, сколько рассадником вольнодумства. Правда, к свежей зарубежной литературе и к вожделенным «Запискам Тартуского университета» допускали лишь избранных: ИНИОН обслуживал только сотрудников Академии наук, аспирантов и, в отдельных случаях, студентов-дипломников. Но это только усиливало притягательный ореол института как прибежища высокого гуманитарного знания.

Фото 1970-х годов

Печальное положение, в котором оказалась Академия наук, так и не сумевшая приспособиться к постсоветской действительности, привело, в случае ИНИОНа, к трагическому результату. Изношенная проводка, неисправные системы сигнализации и пожаротушения стали причиной пожара, уничтожившего в феврале 2015 года значительную часть уникального книжного фонда и сильно повредившего здание. В 2019–2022 годы здание было заново отстроено по проекту компании «Гипроком». Оно выглядит почти как прежде, но все же не совсем: каменная облицовка стала рябой, металлическая надпись с названием института потеряла былую лаконичность и стильную типографику, а самое обидное – уничтожен бассейн, в котором раньше отражался фасад.

34. Главный вычислительный центр Госплана СССР (Аналитический центр при правительстве РФ) 1966–1974

АРХИТЕКТОРЫ Л. ПАВЛОВ, Л. ГОНЧАР, А. СЕМЁНОВ, О. ТРУБНИКОВА

ИНЖЕНЕРЫ Л. МУРОМЦЕВ, В. ТРОСТИН

ХУДОЖНИКИ Г. ДАУМАН, Э. КОЗУБОВСКИЙ, А. ФЕДОТОВ

ПРОСПЕКТ АКАДЕМИКА САХАРОВА, 12 ЧИСТЫЕ ПРУДЫ, ТУРГЕНЕВСКАЯ, КРАСНЫЕ ВОРОТА

Первое в СССР здание, специально построенное для ЭВМ, «мозг» всей системы государственного планирования

В экономических реформах 1960-х годов, которые должны были стремительно повысить жизненный уровень граждан и в конечном итоге привести страну к коммунизму, важная роль отводилась внедрению вычислительной техники. С 1962 года велась работа (так никогда и не завершенная) по созданию Единой государственной сети вычислительных центров, которая поставила бы плановую экономику на научную основу. Важнейшим звеном этой сети должен был стать Главный вычислительный центр Государственного планового комитета Совета Министров СССР.

Разрез

Макет

Проект здания ГВЦ был поручен Леониду Павлову, к тому моменту спроектировавшему для самого Госплана новое здание в Георгиевском переулке. Павлов, в 1920-х годах учившийся во Вхутемасе у Александра Веснина, близкий друг Ивана Леонидова, уделял большое внимание образно-символической стороне архитектуры. И если неброский облик здания Госплана соответствовал технократическим устремлениям этого правительственного органа, то вычислительному центру, «мозгу» всей советской экономики, требовалась более выразительная оболочка. Тем более что площадка досталась ответственная: по соседству со зданием Центросоюза Ле Корбюзье, кумира Павлова с юности.

Функциональное устройство здания вполне логично. В низком, вытянутом вдоль магистрали подиуме находятся вестибюль, конференц-зал, библиотека, столовая и мастерские. В 12-этажной башне вдоль ленточных окон расположены машинные залы и рабочие помещения, а в центральном ядре верхних этажей – хранилище перфокарт. Но скомпоновано и оформлено все это неожиданно экспрессивно. Кубическая башня «надета» на параллелепипед основания со сдвигом как от центральной оси, так и относительно фасада. Выступающая над главным входом часть поддерживается опорами необычного вида: облицованные черным камнем и повернутые вершиной вниз равносторонние треугольники, для которых Павлов придумал особое название, «адимарип» – пирамида наоборот.

Вид с южной стороны. 1970-е годы

В своих пояснениях к проекту автор не развивал ассоциации с древними архетипами (упомянуть Каабу как вместилище мудрости в связи с Госпланом было бы слишком большой вольностью), но устанавливал связь с опытами авангарда. Выбор кубической формы и нарушение ее правильности (сторона, обращенная к проспекту, длиннее параллельной ей задней) он объяснял советом, полученным в свое время от Владимира Татлина: «Если вы хотите сделать в искусстве монументальное вечное, то возьмите квадрат, плюс один вершок, чтобы статичность, покой и устойчивость квадрата получили динамику, движение, неуверенность». Действительно, в супрематической композиции здания создано напряжение между статикой и динамикой, усиленной разной шириной полос окон на передней и задней частях башни, что обусловлено разной высотой машинных залов и рабочих кабинетов. Кроме того, размерам здания придана символика эзотерического свойства: длина сторон передней грани куба равна 42 метрам – одной миллионной части окружности Земли, что, по мнению Павлова, увязывает точность машинных вычислений с устройством мироздания.

План 1-го этажа

Проект второй очереди. На первом плане здание Центросоюза

Как тогда было принято, архитектура дополнена произведением монументального искусства: в вестибюле находится мозаичный рельеф, причудливо соединяющий абстрактные формы, изображения людей и приборов. Дата создания рельефа, 1970 год, передана серебристой мозаикой в двоичной системе: 11110110010.

У здания довольно счастливая судьба: занимающий его сегодня Аналитический центр при Правительстве РФ – прямой преемник первоначального владельца. Внутри, разумеется, все перепланировано, но рельеф в вестибюле цел, а единственное изменение наружного облика заключается в облицовке светлых керамзитобетонных панелей фасада башенной части рельефными металлическими квадратами.

Г. Дауман, Э. Козубовский, А. Федотов. Рельеф с мозаикой в вестибюле. Фрагменты

35. Гостиница «Белград» (отели «Азимут Смоленская» и «Золотое Кольцо») 1956–1975; 2015–2017

АРХИТЕКТОРЫ В. ГЕЛЬФРЕЙХ, М. МИНКУС, Л. ВАРЗАР, В. СОКОЛОВ, А. КУЗЬМИН

ИНЖЕНЕР П. РУДИН

КОНСТРУКТОР Н. КАНЧЕЛИ

РЕКОНСТРУКЦИЯ СЕВЕРНОГО КОРПУСА: T+T ARCHITECTS

СМОЛЕНСКАЯ ул., 5 и 8 СМОЛЕНСКАЯ

Как бы нам ни хотелось мыслить советский модернизм отречением и очищением от сталинской архитектуры, делали его порой те же люди, что делали ее, да еще и в точном сответствии со сталинским генеральным планом

Ансамбль Смоленской площади считается хрестоматийной градостроительной ошибкой. Причем об этом знали (и даже писали) еще в процессе его создания. 23-этажные башни гостиницы «Белград» «задавили» высотное здание МИД в главном его ракурсе – от Киевского вокзала. Будущий историк наверняка решит, что это архитектурное отражение борьбы «оттепели» со сталинизмом – как здание СЭВ [23] напротив гостиницы «Украина», «Гидропроект» [16] на месте не построенной башни Алабяна или гостиница «Интурист» в начале сталинской Тверской. Но проектировали и МИД, и «Белград» одни и те же люди: Владимир Гельфрейх и Михаил Минкус. Правда, вдова пыталась Минкуса «отмазать», уточняя, что к финальной версии он не причастен (что правда), но идея башен-пропилеев на этом месте принадлежит именно им.

А еще в 1923 году Гельфрейх (вместе с Владимиром Щуко) построил в Петрограде на подступах к Смольному первые в СССР пропилеи (и вообще первое архитектурное сооружение Советской власти). Самому классицистическому городу СССР тема полюбилась, «пропилеями» стали называть любые симметричные башни. В 1940 году ими оформляют въезд на Заневский проспект, спустя 30 лет у Володарского моста появляются 16-этажные парные башни, а у площади Победы, где Московский проспект входит в город – 22-этажки Сергея Сперанского.

Сквер на углу Плющихи и Смоленской улицы. 1934

Но все эти питерские пропилеи действительно открывают трассы на заново осваиваемые территории, да и стоят на разреженных просторах Невы (или в звенящей пустоте площади Победы). Ситуация вокруг Смоленской площади была совсем иной: плотно застроенное пространство в центре города, узкие кривые улочки, резко понижающийся к реке рельеф, три храма в качестве ориентиров. Но именно через этот дивный старый мир власть ездит со своих дач в Кремль (Новый Арбат [17] еще только задуман), поэтому трасса требует парадного переустройства. Начинается оно с некоего важного здания, которое строится на месте будущей высотки еще с 30-х годов. У него все время меняются образ, авторы, функция (то это Дворец пролетарского туризма, то Наркомпищепром). Не меняется только увязка здания со сталинским генпланом 1935 года: его фасад должны фланкировать две важные магистрали: с севера – Арбат, с юга – новая трасса, прорубаемая через переулки, подобно Арбату Новому, и берущая начало непосредственно у Дворца Советов. Именно эти две оси Гельфрейх с Минкусом и закрепляют своими башнями.

В. Гельфрейх, В. Лебедев, П. Штеллер. Вариант реконструкции Смоленской площади. 1954

Фрагмент Генерального плана развития Москвы. 1935

Этот «ленинградский» ход навязывает живому месту дух симметрии и все начинает выстраиваться (точнее – сноситься) под него. Сломаны три церкви, срыты две горы (Мухина и Варгунихина), переулки заперты, а начало Плющихи стало задворком. Но если бы трапеция площади сужалась к высотке, то поставить на ее широких углах дополнительные доминанты было бы логично (такой вариант тоже был, башни вставали у реки), здесь же направление двух этих трасс (Арбата и нового луча) диктует сужение трапеции на краю, противоположном высотке, – и пропилеи начинают с ней «спорить». Противоречие возникает потому, что высотные здания впихиваются в генплан 1935 года задним числом, – однако в отличие от Дворца Советов быстро становятся реальностью. Авторы же игнорируют изменившуюся картину и упрямо тащат сюда свои башни – словно бы мстя за испорченное шпилем здание МИДа (эскизируя башни в 1956 году, его Минкус так и рисует – без шпиля).

Ю. Сомов. Альтернативный вариант решения объемов гостиницы. 1973

На самом деле Минкуса мучит мысль о том, что в Москве нет ни одного завершенного ансамбля (за 10 дней до смерти он пишет об этом статью, которая становится его «завещанием»). Но недаром еще Жолтовский забраковал идею оформить высокими башнями Ленинский проспект у Калужской площади – говоря, что это прием «средневекового города», имитирующий пару крепостных башен, который будет «душить» улицу. Конечно, в версии Минкуса башни почти в два раза ниже существующих и соответствуют высотке цветом и материалом. При этом они еще венчаются развитым карнизом, но уже по-современному встают на ножки. Карниз при этом оторван от тела здания – этот ход (а равно квадратные окна и пропилеи) был в проекте Наркомтяжпрома на Красной площади, который Минкус с Иваном Фоминым делал в 1934 году. То есть это не один шаг назад (к сталинскому), но и не три (к конструктивизму), а два – к тому, что было между ними.

М. Минкус, Л. Варзар. Проект гостиниц на Смоленской площади. Макет. 1962

Все это ярко отражает метания переходной эпохи: как «не надо» – уже ясно, а как «надо» – пока непонятно. Невзирая на переоценку ценностей (а Роберт Рождественский уже недвусмысленно заявил на всю страну, что «считает личной обидой показуху высотных шпилей»), сознание профессиональное меняется медленно, а зависимость от предыдущих наработок (чтоб не сказать «загипнотизированность») остается сильной. Переутвержденный в 1956 году генплан площади никак не меняется, а смысл его, как был, так и остается в «постепенном раскрытии высотного здания». Поэтому застройка Смоленской улицы плавно подымается к площади уступами (как и было намечено), а башни напыщенно именуются «пространственными кулисами» высотки.

М. Минкус, Л. Варзар. Проект гостиниц на Смоленской площади. 1962. Перспектива со стороны реки

Но к концу 60-х оба автора умирают, а дух времени наконец оформляется: в Москве появляются небоскребы Гидропроекта, Госстандарта [19], СЭВа, «Интуриста». И проект радикально переделывается – уже более молодыми соавторами. В башнях меняется все, кроме размеров основания. Они вырастают на 20 метров, в них появляются ясно выраженные вертикальные членения, фасады превращаются в оригинальную «гребенку» из эркеров, а по второму этажу протягивается ожерелье мраморных лопаток, призванное хоть как-то увязать новые здания с высоткой. Эта хилая мера громче всех вопиет, что никакого ансамбля не получилось. Не получилось и площади: она некомфортна как для людей, так и для машин (изначально под ней планировали тоннель), а у отелей нет ни то что парковок, но даже внятных подъездов.

Южная башня гостиницы. 1971

Пространство же между башнями – узкое, зажатое между небоскребами – становится самым в Москве «манхэттенским». Нью-йоркские «близнецы» закончены как раз в 1973 году, и с ними «Белграды» («Белка» на языке фарцовщиков) роднит новая идеология: хорошо тому, кто внутри (у него есть виды и удобства), а город все стерпит. Эта логика кажется в тот момент капиталистически-индивидуалистской, но по сути-то она вполне человечна и противостоит сталинской идеологии ансамбля, где общественное превалирует над частным. И хотя башни останутся в истории «неудачей», это была подспудная попытка вернуться к той естественности и живописности старой Москвы, фундаментом которых была ровно та же капиталистическая экономика.

По части же планировки (в центре – ствол с лифтами и лестницами, вокруг него – коридоры, по периметру – номера) образцом стал «Интурист» (1971) – еще один хрестоматийный пример градостроительной неудачи, за то и пострадавший. Но в отличие от него, «белградины» чинят, а реконструкция северной башни неожиданно становится образцовым примером отношения к модернистскому наследию. «Неожиданно» – не только на фоне повального небрежения оным, но еще и потому что эти-то башни никогда к числу первостатейных памятников не относили (именно в виду градостроительной «ошибочности», затмившей для всех архитектурное качество). «Образцовым» – потому что в здании поменяли все (от начинки до стен), но образ его остался без изменений. Чудо оказалось не слишком сложным в производстве: старые стекла с деревянными рамами поменяли на двухкамерные стеклопакеты, стемалиту попали в тон (разве что добавив утеплитель), алюминиевые ригели заменили на современную фасадную систему, но тоже из алюминия. А обсуждая завершение северной башни, Архитектурный совет Москвы категорически отверг идею прямоугольного объема и настоял на овальном – ровно таком же, какой появился на южном корпусе еще в 2003 году. То есть симметрия по-прежнему живет и побеждает, чтоб не сказать – «рулит».

T + T Architects. Проект реконструкции северной башни. 2017

36. Ленинградский райсовет и райком партии (управы муниципальных районов) 1971–1975

АРХИТЕКТОР М. БЫЛИНКИН

КОНСТРУКТОР А. ПЯТЕЦКИЙ

ФЛОТСКАЯ ул., 1 РЕЧНОЙ ВОКЗАЛ

Самый необычный райком партии, решенный как усадьба в парке, и самый ранний пример возникновения антимодернистских настроений

До реформы 1968 года в Москве было 17 районов и соответственно 17 райкомов КПСС. Все они находились в старых зданиях, потому что функционал их (при кажущейся беспрецедентности исторической задачи) мало отличался от функционала какого-нибудь дореволюционного «присутствия»: бумажки да заседания, а значит – кабинеты да залы. Конечно, приходилось приспосабливаться, терпя разнообразные лишения: горком партии, например, занимал одну из лучших гостиниц старой Москвы – «Боярский двор» на Старой площади, Москворецкий райком теснился в Учительском институте на Полянке, а Ленинский – и вовсе в усадьбе Дениса Давыдова на Пречистенке.

Когда же Москва разрослась и районов стало 30, срочно понадобились новые здания. Но какими им быть? «Оттепель» закончилась, авангардные идеалы увяли с нею, но и возвращаться к сталинскому стандарту совпартздания было еще рано. Поэтому первый из новых райкомов, Первомайский (архитектор Зиновий Розенфельд, 1968), прост как правда: стеклянный короб, разлинованный узкими каменными полосками. Но «вряд ли сплошное остекление оправдает себя в процессе эксплуатации», – осторожно написал рецензент. И Перовский райком (архитектор Виктор Лебедев, 1975) радикально сменил пропорцию прозрачного и непрозрачного: квадрат здания с внутренним двориком обнесен по периметру каменными пилонами, которые чередуются с узкими полосами остекления. Но власти и это не понравилось. «Не дом, а какой-то забор, – мрачно сказал первый секретарь горкома КПСС Виктор Гришин. – А наверху похоже на штакетник». Учитывая же, что Гришин был депутатом Перовского райсовета (который, как это обычно и бывало, делил здание с райкомами партии и комсомола), верхний ряд зубцов («штакетник») пришлось все же срезать.

План 1-го этажа

Вид сверху. 1983

В. Лебедев. Райком партии Перовского района. 1975

Черпать вдохновение на гнилом Западе, как Игорь Покровский в райсовете Зеленограда [83] (1975), было опасно. «Узнаваемость чужого образца, – пишет Виктор Егерев, автор здания ТАСС [39], – особенно недопустима в уникальных зданиях, несущих повышенную идейно-образную нагрузку, таких, например, как здания горисполкомов, обкомов партии». И Максим Былинкин нашел образ, точно соответствующий мироощущению партийных боссов, которые вели себя в своих районах как настоящие баре. Ленинградский райком сделан как большая дворянская усадьба. Комфортабельное трехэтажное здание привольно раскинулось в Парке Дружбы – как в собственном усадебном парке. Симметричный объем с акцентированным входом: долгая неспешная парадная лестница и взлет «звонницы» над козырьком. Единый ритм вертикальных проемов по всем фасадам, которые изначально завершались арками, как и в стоящем неподалеку здании Пароходства [37] того же автора. Но здесь велели сделать «построже», и компромиссом стали перемычки над окнами, смутно напоминающие перспективные наличники арок на станции метро «Добрынинская» Леонида Павлова (1950) – своего рода протопостмодернизм, обращавшийся к наследию владимирской Руси. И как Павлов не цитировал ничего конкретного, а лишь улавливал дух, так и Былинкин, не используя характерных деталей (колонн, фронтонов, балконов), окликает, тем не менее, очень внятный архетип. И, конечно, любимый автором кирпич, который к тому же удачно отсылал к «духу места» (чуть дальше по Флотской еще с XIX века стоял Никольский кирпичный завод), довершил формирование этого неожиданного образа.

Фасад. Первая версия

Интерьер

В позднейших публикациях автор будет старательно датировать здание на пару лет раньше – как Малевич, который осознал свою историческую роль первопроходца авангарда, так и Былинкин почувствует себя провозвестником постмодернизма. На самом же деле завершение здания затягивалось по причине народного возмущения, которое было связано и со строительством в парке вообще, и с тем, что обещали построить Дом пионеров, а стали возводить райком. Справедливость не восторжествовала, а граждане находили утешение в саркастическом сравнении боковых объемов здания с пивными кружками. В «кружках» же тех не пиво, в кружках – вода, в изобилии лившаяся на партсобраниях (здесь малые конференц-залы), а их «ручки» прикрывают дверь эвакуационного выхода, чтобы не портить общую материальность сооружения. Испортили ее уже в двухтысячные годы, когда поменяли тщательно разработанную Былинкиным вертикальную структуру остекления на примитивные стеклопакеты, лишив здание большой доли оригинальности. Новый хозяин (теперь тут три управы) – новый барин.

37. Московское речное пароходство 1969–1975

АРХИТЕКТОРЫ М. БЫЛИНКИН, В. КИРПИЧЁВ

КОНСТРУКТОР А. ПЯТЕЦКИЙ

ИНЖЕНЕР И. ЛАДЫЖЕНСКИЙ

ЛЕНИНГРАДСКОЕ ШОССЕ, 59 РЕЧНОЙ ВОКЗАЛ

Крайне нестандартное офисное здание как производная от свободы ведомственного волеизъявления, творческого почерка архитектора и расположения в парке

В 1962 году Алвар Аалто построил в Вольфсбурге культурный центр – многогранные объемы на ножках. Он произвел на советских архитекторов сокрушительное впечатление: любимая тема Корбюзье смягчена фирменной органикой Аалто! Неприлично близко к оригиналу Витаутас Чеканаускас строит в Вильнюсе Дворец художественных выставок (1969), а Максим Былинкин в том же 69-м делает конкурсный проект детского кинотеатра на Арбате: те же призмы, те же ножки. 30-летний архитектор получил на конкурсе лишь третью премию (утешало то, что Константин Мельников – и вовсе поощрительную), но тема перетекла в его следующий проект. Что подтверждает не только зависимость советской архитектуры от западных журналов, но и возможность существования архитектурной темы самой по себе – вне зависимости от места, функции и даже материала.

М. Былинкин. Проект детского кинотеатра на Арбате. 1969

В. Чеканаускас. Дворец художественных выставок в Вильнюсе. 1969

А. Аалто. Культурный центр в Вольфсбурге. 1962

Потому что никакой необходимости поднимать объемы на ножки, завлекая публику (как у Аалто) или сохраняя виды на старый город (как у Чеканаускаса), у Былинкина не было. Здание Пароходства расположилось в густом парке, вдали от суеты, абсолютным особняком – как сельсовет в Сяюнятсало того же Аалто (1952). Или как ведомственные санатории, которые пойдут в 70-е как грибы после дождя. Не было нужды и в многогранниках – но, пользуясь свободой, которую давали ведомственные заказы, молодой архитектор Владислав Кирпичёв сочинил внутри них многосветные пространства, каких в истории советской архитектуры еще не было (увы, перестроены в 2000-е годы). Столь же обаятельны, сколь и необязательны остальные детали: балконы и ниши, круглые и квадратные окна, треугольные выступы и скосы, прозрачная «звонница» пожарной лестницы по центру здания… Всё это сугубо профессиональные радости: смакование пластики объемов, игра контрастов, упоение светотенью на сложных поверхностях.

Единственное, что может иметь объяснение в этом абсолютно нездешнем здании – мотив аркады. Казалось бы, арки окликают здание Северного речного вокзала (1937), которое находится в 600 метрах и является безусловной доминантой не только здешней земли, но и воды. Но у Былинкина нет ни флорентийской башенки, ни беспечно освоенной крыши, ни всей этой курортной легкости, которой сквозят морвокзалы и речпорты 30-х… Похоже, это вообще диалог не с ними, тем более что со сталинской архитектурой он в тот момент просто невозможен: еще совсем недавно Твардовский сурово взгрел амбиции главного зодчего Беломор-Балтийского канала: «Москва высотная вставала, / как некий странный павильон… / Канала только не хватало, / чтоб с Марса был замечен он!» К сталинскому ампиру боятся и прикоснуться, не то что строить «восьмую высотку». И арки здесь – всего лишь мечта Былинкина, которую ему не дали осуществить в таком же кирпичном здании Ленинградского райкома [36], строящегося по соседству.

План 1-го этажа

Пароходство – вызов той интернациональной архитектуре 60-х, которая молодым авторам кажется уже устаревшей. Недаром и образ корабля, столь любимый модернистами и 20-х, и 60-х (и такой, казалось бы, актуальный для заказчика здания!), не нашел себе здесь никакого воплощения (пришлось заказчику потом якоря у входа бросать ржаветь). Не пахнет палуба клевером, а реакцией на невесомость и прозрачность архитектуры 60-х стал стройматериал – тяжелый и фактурный кирпич. Кажется, только Былинкин и умел извлекать из него поэзию, только из него и строя. И если в здании Миноборонпрома на 1-й Брестской [18] (1969) он сдержанно лепит кирпичом суровый объем, то здесь, наоборот, вдохновенно творит коллекцию деталей и приемов, которая потом разлетится по «цековским» домам и совминовским санаториям. Но там кирпич займет позицию «солидного материала для солидных товарищей», а тут он стремится к тому, к чему стремился упрямый кирпич в знаменитом «Разговоре» Луиса Кана (1971): «быть аркой».

Вестибюль

Интерьер 2-го этажа

Конечно, размах арок у главного среди американских архитекторов метафизика поболе – особенно в Институте управления в Ахмедабаде (1963). Но последовательность в отходе от модернистской парадигмы – та же. Зато именно в такой детальности и подробности современники видели то, чего им мучительно недоставало в окружающем мире – человеческий масштаб. «Возьмем здание пароходства. Такого вы не найдете у Кана. Оно гораздо теплее, лиричнее – это Максим. Это его шедевр… кстати, почти никем не замеченный», – описывал здание Григорий Саевич, автор «Уголка дедушки Дурова» (объекта всеми замеченного, хотя и не шедевра).

38. Историко-революционный музей «Красная Пресня» 1975

АРХИТЕКТОР В. АНТОНОВ

БОЛЬШОЙ ПРЕДТЕЧЕНСКИЙ пер., 4 КРАСНОПРЕСНЕНСКАЯ

Первый образец «средового модернизма». Абсолютно современное здание деликатно вписано в контекст: пиетет продиктован тем, что вокруг – мемориальная среда революции 1905 года

По мере того как светлое будущее становилось все более мутным и проблематичным, роль цемента между партией и народом начинало играть прошлое. Дворец Советов окончательно отменен, но столь же долго и мучительно будут проектироваться храмы трех главных советских культов: музеи Ленина, революции и Отечественной войны. Все они огромны, стозевны и глухи к среде. Ради первого предполагается смахнуть целый квартал по Волхонке, ради второго – зачистить территорию за Провиантскими складами, ради третьего сроют Поклонную гору. Собственно, построят только его – что логично в исторической перспективе, поскольку культ Победы актуальности не потеряет (а даже и наоборот).

Революция же 1905 года, «генеральная репетиция», по словам Ленина, а по факту – первое поражение большевистских идей, возможно, именно поэтому была овеяна какой-то печалью (хотя и не такой нежностью, как восстание декабристов). В разговоре о ней не было однозначности и агрессивной победительности, доминировали скорее смущенность и сострадание (которые определят здесь и пространственное выражение темы). Кроме того, в отличие от Октября семнадцатого, Москва имела на эту революцию эксклюзивные права. К ее 70-летнему юбилею в районе Пресни не осталось ни одной улицы, ни одной станции метро, ни одного заведения, которые бы не носили имя чего-то или кого-то из первой революции. Но при этом реальная среда, издырявленная еще теми пушками, практически отсутствовала. А рядом собирался полететь Краснопресненский проспект, сметая все на своем пути. Сначала снести почти все дома между двумя Никитскими, затем – рассечь квартал за спиной Вдовьего дома, раздвинуть ветхую застройку улицы Красная Пресня и умчаться в Серебряный бор, валя заодно и его сосны…

Проект мемориальной заповедной зоны на Большевистской улице. 1970

В такой перспективе особенно остро вставала потребность уберечь для потомков остатки подлинной Пресни. А на тогдашней Большевистской улице чудом сохранилось два деревянных здания: одно – домик священника церкви Иоанна Предтечи (давшей имя переулку), второе – дом ревкома Пресненского района. Такие чудеса именно тем тогда и объяснялись, что в невзрачном с виду домишке мог пить чай Ильич. Парадоксальным образом гонитель старины оказывался ее ангелом-хранителем. Правда, отмеченный подобным фактом (и даже мемориальной доской!) дом на Собачьей площадке не спас от Нового Арбата [17] ни себя, ни Площадку, ни окрестные переулки. А вокруг деревянного дома в Ульяновске, где Ленин родился, нагородили целый мемориальный комплекс – сам по себе вполне достойный, но жертвы ему были принесены катастрофические: от старой застройки было расчищено 7,5 гектаров!

План 1-го этажа и разрез

И хотя музей в доме ревкома (открытый еще в 1924 году) был посвящен событиям 1917 года, именно он стал точкой отсчета в создании вокруг заповедной зоны (что, кстати, тут же пригодится киношникам: здесь идут бои за баррикаду в фильме «Дом на Лесной» (1980)). Восстановить хотели и фонари, и булыжное мощение, но потом решили эффект присутствия оставить диораме. Ее, «самую большую в Европе», создал художник Ефим Дешалыт; подсветка горевших костров и пылавших домов впечатляет до сих пор. А заняла она правое крыло нового здания музея. Невысокое, стоящее вторым планом, оно строилось как фоновое – к тем самым деревянным домикам. Но при этом по формам было абсолютно современно – и это была настоящая революция. Потому что раньше современная архитектура вторгалась в центр грубо и нагло, а здесь все было сделано чрезвычайно корректно. Собственно так, как хотелось бы, чтобы всегда и происходило в историческом городе! И ровно так, добавим, как пыталось застраивать Остоженку одноименное бюро в начале уже 90-х – сомасштабной, но при этом современной архитектурой, что получило наименование «средового модернизма».

Интересно, что один из авторов этого концепта, глава бюро «Остоженка» Александр Скокан, как раз про начало 1970-х вспоминает так: «“Машина времени” сломалась. До того все интересовались будущим, а тут вдруг пошло прошлое». Но это было совсем не то фальшивое приседание перед историей, которое в 1990-е воплотится лужковскими новоделами. Тот «средовой модернизм» (термина такого еще не было, хотя он очень подходит зданию музея) с уважением относился к месту, но при этом оставался в своем времени. Как любили в 60-е – глухой верх, прозрачный низ. Облицовано плитками эстонского доломита. Скругленные торцы. Балкончик-трибуна над главным входом. Эффектная железная лестница из кинозала. Чуть неловко врезан в фасад деревянный ревком, зато на другом краю музей элегантно отступил и уступил дереву (которое в ответ дарит глухой фасад красивыми тенями).

Интерьер входной зоны с витражом

А внутри – эффектный росчерк лестницы, приглушенный деревянными перилами, круглое окно гардероба, простоватый, но грамотно мерцающий наружу витраж, шедовые фонари и два этажа скромной экспозиции. В постсоветские времена она казалась убогой, но вовремя была дополнена инсталляцией на темы сразу двух новых восстаний – и 1991, и 1993 года. Уравниловка вышла диковинная, намекающая не столько на «революционные традиции Пресни», сколько на всегдашнюю готовность русского народа к бессмысленному и беспощадному. Результатом чего стала деполитизация музея в 2015 году, когда его решили перепрофилировать под беззубое краеведческое заведение. «“Пресня” выглядела недоразумением, реликтом – благодаря которому об истории несогласия все еще можно было говорить хотя бы в музее, – писал историк Илья Будрайтскис. – Усталые учительницы приводили сюда толпы недоумевающих учеников и рассказывали о том, что когда-то народ их собственной страны был способен на революцию».

39. Телеграфное агентство Советского Союза (ТАСС) 1965–1977

АРХИТЕКТОРЫ В. ЕГЕРЕВ, А. ШАЙХЕТ, З. АБРАМОВА, Г. СИРОТА

ИНЖЕНЕРЫ Б. ГУРОВИЧ, Ю. МАНЕВИЧ, А. КОГАНОВ

ТВЕРСКОЙ БУЛЬВАР, 2/28 ТВЕРСКАЯ

Самая знаменитая жертва архитектурной цензуры – дом, вдвое урезанный по высоте, остался, тем не менее, ярчайшим образцом советского модернизма

Отметить узловые точки Бульварного кольца высотными акцентами предложил в 1923 году архитектор и художник Эль Лисицкий. При всем своем радикализме (прозрачный пенал парит на 50-метровой высоте, рискованно опираясь на узкий ствол) «горизонтальный небоскреб» Лисицкого не отменял старый город, а дополнял его. Но, конечно, не из нежности к нему, а из сугубо рациональных соображений: «Мы живем в городах, родившихся до нас. Темпу и нуждам нашего дня они уже не удовлетворяют… Невозможно сразу изменить их». Поэтому небоскребы Лисицкого вырастают прямо над проезжей частью, не покушаясь на существующую застройку, но мощно с ней контрастируя, – что видно по единственному проекту, вписанному в реальную ситуацию: как раз у Никитских ворот.

Первый вариант. 1965

Эль Лисицкий. Проект «горизонтальных небоскребов» у Никитских ворот. 1923

Но вместо 8 «утюгов» Лисицкого было выстроено 7 сталинских высоток, и не на Бульварном кольце, а окрест Садового. Так что первая версия здания Телеграфного агентства СССР – башня в 26 этажей – могла бы казаться неким возвращением к идеям авангарда. Но тут стало меняться отношение к старой Москве. Вспахав исторический центр Новым Арбатом [17], власть осеклась, и высотный проект ТАСС был урезан. Сначала до 13 этажей, а потом до 9 – причем уже во время стройки, по личному распоряжению первого секретаря горкома КПСС Виктора Гришина.

Вариант проекта с «перетеканием» на соседний дом. Конец 1960-х годов

В одной из промежуточных версий дом распластывался, перетекая одним этажом на соседнее здание – доходный дом Коробковой, и заимствовал оттуда идею скругленных окон. Учитывая негативное отношение советской власти к стилю модерн, это было вполне революционно – так в новый проект просочились первые ростки «средового подхода». Правда, затем эта версия была отметена, но преемственность сохранилась, остроумно трансформировавшись в окна-телевизоры. Образ экрана в тот момент еще вполне современен: телевизор далеко не в каждом доме. Это была понятная метафора (телевизор – главное для советского человека «окно в мир»), при этом универсальная и в чем-то даже футуристичная: она не только предвещала «век информации», но и предрекала превращение жилой ячейки в информационный порт, где главным будет не уют, а пропускная способность коммуникаций. И если в особняках модерна гигантские окна были все же единичны и уникальны (как и вся идеология этого стиля), то здесь большое скругленное окно стало «модулем» здания. По-модернистски отменяя идею фасадности, оно в то же время сохраняло образ привычной стены городского дома.

Вид на здание от памятника К. Тимирязеву. 1980-е годы

План 3-го этажа

Громадный размер окон не только продолжает линию модерна на взаимопроникновение дома и города (развивая ее уже с новым размахом), но и создает видимость того, что в здании всего четыре этажа – что визуально уменьшает дом и помогает ему мягче войти в среду. На самом деле этажей здесь девять, просто каждое окно остроумно объединяет два. А скрывающая межэтажные перекрытия накладка кажется деревянной, чем подкрепляет точность образа: для советского человека телевизор был не только техникой, но и мебелью. Точнее, даже более мебелью, учитывая то искажение действительности, которое он создавал. Да и само телеграфное агентство не столько информировало, сколько пропагандировало. Недаром поэт Николай Глазков заявил: «Мне говорят, что “окна ТАСС” / Моих стихов полезнее. / Полезен также унитаз, / Но это не поэзия».

«Окна ТАСС», наследники маяковских «Окон РОСТА», стали идейным смыслом небольшой аванплощади перед зданием. Она образовалась в результате того, что дом не просто отступил от красной линии улицы Герцена (ныне Большой Никитской), но и встал к ней под углом, раскрыв вид на один из лучших московских памятников – Клименту Тимирязеву (1923, скульптор Сергей Меркуров). Это был еще один тонкий компромисс старого и нового, из которого, кажется, состоит все здание, включая интерьеры. Его техническая начинка абсолютно современна – причем не только профессиональная (тут первая в Москве пневмопочта), но и бытовая: дом обслуживал единый пылесос, присоединиться к которому можно было через специальную розетку, имевшуюся на каждом этаже. Но при этом – советская скромность интерьеров: деревянная облицовка, низкие потолки, дээспэшная мебель. Аскетизм вроде бы искупали виды через громадные окна, но их при этом приходилось бесконечно заклеивать, чтобы не дуло.

40. Станция технического обслуживания автомобилей «Жигули» 1967–1977

АРХИТЕКТОРЫ Л. ПАВЛОВ, Л. ГОНЧАР, Е. КОПЕЛИОВИЧ, Р. ЧЕРТОВ, С. ГЕЛЛЕР

ИНЖЕНЕРЫ Е. ГАРМСЕН, А. ЛЕСНЕВСКИЙ, В. ТРОСТИН

ХУДОЖНИКИ В. ВАСИЛЬЦОВ, Э. ЖАРЁНОВА

ВАРШАВСКОЕ ШОССЕ, 170 АННИНО

Единственная на всю Москву станция техобслуживания «Жигулей», ставшая метафизическим монументом программе автомобилизации СССР

В 1965 году стартовала программа автомобилизации СССР. Председатель Совета Министров Алексей Косыгин поставил задачу к 1980 году довести количество личных автомобилей до 20 на 1000 человек населения. Первым шагом к осуществлению столь головокружительных перспектив стал договор о сотрудничестве с итальянской фирмой Fiat. Пройдет шесть лет, и с конвейеров завода в Тольятти начнут сходить «Жигули» – адаптированный к российскому климату и дорогам Fiat-124. Легендарная «копейка» – первый советский массовый автомобиль, за которым последовали малолитражные «Москвичи» и «Запорожцы».

Массовость была относительной (в 1975 году новый ВАЗ-2101 стоил 5 500 рублей – примерно 40 средних месячных зарплат), но все же личный автомобиль перестал быть исключительной принадлежностью верхушки номенклатуры. Соответственно потребовалось принципиально перестроить инфраструктуру – создать сеть заправок, гаражей, ремонтных мастерских и автомагазинов, кафе и гостиниц для автомобилистов. В условиях плановой экономики это все нужно было единовременно продумать и спланировать. Пример, как и в большинстве других случаев, должна была показать Москва. Руководитель Главмосавтотранса Игорь Гоберман привлек к проектированию Леонида Павлова, уже доказавшего свою способность к созданию новых типов зданий. Станция техобслуживания автомобилей «Жигули» (Павлов предпочитал красивую аббревиатуру СТОА) на Варшавском шоссе – наиболее впечатляющий результат этой программы.

Генплан

В 1966 году Гоберман и Павлов совершили вояж по странам Западной Европы для ознакомления с аналогами. Однако СТОА – совершенно беспрецедентное сооружение. Пусть устройство собственно ремонтной части определяется закупленной у Fiat технологической линией, но гигантский масштаб мог быть оправдан только централизованными поставками запчастей. Комбинация ремонтного цеха с шоу-румом в треугольной башне и элегантными помещениями для клиентов – весьма специфическая. Вряд ли в мире найдется автомастерская, над декором которой трудились лучшие монументалисты. Возможно, в пропорциях прямоугольника основного объема, на крышу которого могут заезжать автомобили, и присутствии внутреннего пандуса сказались впечатления от посещения туринского завода Fiat (архитектор Джакомо Матте-Трукко, 1916–1923), которым восхищались еще футуристы, но в гораздо большей степени пластическая композиция здания – дань отечественному авангарду.

Вытянутая пластина, над которой парит равносторонний треугольник, смещенный к одному концу и острым носом выдвинутый за край, – чисто супрематическая композиция, оммаж Малевичу, кумиру вхутемасовской юности архитектора Павлова. Это «планита для землянитов», приземлившаяся у пересечения Варшавского шоссе с МКАД, воплощенная мечта о новой жизни, которая начнется с обретением невообразимой прежде свободы передвижения. За стеклянными стенами треугольной башни открывались далекие перспективы не только на город, но и на подмосковные леса – превью того, куда смогут добраться автомобилизированные путешественники.

Устройство башни. Макет

Проект интерьера административной части

Здесь же, на границе города и природы Павлов спроектировал жилой комплекс, который должен был составить ансамбль со СТОА, акцентировать своими вертикалями ее горизонтальность. Жить в составленных в подкову башнях с гаражами внизу должны были сотрудники Мосавтотранса, в числе первых обзаведшиеся личными авто. Поселившись здесь, они могли бы получить лучшее от двух миров: когда надо – едешь по шоссе в центр, а хочешь – отправляешься на природу. Тогда никто не смог бы вообразить, что Варшавское шоссе большую часть суток будет стоять в пробках, но от планов строительства жилья на отшибе транспортное ведомство все же благоразумно отказалось.

Сама СТОА работала не совсем как задумывалось. Демонстрационный зал не имел смысла: когда подходила многомесячная очередь на приобретение машины, людям приходилось брать то, что имелось в наличии, не выбирая цвет или комплектацию. В цех запчасти поступали с перебоями и нередко бракованными, ремонт был долгим и дорогим. Граждане быстро учились самостоятельно чинить поломки, и возня с машиной, своей или соседской, превратилась в популярный вид мужского досуга. Выручали и умельцы-частники, с началом перестройки легализовавшие свои мастерские. Когда в страну хлынул поток иномарок, гигантские централизованные станции техобслуживания, которых в Москве было всего три, окончательно уступили инициативу частному автосервису.

Фото 1970-х годов

Проект жилого комплекса возле СТОА. Макет

СТОА превратилась в анахронизм, необъяснимо монументальный памятник ушедшей цивилизации. Ремонтный цех, поделенный между множеством мелких предприятий, по инерции работает по прямому назначению, пространство башни нашло новую функцию, став площадкой для картинга, но от былого гламура ничего не осталось. Эффектный спиралевидный пандус темен и грязен, росписи Васильцова и Жарёновой выпилены из стен и распроданы. И, самое печальное, владелец не планирует приводить здание в порядок, а наоборот, хочет его снести, чтобы построить на освободившемся месте торговый центр. Даже проект уже готов – увы, не идущий ни в какое сравнение с павловским.

41. Жилой дом на Беговой улице 1967–1978

АРХИТЕКТОРЫ А. МЕЕРСОН, Е. ПОДОЛЬСКАЯ, М. МОСТОВОЙ, Г. КЛИМЕНКО

ИНЖЕНЕРЫ Ю. ДЫХОВИЧНЫЙ, Д. МОРОЗОВ, Б. ЛЯХОВСКИЙ

БЕГОВАЯ ул., 34 ДИНАМО

Самый художественно выразительный из экспериментальных жилых домов 1970-х годов соединяет черты, заимствованные у Ле Корбюзье, с находкой Оскара Нимейера

Этот дом, спроектированный теми же архитекторами, что и жилой комплекс «Лебедь» [32], – одна из московских версий Жилой единицы Ле Корбюзье. Подобных многоэтажных пластин на опорах было построено несколько: 17-этажные дома на проспекте Мира, 110 (Виктор Андреев и Трифон Заикин, 1965–1966), и на Смоленском бульваре, 6–8 (Трифон Заикин, В. Белаев, В. Меламед, 1967), 25-этажный на проспекте Мира, 184, корп. 2 (Виктор Андреев, Трифон Заикин, 1968), а также дом на Большой Тульской улице [65]. Меерсон и Подольская, следуя ограничениям советских норм, не экспериментируют с объемными и планировочными решениями жилых ячеек: одно- двух- и трехкомнатные квартиры вполне обычные, одноуровневые, и входы в них ведут из подъездов, а не из «внутренних улиц» – коридоров. Зато снаружи дом на Беговой чрезвычайно оригинален.

План 1-го этажа

Так же как у марсельского прототипа, его опоры и трапециевидное дно отлиты из монолитного железобетона. Этот метод, редко допускавшийся в советском строительстве, позволяет делать форму скульптурной, и Меерсон этой возможностью воспользовался вполне – граненые трапециевидные ножки очень выразительны. Но и выше пластичность корпуса не ослабевает. В отличие от более ранних московских собратьев, не очень-то отличающихся от обычных многоподъездных жилых домов, дом на Беговой как будто покрыт панцирем: панели его стен состыкованы не в одной плоскости, а внахлест, так что край верхней прикрывает нижнюю. Архитекторы объясняли это стремлением избежать промокания и продувания межпанельных швов. В панельном строительстве это действительно нередкая беда, а в данном случае риск усиливался тем, что строительство велось хозяйственным способом, то есть силами машиностроительного завода «Знамя труда», для работников которого предназначался дом.

Было рациональное объяснение и у округлых башен, придающих обычному многоквартирному жилью сходство с замком: вынесенные за пределы корпуса лестницы в случае пожара не задымляются, и потому безопаснее обычных. Но это все отговорки для принимающих инстанций, а подлинные резоны для отступления от общепринятой практики – художественные. И именно это вызвало негативную реакцию критики. Отнюдь не глупый Василий Симбирцев, вхутемасовец, после войны руководивший восстановлением Сталинграда, возмущался на страницах журнала «Строительство и архитектура Москвы»: «Стройка, несмотря на оправданность замысла, оставляет впечатление неудовлетворенности. Что же сделало этот дом таким одиозным? Если ответить кратко – эстетизация тяжести: все громоздко, все массивно. Неуместно также стремление к “оригинальности” и “непохожести”, что и привело к целому ряду сомнительных решений, воспринимающихся как формотворчество, не связанное с функциональным назначением». Симбирцеву ли было не знать, что́ такое нефункциональное формотворчество, – именно таков Театр Красной армии, спроектированный им вместе с Каро Алабяном в виде пятиконечной звезды.

План типового этажа

Андрей Меерсон явно хотел быть непохожим на своих отечественных коллег и при этом стремился к сходству с зарубежными, уже давно разрабатывавшими именно эстетику тяжести и брутальности материала. Приставные башни он позаимствовал не столько у Корбюзье – хотя выступы лестниц и пандусов сильно украшают здание Центросоюза, в Жилой единице ничего подобного нет, – сколько у Оскара Нимейера, построившего жилой дом с лифтовой башней для знаменитой выставки Interbau, прошедшей в Западном Берлине в 1957 году, и Эрно Голдфингера, в чьем бруталистском жилом комплексе Trellick Tower (1966–1972) в Лондоне лифтово-лестничная башня, соединенная переходами с этажами, – самый запоминающийся элемент.

Фото в процессе строительства

Однако в рационализации замены «ногами» первого этажа (а то и трех, их высота – 12 метров) Меерсон следовал непосредственно Ле Корбюзье. Даже Симбирцев признал, что освободить землю под домом в тесно застроенном массиве на Беговой улице – хорошая идея, тем более что жильцы первых этажей страдали бы от шума уличного движения и были бы вынуждены занавешивать свои окна от взглядов прохожих. Дополнительным бонусом служит быстрое рассеивание загазованного воздуха, который в противном случае застаивался бы у стены длинного дома. Забавно при этом, что изначально проект предназначался для другого участка, недалеко от комплекса «Лебедь». Там свободное пространство под опорами должно было обеспечивать связность зеленого ландшафта на берегу реки.

Оскар Нимейер. Проект жилого дома для выставки Interbau в Западном Берлине. 1957

Еще одного «корбюзианского» элемента прохожий не видит. Между домом и красной линией Беговой улицы расположен подземный гараж – именно так, вдоль дома и под землей рекомендовал парковать автомобили Ле Корбюзье. Гараж рассчитан на 55 машин, притом что квартир в доме должно было быть 368, – весьма щедрое соотношение по тем временам, указывающее на высокий уровень благосостояния будущих жильцов (кроме работников завода, это еще и сотрудники авиационного КБ Сухого, делившего со «Знаменем труда» территорию). В реальности оно получилось еще лучше, так как квартир в итоге оказалось 299 из-за того, что из предусмотренных проектом 16 жилых этажей завод осилил только 13.

Не потянуло «Знамя труда» и белую керамическую облицовку, что, впрочем, только усилило сходство дома с его бруталистскими прототипами, несколько замутненное позднейшим остеклением большинства балконов и недавней окраской башен, опор и выступающих деталей в белый цвет. Можно подумать, что нынешние хозяйственники прислушались к сетованиям Симбирцева о том, что в архитектуре дома «никак не ощущается жизнерадостный облик жилища», и постарались сделать его облик повеселее.

42. Центральная научная медицинская библиотека 1965–1978

АРХИТЕКТОРЫ Я. БЕЛОПОЛЬСКИЙ, Е. ВУЛЫХ, Л. МИСОЖНИКОВ

ИНЖЕНЕР А. СУДАКОВ

НАХИМОВСКИЙ ПРОСПЕКТ, 49 ПРОФСОЮЗНАЯ

Библиотека, спроектированная на уровне лучших зарубежных аналогов: открытое книгохранилище, трансформируемые читальные залы с идеальным освещением и звукоизоляцией

В 1960-х слово «кластер» в русском языке еще не употребляли, но само явление было налицо. Стоило запланировать в 22-м квартале Новых Черёмушек два академических института и научную библиотеку, как к ним стали добавляться новые. Рядом с Научной библиотекой по общественным наукам (ИНИОН [33]) решили построить еще одну, для медицинской литературы. Прежде главная медицинская библиотека страны делила здание – знаменитый Вдовий дом Жилярди – с Институтом усовершенствования врачей. Но с конца 1950-х институт, оправившийся после удара, нанесенного медицинской науке делом «врачей-убийц», стал расширяться, и ему стало тесно в одном доме с библиотекой. В свою очередь, библиотека, которой нужно было ознакомить отечественных медиков с зарубежными исследованиями, многие годы скрытыми «железным занавесом», тоже остро нуждалась в более просторном помещении.

Двухуровневый читальный зал. Макет

Фото макета

Белопольский, Вулых и Мисожников проектировали ЦНМБ вслед за библиотекой по общественным наукам, опираясь на уже опробованные находки. Но так как теперь здание было задвинуто в глубину парка, можно было уделить меньше внимания внешнему облику и сосредоточиться на функциональной организации. План – квадратный, компактный. Как и в ИНИОНе, нижняя часть здания, за исключением вестибюля, занята хранением, администрацией и комнатами для обработки литературы, а верхний уровень отдан читателям. Глухие стены основного объема, выдвинутого вперед над пилонами основания, прорезаны узким ленточным окном, лишь в двух местах пересекаемым вертикальным витражом. За стеклянной лентой находятся рабочие комнаты сотрудников, огибающие по периметру куб книгохранилища, защищенный от дневного света. Читальные залы освещаются только верхним светом через круглые «аалтовские» фонари. Это не жестокость архитекторов и не желание снизить потери тепла через остекление, а следование рекомендациям прогрессивных психологов, считавших, что виды из окон мешают сосредоточенному чтению (в некоторых странах даже школьные классы ради этого делали без окон).

Генплан

План цокольного этажа

Зато в остальном об удобстве читателей позаботились очень хорошо. Все пространство читальных залов поделено на модули 3 × 3 метра, и каждая такая ячейка обеспечена своими источниками естественного и искусственного света, вентиляцией и отоплением. Подразумевалось, что при необходимости конфигурация залов может меняться. Перегородки сделаны легко демонтируемыми, но при этом покрыты шумопоглощающим материалом, так же как полы и потолки. Из пониженной центральной части читальных залов можно пройти в любую нужную секцию подсобного фонда и в открытую часть хранения, а из глубин книгохранилища литература доставлялась к читателям специально сконструированной автоматизированной системой подъемников и конвейеров. А посмотреть на парк за окном можно было, оторвавшись от книг и выйдя в одну из зон для отдыха читателей. В конце концов, медицина – занятие не для самых чувствительных.

В облике библиотеки ее специфика никак не отражена, только надпись на фасаде (к счастью, до сих пор сохранившая аутентичные металлические буквы) сообщает, что она – государственная центральная научная медицинская. Универсализм 1960-х простирался еще дальше: на проектном рисунке перед фасадом изображена скульптура сидящей женщины, очень похожая на ту, что Олег Комов создал для проекта библиотеки Тринити-колледжа в Дублине, поданного на конкурс 1961 года Леонидом Павловым. Там не пригодилось, пусть украсит вход в московскую библиотеку рядом с павловским ЦЭМИ [44]. Но опять не сошлось. Зато сама библиотека построена и до сих пор работает, как задумано, оказавшись на поверку самым успешным элементом научного кластера у метро «Профсоюзная».

Вид со стороны парка. Проектная графика

43. Институт океанологии 1969–1978

АРХИТЕКТОРЫ Ю. ПЛАТОНОВ, Е. ВИГДОРЧИК, О. КАЛМЫКОВ, Е. ФОМИНА, Э. ШИРЯЕВСКАЯ

НАХИМОВСКИЙ ПРОСПЕКТ, 36 ПРОФСОЮЗНАЯ

Архитектура здания намекает на романтику морских экспедиций, а внутри находится уникальный модернистский витраж длиной 25 метров

В 1968 году, когда у метро «Профсоюзная» уже поднималось здание Института мировой экономики и велись подготовительные работы для стройки Библиотеки по общественным наукам (будущий ИНИОН [33]) и Института экспериментальной математики (ЦЭМИ [44]), было решено возвести рядом с ними здания для еще нескольких институтов Академии наук.

В центре Юго-Западного района, который с самого начала строился как гигантский научно-университетский кампус, возникал научный городок. Сам его облик должен был говорить о высоком статусе науки в СССР.

Но вот незадача, как раз к этому моменту ослабла былая уверенность в способности науки в короткий срок привести экономику к процветанию, а общество к гармонии. Тогда же испортились отношения власти и ученых: слишком многие мыслящие люди оказались «инакомыслящими». Публикация на Западе в том же 1968 году эссе академика Сахарова «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» показала, что партия не может рассчитывать на лояльность даже Академии наук.

Это изменение климата и отразилось на архитектуре спроектированных в 1969 году институтов. ИНИОН и ЦЭМИ получились яркими и решительно модернистскими, а их поздние собратья будто не уверены в своем праве на существование. Институту океанологии еще повезло: исследование океанов не потеряло романтической ауры. Напротив, в сокращавшемся поле свободы дальние плавания казались особенно притягательными, соединяясь в народном сознании с мечтой о поиске Атлантиды.

План типового этажа

План 3-го этажа

Л. Полищук, С. Щербинина. Витраж в вестибюле

Институту требовались обширные лаборатории для акустических, физико-химических и других исследований, ему была отведена ключевая роль в новой части ансамбля. Фоном ему должны были служить два многоэтажных здания в виде двух поставленных под прямым углом пластин, построенные из стандартных конструкций и не особенно выразительные. Одну такую скобку поделили между собой институты Дальнего Востока и экономики, а вторая, предназначавшаяся для институтов геологии и гуманитарных наук, так и осталась нереализованной.

Площадку для новых институтов отвели напротив строящихся, на другой стороне улицы Красикова (теперь Нахимовский проспект). Увы, довольно далеко от перекрестка, так как «козырное» место на углу с Профсоюзной с конца 1950-х занимали жилые дома, снести которые, как с сожалением писали в тогдашней прессе, можно будет только через несколько десятилетий.

Институт океанологии архитектурно соотносился с ИНИОНом как ядро северной части ансамбля с ядром южной. Не очень высокое, но привлекающее внимание здание, на которое ориентированы стоящие рядом многоэтажные, больше вытянуто по горизонтали, чем по вертикали, и поставлено на корбюзианские ножки, за которыми просматривается сплошное остекление. Сходство налицо, но, в отличие от ИНИОНа, образ Института океанологии сконструирован исходя из логики создания градостроительного ансамбля и в то же время из желания сделать его романтическим.

Здание должно было быть достаточно крупным, чтобы хорошо просматриваться с другой стороны широкой улицы и выглядеть так, как подобает значимому общественному сооружению. Оно, кстати, задумывалось как в полной мере общественное: помимо собственно института там должен был находиться музей океана. Автор рецензии на проект 1969 года намекает, что логичнее было бы поместить институт в нескольких связанных между собой павильонах разного назначения, но это не дало бы желаемого эффекта, так что функции сгруппировали вертикально – одну над другой. Чтобы еще увеличить объем, помещения обернули вокруг квадратного внутреннего двора.

Проект группы институтов. Макет

Разрез

Но для начала архитекторам предстояло справиться с площадкой: на месте будущего института находился глиняный карьер. Часть ямы занял подиум, поднявший основной объем над уровнем улицы, а вокруг был устроен водоем, зарифмованный с бассейном перед ИНИОНом (увы, сейчас водоем вытеснила парковка). Величественная лестница, ведущая от тротуара к входу в институт, уже создает пафос, а верхняя часть здания и вовсе похожа на замок. Исторические ассоциации выражены еще очень сдержанно – самой формой каре и вертикальной разделкой фасадов с намеком на зубчатое завершение, но в них уже чувствуется приближение постмодернизма. Мало того, волнистый рельеф и ритм простенков, оживляемый отблесками поверхности водоема, напоминал о предмете исследования – океане.

Проект группы архитекторов ГИПРОНИИ АН СССР (в начале 1970-х к авторам первоначального варианта присоединился Юрий Платонов) воплощался с трудом. Ресурсов Академии попросту не хватало на одновременное строительство нескольких институтов и здания Президиума. Но неважное качество строительства и бедность отделки не разрушают полностью неловкое обаяние замысла, рожденного на переломе от шестидесятнического утопизма к ретроромантизму семидесятых. А внутри, в вестибюле спрятана редкость: огромный, более 25 метров в длину, витраж «Гидронавты». После уничтожения при сносе гостиницы «Интурист» других витражей тех же авторов – Леонида Полищука и Светланы Щербининой – «Гидронавтов» поставили на государственную охрану. По стилю это типичные поздние семидесятые, но романтичность образов напоминает о другой эпохе: резвящиеся под водой люди похожи вовсе не на ученых-океанологов, а на Ихтиандра и Гуттиэре, героев знаменитого «оттепельного» фильма «Человек-амфибия» (1961).

44. Центральный экономико-математический институт 1966–1978

АРХИТЕКТОРЫ Л. ПАВЛОВ, И. ЯДРОВ, Г. КОЛЫЧЕВА

ИНЖЕНЕРЫ Е. ГАРМСЕН, Л. МУРОМЦЕВ, В. АВЕРБУХ, Р. РОХВАРГЕР

ХУДОЖНИКИ В. ВАСИЛЬЦОВ, Э. ЖАРЁНОВА

НАХИМОВСКИЙ ПРОСПЕКТ, 47 ПРОФСОЮЗНАЯ

Самый красивый и нефункциональный НИИ в Москве – жертва противоречия между медленным темпом строительства и стремительной эволюцией вычислительной техники

Чтобы построить к расчетному сроку коммунизм, требовалось не просто ускорить научно-технический прогресс, но и внедрить в планирование методы расчетов, позволяющие плодами прогресса в полной мере воспользоваться. Разработкой математических моделей для экономики и занимался созданный в 1963 году ЦЭМИ АН СССР. Здание для нового института постановили построить на отведенной Академии наук территории у метро «Профсоюзная». Яков Белопольский, разработавший генплан первого ансамбля институтов в этом месте, определил общую форму и расположение здания: квадратная пластина, стоящая перпендикулярно к улице, должна была издалека сигнализировать о приближении к группе НИИ. В 1966 году проект ЦЭМИ поручили Леониду Павлову, автору строившегося тогда здания Госплана СССР. Одновременно Павлов занимался проектированием Вычислительного центра Госплана [34], где должны были применять на практике разработанные ЦЭМИ методы и компьютерные программы.

Ранний вариант проекта ЦЭМИ в ансамбле с ИНИОНом

Как показать в архитектуре сотрудничество человека и машины, направленное на преобразование реальности на математической основе? Павлов нашел эффектное решение: поделил квадратную пластину на две, приставленные друг к другу с небольшим сдвигом. Одна из них, более толстая, предназначалась для электронно-вычислительных машин, вторая, узкая – для ученых. Пластины примерно равны по высоте, но в широкой пластине этажей в два раза меньше, чем в узкой, ведь для гигантских ЭВМ нужны высокие залы. Разность назначения выражена на фасадах. Наружные стены «машинного» корпуса гладкие и напоминают по рисунку шотландский плед. На крупную клетку черных стемалитовых панелей со сдвигом наложена еще одна из светлых алюминиевых профилей; дополнительные черные и белые полоски усложняют рисунок, приближая его к человеческому масштабу. Клетка продолжается и поверх расположенных примерно на середине высоты решеток вентиляционных установок, показывая способность порядка вбирать в себя неизбежные случайности. Противоположный фасад, куда выходят окна кабинетов, тоже клетчатый, но эта клетка в два раза мельче и рельефная: выступающие ребра играют роль солнцезащиты. Над входом – бетонный мозаичный рельеф, по замыслу архитектора изображающий вписанную в квадрат ленту Мёбиуса. Монументалисты Васильцов и Жарёнова покрыли рельеф математическими символами, но из-за несовершенства техники он получился настолько массивным, что критик сравнил его с кирпичом, висящим на тюлевой занавеске, а насмешливые сотрудники института прозвали «ухом».

План 17-го и 19-го этажей

Противоречие между чистой идеей и несовершенным материальным миром дало себя знать и в других аспектах реализации здания. Плановая система никак не поддавалась перезапуску, и институту пришлось добывать необходимые строительные материалы с помощью гораздо более архаичного экономического метода, известного под названием «ты мне – я тебе». Чтобы получить качественный металл, в аспирантуру приняли сына нужного человека из Армении, а аспирант из Эстонской ССР принес с собой поставки светлого дерева для отделки интерьеров. Строительство затянулось, а развитие компьютерной техники шло быстро. ЭВМ превратились из огромных шкафов в настольные приборы еще до того, как институт переехал в новое здание, и машинные залы так и не были использованы по назначению. Не оправдала себя и идея рассадить математиков по удобным маленьким кабинетам на одного-трех человек. Как выяснилось, для порождения идей ученым нужно разговаривать, а суперсовременные средства связи вроде внутренней пневмопочты и радиотелефонов не компенсируют отсутствия приспособленных для общения пространств. Особенно сотрудникам ЦЭМИ не понравились узкие и почти лишенные дневного света коридоры нового здания: в конюшнях XVIII века, где институт находился раньше, самая плодотворная работа происходила во время прогулок по широкому, со множеством окон, коридору. Машинные залы переделали в комнаты для семинаров, но все равно это было не то: неуютно и холодно, ведь старые ЭВМ сильно грелись, так что помещения для них оборудовали системой охлаждения, а не отопления.

Задний фасад. Конец 1970-х годов

Разрез

Зато наружный облик института стал неоспоримой удачей. Павлов применил здесь свои многолетние исследования теории пропорций, чуть вытянув квадрат по вертикали и наложив друг на друга несколько сеток, варьирующих один модуль. В результате здание, при своем немаленьком размере, оказалось удивительно гармоничным. Его фасады одинаково хорошо работают как на расстоянии, так и вблизи, создавая дружелюбный фон для мимотекущей жизни. Слегка выглядывая друг из-за друга, по-разному отделанные пластины создают интригу, побуждая прохожего обернуться, посмотреть на здание с другой стороны и удивиться контрасту. Того, кто не поленится обойти здание вокруг, ждет еще один сюрприз: стык пластин отмечен зигзагом зашитой в темный кожух пожарной лестницы, похожим на модную в шестидесятых застежку-молнию.

Штаб-квартира компании Phoenix-Rheinrohr в Дюссельдорфе. Hetrich, Petschnigg & Partner, 1955–1960

Здание ЦЭМИ – одновременно серьезный провал функции и попавшая в десятку эстетика. Этот опыт подтолкнул Леонида Павлова, на склоне лет изложившего свои воззрения на профессию в ряде афоризмов-«экстрем», провозгласить: «Архитектура не функциональна», – и в дальнейших проектах предусматривать гибкость программы.

45. Текстильный институт (Российский государственный университет им. А.Н. Косыгина) 1968–1978

АРХИТЕКТОРЫ Г. ЦЫТОВИЧ, И. НОВОМИРСКАЯ

ИНЖЕНЕРЫ А. ФИЛАТОВА, В. ПОПОВА

МАЛАЯ КАЛУЖСКАЯ УЛ., 1 ШАБОЛОВСКАЯ

Необычный архитектурный памятник нереализованным градостроительным планам

Силуэт советского человека, «всё квадратное и двубортное», как писал Иосиф Бродский, в конце 50-х меняется до неузнаваемости. На смену тяжелым словам «крепдешин» и «габардин» пришли легкие, веселые, немнущиеся: нейлон, лавсан, орлон, нитрон, болонья. «Говорят, что будет сердце из нейлона, говорят, что двести лет стучать ему», – вот какие надежды возлагались на синтетические ткани в фильме «Мужской разговор» (1968)! Хрущёв уповал на химию как на способ поскорее всех одеть – точно так же, как на пятиэтажки в решении жилищного вопроса. Поэтому комплекс Текстильного института имеет важное не только народно-хозяйственное, но и градостроительное значение: его вертикаль акцентирует пересечение Ленинского проспекта с будущей кольцевой трассой. Заложенная еще в генплане 1935 года как «Новое бульварное кольцо», она должна была компенсировать утрату садов кольцом Садовым и действительно соединить крупные московские парки. Что логично и в заботе о студентах, вузы для которых строятся в непременной близости к природе (а начавший возводиться одновременно у другого края Парка культуры Институт стали и сплавов должен иметь в парк собственный прямой проход). Рассекая парк по Титовскому проезду, трасса кольца ныряла бы под проспект и выходила на нынешнюю улицу Петровского, которая тогда именовалась Выставочным проездом – в честь знаменитой Сельскохозяйственной выставки, проходившей на территории парка в 1923 году и ставшей первым праздником советского авангарда.

Вид с Ленинского проспекта. Проект. 1969

И. Леонидов. Проект Института Ленина. 1927

Ту же эпоху, а точнее – непосредственно проект Института Ленина Ивана Леонидова (1927) окликает и первоначальная композиция Текстильного. Единый стилобат объединяет 17-этажную башню факультета прикладного искусства и балансирующую на узком основании опрокинутую пирамиду – почти что шар леонидовской аудитории. (А церквушка Ризоположения прорисована на проекте как Василий Блаженный у подножья леонидовского же Наркомтяжпрома.) «Форма неожиданная, чуждая окружению», – строго написала про пирамиду Лидия Комарова, не только близко знакомая с Леонидовым, но и знавшая толк в экстравагантности: многие считают, что своими проектами 1920-х годов она предвосхитила райтовский музей Гуггенхайма и скрученную башню Сантьяго Калатравы. Экстремальный вынос кровли действительно не имеет никакой конструктивной необходимости, при этом основание пирамиды досадно тонет в стеклянной обстройке. Внутри – зал на 900 человек, который хотели сделать трансформируемым (для кино, заседаний, танцев и даже спорта) и заодно использовать для нужд жителей района. Но слишком крутой амфитеатр, слишком узкие проходы, и с верхних ярусов, как с подлодки, никуда не деться, в общем, ничего не получилось: ни трансформируемости, ни общедоступности.

Разрез по актовому залу

План 1-го этажа

Третья часть композиции – основной учебный корпус – своего рода «упавший» небоскреб института «Гидропроект» [16]: тот же рисунок фасадов, те же алюминий со стемалитом. Впрочем, железобетонное тело каркаса, на который натянута стеклянная «тельняшка», немного обнажилось на торце, в чем звучит усталость от стерильной чистоты первых «стекляшек». Они вышли из моды, как плащ болонья, который на Западе «стоил гроши и выпускался исключительно для защиты от дождя, а у нас, – вспоминал искусствовед Михаил Герман, – они настойчиво носились в любую погоду, трескались и портились». Нет, конечно, очищение пошло на пользу: и архитектуре, и одежде, и людям. «Походка наша изменилась, взгляд, – вспоминал другой модник 60-х, писатель Андрей Битов, – мы обнаружили паузы в речи, научились значительно молчать». Но если по мясу и молоку мы почти догнали, то по джинсам и нейлоновым рубашкам отстали навсегда. Советская текстильная промышленность скрипела и заедала, как та застежка-молния в «Бриллиантовой руке»: «Брюки превращаются, превращаются…» А герой Евгения Леонова в «Зигзаге удачи» (1968) смеется над искусственной отечественной цигейкой: «Эта дрянь и задаром не нужна!»

Р. Робби, К. Воэн, П. Шолер, М. Станкевич. Павильон Канады на выставке ЭКСПО в Монреале. 1967

Башню так и не построили, трассу не проложили (кольцо – нынешняя «Трёшка» – прошло в конце концов южнее), несостоявшуюся площадь, которую долго украшала районная Доска почета, застроили в 2000-е годы – тоже вроде бы башней, но уже безо всяких признаков «леонидовщины». А Глеб Цытович «испортил себе некролог», построив в 2005 году сверхпомпезное здание Фундаментальной библиотеки МГУ, возвращающее архитектуру не к лучшим хрущёвским образцам, а к худшим брежневским.

Вид по Малой Калужской улице. 1980-е годы

46. Центральный дом художника (Новая Третьяковка) 1960–1979

АРХИТЕКТОРЫ Н. СУКОЯН, Ю. ШЕВЕРДЯЕВ, М. КРУГЛОВ, В. ВАСИЛЬЕВА, Г. МИХАЙЛОВСКАЯ, В. ГУТОРКИН

ул. КРЫМСКИЙ ВАЛ, 10 ПАРК КУЛЬТУРЫ, ОКТЯБРЬСКАЯ

Самый большой художественный музей страны, так и не ставший знаменем ее искусства

Никто и никогда не любил это здание. Художники звали «сараем», кураторы проклинали за неудобство, посетители сердились на духоту, что идти к нему долго и в гардеробы вечная очередь. Но в 2008 году на него покусилась Елена Батурина, девелопер и жена московского мэра Юрия Лужкова. По ее заказу сэр Норман Фостер спроектировал на месте ЦДХ «Апельсин» – разрезанный на дольки шар, офисно-жилой комплекс. И тут все к дому переменились. Одним примерещился в нем венецианский Дворец дожей, другим – вилла Савой Ле Корбюзье, третьим – нью-йоркский музей МоМА.

После бурной схватки от дома отступились, но идея не была случайной. Разговоры о «моральном устаревании» ЦДХ имели тот подтекст, что он не справлялся с ролью, которая ему выпала, – быть главным русским музеем современного искусства. Другого такого не было, а потребность в нем была сильна. Как на волне стремления 90-х к новому и светлому, так и на фоне моды на такие музеи, охватившей со второй половины тех же 90-х весь мир. Но в этой моде была новая важная тенденция: само здание становилось таким же объектом современного искусства, как и то, что в нем выставлено. А ЦДХ был не похож не то что на Музей Гуггенхайма в Бильбао (1996), с которого началась эта мода, но даже и на парижский Центр Помпиду (1977) – своего ровесника.

Хотя как раз в градостроительном отношении он вполне им близок: громадный объем, индифферентный к окружению. Более того, его вопиющая нейтральность являет собою логичное развитие доминировавшей в 1970-е годы концепции музея как white box’а – пустой белой коробки, идеально подходящей для экспонирования любого искусства (первым образцом которой как раз и был МоМА). ЦДХ же таков не только внутри, но и снаружи – что очень точно отражает проблематичность самого понятия современного искусства. Что это: авангард, Дейнека, «суровый стиль»? Советская власть этого не знала, да и относилась к современному искусству всегда с резонным подозрением.

Перспектива с видом на новую застройку ул. Димитрова. 1960-е годы

Генплан. А – здание Государственной картинной галереи, Б – Выставочный зал Союза художников. 1960-е годы

План 1-го и 2-го этажей

Кроме того, это было первое в СССР новое здание художественного музея, то есть абсолютный эксперимент, которому не на что было опереться ни в прошлом, ни в настоящем: в мире всего несколько новых музеев искусства – Фолькванг в Эссене (1956) да Гуггенхайм в Нью-Йорке (1959). Тем не менее, внутреннее пространство ЦДХ получилось сложное, разнообразное, гибкое, с залами большими и малыми (а также с возможностью их трансформации), с антресолями и галереями, с удобным конференц-залом. В залах преобладало естественное освещение, вертикальные мраморные жалюзи защищали от прямого света, а 40 шедовых фонарей с тройным стеклом были технологическим прорывом. Количество пустот, правда, зашкаливало – вполне в соответствии с советскими представлениями об интерьере общественного здания, где репрезентативности всегда больше, чем прагматики.

В перестроечные годы москвичи не обращали на это никакого внимания, ломясь на выставки Дали и Раушенберга, Юккера и Кунеллиса, Бэкона и Сен-Лорана. Но к середине 90-х стратегию white box’а перехватили супермаркеты, на которые ЦДХ стал отчаянно походить еще и потому, что начал сдавать свои площади под коммерческие выставки. Правда, многие из них (ежегодные выставки «Арх-Москва» и «Арт-Москва», книжная ярмарка non-fiction) во многом определяли культурный календарь города. Но были и другие – меховые салоны, выставки собак и кошек, которые нервировали любителя искусства, как возмущала его и продажа доморощенной живописи на открытой площадке рядом.

Хотя этот вернисаж логично продолжал идею преемственности – от старого искусства к новому, и далее – к самому современному. Изначально в комплексе должно было быть два корпуса: в одном должна была разместиться Государственная картинная галерея (советское искусство 1920–50-х годов), в другом – выставочные залы Союза художников, то есть искусство текущего времени. Потом пришли к единому зданию, куда хотели переместить Третьяковку целиком и даже уже расписали залы (причем Иогансон занимал столько же места, сколько Врубель, а Малевичем и не пахло). Наконец, решили разместить в здании только искусство советского времени, оставив дореволюционное в Лаврушинском переулке.

В русле планового советского хозяйства соединить музей и галерею было вполне логично: там – искусство отстоявшееся, тут – живое, трепещущее, а лучшее из второго плавно становится первым. Но Гертруда Стайн не зря считала, что музей не может быть одновременно и музеем, и современным. Как только СССР распался, сосуществование в одном здании двух институций стало проблематичным: ЦДХ начал зарабатывать, Третьяковка гордо хирела, обижаясь, что ее с этим зданием не идентифицируют. Не было прохода из одного музея в другой, а общий двор бездарно пустовал, являясь еще одним яблоком раздора. Кроме того, он не имел выхода к реке, хотя как парадную пристань с торжественным спуском к воде рассматривал ситуацию еще Алексей Щусев, проектируя на этом месте здание Академии наук. Он работал над ним 15 лет, при этом проект 1938 года предполагал башню, отдаленно напоминающую будущие высотные здания, а проект 1949 года – даже и не отдаленно.

А. Щусев. Проект здания Академии наук. 1939

Перспектива. 1960

Со смертью Щусева и переменой функции (Академию наук перенесли на Воробьёвы горы) проектирование перешло к ученикам Ивана Жолтовского, которые принципиально отказались от всякой высотности, рассматривая свой объект как «парковый павильон» – часть Парка искусств. Конечно, масштаб его был совсем не парковый, но он предполагал, что вдоль Якиманки вырастут глыбы жилых домов – и вполне соответствовал им. Да что там вдоль Якиманки! – весь центр в недалеком будущем должен был поменять масштаб: в Замоскворечье – небоскребы, на Волхонке – громада музея Ленина… Этого, слава богу, не случилось, а ЦДХ остался заложником выбранного масштаба. Но во всем остальном это была абсолютно классическая концепция: погрузить музей в сад со скульптурами, обнести его по периметру колоннадой, четко обозначить деление фасада на верх, низ и середину. Контраст же глухой плоскости третьего этажа, прорезанной лишь парой окон, с прозрачностью нижней части был радикален настолько, что первый конкурс на реконструкцию здания состоялся еще в 1974 году – за 5 лет до его открытия.

Попытки улучшить здание, приделав к его стенам рельефы (что предполагали эти проекты), понятны: 20 лет, которые строилось здание, советская архитектура шла от чистоты раннего модернизма к украшательству постмодерна, пустота стала пугать. А равно и современное советское искусство теряло «оттепельное» единство, размежевываясь на кондовое официальное, либеральный МОСХ и неофициальное, кончавшее «бульдозерной выставкой» или эмиграцией. Пришлось добавить и билетные кассы: изначально они не были запроектированы, поскольку открыться галерея должна была уже при коммунизме. Но вместо него пришел капитализм, и Юрий Платонов предложил превратить все стены в сплошной рекламный медиаэкран. Эта идея родилась в рамках очередного конкурса на реконструкцию здания (2001): пустота смущать не переставала. Но самой удачной затеей оказалось преображение не здания, а окружавшей его территории. Открытие внутреннего дворика (2015), реконструкция парка «Музеон» (бывшего Парка искусств) и Крымской набережной (2013) так удачно насытили жизнью пустоту вокруг ЦДХ, что сегодня и само здание кажется не унылым «сундуком», а тающим в Москве-реке куском сахара.

Проект оформления фасада. 1975

Эскизы к проекту внутреннего двора и главного вестибюля. 1974

P. S. В 2017 году главная художественная «коммуналка» страны таки прекратила свое существование: здание целиком было передано Третьяковской галерее. Что, с одной стороны, знаменовало логичную победу искусства над меховыми салонами, а с другой – столь же логичное для своего времени вытеснение частного бизнеса государством. Резко уменьшившееся количество «нянек» позволило начать комплексную реконструкцию «дитяти»: ее проект заказан не просто мировой звезде, но главному ценителю архитектуры модернизма – голландцу Рему Колхасу. Что позволяет надеяться, что результат окажется не менее успешным, чем колхасовская же реконструкция кафе «Времена года».

47. Универсальный спортивный зал «Дружба» 1976–1979

АРХИТЕКТОРЫ Ю. БОЛЬШАКОВ, Д. ТАРАСЕВИЧ, В. ПОНТРЯГИН, Д. СОЛОПОВ, В. МАКСИМЕНКО, И. РОЖИН

КОНСТРУКТОРЫ Ю. РОЗОВСКИЙ, Л. ХАРИТОНОВ, Г. ЛЬВОВ, Э. ЖУКОВСКИЙ, В. ШАБЛЯ

ЛУЖНЕЦКАЯ наб., 24, стр. 5 ВОРОБЬЁВЫ ГОРЫ

Один из самых оригинальных примеров применения объемных железобетонных конструкций, известный в народе как «черепаха»

В отличие от большинства сооружений Олимпиады-80, ставших доминантами в своем окружении, зал «Дружба» встроен в сложившийся ансамбль стадиона «Лужники». Чтобы избежать невыгодного контраста для остальных сооружений главного стадиона Москвы, построенных в переходных формах середины 1950-х, его отодвинули в дальний угол, за трассу Комсомольского проспекта. Новый зал сделали центричным и с мерным круговым ритмом, повторив в общем виде композиционный принцип Большой спортивной арены, – не зря в проекте принял участие ее создатель, уже очень пожилой Игорь Рожин. Расчет на виды с метромоста и противоположного высокого берега реки заставили авторов сосредоточиться на выразительности «пятого фасада». Он же, впрочем, и единственный – бетонная скорлупка обнимает объем, не делая различий между крышей и стенами.

Советским архитекторам и в особенности инженерам-строителям давно хотелось потягаться с маэстро железобетона Пьером Луиджи Нерви, но разрешение на использование нестандартных конструкций удавалось получить исключительно редко. Олимпиада стала достаточным поводом для такого исключения. Малый дворец спорта в Риме, построенный Нерви к Олимпиаде 1960 года, принадлежит к числу наиболее часто публиковавшихся в СССР зарубежных сооружений. «Дружба» устроена по тому же принципу сборно-монолитного купола, но, конечно, с отличиями. Центральной части, составленной из плоских железобетонных плит, придана форма не круга, а квадрата со скругленными углами, а окружающие его складчатые элементы по форме напоминают лодку.

Результат получился неожиданно забавным и зооморфным: «Дружбу» стали называть «морской звездой», «черепашкой» и «крабом». Промежутки между упирающимися в землю (на самом деле, конечно, в фундамент) концами объемных элементов застеклены, как и у Нерви. Но вот итальянское качество строительства оказалось недостижимо – даже к Олимпиаде. Вблизи «Дружба» совсем не так хороша, как с дистанции, – зрелище неряшливых стыков остекления, грубых швов и корявой поверхности бетона нравится только заядлым ценителям индустриальной эстетики. Пандусы и лестницы, ведущие к входам в вестибюль, нарушают цельность формы, но, пожалуй, поддерживают органические ассоциации – из-под панциря высовываются лапы. При этом симметричные пандусы заворачиваются неожиданно барочным овалом, перекликающимся, ни много ни мало, с площадью Св. Петра в Риме, городе, где находится и «Палаццетто делло спорт» Нерви.

П.Л. Нерви. Малый дворец спорта в Риме. 1960

Вид со здания Академии наук. 1980

Внутри удалось создать трансформируемое пространство, о чем мечтал еще Мельников – тоже, кстати, не пренебрегавший барочными цитатами. В верхнем уровне находится демонстрационный зал, где во время Олимпиады проходили соревнования по волейболу среди женских команд. Его площадка 42 на 42 метра вмещает два корта, на которых одновременно может идти игра. Полная вместимость трибун – 3960 мест. В обычное время часть трибун задвигается, оставляя «всего» 1800 мест, а площадка увеличивается, давая возможность заниматься множеством видов спорта. Под трибунами располагаются гардеробы и буфеты для зрителей, работающие во время крупных соревнований, но способные компактно складываться, расширяя пространство кольцевого вестибюля фойе для устройства дополнительных тренировочных площадок. Наконец, внизу, под ареной спрятаны четыре тренировочных зала со всей инфраструктурой, а к ним на уровне земли примыкают раздевалки, душевые и буфеты для тех, кто занимается спортом на открытой территории «Лужников».

Ситуационный план

Разрез, план

Интерьер зала. 1980

По всему получается, что универсальный зал, сейчас больше всего востребованный теннисистами, посетителями катка и бегунами, – едва ли не самый приспособленный к современной жизни объект московской Олимпиады. Тем не менее, периодически обсуждаются планы сноса бетонной «черепашки», вошедшей во все учебники, ради сооружения на ее месте чего-то более прибыльного.

Интерьер фойе. 1980

48. Футбольно-легкоатлетический манеж ЦСКА 1976–1979

АРХИТЕКТОРЫ Ю. КРИВУЩЕНКО, А. ЧЕКМАРЁВ, Д. РАГОЗИН, Г. АНТИМОНОВ

ИНЖЕНЕРЫ В. САМСОНОВ, А. РАДЧЕНКО, А. ЛИФШИЦ, Н. ЗЕНИН, Е. ЛЕБЕДЕВА

КОНСТРУКТОРЫ ПЕРЕКРЫТИЯ П. ТРОИЦКИЙ, И. РУЖАНСКИЙ

ЛЕНИНГРАДСКИЙ ПРОСПЕКТ, 39, стр. 1 АЭРОПОРТ

Первый шаг архитектуры на бывшее летное поле Ходынского аэродрома символичен: модернизм пришел сюда плавными формами корбюзианской Ассамблеи в Чандигархе

Спортивный городок ЦСКА возник на Ленинградском проспекте случайно. Его первый объект, крытый бассейн, построил на начале 1950-х рядом с военным аэродромом Василий Сталин. Командующий ВВС Московского военного округа хотел таким образом сделать приятное своей возлюбленной, пловчихе-чемпионке Капитолине Васильевой. Через несколько месяцев после смерти Иосифа Сталина Василия обвинили, среди прочего, в растрате государственных средств на сооружение бассейна и приговорили к восьми годам тюрьмы.

Дело, однако, было сделано, и в 1958-м к бассейну присоединился гимнастический зал, переделанный из авиационного ангара, в начале 1960-х – Ледовый дворец (в 1991-м его заменили на новый), в 1966-м Дворец тенниса, в 1971-м Дворец тяжелой атлетики. Проектированием всех трех дворцов руководил Юрий Кривущенко, ветеран войны, с момента окончания МАРХИ в 1950-м году трудившийся в Центральном проектном институте Минобороны. Несмотря на название, постройки эти по-армейски скромны и лаконичны, зато по смелому изгибу свода Дворца тенниса, позволяющего запускать «свечки» на 18 метров, заметно, что Кривущенко не зря учился у бывшего конструктивиста Михаила Барща.

План 1-го и 2-го этажей. Поперечный разрез

Макет

Но при подготовке к Олимпиаде была дана установка: одной функциональности недостаточно, нужна выразительность. Кривущенко отреагировал с солдатской дисциплиной. В композиции Универсального спортивного комплекса (Ю. Кривущенко, Г. Шерман, А. Андрющенко и др.) по-барочному избыточно соединяются находки современной западной архитектуры. На главном фасаде позаимствованные у нью-йоркского Музея Уитни (Марсель Брейер, 1966) нависающие друг над другом уступы перерезаны тремя динамично отогнутыми плоскостями, за которыми спрятаны лестничные башни (привет Швейцарскому павильону Ле Корбюзье в Париже), а на боковых вводятся еще мотивы выдвинутой вперед рамы, поднятой над кровлей «диспетчерской будки», трехмаршевых крылец…

Ле Корбюзье. Ассамблея в Чандигархе. 1962

В футбольно-легкоатлетическом манеже тоже намешано немало цитат, в основном из позднего Ле Корбюзье. Но здесь положение спасает изогнутая кровля, своим мощным выносом подчиняющая и объединяющая спорящие между собой второстепенные элементы. Длина – 320 метров – и облицовка выгнутой поверхности козырька золотистым алюминием определяют впечатление от здания.

Фото 1980 года

Пластикой козырька здание перекликается с Законодательной ассамблеей Корбюзье в Чандигархе, но здесь форма отражает совсем иную конструкцию: безопорное перекрытие с огромным, 84 метра, пролетом. Внутри здание устроено вполне рационально, но необычно: футбольное поле и легкоатлетический манеж поставлены на одной линии, между ними – 6-этажный блок для обслуживания спортсменов с небольшим внутренним двориком, вспомогательные помещения вписаны под трибунами, вмещающими 12 000 зрителей, но расположенными только с одной стороны от спортивных площадок, благодаря чему с противоположной стороны осталось место для обширного остекления. Между трибунами и наружной стеной тянутся два светлых фойе с лестницами, ведущими к верхним ярусам сидений и кабинам судей, комментаторов, телеоператоров. Ярус кабин проявлен на фасаде преувеличенной пластикой, опять заставляющей вспомнить одновременно Брейера и Корбюзье. Но размер здания позволил оставить между облицованными камнем выступами довольно много стекла, создающего связь между внешним и внутренним пространством. Москвовед Лев Колодный описал непривычный для спортивного сооружения эффект такими словами: «Стены из белого камня и стекла со стороны поля выглядят театральной сценой, где на зеленом ковре цвета майской травы мы видели олимпийские состязания. Под одной крышей – футбольное поле и легкоатлетический манеж. Иду вдоль прозрачной стены. С одной стороны ветер, снег, а с другой – зеленый ковер, бордовые беговые дорожки, красные и желтые трибуны».

Светильники в фойе

Это все до сих пор так: консервативные армейцы сохранили почти в неприкосновенности интерьеры, включая оригинальные латунные светильники фойе. Другой вопрос, что видят это только те, кто использует здание по прямому назначению. Мимо, как Лев Колодный, никто не ходит. Постановка столь амбициозного здания в глубине застройки за Ленинградским проспектом кажется необъяснимой, если не вспомнить, что по генплану 1971 года здесь должно было пройти четвертое кольцо. Футбольно-легкоатлетический манеж и Аэровокзал [11] должны были оформить две стороны площади у пересечения кольца и проспекта – потому и длина у этих зданий одинаковая.

49. Пресненские бани 1972–1979

АРХИТЕКТОРЫ А. ТАРАНОВ, Л. КОЛОСКОВА, В. ГИНЗБУРГ

ИНЖЕНЕРЫ Л. НЕФЁДОВА, С. СИМОНОВА

СТОЛЯРНЫЙ ПЕРЕУЛОК, 7 УЛИЦА 1905 ГОДА

Скупые мужские радости, воспетые фильмом Рязанова и благословленные сибаритом Брежневым, материализованы в уютном здании, намекающем на древность темы

Старое здание Пресненских бань в стиле модерн, неожиданно изысканное для такого жанра, выстроил в 1900 году Иван Машков, увенчав его, так же как и главное свое детище (доходный дом «Сокол» на Кузнецком Мосту), майоликовым панно. В 1980 году здание, мешавшее расширению улицы Красная Пресня, снесли, а на его месте мастерская Владимира Гинзбурга выстроила здание Венгерского торгпредства. Но утрату та же мастерская честно компенсировала новым зданием бань уже в другом конце улицы – с окном, почти таким же по форме, как то майоликовое панно с лебедями.

Правда, размером оно в три раза больше, по краям не оплывает и вообще напоминает скорее круглые окна гаражей Мельникова и типографии Эль Лисицкого. В 1920-е, когда слово «гигиена» так же популярно, как «электрификация», бани переживают расцвет. Александр Никольский проектирует в Ленинграде громадные комбинаты по очищению тела и души, включающие в себя помимо бань бассейны, солярии и парки. Строится все, конечно, в урезанном виде, а потом, с экспансией ванн, начинает казаться, что бани и вовсе скоро отомрут. Зачем вообще баня, думает в 1929 году герой Маяковского, когда теперь у каждого «в комнате лето и Волга – только что нету рыб и пароходов».

Л. Кан. Институт управления в Ахмедабаде. 1963

Следующие полвека проблема кажется закрытой, все чисты и опрятны, как пионеры на линейке, а бани строят редко, и то лишь типовые. Но 1 января 1976 года оказывается, что «пошел в баню» это не только ругательство, но и традиция. «Сам процесс мытья, который в бане выглядит как торжественный обряд, в ванной – просто смывание грязи!» – банная субкультура вываливается на телеэкраны страны в виде четырех выпивающих философов, завернутых в простыни, как в тоги. И ровно такое же настроение у новых Пресненских бань – римское. Здесь не смывают грязь, здесь торжественно ступают под арками, чтобы возлечь на полок, затем погрузиться в просторный бассейн, а потом с чашей в руках прошествовать в лоджию… «Не в театре, – говорю!» – возмущался в бане герой Зощенко, но здесь именно что театр. И пусть набор радостей поскромнее, чем в термах Каракаллы (кроме бань с бассейном, имеются чайный зал, пивной бар, парикмахерская и массажные комнаты), но движение к гармонии духа и тела – то же, что и у авангардиста Никольского.

Интерьер.

Общий вид. 1980-е годы

Кстати, из дефицитного красного кирпича в Москве в эти годы строится только одно общественное здание – и это как раз театр, Театр на Таганке [59]. В банях же кирпич удается пробить под флагом революционного цвета Пресни. Но это все для отвода глаз, вдохновляется Андрей Таранов архитектурой Луиса Кана и особенно его Институтом управления в Ахмедабаде (1963), где такие же большие круглые окна и кирпичные арки. Кладка «растет» прямо из земли, без цоколя и отмостки, создавая ощущение единства материала – что характерно уже для европейского брутализма. Но авторы возрождают и забытые местные приемы: распушка (изменение профиля стены) и нестандартная «тычковая» кладка (торцом кирпича наружу) придают фасадам рельефность и глубину. А круг окна «опрокидывается» на землю кругом того же размера, ограждающим растущий дуб… Увы, в погоне за полезной площадью стекло в 2000-е годы выдвинули вперед, заподлицо со стеной, ликвидировав не только лоджию, но и ощущение многомерности пространства.

Ощущение глубины жизни уходит в эти годы повсеместно, но именно баня остается тем уникальным заведением, где еще могут встретиться министр и работяга, академик и бандит. А криминальный авторитет Отари Квантришвили был убит ровно на входе в эти бани… Куда более оптимистическая история имеет место на Байкало-Амурской магистрали. БАМ строит вся страна, а Тынду – его столицу – строит, естественно, столица. Поэтому в 1970–80-е годы здесь возникают микрорайон Сокольники, улица Мосфильмовская, кафе «Арбат», а главная улица города нарекается Красной Пресней: на дворе как раз 70-летие Первой революции. И бани города Тында строятся ровно по тому же проекту, который осуществлен в Москве. Только стены потолще. И лоджию не испортили, невзирая на суровый климат.

50. Гостиница «Космос» 1975–1979

АРХИТЕКТОРЫ В. АНДРЕЕВ, Т. ЗАИКИН, В. СТЕЙСКАЛ, О. КАКУБ, П. ЖЮГЛО, С. ЭПШТЕЙН

ИНЖЕНЕРЫ В. КАНДАУРОВ, И. САМСОНОВ, Н. ИВАНОВ

ПРОСПЕКТ МИРА, 150 ВДНХ

Суперсовременная гостиница, с которой началось проникновение в СССР стиля хай-тек, построена к Олимпиаде-80 совместно с французскими архитекторами

Про «Космос» часто говорят, что это «первый хай-тек в СССР». Действительно, у отеля есть много общего с шедеврами этого стиля: высота, необычная форма, металлическая облицовка. Более того, поскольку хай-тек – это не набор формальных признаков, а искусство как производная от технологий, то «Космос» кажется им почти всерьез. Уже сама стройка выглядела крайне необычно. Прямо на стройплощадке работал бетонный завод. В опалубке бетон разогревали инфракрасными облучателями. Вместо закладных деталей использовали болтовые соединения. И т. д.

В результате отель построен не только быстро (за три года), но и качественно: это единственное здание в этой книге, которое в постсоветские времена не претерпело серьезных изменений. Столь же прогрессивно оно функционировало: впервые в отечественной практике в здании появились трехкамерные стеклопакеты, а система датчиков по всему фасаду следила за прогревом его частей и регулировала температуру в номерах. Среди сугубо жанровых инноваций был бельепровод (чистые простыни по почте!), пластиковые карты-ключи (безналичные расчеты в пределах гостиницы), квазиэлектронная АТС для конференц-связи и первый в советских гостиницах боулинг.

Планы типового и 1-го этажей

Но вся эта инновативность была, увы, не частью общего движения вперед (почему отель и остался уникальным в своем роде), а разовой акцией, которая имела сугубо политическую подоплеку. Качество здания обусловлено тем, что проектировали его совместно с французскими зодчими, а возводили – югославские строители. Это был первый (после Центросоюза Корбюзье) опыт совместной работы с архитекторами из капиталистического мира, который возобновится только после перестройки, да и то без больших успехов. Иностранцев будут непрерывно приглашать все 2000-е годы, пытаясь повысить качество архитектуры (а заодно и цену недвижимости), но как будто бы для того, чтобы по-шукшински «срезать». Но в тот момент на Францию всерьез уповали как на главного друга из каплагеря. А друзья – в ситуации разгорающейся «холодной войны» – были очень нужны. И поэтому открывать гостиницу 18 июля 1979 года приедет Джо Дассен, слава которого в СССР куда громче, чем на родине. А первым представителем капстраны среди интернациональных космических экипажей тоже станет француз.

Е. Левинсон. Дом Ленсовета на Карповке в Ленинграде. 1935

Вид с юга. 1980-е годы

Космос долго был главной советской гордостью, но за 20 лет романтический ореол поистерся. Детей больше не называют Урюрвкосами («Ура, Юра в космосе»), а пельменные – «Невесомостью». «Космос» стало можно курить, космос как гостиница – тоже, конечно, симптом девальвации, но по-другому и не назовешь, когда напротив – обелиск его покорителям, а изо всех окон видна «ракета» Останкинской башни. Окрестности продиктовали не только название, но и форму отеля: его полукруг должен был отвечать полукругу главного входа на ВДНХ и замыкать собою ее ось. Однако так его поставить не получилось: с юга участок подпирала улица Космонавтов (застроенная отнюдь не опрометчиво, а в полном соответствии с трассировкой Паркового кольца генплана 1935 года), а придвигать «Космос» вплотную к проспекту Мира тоже не хотелось. Поэтому здание сместилось вбок, утащив за собою и ось симметрии, поскольку само по себе было очень мощной формой с ярко выраженной центрической композицией. Чем, казалось бы, испортило сталинский ансамбль, но на самом деле пыталось лишь утвердить новую систему координат, вполне сообразуясь с духом старой.

Вид со стороны ВДНХ. 1980-е годы

Потому что сама эта форма (в народе тут же получившая имя «полстакана») была куда больше «про» здание Кабмина в Киеве (1938), дом Ленсовета на Карповке (1935), Дом архитекторов на Ростовской набережной (1938), чем «про» хай-тек. Вроде бы необычная, она имела в прошлом столь мощные прообразы (вплоть до русских усадеб), что с легкостью глушила все «современное» и «западное», что было в «Космосе». И совершенно логично, что в здании нет всего того, чем на самом деле прекрасен хай-тек (который, хотя и производная от технологий, но все же искусство), – артистизма, ироничности, романтизации техники, обнаженности конструкций и щеголянья ими. Не менее логично, что в гостинице разместился штаб «темных» в кинофильме «Дневной дозор» (2005), а по ее фасаду проносится Mazda Жанны Фриске. Кульминационный кошмар фильма весьма невнятен (стены прошивают пули, все сыпется и рушится, город погружается во тьму, а по его улицам катится колесо обозрения ВДНХ, давя всех подряд), но хорошо отражает тот эсхатологический ужас, который связывается ныне с техническим прогрессом и покорением неведомых глубин и высот.

Интерьеры номеров

51. Детский музыкальный театр Наталии Сац 1967–1979

АРХИТЕКТОРЫ А. ВЕЛИКАНОВ, В. КРАСИЛЬНИКОВ, В. ОРЛОВ

ИНЖЕНЕРЫ С. БЕЛОВ, Ю. ГУРОВ

ПРОСПЕКТ ВЕРНАДСКОГО, 5 УНИВЕРСИТЕТ

Модернистские объемы упакованы в такое количество скульптуры, что здание выглядит образцовым постмодернизмом

По идее, три слова, служащие наименованием этого объекта, должны бы объяснить всю его экзальтированность. «Театр» – поэтому все так эмоционально и условно. «Музыкальный» – значит, все еще «страньше», чем просто «театр»; значит, надо отдать должное ритму, мерности, контрапунктам. «Детский» – значит, можно вообще все, и чем причудливее – тем лучше. Многое объясняет и четвертое слово: «Сац». Первый в мире детский театр легендарная женщина создала еще в 1918 году. Потом было еще 5 театров (и ссылка в промежутке), а в 1965 году Наталия Сац основала первый в мире Детский музыкальный. Дома у ДМТ долго не было, и «тогда Н.И. Сац положила на стол Министра культуры заявление, в котором уведомляла, что, если не будет найден выход из этой ситуации, она отказывается от руководства созданным ею театром».

План 1-го этажа

Генплан

Боевая Наталия Ильинична была соавтором своего театра ничуть не меньше, чем Юрий Любимов – своего. А если верить Александру Великанову, который написал об истории строительства ДМТ целую книгу, то и больше. Именно она настояла на том, чтобы 6-тонная птица с арфой была взгромождена на главную башню безо всякой связи с композицией здания. Зато она связала ДМТ с МХАТом и его легендарным спектаклем «Синяя птица», музыку к которому написал отец – Илья Сац. Увы, такого рода капризов, колечек и побрякушек оказалось тут слишком много, они длинной вереницей пошли за синей птицей и растерзали здание, как мелкие пираньи. И трудно за этим ворохом драгметалла разглядеть архитектуру, которая сама по себе вполне убедительна.

Место театру досталось отменное: между цирком [25] и Дворцом пионеров [7], то есть в самом средоточии институционализированного детства. Недалеко от метро, да еще в парке, в 150 метрах от проспекта, от которого здание удачно отгорожено зеленью. Главный вход надо еще угадать, но все подходы тщательно обустроены: фонтаны, бассейны, мощение. Здание стелется горизонталью, выстреливая вверх три башни, которые образуют красивый пространственный треугольник. Башни отмечают главные площадки ДМТ, но при этом еще и вторят круглости цирка, не пытаясь при этом его переиграть: он и крупнее, и на более высоком месте. А еще это первый в Москве театр, не связанный по рукам и ногам реконструкцией старых построек – как МХАТ [29], Таганка [59] или Кукольный. Отсюда простор для фантазии – и она не замедлила развернуться. Ведь как надо строить (играть, писать) для детей? Ответ приписывают то Станиславскому, то Льву Кассилю: «Как для взрослых, только лучше!»

Кафе

Действительно, театров такого назначения (и таких при этом огромных) в мире никогда не строили (да и сегодня не строят). Правда, ТЮЗов (театров юного зрителя) в СССР спроектировано уже немало, но ДМТ это никак не помогло: здесь все абсолютно оригинально. Авторы мудро развели зрительскую и служебную части театра по двум параллельным «брускам». Сцена впервые в мировой истории получила три портала. Главный зал развернули по диагонали, в результате его боковые стены оказались под углом 90 градусов друг к другу – и асимметричное пространство зала стало удивительно уютным. Здесь почти нет прямых линий: криволинейны стены, парапеты балконов, акустические панели потолка – в чем консультант проекта Владимир Быков (соавтор первого в мире здания театра для детей, ленинградского ТЮЗа, 1962) уловил дух не модерна даже, а барокко.

Фойе

Эта диверсия потянула за собой разрушение и других стереотипов, что было весьма педагогично: ребенка надо удивлять. Привычное течение зрителей по оси «гардероб – фойе – зал» сломано: поднимаясь из гардероба по парадной лестнице, они должны развернуться на 180 градусов (чтобы попасть в фойе), а своего рода «шарниром» служит ротонда, где говорят о музыке и где щебечут живые птички (Сац считала, что никто не поет лучше них). При этом двусветный вестибюль пересекают мостики, где еще до начала спектакля начинается представление – почти как на Таганке. А сплошь стеклянная стена фойе выходит во внутренний дворик, где тоже предполагались некие действа, для чего на улице сделан амфитеатр (здесь же и самый красивый фасад ДМТ – бруталистский, с полукруглым балкончиком и мощным пандусом, который ведет к мастерским).

Зрительный зал

Но, увы, все точные решения архитекторов (перетекающие друг в друга пространства, невысокие потолки, широкие лестницы, многосветность, мостики, ротонды и прочие сюжеты, превращающие театр в городскую улицу) были безбожно заиллюстрированы скульпторами и художниками. Роспись мебели буфета – хохлома, стены «музыкальной шкатулки» – палех, а фрески в ротонде сделаны по эскизам Георгия Гольца его дочерью Никой (но это единственное, что выглядит пристойно)… Скульптура же – так просто празднует свой триумф. Все уставлено и увешано работами Вячеслава Клыкова: в фойе – Орфей, Боян, Лель, во дворе – «Бегущая по волнам», на крыше – птица (Сац, кстати, хотела, чтобы ее и вовсе делал Церетели). Да еще трубадуры на фасаде, для которых были придуманы пять порталов, символизирующих обращенность театра к городу и миру.

Г. Саевич. Уголок Дурова. 1980

Общий вид. 1980-е годы

Всю эту изобразительность с ее архаичной натуралистичностью пытались оправдать детским восприятием, а ее измельченность – детским же масштабом. Мол, не только «лучше», но и «мельче», «понятней», «популярней». Но такого рода сюсюканья (и такой в результате фальши) не позволяла себе ни советская детская литература, ни книжная иллюстрация, ни кино, ни мультфильмы. А «музыкальный театр» – это две условности, помноженные друг на друга, которые в сумме вызывали у власти панику непонимания и требовали обязательного перевода, пересказа. И если цирк рассказывает о себе метафорично, одним взмахом складчатой кровли, напоминающей шапито, то ДМТ многословен, подробен, даже болтлив. При этом от Уголка Дурова (1980), где те же дети, звери, цилиндры и скульптуры на крышах, он отличается размахом. Тот, конечно, провинциальней и нелепей, но при этом камернее и душевнее, а это все же дворец. Как будто подсознание заказчика (да и архитекторов) выплеснулось наружу, как в «Сталкере»: хотели «как лучше» и «для детей», а поставили себе памятник.

52. Велотрек 1976–1979

АРХИТЕКТОРЫ Н. ВОРОНИНА, А. ОСПЕННИКОВ, А. ГАГКАЕВ, А. ВОРОНЦОВ

ИНЖЕНЕРЫ В. ХАНДЖИ, Ю. РОДИЧЕНКО, М. САВИЦКИЙ, В. БОРОДИН, И. ЛИСИЦЫН

КРЫЛАТСКАЯ УЛ., 10 КРЫЛАТСКОЕ, МОЛОДЁЖНАЯ

Самое интересное сооружение московской Олимпиады, в котором хитроумная конструкция решает необычные функциональные задачи и создает выразительный образ

Велотрек в Крылатском – редкая по гармоничности вещь, среди построек советского модернизма даже исключительная. При немаленьких размерах (длина по продольной оси – 168 метров) он идеально вписывается в ландшафт благодаря мягким изгибам кровли над эллиптическим основанием. Ландшафт, впрочем, тоже в большой степени рукотворный: низина в Крылатской пойме Москвы-реки была болотистой, и хотя часть лишней воды ушла в гребной канал, при подготовке к Олимпиаде пришлось еще вырыть большой пруд, а на осушенную часть подсыпать земли. Образовался приятный глазу холмистый рельеф, основа и для крытого велотрека, и для открытой трассы длиной 12,5 км.

Поперечный и продольный разрезы. План

Сначала, впрочем, и велотрек хотели делать открытым, с одним лишь защитным козырьком, но амбиции победили. К Олимпиаде Москва получила самый большой велотрек в Европе – с длиной дорожки треть километра. Сооружение, после игр перешедшее профсоюзам, проектировал профильный институт – НИиПИ объектов культуры, отдыха, спорта и здравоохранения. Ни один из авторов-архитекторов до тех пор себя ни в чем заметном не проявил. Зато за конструктивную часть отвечал известный инженер Виктор Ханджи, за плечами у которого была уже работа над конструкциями Останкинской башни [13], Гидропроекта [16] и многих других сложных проектов. Он и был, по большому счету, создателем велотрека.

Условия задачи были таковы: наилучшее из возможных полотно трека; трибуны на 6000 зрителей вдоль длинных сторон (на коротких трек наклонен до 42°, зрителям не было бы ничего видно); перекрытие без промежуточных опор, обеспечивающее оптимальный внутренний объем. Сразу было решено, что перекрытие будет мембранным, как у олимпийского стадиона в Токио, построенного в 1964 году Кензо Танге. Насколько сильное впечатление Танге произвел на советских архитекторов, можно судить хотя бы по тому, что советский павильон на Всемирной выставке в Осаке 1970 года был явным парафразом легкоатлетического манежа, «гимназиума», построенного им к той же токийской Олимпиаде. Но эффектный сдвиг и высокие «коньки», отсылающие к классической архитектуре Японии, в советском спортивном сооружении были недопустимы. Танге критиковали за расточительность в угоду форме и свой вариант решили сделать компактнее и ниже.

К. Танге. Стадион в Токио. 1964

Сначала Ханджи пробовал рассчитать конструкцию, в которой мембраны были бы натянуты на вантах, как у Танге, но потом нашел более простое и надежное решение. Срединный хребет кровли образован двумя близко поставленными пологими арками, а противоположные края мембраны закреплены на низко наклоненных, упирающихся в края трибун боковых арках. Сама мембрана образована стальными листами толщиной всего 4 мм, но постройка оказалась дорогой, потому что из стали сделаны и опорные арки. В любых других обстоятельствах они бы были железобетонными, но строители заявили, что в таком случае не смогут гарантировать безопасность неиспытанных конструкций. Времени на испытания и длительные обсуждения не было, и велотреку был выделен необходимый металл. Высокий статус объекта помог получить и высококачественную древесину сибирской лиственницы для покрытия трека, и все современные инженерные системы, включая кондиционирование, без которого в Союзе обычно обходились.

Общий вид. 1980

И всё. Архитекторам осталось только расположить ленту окон на таком уровне, чтобы из них был виден идиллический пейзаж, вписать все службы в подтрибунное пространство и развести входы для зрителей (с верхнего уровня склона) и для спортсменов (снизу от пруда).

Велотрек получился первоклассным. И во время Олимпиады, и после нее на нем было установлено множество мировых рекордов. Правда, не все победы были честными: как впоследствии выяснилось, во время выступления велогонщиков из ГДР, главных соперников нашей команды, на уровне трека выключали кондиционер, и результаты немцев оказывались хуже ожидаемых.

Интерьер. 1980

Идеология строек московской Олимпиады требовала, чтобы все объекты потом долго служили городу и обладали известной гибкостью использования. Из-за этого пространство внутри трека заполнили площадкой для легкой атлетики. Но в условиях рыночной экономики этого оказалось недостаточно: для концертов велотрек не подходит, рынок в нем не устроишь, да и детей из спортшкол тренироваться не пустишь, если не отказаться от проведения серьезных соревнований в будущем. Велотрек удалось пока спасти от разрухи, угрожавшей ему в 1990-х, но будущее его не ясно, ведь подобные сооружения окупаются только в странах, где велогонки – часть национальной культуры.

Но качество архитектуры тут ни при чем. Велотрек – удивительный пример того, как форма, следуя функции, в самом деле рождает красоту.

53. Онкологический центр 1972–1979

АРХИТЕКТОРЫ И. ВИНОГРАДСКИЙ, В. ОРЛОВ, Е. БЕКРИЦКИЙ, В. АНТОНОВ

ИНЖЕНЕРЫ М. БЕРКЛАЙД, В. ХАНДЖИ, С. ХАДЖИБАРОНОВ, М. МАЛАХОВ, В. ОСТАШКЕВИЧ, Г. ГРЕМУШКИН, М. САВИЦКИЙ

КАШИРСКОЕ ШОССЕ, 24 КАШИРСКАЯ

Неожиданно экспрессивная для больницы образность как во внешней архитектуре, так и в интерьерах. Архитектура здесь призвана помочь борьбе с болезнью и страхом смерти

Игорь Виноградский, начавший свою профессиональную деятельность в отделе новой техники Моспроекта, за свою жизнь создал немало новаторских сооружений начиная с первых модернистских павильонов в Сокольниках [80], спроектированных совместно со старшим товарищем, вхутемасовцем Борисом Виленским. В 1968 году он стал первым директором Института по проектированию объектов культуры, отдыха, спорта и здравоохранения. Спроектированный им комплекс Всесоюзного онкологического научного центра АМН СССР показывает, что и в 1970-х он не утратил способности чутко улавливать изменения мирового архитектурного дискурса. Речь идет не о подражании. Как строго модернистское кафе «Времена года» [15] было оригинальным по своему функциональному и художественному решению, так и Онкоцентр стал весьма необычным высказыванием «говорящей архитектуры». Не приходится сомневаться, что Виноградскому были знакомы труды теоретика постмодернизма Роберта Вентури – хотя бы фрагменты книги «Сложности и противоречия в архитектуре», опубликованные на русском в 1972 году в знаменитом сборнике «Мастера архитектуры об архитектуре». Сам проект Онкоцентра доказывает, что Виноградский усвоил и «Уроки Лас-Вегаса», ведь башня с планом в виде стилизованной живой клетки – типичное здание-утка, самой формой сообщающее о своем назначении.

Фото 1980-х годов

План типового этажа башни

Совсем непохожий на стандартные советские больницы, комплекс выделяется в застройке своими изогнутыми длинными (600 метров!) корпусами и 24-этажной округлой полосатой башней. Бастион борьбы со страшной болезнью сигнализирует о своем присутствии на всю округу.

Макет

Самое же поразительное – интерьеры центра. Находящиеся в башне палаты и распределенные по пяти- и семиэтажным корпусам операционные, лаборатории и кабинеты подчиняются, разумеется, медицинским требованиям, но вот все общественные помещения – вестибюли, лестницы, холлы – необычайно драматичны. В публикациях 1970-х годов говорилось, что авторы проекта ставят своей целью «создание благоприятной атмосферы для улучшения психологического состояния больных». Виноградский стремился воздействовать архитектурой на эмоции пациентов, чтобы помочь исцелению, но важнейшая тема этих торжественных интерьеров – близость смерти. В советской больнице не могло быть церкви, однако пространственные и световые эффекты придают многим помещениям центра сходство с храмом. Место алтарных образов и витражей занимают гобелены литовских мастеров, умевших зашифровывать религиозные символы в абстрактных композициях с названиями вроде «Покос» или «Прорыв».

Ритуальный зал. 1980-е годы

Внутренний дворик. 1980-е годы

В планах двух небольших корпусов комплекса отчетливо прочитывается равноконечный крест – символ медицинской помощи, не потерявший связи со своим христианским первоисточником. В одном из них находится блок питания, в другом – отделение лучевой терапии. Пища и радиация выводятся из материалистического контекста в сферу христианской метафизики.

54. Дворец спорта «Динамо» 1976–1980

АРХИТЕКТОРЫ И. МИХАЛЁВ, Е. РОЗАНОВ, В. МИЛАШЕВСКИЙ

ИНЖЕНЕРЫ Ю. ГЕРЧИКОВ, Д. ЛЕОНТЬЕВ, В. ТРАВУШ, Ю. ФРИДМАН

ул. ЛАВОЧКИНА, 32 РЕЧНОЙ ВОКЗАЛ

Самый яркий образец московского брутализма, чья тяжеловесная скульптурность обусловлена (но не оправдана) оригинальным покрытием

Дворец строили на месте пруда, за околицей бывшей деревни Аксиньино. Но изначально намеревались возвести его на берегу Химкинского водохранилища – поэтому ребра здания похожи на шпангоуты корабля: авторам «хотелось, чтобы здание напоминало по форме струг или ладью». А рядом стоял шикарный памятник 1930-х годов – водный стадион «Динамо», соседство с которым определило не только название, но и сверхидею трибун как образного начала. Обозначенные в объеме здания мощными консолями, они, естественно, напоминают и конструктивистский клуб имени Русакова. А вот по части перекрытия дворец уже абсолютно оригинален: здесь впервые в московской практике применена система раскосных висячих ферм с предварительно растянутыми поясами, шарнирно соединенными в середине. Конечно, 5 тысяч его зрителей – не чета 45 тысячам спорткомплекса «Олимпийский» [60], поэтому и размер зала (78 × 66 м), и сложность конструкции, и трансформируемость не столь впечатляющи, но зато и образ более внятен. Поражает разнообразие натурального камня в отделке: травертин, мрамор, гранит, известняк, ракушечник. Эпоха, старея, потянулась к роскоши; мерцающие проблески стекла на боковых фасадах делают дворец похожим на камень с алмазными прожилками.

Эти остекленные простенки немного манерны, и вообще логичнее представить себе весь дворец в бетоне, из чего и были его дальние собратья, шедевры брутализма: зал собраний в Сидзуоке (1957) и стадион в Кагаве (1964) Кензо Танге, Техуниверситет в Дельфте ван ден Брука и Бакемы (1964), Национальный театр в Лондоне (1976) Дениса Ласдана, а также Дворец спорта в Минске (1966). Отдавая отчет в скудости олимпийской архитектуры, советская критика вынуждена объясняться, что «ставка на неуникальность» сделана сознательно; что всё собирали из типовых деталей; ибо смысл олимпийских сооружений – не показуха по поводу Игр, а забота о будущем горожан. Они были равномерно распределены по городу, чтобы после Олимпиады стать центрами досуга для жителей восьми планировочных зон, на которые была разбита Москва в новом Генеральном плане 1971 года. И дворец как раз отмечал общественный центр северо-западной зоны – ось, на которую должны были быть также нанизаны торговый центр, кинотеатр и библиотека (и не какая-нибудь, а вторая в СССР по величине после Ленинки!).

Разрез

План 2-го этажа

Вид от Парка Дружбы. 1980-е годы

Но в этой «неуникальности» сливались не только приемы и технологии, слипались и комкались образы. К концу 1970-х от всего многообразия общественной жизни осталось одно партсобрание, стать которым стремился любой концерт и спектакль (к чему скатывалась и Олимпиада – в отсутствие честной конкуренции, что было обусловлено бойкотом). Поэтому обкомы той эпохи мало отличимы от музеев Ленина, те – от концертных залов, а они, в свою очередь, от стадионов. Учитывая же то, что Евгений Розанов успел к этому времени построить музеи Ленина в Ташкенте и Самаре, театры в Орле, Хабаровске и Курске, здание Совмина Узбекской ССР, Дом Советов в Туле и Дворец дружбы народов в Ташкенте, неудивительно, что Дворец спорта «Динамо» напоминает все и сразу. Тем особым советским избытком монументальности, который только в этом случае (спорт как демонстрация силового превосходства) и кажется уместным.

Идет стройка. 1979

С. Филимонов. Дворец спорта в Минске. 1966

Впрочем, все функционально – даже те самые стеклянные щели, которые освещают парадные лестницы, делая процесс «загрузки» зрителей почти праздничным. Вообще для зрителя здесь много приятностей: открытая терраса с видом на парк, куда так славно выйти в антракте, а главное, конечно, минимум неудобных мест. Поскольку предназначался зал для камерных видов спорта (олимпийцы играли здесь в гандбол, а сегодня дворец стал главным волейбольным центром страны), с торцов поля трибун почти нет, что обусловило симметричность всего объема, который легко перевоплотился в «корабельность». Для спортсменов же главным удобством стало впервые примененное полихлорвиниловое покрытие пола, на котором почти не скользишь.

Эффектны наружные лестницы, неожиданные на главном фасаде, и стилобат, который ловко подхватил горизонтальный ритм балконов 15-го микрорайона Химки-Ховрино, встающего за его спиной. Но теперь ничего этого не видно, все вокруг застроено под завязку, а вместо Научно-технической библиотеки, простоявшей недостроенной почти 30 лет, вырос жилой комплекс. Так что гармоничного развития жителей микрорайона все равно не получилось.

Макет

55. Центральный дом туриста (отель «Аструс») 1968–1980

АРХИТЕКТОРЫ В. КУЗЬМИН, Е. ГОРКИН, Е. ЗОРИНА, В. КОЛЕСНИК, А. КОЛЧИН, И. НИЛОВА, А. ТЯБЛИН

ИНЖЕНЕРЫ В. ГОФМАН, Ю. КОПЫЛОВ, В. МУРАТОВА

ЛЕНИНСКИЙ ПРОСПЕКТ, 146 ЮГО-ЗАПАДНАЯ

Самая высокая гостиница Москвы отбрасывает «тень» в виде стилобата, где размещалась штаб-квартира всего советского туризма

Очередной советский долгострой. И слово это в данном случае – не избитый образ, а нудная реальность: стройка началась в 1971 году и растянулась на 10 лет. Однако удивительным образом проект нисколько не мутировал – притом что именно в 70-е происходит дрейф от модернизма к постмодернизму, что отражается на многих сооружениях. Правда, сказать, что проект сохранил изначальную «шестидесятническую чистоту», тоже нельзя: потому что он уже в момент своего создания был сложнее, чем «стекляшки» 60-х: Гидропроект [16], Госстандарт [19], «Интурист»…

План 2-го и 4-го этажей

Вид с юго-запада. 1980-е годы

Сама по себе композиция – вертикаль с номерами и горизонталь с инфраструктурой – для гостиницы не то что логична, а даже почти трюизм. Все ровесники ЦДТ так и выглядят: «Спорт», «Орлёнок», «Спутник», «Молодёжная»… Но нигде этот контраст не заострен до такой степени: ЦДТ – самая большая по этажности из московских гостиниц (35 этажей, 138 метров), а стилобат ее – самый протяженный (128 метров). Но при этом, если стилобат параллелен проспекту, то башня развернута к нему под углом 45 градусов. Этот эффектнейший ход имеет под собой сугубо практическое объяснение: башня ориентирована точно по оси «север – юг», а значит, в номерах нет ни палящего дневного солнца, ни хмурых московских утр. Но точно так же, с севера на юг вытянуты и все дома окрестных кварталов. То есть в процессе освоения территории на сетку улиц легла сетка застройки, а комплекс ЦДТ увязал два этих вектора: стилобат следует проспекту, башня – соседним домам. Так что – при кажущейся скульптурности – это вовсе не «свободная постановка» в духе 60-х, а осмысленная градостроительная прописка.

Но и башня – уже не просто пластина, которая гордо противостоит окружению, как вышеназванные «стекляшки». Потребность делать контраст нового и старого мягче за счет дробления нового зодчие ощущают уже в конце 60-х, и первый раз расщепляют монолит в таллинской гостинице «Виру» (1972). Правда, ее авторов раскритиковали за то, что они не дали постояльцам видов на старый город, развернув отель к нему боком. Но сделали они это ровно затем, чтобы минимизировать ущерб, чтобы башня отеля поменьше «фонила» за красотами средневековья! Здесь же, в отличие от Таллина, созерцать было нечего, недаром именно Тропарёво фигурирует в начале фильма «Ирония судьбы» (1976) как образец унылой типовой застройки. Но дух от высоты все равно захватывает, не случайно авторы размещают на последнем этаже ресторан (чего при всей очевидности сделать в Москве еще никто не решался).

И именно эта высота манифестирует заботу авторов о городе. Расположенное у самого края Москвы, да еще в низине, здание обязано было стать «маяком». И если в 80-е оно выглядело как небоскреб на опушке, то и сегодня – в гуще новой застройки – оно не потерялось, чему помогает не только рост, но и разная высота двух объемов, и оригинальное их завершение – не ровной линией крыши, а косыми срезами. За счет этих разнообразных смещений дом воспринимается отовсюду настолько по-разному, что начинает казаться оптическим обманом, напоминая о знаменитой картине «Леди Чамлей» (1600), на которой сестры-близнецы неуловимо, но все же разнятся. Здание словно бы двоится и дрожит, как в тумане, чему способствуют и плоскости фасадов, которые на самом деле совсем не плоскости: вертикальные полосы окон решены как эркеры, треугольником выступающие из стены.

Нейтральность и абстрактность «стекляшек» в 70-е воспринимается уже как навязчивая, их повсеместно начинают вправлять в каменные рамы – как, например, в небоскребе Роскосмоса на улице Щепкина. В ЦДТ тоже уже есть конфликт, травертин по бокам плотно сжимает стекло, но наверху оно вырывается и, ломая края, все же разрывает каменные оковы; форель разбивает лед. И все наоборот в стилобате: здесь уже плиты перекрытий пробивают стеклянную завесу, превращаясь – в террасы. То есть соединяют дом с внешним миром ничуть не хуже, чем окна. «Стремясь максимально связать здание с окружающей природой, – пишет Всеволод Кузьмин, – авторы решили общественный корпус в виде нескольких ярусов террас, связанных в динамичную композицию». При этом все террасы эксплуатируемые (что для Москвы большая лихость), а на северном углу здания изящный росчерк террас, оплетающий все сооружение, завершался лесенкой, спускающейся к лесу.

Ресторан и холл

Макет

Такая тесная связь здания с природой объясняется его назначением: это не просто гостиница, здесь разместился офис Центрального совета по туризму, а также «бюро распространения турпутевок». То есть это штаб советского туризма, который как раз в те же 70-е явственно меняется: из пешеходного и байдарочного он все больше становится автобусным и автомобильным. Что нашло отражение и в этом здании, которое всячески открывает себя природе, но при этом его композиция рассчитана прежде всего на взгляд из машины. Более того, большой открытый пандус позволяет автомобилям заехать на второй этаж, доставив пассажира непосредственно к стойке регистрации… Правда, после Олимпиады-80, зарубежные гости которой стали первыми постояльцами отеля, пандус был закрыт и больше никогда не функционировал.

Парадоксальность самого понятия «советский туризм» отразилась и во внутреннем содержании ЦДТ: компактные номера без ванн (дань палаточному аскетизму) компенсировались видами и разнообразнейшей инфраструктурой, включавшей киноконцертный зал, спортзал, бассейн, библиотеку, рестораны, кафе, бары и т. д. Такое соотношение вполне соответствует современной европейской концепции «общества переживаний», где комфорту предпочитаются острота и полнота жизни – что логично, учитывая советскую установку на духовные, а не материальные ценности. Увы, ни то, ни другое не соответствует современным российским представлениям о трехзвездочной гостинице: в 2009 году была проведена полная реконструкция отеля, которая вытравила все признаки «советского», заменив их дешевой «евророскошью».

Вид с северо-востока. 1980-е годы

56. Павильон траурного поезда В.И. Ленина 1979–1980

АРХИТЕКТОРЫ Л. ПАВЛОВ, Л. ГОНЧАР, Е. КОПЕЛИОВИЧ

ИНЖЕНЕРЫ Л. МУРОМЦЕВ, Н. АРХАНГЕЛЬСКИЙ, Л. ГОЛЬЦОВА

ПАВЕЛЕЦКАЯ ПЛОЩАДЬ, 1 ПАВЕЛЕЦКАЯ

Гибридный характер музея – ленинский мемориал, чей главный экспонат – стоящий на рельсах поезд, – выразился в химерическом сращении стеклянного колпака с гранитной волной, в которой высечена голова вождя мирового пролетариата

Поезда использовались для транспортировки тел важных покойников с середины XIX века. Железная дорога не только сделала технически осуществимым погребение на большом расстоянии от места смерти, но и придала новый размах национальному трауру. В 1865 году тело Авраама Линкольна перевезли из Вашингтона за полторы тысячи миль в родной город президента Спрингфилд. Путь продолжался 12 дней из-за многочисленных остановок, давших возможность миллиону американцев проститься с человеком, убитым за свою роль в освобождении рабов. В 1894 году было доставлено из Ливадии в Петербург тело российского императора Александра III, тоже с остановками, на которых служились панихиды. Расстояние от Горок, где скончался в 1924-м Ленин, до Москвы совсем невелико, но использование поезда придало похоронам особую торжественность. Паровоз У-127, доставивший тело вождя мирового пролетариата со станции Герасимовская на Павелецкий вокзал, был построен в 1910-м и стал «Ленинским» в 1923-м по желанию рабочих московского депо Рязано-Уральской железной дороги, отремонтировавших его на субботнике. Ленин был назван почетным машинистом этого паровоза, но при жизни так и не успел им воспользоваться.

Мемориальная ценность траурных поездов не то что не осознавалась, но отступала перед дороговизной и функциональной полезностью – не только паровозы, но и вагоны, в которых перевозился гроб, после похорон продолжали использоваться по прямому назначению. В начале XX века был план устроить мемориал из погребального вагона Линкольна, но, пока собирали деньги на реставрацию, он сгорел. У-127 водил пассажирские поезда на Павелецком направлении еще 13 лет после похорон Ленина, пока его не списали с эксплуатации. На 1937 год пришелся пик не только репрессий, но и конструирования новых символических ценностей (вспомним торжества по поводу 100-летия гибели Пушкина), так что паровоз не отправили в металлолом, а решили превратить в мемориал.

Паровоз и багажный вагон, в котором когда-то везли тело Ленина, отреставрировали и установили на запасном пути Павелецкого вокзала, но павильон над ними построили только после войны, в 1948-м. Проект В.А. Маркина – довольно банальная неоклассическая постройка, а вот сохранившиеся до нашего времени гранитные пропилеи ворот производят сильное впечатление. Это было по-своему логично: ворота обозначают присутствие мемориала на площади, с 1941 по 1992 год носившей имя Ленина, а павильон должен был играть вторую скрипку по отношению к экспонату – эффектному старинному паровозу.

План заменить послевоенный павильон современным возник в связи со 100-летним юбилеем Ленина в 1970 году, но тогда все усилия сконцентрировались на создании ленинского мемориала в Ульяновске. К идее вернулись в конце 1970-х, когда был отвергнут обсуждавшийся годами план строительства гигантского музея Ленина на Волхонке. Чтобы отметить очередной, 110-й, юбилей и успеть к Олимпиаде, действовать нужно было быстро, и проект поручили Леониду Павлову, занимавшемуся тогда проектированием мемориального музея Ленина в Горках.

Вариант проекта

Для архитектора отправной точкой стало слово «павильон» – в проекте, особенно в ранних версиях, очевидна перекличка с барселонским павильоном Миса ван дер Роэ: стеклянный параллелепипед, перекрытый сильно вынесенной плоской кровлей, и выдвинутая вперед каменная стена. Мощные кессоны, заимствованные из более поздних работ Миса ван дер Роэ, добавляют торжественности, а рельсы в полу и сам поезд – динамики. Самый неожиданный элемент интерьера – красная гранитная волна, из которой выступает скульптурная голова вождя, – перекочевал сюда из неосуществленных ленинских проектов самого Павлова: среди вариантов его конкурсных проектов монумента на Ленинских горах и музея на Волхонке встречается каменное красное знамя.

Интерьер. 2009

Общий вид. 1980-е годы

На короткое время павильон траурного поезда стал важной идеологической точкой на карте Москвы – здесь, в частности, проходили церемонии приема в пионеры. В 1992 году закрылся Центральный музей Ленина, филиалом которого считался мемориал. Потерявшее смысл здание стало использоваться как автосалон, а сквер перед ним – как автостоянка. В 2001 году павильон передали Музею железной дороги, что его спасло. В 2010–2011 годах прошла реконструкция, позволившая расширить посвященную железной дороге экспозицию, но исказившая здание. Гранитное знамя оказалось спрятано за стендами – небольшой просвет оставлен только перед лицом Ленина. Переделанная лестница и вход тоже нарушили художественную выверенность павловской композиции, но все же и тогда еще изначальной архитектуры оставалось достаточно, чтобы поразить воображение ценителя, оказавшегося в этом странном музее. Увы, после осуществления следующего этапа развития экспозиции в 2017 году воображение приходится уже сильно напрягать: вдоль стеклянной стены выросли антресоли, а драматичные глубокие кессоны зачем-то закрыли сетками.

57. Музей АЗЛК 1975–1980

АРХИТЕКТОР Ю. РЕГЕНТОВ

ШОССЕЙНАЯ ул., 42 ТЕКСТИЛЬЩИКИ

Оголтело футуристическая форма (здание в виде НЛО) предрекает грядущую эпоху PR, когда репрезентация продукта будет обгонять его реальное качество

Никто никогда не видел летающую тарелку, но все знают, как она выглядит. Круглая, приплюснутая, с щелью для обзора и откидывающимся трапом. Собственная гордость архитекторов долго не позволяла им заимствовать этот образ, а если и появлялось что-то похожее на НЛО, то оно было мотивировано либо близкой функцией (ресторан в аэропорте Лос-Анджелеса, 1961), либо пафосом научно-технического просвещения (Музей науки в Эйндховене от компании Philips, 1966). Обтекаемые домики Futuro Матти Сууронена (1968) получили свою форму тоже неспроста: чтобы противостоять порывам ветра и снеговой нагрузке (один из них до сих пор функционирует на Домбае как горнолыжная база). «Тарелка», приземлившаяся на крышу Научно-технической библиотеки в Киеве (1971), тоже была неслучайна: Флориан Юрьев, архитектор, художник и композитор, все 60-е годы работал над идеей сферического «светотеатра», но воплотить ее смог лишь как кинолекционный зал ГНТБ. Но самым главным НЛО советской архитектуры стал цирк в Казани (1967): словно бы две тарелки Оскара Нимейера (Дворец конгрессов в Бразилиа, 1960) сложили вместе.

Отгремели 60-е с их космическим воодушевлением, миновали 70-е с еще теплящейся верой в прогресс, и вдруг в 1980 году «тарелка» появляется в Москве. Никакого повода к этой форме ни дух времени, ни место, ни функция не дают, просто «хочется чего-нибудь такого», – как поют инопланетяне в фильме «Эта весёлая планета» (1973). В чем, конечно, уже звучит мотив рекламной аттрактивности – тем более что поначалу в здании думали разместить не музей, а выставочный зал новых моделей. И в этом поиске «чего-нибудь такого» музей даже можно признать далеко опередившим свое время, а также автопром Германии с его феерическими музеями Mercedes от UN Studio (2006) или BMW от Coop Himmelb(l)au (2008).

О. Нимейер. Дворец конгрессов в Бразилиа. 1960

Ф. Юрьев. Научно-техническая библиотека в Киеве. 1971

Правда, первый свой музей концерн BMW открыл еще в 1972 году – его круглая форма оправдана тем, что экспонаты размещались на спиральном пандусе, который оплетал интерьер. Так же был сделан самый оригинальный на тот момент художественный музей мира (Музей Гуггенхайма в Нью-Йорке, 1959): при этом его автор Фрэнк Ллойд Райт брал за образец именно автомобильный паркинг. Искусство, наука и техника весь XX век живут в тесном диалоге: строя другую свою «тарелочку» – Музей современного искусства в Нитеройе (1996), Оскар Нимейер вернет долг уже космической теме: «Когда-то давно пролетавшая над городом летающая тарелка восхитилась красотами этих мест и решила остаться здесь навсегда».

Но в Текстильщиках не было таких красот, как в Бразилии; не было ни пандуса, ни спирали: автомобили расставили веером от центрального столба. Столб, конечно, тоже был лишним: вообще-то купольные покрытия предполагают безопорное пространство. При этом с крышей купола тоже намучались: «Она была ступенчатой, не гладкой. И проблема была – сделать так, чтобы она не протекала. Стыки были проблемными. Каждый лист вырезался индивидуально – здание же не прямоугольное». Зачем такие мучения, Лев Железняков, бывший замдиректора музея, объяснить не может. Более того, честно признается: «Это здание не очень удобно для экспонирования. Оно сделано в виде круга, и стен плоских не было. Но мы все равно приспособились».

В этом смысле музей – точный образ советской промышленности, которая сама себе создавала проблемы, чтобы потом к ним приспосабливаться. А самым большим ее несчастьем был, конечно, автопром, который всячески пытался быть и современным, и европейским, и удобным, но не мог. На правах победителя слизав с трофейного «Опеля Кадета» свой первый «Москвич», завод (тогда еще не АЗЛК, а МЗМА) честно гнал «четырехсотый» 15 лет, и это был первый советский автомобиль, пущенный в продажу. Устаревший с самого начала (прообраз датирован 1938 годом), он был не шедевр, но зато свой и отдельный – и в этом смысле такой же символ свободы (и непритязательности), как и хрущёвки. Сошедший с конвейера в 1956 году, «402-й» стал уже символом новой эстетики – с ее обтекаемостью и динамичностью. Те же линии отличали, правда, и «Волгу» ГАЗ-21, что объяснялось просто: к разработке «402-го» привлекли дизайнеров горьковского автозавода. Именно такой москвичонок то глохнет, то срывается с ручника в фильме «Зелёный огонёк» (1964). Да еще корит человеческим голосом (точнее голосом Зиновия Гердта) своего шофера: «Собачку тебе водить на поводочке, а не автомобиль!» А в фильме «Старшая сестра» (1966) героиня Татьяны Дорониной говорит: «Машины катятся по-новому, целуются по-новому, танцуют по-новому!» – и это, конечно, уже про стильные москвичи третьего поколения: «408-й» и «412-й»…

Общий вид. 1980-е годы

Житейское представление о том, что ВАЗ круче АЗЛК в музее развенчивалось количеством концепт-каров. При этом, как свидетельствует Железняков, «постановлением Совета министров СССР от 1964 года было предписано уничтожать все опытные образцы, не пошедшие в серию. Считалось, что эти машины сырые, недоведенные и гордиться тут нечем. Поэтому то, что сохранились те концепты, которые стоят у нас в музее, – настоящее чудо». Среди чудес был полноприводный внедорожник «Москвич-2150» (1973), проигравший битву за тираж горьковской «Ниве»; и первый минивэн «Арбат» (1987), выпущенный в одном экземпляре; и т. н. «космолет» «Истра» (1985), и первый советский электромобиль «Москвич-2335» (1992)…

Не самые комфортные авто в не самом приспособленном здании – но вопрос удобства вообще никогда не был первым для советского научно-технического прогресса. Он был не про комфорт, а про будущее. Гагарину тоже было неудобно в его креслице, но разве ж в этом дело! Увы, максима академика Туполева («Красивый самолет – полетит») так и не стала руководством к действию. В музее эти автомашины будущего (что уже само по себе парадокс: будущее – в музее) завораживали, но на улицах они так и не появились. Впрочем, и НЛО летали только в кино. А летающая тарелка, построенная хозспособом, это и вовсе уже какая-то пепелаца с гравицапой из фильма «Кин-дза-дза» (1986)…

Интерьер. 1990-е годы

«Покупаете “Москвич”? Берите два – они часто ломаются!» Завод не выдержал конкуренции с западным автопромом и в 2006 году был объявлен банкротом. Вслед за ним, в 2008-м закрылся и музей. Часть экспонатов перекатили в Музей ретроавтомобилей на Рогожском Валу; в здании пытались открыть автосалон, но безуспешно; в 2015 году решили использовать под ресепшн новой гостиницы, но в 2022 году бездарно снесли.

58. Пресс-центр Олимпийских игр (Агентство Печати «Новости»; МИА «Россия сегодня») 1975–1980

АРХИТЕКТОРЫ И. ВИНОГРАДСКИЙ, В. АНТОНОВ, А. ДУБОВСКИЙ, Ю. ЮСИМ, Ю. КАЛМЫКОВ, С. ФАЙБИСОВИЧ

ИНЖЕНЕРЫ М. БЕРКЛАЙД, С. ХАДЖИБАРОНОВ, Н. ГОРШКОВА, Э. СОЛДАТОВ

ЗУБОВСКИЙ БУЛЬВАР, 4 ПАРК КУЛЬТУРЫ

Архитектура пресс-центра по-журналистски многовалентна: она «подыгрывает» и комплексу Провиантских складов, и ратуше Бостона

В советские времена здание АПН считалось образцовым примером того, как современная архитектура вписывается в историческую среду. Действительно, в предыдущие десятилетия новое вторгалось в старый город грубо, исповедуя в лучшем случае принцип контраста. Осознание среды как ценности приходит в 60-е: «Мы больше не можем провозглашать: “Разрушайте и дайте место для новой архитектуры”», – говорит американский архитектор Пол Рудолф. До СССР веяние докатывается в начале 70-х, в 1973 году в Москве появляется 8 «заповедных» зон, где будут пытаться не сносить.

Здание АПН – на краю одной из них, и авторы делают вид, что берут в расчет главный «гений места» – комплекс Провиантских складов (магазинов), построенный в 1831 году Фёдором Шестаковым по образцовому проекту Василия Стасова (что это не Бове и не Жилярди, было доказано лишь в 1947 году во время борьбы с космополитизмом). При этом шедевром здание долго не считали, используя его в соответствии с изначальным хозназначением: гараж Министерства обороны был выведен оттуда лишь в начале двухтысячных. А в 2009 году здесь открылся Музей Москвы.

«Единство планировочного масштаба, общий характер пластического решения, тонкое соответствие членений фасада», – такими хвалами в адрес «вежливого» соседа полнятся советские книжки. Но при всем том здание АПН не только в два раза выше складов, но и тектоника его полностью противоположная: оно расширяется кверху, тогда как стены складов, как контрфорсы, утолщаются книзу. И пресловутое соответствие структуре, по сути, инверсивно: трем глухим объемам складов соответствуют три такие же по объему пустоты здания АПН.

«Вынимая» эти объемы из тела постройки и превращая их во дворы, авторы создают ощущение, что город таким образом «вливается» в сооружение. «Здание пресс-центра монументально в своих формах и в то же время носит приветливо-открытый характер», – пишет журнал «Архитектура СССР» в 1980 году. На деле дворы почти никогда не были открыты (в одном из них пару зим заливали каток), сегодня их и вовсе перекрыли высокие заборы, обеспечивая должную неприступность былому флагману гласности и открытости.

Все эти натяжки про «диалог прошлого с настоящим» были призваны лишь прикрыть тот очевидный факт, что громада нового комплекса разрушила последний фрагмент Садового кольца, в 70-е годы еще сохранявший цельную старую застройку. Правда, призрак мегаздания витает над этим районом весь XX век: в одном его углу долго планируют Дворец Советов, позже и рядом – гигантский музей Ленина, а прямо за Провиантскими складами в 1972 году проектируют музей революции. Да и сами склады стали в XIX веке таким же «взрывом масштаба», так что укрупнение было неизбежно. Но интересно другое.

Под флагом контекстуальности авторы протащили неприкрытую аллюзию на архитектуру того самого Рудолфа, который в 70-е годы становится главным кумиром советских зодчих, сменяя Корбюзье и Миса. У комплекса АПН есть прямые аналоги: здание администрации штата Массачусетс в Бостоне (Пол Рудолф, 1972) и соседнее с ним здание ратуши (Герхард Колмен и Майкл Мак-Киннел, 1969): те же растущие кверху объемы, постепенно расширяющиеся этажи, эдакая «недобрая тяжесть», покоящаяся на мощных пилонах и символизирующая ту самую новую тектонику, когда технический прогресс позволяет зданию не становиться легче кверху, а наоборот, тяжелеть.

П. Рудолф. Администрация штата Массачусетс в Бостоне. 1972

Этот поздний извод брутализма не похож на его раннюю версию, на архитектуру Смитсонов, Стерлинга и Ласдана – английских «сердитых молодых людей», протестовавших против засилья интернационального стиля. Но зато он очень удачно подошел советской власти, которая искала новый образ своим погрузневшим и закосневшим идеалам. Поэтому мотивы Рудолфа легко найти в горкомах и обкомах позднего СССР, но также в универмаге «Московский», ДК АЗЛК («Москвич»), МГИМО. Из этой архитектуры ушла вся легкость и прозрачность модернизма 60-х (которые еще тлеют в стоящем напротив здании издательства «Прогресс» (1976) с его ленточным остеклением, ножками первого этажа и тяжко парящей призмой зала на крыше), а сложность новой эпохи символизируют запутанные отношения горизонтальных и вертикальных членений.

Конкурсный проект Музея революции. 1972

План 1-го этажа

И если уж чем архитектура АПН и соответствует тяжеловатому ампиру Провиантских складов, то как раз этим настроением заматеревшей триумфальности. Плавно сменяя классицизм, ампир не отменил его ордерного строя, но утрировал его материальность, вещественность, возвел в культ глухие плоскости, полуциркульные окна, лепной орнамент с милитаристским уклоном – посредством всей этой тяжеловесности и монументальности создавая героическое настроение. И этот суровый дух николаевской эпохи, отправившей недавних победителей Наполеона во глубину сибирских руд, идеально созвучен позднему застою, также стремившемуся уже не побеждать, а удерживать былые победы.

Так что аллюзии на Рудолфа были не только плодом тайной страсти советских зодчих, но и своего рода ответом на партзадание. Ведь в здании должен был разместиться пресс-центр Олимпиады, и от успешности пребывания здесь иностранных журналистов во многом зависела репутация страны. Поэтому дом должен был быть максимально «мировым» и современным как снаружи, так и внутри. Поэтому там – кабинеты, набитые новейшей техникой («оборудованные пишущими машинками»), комфортные конференц-залы, гостиные с телемониторами прямого эфира, множество пространств для делового общения, кафе, рестораны и знаменитый валютный бар. А также самая большая в городе фотолаборатория, почта, телеграф, телетайп и факс.

Всеми этими средствами Москва гордо вещала, что впервые в истории Олимпийских игр к ним специально построен пресс-центр. На самом деле дом уже имел наследника: после игр сюда въезжает АПН, правопреемник Совинформбюро и главный международный рупор советской власти. Ему вовремя повезло: в начале 70-х здание АПН собирались строить на выселках – на пересечении Ленинского проспекта с улицей Обручева. Что, конечно, не соответствовало престижности агентства, работать в котором мечтал каждый журналист-международник, и даже труженик скромного фотоателье, герой Евгения Леонова, говорит в фильме «Зигзаг удачи» (1968): «Я хочу снимать поток жизни! Мне бы в “Огонёк”, в АПН! Я прославиться хочу!»

АПН прославится в середине 80-х – отсюда, где во все щели сквозил ветерок свободы, и началась перестройка: среди 60 газет и журналов на 45 языках мира, которые агентство издавало общим тиражом 4,3 млн, была газета «Московские новости», которая стала первой газетой горбачёвской гласности.

Общий вид. 1980-е годы

59. Театр на Таганке 1972–1980

АРХИТЕКТОРЫ А. АНИСИМОВ, Ю. ГНЕДОВСКИЙ, Б. ТАРАНЦЕВ

ИНЖЕНЕР В. БЕЛЕЦКИЙ

ул. ЗЕМЛЯНОЙ ВАЛ, 76/21 ТАГАНСКАЯ

Здание, начиненное всеми мыслимыми сценическими хитростями (вплоть до исчезающих стен), строилось так долго, что к его открытию от легендарной труппы осталось одно название

План 1-го этажа

Вариант фасада по Садовому кольцу. 1972

Чисто советское чудо: самый фрондерский театр страны строит себе новое здание. Это мог МХАТ [29], но он и не позволял себе дерзить так, как Таганка. Впрочем, это все – «случай Высоцкого»: одной рукой власть его запрещает, другой – клянчит контрамарку на его концерт. Главная звезда театра, он был и главным оружием в его строительстве: давал концерты в нужных местах, чтобы отлили нестандартную ферму для перекрытия зала, чтобы дали 18 вагонов для перевозки глины из Эстонии, чтобы на заводе в Загорске из нее произвели нестандартного размера кирпич… Собственно именно с кирпича, который будет и внутри, и снаружи театра, и началась история нового здания. Его воспел в спектакле «Мать» (1969) художник Давид Боровский, но при этом «достучаться» до подлинного кирпича стен ему так и не удалось, пришлось имитировать.

Фрагмент фасада. 1980-е годы

Первый спектакль в новом здании. 1980

От электротеатра «Вулкан» (1910) театру достался маленький зал высотой 7 метров с крохотной сценой и без карманов (декорации носили каждый вечер через двор). Крыша текла при каждом дожде, несущая балка в районе литчасти держалась вообще на штукатурке, но бессменный директор театра Николай Дупак сознательно поддерживал все в полуаварийном состоянии. Чуя, что иначе распоясавшийся театр закроют на ремонт и вряд ли потом откроют (просто закрыть – скандал, а закрыть на ремонт – благое дело). И действительно, в планах реконструкции Таганской площади 1970-х годов никакого театра нет: две новые магистрали (расширенные Радищевская и Гончарная улицы) рассекают площадь, на том конце их встречают пять небоскребов, а провожает на этом лишь церковь Николы на Болвановке…

Но в 1971 году спектакль «А зори здесь тихие» посмотрел первый секретарь горкома партии Виктор Гришин и расчувствовался («Надо же! Мне говорили – антисоветский театр, а я плакал!»). И 6 марта 1972 года Совмин РСФСР принял решение о строительстве нового здания, причем старое предполагалось снести. Однако как раз следующие два года стали переломными в отношении к исторической застройке, МГК КПСС совместно с исполкомом принимают ряд постановлений касательно центра. И хотя «Вулкан» не был памятником архитектуры, его скромные неоклассические фасады решено сохранить и даже расцветить понаряднее: постмодернизм проникал в СССР посредством театрализации среды.

Перед началом спектакля «10 дней, которые потрясли мир». 1965

И новое здание театра – оригинальное и экспрессивное – старательно вписывают в окружающий контекст. Но не по принципу воспроизведения деталей «близко к тексту» (как это будет происходить в 1990-е), а ассоциативным путем. Кирпичом и белокаменными наличниками здание вторит соседним храмам, а также духу фабрично-пролетарского района. Общей суровостью и редкими окнами напоминает о том, что раньше слово «Таганка» ассоциировалось исключительно с тюрьмой. Глухие по преимуществу стены реагируют на шумность перекрестка. Одеяло площади театр на себя не тянет, сползая вниз по Садовому кольцу и унося туда высокий объем сцены с колосниками. Не говоря уж о том, что нежно обнимает новым объемом старое «намоленное» здание театра, а странности интерьера (косые стены, треугольный дворик, арки в неожиданных местах) отражают сложность участка, на котором стояло семь разных зданий, включая «кабак старинный “Кама”».

Проект реконструкции Таганской площади. 1980-е годы

Так что, казалось бы, основатель и главный режиссер театра Юрий Любимов должен был быть счастлив. К тому же преисполненные пиетета к Таганке архитекторы проектируют начинку в полном соответствии с ее острохарактерной эстетикой. Знаменитый спектакль «10 дней, которые потрясли мир» начинался на улице, где горланили куплеты Золотухин с Высоцким, а на входе стояли красногвардейцы и насаживали билеты на штыки винтовок. В зрительный зал нового здания солдаты входят прямо с Садового кольца: для этого непосредственно в стене сделано сдвижное окно размером 10 × 4 м. Когда оно опускается, задником спектакля становится город. Что тоже логично продолжает тему арьерсцены, которая была у старой Таганки важнейшим элементом каждого спектакля и даже, по словам главного художника театра Давида Боровского, «стала нашей “Чайкой”». Вся декорация «Гамлета» – грубый вязаный занавес, который ездит по сцене и в него то кутается Офелия, то прячется принц. Теперь над сценой – мощный кран-балка, который может перемещать любые декорации, и не только по сцене, а по всему залу. Вся сценография «Пугачёва» – помост, который ходит вниз-вверх (и цепи, на которых виснет Хлопуша Высоцкого), новая же сцена может подниматься и опускаться, по частям и полностью, раздвигаться вширь и выдвигаться в зал и вообще имеет 7 вариантов трансформации.

Зрительный зал

Все эти новые сценические возможности зодчие сочиняют исходя из той доморощенной машинерии, которой театр обходился свои первые 10 лет. Где светильниками были обычные ведра, роль пропеллера играл вентилятор, а простейшие доски становились то кузовом грузовика, то баней, то лесом (спектакль «А зори здесь тихие»). Но где голь на выдумки хитра, там проседают спецэффекты. Создавать спектакли из ничего, в борьбе с цензурой – Любимов научился и сделал это фирменным стилем, но теперь, когда ему преподнесен целый арсенал возможностей, он в растерянности. Он то велит ломать старый зал, превращая его в фойе, то вдруг спохватывается, что вместе с ним исчезнет аура и требует все вернуть. То командует белить кирпичный задник сцены, то – ради постановки «Бориса Годунова» – его отчищать… При этом архитекторам хамит так же, как и своим актерам (пора взаимной любви категорически закончилась), а про само здание говорит так: «Размахали орясину»…

Любимова лодка не разбилась о быт, а медных труб и латунных перил не пережила. Здание строилось слишком долго. Заложенное в декабре 1973 года, оно открылось 22 апреля 1980-го, а через 4 месяца умер Высоцкий, так ни разу в нем и не сыграв. Еще через 3 года выдавили за границу Любимова. Потом труппа «съела» Анатолия Эфроса, а дождавшись возвращения основателя, отторгла и его, в 1992 году намертво раскололась и обратно так и не возродилась. Прекрасное оригинальное комфортное здание стало самым дорогим надгробием в истории русского театра. И трудно не заподозрить, что власть, не зная, как убить опасный театр, изыскала сей дьявольски хитроумный план: построить ему новое здание.

Общий вид с севера. 1980-е годы

60. Спорткомплекс «Олимпийский» 1969–1980

АРХИТЕКТОРЫ М. ПОСОХИН, Б. ТХОР

ИНЖЕНЕРЫ Ю. РАЦКЕВИЧ, В. ТРОФИМОВ

ОЛИМПИЙСКИЙ ПРОСПЕКТ, 16 ПРОСПЕКТ МИРА

Самый крупный из объектов Олимпиады – одновременно и самый спорный ее рекорд. Конструктивная изощренность не спасла комплекс от архаичности облика

Переулки Мещанской слободы были приговорены в 1930-е годы: прямо по ним был прочерчен широкий и прямой, как стрела, Северный луч – дублер проспекта Мира. Реализованный в конце 1970-х как Олимпийский проспект, он был уже не столь груб и прямолинеен – изгибался, обходя наиболее ценные памятники. Тем не менее под строительство спорткомплекса «Олимпийский» было снесено 300 зданий, переселено 6 тысяч жителей, а с карты города целиком исчезли 5 переулков: Самарский, Тополев, Выползов, Барашков и Пальчиков.

Конечно, то были не древние переулки старого Арбата с их особняками и интеллигентским мифом… Другое дело, что ценой сноса должен был возникнуть самый зеленый проспект Москвы, объединяющий Цветной бульвар, Самотёку, парк ЦДСА – и так до Ботанического сада. Но замысел непрерывного клина был купирован громадной дырой, посреди которой крытый стадион и бассейн зияли как две пирамиды в пустыне. Эта гулкая пустота вокруг них долго ничем не заполнялась – в отличие от Нового Арбата [17], который взамен снесенного старого мира предложил новый, европейский – с бульварами, кафе и магазинами. Обособленность спорткомплекса от города подчеркнул и подиум, на который он вознесен. Самый большой в Москве стилобат дал возможность спрятать все подсобные помещения и надежно развести потоки; кроме того, местами он красив той бездушной урбанистической красотой, какой пугали в советских фильмах «про заграницу»: широкие террасы, длинные пандусы, зигзаги лестниц, резкие тени – и никого.

М. Посохин. Эскиз. 1970-е годы

Конечно, повод сооружать это искусственное плато был: рельеф от улицы Щепкина падает здесь на 11 метров. Как была и причина громоздить именно спорткомлекс: на месте «Олимпийского» еще в 1905 году появился стадион «Унион». Но одно дело – уютный стадиончик для местных жителей, другое – мегакомплекс на 25 видов спорта! Перемена масштаба была беспрецедентной. Но «навстречу Олимпиаде» рекордным становилось все: и размеры, и сроки. Крупнейший в Европе крытый стадион и проектировался, и воплощался спешно, стройка была объявлена «ударной комсомольской»: неквалифицированным трудом занимались здесь 5 тысяч комсомольцев-добровольцев. «Специальностями овладели быстро, но теоретически. Вы не подумайте, что я жалуюсь, – жаловался бригадир каменщиков Александр Клюев. – Просто для такой стройки нужна огромная практика».

При этом сооружение действительно было крайне сложным: его крыша представляла собой мембранное покрытие размером 224 × 183 метра. Смелость была не только в размере, но и в том, что предыдущие 20 лет в СССР непрерывно говорили о висячих покрытиях, а сделали таковых – единицы. Мембрана же была осуществлена и вовсе один раз – в ленинградском спорткомплексе «Юбилейный» (1972). Московскую мембрану толщиной 5 мм тачали на заводе, привозили в рулонах длиной 90 м, раскатывали на земле, поднимали и крепили к громадному кольцу. Последнее, в свою очередь, закреплено по периметру стадиона на 32 пилонах, а от стен оторвано и практически парит.

Макет

М. Новицки. Арена в Роли. 1953

Интерьер универсального зала

Правда, при всей новизне крыши фасады комплекса напоминают 25-летней давности стадион в Лужниках… Зато на контрасте с этой архаичной монументальностью гибко и современно должен был выглядеть бассейн, бабочкой распахнувший свою крышу. Конструктив его не менее оригинален: это тоже висячее, но уже седловидное покрытие, растянутое между двумя наклонными арками. Первый раз такой ход применили в 1953 году (арена в Роли, Северная Каролина). Но, как и тогда, спустя 30 лет авторы тоже не сумели отразить в архитектуре работу конструкции, затянув весь периметр сплошным остеклением. Как будто между этими двумя объектами не было гениального Ээро Сааринена и его терминала аэропорта JFK в Нью-Йорке (1962)! Трехслойные стеклопакеты тоже были применены в Москве впервые, но и с ними вышла незадача: они делят поверхность на слишком частые ячейки. А пружинистая линия крыши гибнет в толстом и грубом карнизе… В общем, всё эксперимент, но уж очень робкий, инженерная красота порыва постоянно меркнет и тает в страхах.

План комплекса.

Зато внутри осуществлен другой интересный эксперимент – по делению пространства бассейна пополам. В одном плавали, в другом – прыгали. Понимая, что олимпиады не каждый день, соседнее здание, не имевшее таких внятных перспектив, как бассейн, тоже постарались сделать многофункциональным, а внутреннее пространство – трансформируемым. Причем так, чтобы была не только возможность собрать зал любой вместимости, но и проводить в нем два мероприятия одновременно. «Наш коллектив понимал, – писал автор проекта Борис Тхор, – что осуществить эту мечту в архитектуре – все равно что преодолеть сверхзвуковой барьер в самолетостроении». Но вес был взят: звуконепроницаемая перегородка (24 × 156 м) делит зал на две части, в одной из которых в дни Олимпиады шел бокс, в другой – баскетбол. Состоящая из 26 панелей, перегородка при необходимости «уезжает» в сейфы, но двигаются тут не только стены, но и сиденья: выдвижные трибуны (блитчеры) весом 2 тонны каждая поднимаются на воздушной подушке и перемещаются в нужное место.

Разрез универсального зала

Предполагалось, что, кроме спортивных ристалищ, тут будут проходить елки, балы и митинги, но прославится «Олимпийский» больше всего как концертный зал, став главной в стране ареной рок-музыки. Здесь состоялся первый концерт западной поп-группы (Space, 1983), первая рок-группа прорвалась сюда уже с перестройкой (Uriah Heep, 1987), а главный аншлаг случился на Pink Floyd – в 1989-м. Здесь дали свои первые концерты в России Black Sabbath, Iron Maiden, Depeche Mode, Deep Purple, Rammstein и Бьорк. Так, вместо рабского Колизея (они, кстати, одинаковой вместимости – по 45 тысяч зрителей) неожиданно получился форпост свободы.

Как ни приспосабливался «Олимпийский» к новым временам, в 2018 году стало очевидно, что советский гигантизм не выдерживает испытания мелочным капитализмом, а в 2020 году здание просто снесли. Первоначальные заверения новых владельцев, что исторические фасады сохранят, сменились обещаниями воссоздать их бессмысленную копию.

Общий вид комплекса. 1980-е годы

61. Гостиничный комплекс «Измайлово» 1974–1980

АРХИТЕКТОРЫ Д. БУРДИН, Ю. РАБАЕВ, В. КЛИМОВ, М. ШВЕХМАН, Е. ПУТЯТИН

ИНЖЕНЕРЫ Е. СКОРОДУМОВ, А. АБУКОВ

ХУДОЖНИК З. ЦЕРЕТЕЛИ

ИЗМАЙЛОВСКОЕ ШОССЕ, 71 ПАРТИЗАНСКАЯ

Гостиница на 10 тысяч мест, попавшая в Книгу рекордов Гиннеса, решена архитекторами как супрематическая композиция

Проведение Олимпиады всегда дает городу надежду решить накопившиеся проблемы. Спортивные сооружения олимпийского масштаба еще нужно придумать, как использовать после ее завершения, но вот сопутствующей инфраструктуре обычно легко находят применение. Москва всегда страдала от нехватки гостиничных мест, и особенно это стало заметно в 1970-х, когда значительно больше советских граждан получили возможность путешествовать – хотя бы внутри страны. Из открывшихся к Олимпиаде-80 гостиниц «Измайлово» – самая крупная, ее пять 30-этажных корпусов вместили 5000 номеров, рассчитанных на 10 тысяч человек. Комплекс «Измайлово» (теперь это четыре отдельные гостиницы) и сейчас входит в десятку крупнейших отелей мира, а в 1980 году такой масштаб было совсем сложно представить: прежний московский рекордсмен, гостиница «Россия», была рассчитана на 5352 места.

Макет

Генплан

Выбор места для такой большой гостиницы вдали от железнодорожных вокзалов и ведущих к аэропортам шоссе не был очевидным, но преимущества перевешивали недостатки. Когда-то, еще по плану 1935 года, в Измайлово собирались строить Стадион имени Сталина, который должен был стать крупнейшим в мире, и в связи с этим к площадке не только рано подвели метро (нынешняя «Партизанская» проектировалась как «Стадион имени Сталина» и получила дополнительные пути и платформу, рассчитанные на быстрый вывоз большого количества болельщиков), но и проложили дороги и наметили маршруты наземного транспорта.

Прерванное войной строительство мега-стадиона на 200 тысяч человек не возобновили – точнее, достроили одну трибуну с футбольным полем перед ней. Постепенно вокруг вырос комплекс Института физкультуры, но ресурс еще далеко не был исчерпан. Недостроенные главные трибуны, с размахом и фантазией спроектированные Николаем Колли в 1930-е годы, продолжали стоять немым укором до постсоветских времен, когда их освоил Черкизовский рынок (тоже своеобразный рекордсмен – к моменту закрытия в 2009 году на нем трудилось до 100 тысяч человек). Способа превратить брошенную стройку в современное спортивное сооружение к московской Олимпиаде не нашли, времени и ресурсов на снос руины не было. Отчасти поэтому крупнейшие спортивные объекты Олимпиады появились в районе проспекта Мира, а в Измайлове построили два поменьше – Центр водного спорта по проекту Леонида Павлова и Дворец тяжелой атлетики Игоря Гунста. И гостиницу.

Как отмечали буклеты, из гостиницы можно было за 15 минут доехать на метро до Кремля, наземным транспортом практически в любой район Москвы, но, кроме этого, совсем рядом находился Измайловский парк с бывшей царской усадьбой, прудами и живописно изогнутой речкой Серебрянкой. Учитывая необычайную полноту бытового обслуживания в гостинице, можно было в принципе из нее не выезжать: сшили в ателье новую одежду, сделали в парикмахерской модную прическу, навели красоту в салоне, сходили на концерт во Дворце культуры, сфотографировались в фотоателье, записали звуковое письмо в студии звукозаписи и отправили из почтового отделения домой, закупили в киосках сувениров – уже можно считать, что поездка в Москву удалась!

Интерьер номера

Интерьер ресторана

Даже экскурсии можно было совершать, никуда не удаляясь: в 1986 году по гостиничному комплексу «Измайлово» издали особый путеводитель. Его автор, Михаил Рзянин, советовал последовательно посетить все корпуса гостиницы. Собственно, только так можно было оценить важную составляющую замысла – пять корпусов символизируют кольца олимпийского символа. В интерьерах первого корпуса господствовал красный цвет, второго – желтый, третьего – синий, четвертого – зеленый, пятого – коричневый. Сложно представить, чтобы такая идея, которую невозможно прочитать без подсказки, пришла в голову архитекторам: возможно, это творческий вклад заместителя председателя Центрального совета по туризму и экскурсиям Николая Латышева, который, как пишут, активно участвовал в проектировании. Для подкрепления олимпийских ассоциаций корпуса обозначили буквами греческого алфавита: альфа, бета, вега, гамма и дельта, из-за чего насмешливые москвичи прозвали гостиницу «АБВГДейка» – в честь популярной детской телепередачи.

Ни в плане корпусов, ни в их расположении тема олимпийских колец не поддерживается: они прямоугольные, причем «Гамма» и «Дельта» соединены торцами, и стоят они по двум перпендикулярным осям, образуя крестообразную фигуру с цезурой площади в центре. Площадь, приятное защищенное от шума дороги пространство с декоративным бассейном, раскрыта в сторону парка и вмещает невысокий квадратный в плане Дворец культуры – такой статус придали нередкому для крупных гостиниц концертному залу. Получилась эффектная супрематическая композиция с развернутыми по сторонам света белыми лопастями, выведенными на одну высоту, – небольшой перепад рельефа компенсирован в уровне общего цоколя, прячущего гараж и технические подъездные пути. Родство с архитектонами проявляется и в динамичной форме высотных частей, и в том, что они вырастают из подчеркнуто горизонтальных широких оснований – полной противоположности корбюзианским ножкам.

Вид от Серебряно-Виноградного пруда

Однако со стороны Измайловского острова гостиничный комплекс смотрится как идеальное воплощение модернистской концепции «башен в парке», сюрреалистически соседствуя с бутафорским «Измайловским кремлём». Комплексу не удалось стать общественным и планировочным центром Первомайского района, как было задумано. Он остался на границе огромного лесопарка, отрезанный от жилых массивов теперь уже не только шоссе, но и эстакадой северо-восточной хорды. Зато с другими районами Москвы транспортные же связи еще улучшились после запуска в 2016 году Московского центрального кольца. За будущее гостиничного комплекса можно не беспокоиться – расположение и демократичные цены делают его одним из самых востребованных в Москве.

Дворец культуры

Специфика гостиничного бизнеса требует постоянного обновления, так что от интерьеров 1980 года не осталось и следа – исчезла дизайнерская керамическая плитка, хрустальные люстры и мебель, специально изготовленная на каунасской фабрике. Изменилось и назначение многих помещений: при запуске гостиницы в каждом корпусе было четыре ресторана на 350 мест каждый, не считая банкетных залов, так что одновременно за стол могло сесть 7000 человек. Общепита даже в постолимпийской Москве решительно не хватало, а так постояльцы гостиницы могли не беспокоиться о том, где поесть хотя бы два раза в день. Правда, разнообразия обилие ресторанов не предполагало: все они обеспечивались блюдами из единой кулинарной фабрики, для которой на территории комплекса было выделено отдельное небольшое здание. Сейчас, когда в Москве хватает более интересных вариантов для ужина, часть гостиничных ресторанов перепрофилирована под деловые функции. Внешний же облик комплекса почти не изменился, только в верхней части стен появились цветные вставки, а во дворе – хайтековского вида выходы вентиляции.

Удивительным образом на состоянии зданий не сказались сжатые сроки и методы строительства. В отличие от «Космоса», интуристовской гостиницы, которую сооружали с участием югославских строителей, «Измайлово» было «ударной комсомольской стройкой», то есть значительная часть рабочей силы была неквалифицированной. Тем не менее Юрию Рабаеву, возглавившему проект в 1978 году после смерти Дмитрия Бурдина, удалось добиться не только своевременной сдачи зданий, но и запуска тогда во многом экспериментальных систем – автоматической очистки воздуха, спринклерного пожаротушения и, что было главной новинкой, «автоматической системы номерного фонда», позволявшей сразу видеть не только, какие номера свободны и когда убраны, но и какой постоялец где живет. Свидетельством спешки (4 года на строительство такого крупного объекта в СССР 1970-х годов – просто невероятно мало) остались только гранитные блоки в облицовке стилобата: в их обработке понятие «грубо обтесанные» истолковано слишком уж буквально. Единственный существенный элемент, появившийся уже после сдачи комплекса и проведения Олимпиады, – бронзовый барельефный фриз шестиметровой высоты, опоясывающий наружные стены Дворца культуры. Это произведение, фигурирующее под двумя названиями: «Туризм и отдых в СССР» и «Гимн человеку», стало одной из первых московских работ Зураба Церетели. В принципе, уже тогда все было понятно.

62. Дом Советов РСФСР (Дом правительства РФ) 1965–1981

АРХИТЕКТОРЫ Д. ЧЕЧУЛИН, П. ШТЕЛЛЕР, М. АРЗРУМЦЯН, А. АФАНАСЬЕВ, В. ЛУКЬЯНОВ, В. МАЗУРИН, И. ЧЕКАЛИН

КРАСНОПРЕСНЕНСКАЯ наб., 2 КРАСНОПРЕСНЕНСКАЯ

Почти сказочное воплощение проекта, пролежавшего в столе сорок лет, обернулось чудом политическим: здание с равным успехом символизирует то свободу, то несвободу

Только в самом страшном сне кому-нибудь из депутатов Верховного Совета могло пригрезиться, что место его работы станут называть по имени штаб-квартиры врага. Но события августа 1991 года срочно потребовали короткого и не замшелого наименования своему центру. А поскольку США из противника превратились на время в образец для подражания, то Дом Советов невыговариваемого государства «РСФСР» стал «Белым домом».

План типового этажа

Два года он символизировал свободу, но в октябре 1993 года, когда демократию узурпировали ревизионисты, президент страны расстрелял здание из танков, заложив недобрую традицию игнорировать парламент. Белый дом почернел от пожара, а часы на башенке остановились при первом же залпе и были заменены гербом России, чья самостоятельность обрела смысл – после выморочного существования РСФСР в рамках СССР.

Кроме того, дом окружил высоченный забор (надежная защита от танков), окончательно выключивший его из городской жизни. Правда, в ней он и раньше участвовал плохо, став хрестоматийным примером индифферентности к соседям. «Как можно было строить рядом другое здание так, как будто СЭВа [23] нет вообще?» – возмущался в 1990 году историк архитектуры Дмитрий Швидковский. Действительно, обладая центральной симметрией, Дом Советов замкнут на себе, к проспекту стоит под углом, вроде бы на реке, но ни в какой с ней не связи. И как такое мог построить автор самой красивой московской высотки, вообще непонятно.

Но логика Швидковского – это логика постмодернизма 80-х с его вниманием к исторической среде. Дом же Советов строится явно в иной парадигме. Можно было бы счесть ее модернистской (благо, сам Чечулин называет обособленность своего здания «островным принципом»), но при этом в нем нет присущей модернизму остроты, динамики, радикализма: оно спокойное и солидное. Каким и должно быть здание высшего органа власти, о существовании которого советские люди вспоминали раз в 4 года, да и то лишь потому, что на избирательные участки завозили апельсины.

Краснопресненская набережная в 1960-е годы – место не престижное. Здесь нет еще всех этих иностранных слов: Экспо-центр, Хаммер-центр [64], Сити, Белый дом, на месте последнего – автобусный парк. Дальше идет промзона во главе с Трёхгорной мануфактурой, овеянная не только революционными традициями, но и химическими испарениями. По Генеральному плану Москвы 1971 года эта территория должна была стать частью парка, который бы начинался зоопарком и простирался до Шелепихи и подразумевал вовсе не строительство Сити, а регенерацию промзон. Но зеленую ленту, спускавшуюся от зоопарка к Москве-реке (над руслом речки Пресни), Дом Советов неожиданно перерубил. И это еще раз подтверждает, что он живет некой своей жизнью, которая не имеет никакого отношения ни к окружающей архитектуре, ни к градопланированию.

Дом Советов в градостроительном контексте. Макет

Очевидно, что располагается Дом Советов в пространстве фантомных болей, одна из которых мучает Москву полвека: это Дворец Советов. Воздействие этого непостроенного объекта разнообразно и могущественно: это и семь высоток, ориентирующихся на него; и Остоженка, замершая на полвека в ожидании своего принца; и Юго-Запад, начинающий от него свой разбег; и Зарядье, которое должно было его уравновешивать. И нет ничего удивительного в том, что здание, созвучное Дворцу функцией, названием и расположением на реке, окликает его и композицией (круглящиеся объемы над мощным стилобатом), и отдельными деталями («корона» Дома отчетливо напоминает «ребристый стиль» 1930-х годов, ярким представителем которого был Дворец). Поскольку же именно Чечулин оказался «могильщиком» Дворца Советов, расплескав на его месте бассейн «Москва» (1960), Дом Советов мог рассматриваться как своего рода сатисфакция. Что в тот исторический момент становится весьма актуально.

Б. Иофан, В. Гельфрейх, В. Щуко. Проект Дворца Советов. 1935

Д. Чечулин. Проект Дома Аэрофлота. 1934

В мае 1965 года Брежнев впервые упомянул Сталина, в 1966-м он появляется в кино. Затем – Прага, Афганистан, борьба с инакомыслием, рост роли силовых ведомств, наращивание военной мощи, укрепление партноменклатуры – все то, что в новейшей истории получило несколько чрезмерное название «неосталинизма». А на улице Горького в 1977 году появился жилой дом (ныне Тверская-Ямская, 7), намекнувший на возможность возвращения и сталинской архитектуры. И реабилитация Дворца Советов логично вписывается в этот ряд (тем более что в 1980 году историк архитектуры Юрий Яралов призвал воздвигнуть его на старом месте).

Другое дело, что этот неосталинизм – не чета тому: все же не абсолютизм, какое-никакое, но «коллективное руководство» (ворюги все ж, не кровопийцы); лояльность к религии и частной собственности; оглядка на Запад и на собственную интеллигенцию. И Дом поэтому куда слабее Дворца: ниже, проще, скучнее. Но в нем есть неожиданная особенность: торцы здания скругляются, и оно становится похоже на плоскую батарейку в 4,5 вольт. Эта легкомысленность (которую удачно дополнили дурашливые часы на башенке) сильно деформирует пафос административного здания, а шестиэтажная пилонада с застекленным интерколумнием и белый мрамор навевают ассоциации не столько с Кремлёвским Дворцом съездов [5], сколько с нью-йоркским Линкольн-центром (1962–1969) и его театрализованной неоклассикой. То есть и в жанровый канон партсовздания Дом вписывается не стопроцентно.

Зато это отступление от норм дало повод советским искусствоведам сравнить здание с кораблем: вода, белый цвет, палуба с обтекаемой рубкой, флаг вьется… Но в этой благостной ассоциации есть серьезная натяжка: этот лайнер не то что идет тихим ходом, он вообще недвижим. Нижняя часть берет «батарейку» в такие мощные оковы, а «забор» пилонады столь высок, что ни о какой динамике нет и речи: «как броненосец в доке, Россия отдыхает тяжело». Что точно отвечает духу застоя, когда развевающийся флаг был единственным, кто напоминал о ветре.

Вид с Краснопресненской набережной. 1980-е годы

Но если мысленно заменить нижнюю часть упругими арками, собрать в ярусы верхнюю, сузить простенки, добавить в стилобат круглые окна, на арки водрузить фигуры летчиков, а вместо кубика – Икара, то мы получим проект Дома Аэрофлота у Белорусского вокзала. Его создал в 1934 году молодой зодчий Дмитрий Чечулин – как офис советской авиации и одновременно монумент ей, спасшей экипаж ледокола «Челюскин». Абсолютная оригинальность формы, легкость, энергичность и артистизм проекта производят на редкость мажорный эффект, характерный для ранней версии сталинской архитектуры (Театр Советской армии, Речной вокзал). Но в отличие от этих зданий, более экзотичных (или архаичных), проект Дома Аэрофлота ближе европейской версии ар-деко: квадратный модуль фасадной сетки, скругленные углы, вытянутые арки, обилие стекла.

Этот проект легко узнается в здании Дома Советов, хотя изменения тоже характерны. Общий силуэт, скругления торцов, квадраты окон – все это осталось. Но явились тяжелый низ, пилонада, кубик-башенка. Ушли легкость, ярусность, декоративность; «авиационность» сменилась «корабельностью». Что же касается нового места, то это в генплане 1971 года оно было парком, тогда как в сталинском плане 1935 года тут предполагалась большая Новоарбатская площадь. На нее выходили не только два новых проспекта (будущие Кутузовский и Калининский), но и новая широкая хорда, соединяющая эту точку с Белорусским вокзалом (откуда и переместился чечулинский проект).

Белый дом в октябре 1993 года

…Эта история могла бы читаться как притча о зодчем, который с юности лелеял мечту о прекрасном замке и воплотил ее на старости лет. Если бы эти события происходили не в СССР, а героем их был не трижды лауреат Сталинской премии и Герой Социалистического Труда. Который искренне не любил авангарда («голый конструктивизм <…> и в малой степени не отвечал духу национальной архитектуры – радостной, светлой, близкой к природе») и кому совсем неслучайно выпало строить главный офис российской государственности. «Приверженец национальных корней в градостроительстве, он с сердечной болью переживал америко-израильскую духовную интервенцию в нашу страну, – писал о Чечулине автор антисемитского романа “Тля” Иван Шевцов. – Ее он ощущал постоянно в своей работе, опекаемый главным архитектором Москвы Михаилом Посохиным. <…> Он очень ревниво относился к строящемуся рядом с его лишенным каких бы то ни было национальных признаков зданием СЭВ. Он понимал, что новое здание Дома правительства еще больше выпятит несуразность его “развернутой книги”. Пользуясь властью главного архитектора, Посохин бесцеремонно вмешивался в деятельность Дмитрия Николаевича, заставив снизить на целых четыре этажа высоту Белого дома в ущерб его эстетическому звучанию. Мол, не смей подниматься выше моего СЭВа».

Он и не поднялся, тем не менее именно здесь начала вызревать и оформляться национальная архитектурная эстетика, что почувствовал Чарльз Дженкс, который недаром назвал Белый дом «лучшим постмодернистским зданием Москвы». Она прозвучала в разных зданиях второй половины двухтысячных (суд на Селезнёвской улице, офисное здание на Страстном бульваре, деловой комплекс «Белая площадь»), и неслучайно, что последний расположился практически на месте Дома Аэрофлота – на площади Белорусского вокзала. Поначалу казалось, что он «задавит» стоящую перед ним церковку. И только потом стало ясно, как именно благодаря ему она поднялась и выросла…

63. комплекс зданий 2-го медицинского института им. Н.И. Пирогова 1974–1981

АРХИТЕКТОРЫ В. ФУРСОВ, Ю. АФАНАСЬЕВ, И. МОСЕШВИЛИ, И. БЕСПАЛОВА, Н. ОСЬМЕР

ХУДОЖНИКИ Л. ПОЛИЩУК, С. ЩЕРБИНИНА

ул. ОСТРОВИТЯНОВА, 1 ТРОПАРЁВО

Сооружение, в котором архитектура отдала бразды монументальному искусству, а соцреализм уступил место магическому реализму

Медицинский комплекс на дальнем конце Ленинского проспекта был на момент проектирования крупнейшим в мире: деньги, хлынувшие в бюджет после нефтяного кризиса 1973 года, позволяли строить с размахом. Институт, готовивший больше врачей, чем любой другой медицинский вуз страны, и давно переросший свои старые здания на Пироговской улице, мог наконец получить все необходимые площади. Учебно-лабораторные здания, рассчитанные на 8400 студентов, клиника для взрослых на 3000 больных и для детей – на 1000, а еще гостиница, общежитие, два НИИ… Большой, 67 га, квартал на углу Ленинского и улицы Островитянова спланирован как кампус, не особенно связанный с городом. О его присутствии на проспекте должны были сигнализировать высотные объемы гостиницы Министерства здравоохранения, но ее реализовали слишком поздно и кое-как, диалога со стоящей визави гостиницей «Салют» не получилось. Главное же учебное здание института – протяженный 4-этажный корпус, включающий пять квадратных внутренних дворов, – вытянуто вдоль улицы Островитянова, отгораживая от нее территорию кампуса с остатками старинного парка. Между этим корпусом и улицей образована площадь, ограниченная справа зданием библиотеки, просматривающимся и от проспекта.

И вот это сравнительно небольшое квадратное в плане сооружение радикально выделяет комплекс 2-го Мединститута среди других ансамблей его времени. Заслуга Владимира Фурсова здесь заключается в том, что он решил покрыть стены библиотеки мозаикой – очевидно, вдохновившись примером библиотеки Национального университета Мехико (художник Хуан О’Горман, 1953–1956). Чтобы усилить роль библиотеки в композиции кампуса, он немного «раздул» объем, заняв, вопреки функциональному смыслу, весь центр лестницей, и сделал три из четырех стен глухими. А самое главное, он решился пригласить к участию в проекте художников Леонида Полищука и Светлану Щербинину, известных своей бескомпромиссностью и весьма далеким от соцреализма стилем.

Учебно-лабораторный комплекс, библиотека и столовая. Макет

Насколько далеко получится в этот раз, ни Фурсов, никто другой не мог предугадать: предыдущие произведения супружеского дуэта, самыми известными из которых на тот момент были витражи гостиницы «Интурист», были значительно более спокойными и декоративными. Сам Полищук объясняет свой замысел божественным откровением. Получив шанс высказаться в таком масштабе (каждая грань – 12 на 45 метров), художник решил пойти ва-банк и показать, как «наша кровь» вливается в «общий кровоток истории». После полутора лет бесплодной работы над эскизами он ощутил себя бездарностью и готов был покончить с собой, когда ему, в помраченном состоянии сознания, явилось решение: поместить ключевые элементы композиции прямо на углах, вопреки всем законам монументального искусства. Не менее шокирующи и сами образы: фриз под условным названием «Исцеление» посвящен главным образом страданию, сопровождающему человека от рождения до смерти, и чуду, благодаря которому жизнь все же возможна.

Вид с западной стороны. 1980-е годы

Причем Полищук подает эту тему не через привычные риторические фигуры, а сквозь личное переживание травм: памяти о расстрелянном отце и узнице-матери, опыта войны, которую он прошел десантником, гибели товарищей и многократной близости собственной смерти. Найдя свой ход, он и его жена-соавтор Светлана Щербинина искали конкретизации, ходя по больницам и встречаясь с реальными людьми: рожающей женщиной, упавшим с лесов и «собранным заново» в Институте Склифосовского солдатом стройбата, человеком, пережившим операцию на мозге… И все это обобщено, отжато до символа, дополнено по старинному образцу надписями «Рождение», «Спасение», «Надежда», «Исцеление».

Фрагмент мозаики

Интенсивность эмоции, чуть искаженные пропорции и резкая графичность светотени вместе с огромным размером изображений производят ошеломительно тревожное впечатление. Очень не советское, если не считать советскими произведения Михаила Булгакова и Эрнста Неизвестного, в то время находившиеся под запретом. Эти мозаики могли появиться только в ситуации эстетической неуверенности 1970-х годов, когда в СССР начали, например, публиковать переводы Габриэля Гарсиа Маркеса и Хулио Кортасара. Обсуждение эскизов на художественном совете, без которого не мог обойтись такой заказ, было чрезвычайно бурным, но не привело к запрету. Решающую роль сыграла поддержка архитектора Владимира Фурсова и ректора 2-го Медицинского института, академика Юрия Лопухина. Помощь поверившего в гениальность художников администратора помогла задействовать немаленькие производственные мощности, необходимые для изготовления мозаики такого размера.

Библиотека. Разрез

Учебный корпус. План 1-го этажа

Открытие библиотеки в октябре 1979 года вызвало громкий отклик в прессе. Михаил Суслов, отвечавший в ЦК КПСС за идеологию, гонитель диссидентов и верховный цензор, приехал лично смотреть, чем вызван шум. Простоял перед мозаиками 40 минут, ничего не сказал и уехал. Политической крамолы там не было, а на «формализм» нападать было не время: на носу Олимпиада. Легко считываемое сходство со стилем Фернана Леже и оттенок сюрреализма можно было бы использовать для демонстрации широких взглядов советского руководства.

История имела продолжение. Довольное мозаикой руководство института захотело получить еще одно произведение Полищука и Щербининой и заказало им роспись холла учебного корпуса. Темой был выбран консилиум светил медицинской науки всех времен начиная с Гиппократа и Галена и заканчивая Пироговым и Бурденко. Мудрецы значительно крупнее человеческого роста, написанные в манере то ли Феофана Грека, то ли Тинторетто, рассажены вдоль длинного стола, как апостолы в «Тайной вечере» Леонардо. В центре П-образного отступа сидит на узнаваемом стуле из поликлиники сильно напоминающая Мадонну Литту того же великого флорентийца женщина с голым младенцем – объектом консилиума, а под ногами у нее валяется сугубо современный предмет: модный в 1980-х годах кубик Рубика.

Фрагмент росписи в интерьере столовой

Такую постмодернистскую мешанину стилей и образов худсовет уже никак не мог пропустить, хотя в защиту эскиза выступил сам глава монументальной секции МОСХ Виктор Эльконин. Вместо того чтобы подчиниться, художники взялись расписывать стену длиной 45 и высотой 6 метров, не получив ни копейки аванса и не имея никаких помощников – заказчик предоставил только материалы. Закончили они эту грандиозную работу через шесть месяцев, сравнявшись, если не в художественном качестве, то в степени профессионального героизма, со своим кумиром – Микеланджело.

Архитектура, спроектированная в первой половине 1970-х по правилам конвенционального модернизма, оказалась инфицирована монументальным искусством иной природы. Разность подходов становится совсем очевидна, если сравнить убранство библиотеки с созданными на 10 лет раньше мозаиками кинотеатра «Октябрь» (Николай Андронов, Андрей Васнецов, Виктор Эльконин). Если там изображение стелется по плоскости и работает вместе с архитектурой, то здесь – разрушает пластическую форму и к тому же «кричит» не хуже любой неоновой вывески Лас-Вегаса, в которых Вентури и Скотт-Браун увидели символический потенциал архитектуры постмодернизма. Разложение официально одобренного художественного языка в росписях Полищука и Щербининой, завершенных в 1988-м, в разгар перестройки, предвосхитило и распад самой советской системы, частью которой наряду со многими неприятными вещами были бесплатное образование и бесплатная медицина.

64. Центр международной торговли 1973–1981

АРХИТЕКТОРЫ М. ПОСОХИН, В. КУБАСОВ, П. СКОКАН

КРАСНОПРЕСНЕНСКАЯ наб., 12 ВЫСТАВОЧНАЯ, УЛИЦА 1905 ГОДА

Деловой центр нового типа, предвестник близких перемен, поразил современников «индустриальным» обликом и первым в Москве атриумом

Центр международной торговли – детище эпохи «разрядки международной напряженности», наступившей после достижения паритета в ядерном вооружении СССР и США. В 1972 году Москву впервые посетил президент США – Ричард Никсон, для которого, впрочем, это был второй визит: в качестве вице-президента он приезжал на открытие Американской выставки в 1959-м. А в 1973-м Совмин принял постановление о создании Совинцентра, организации по торговому и научно-техническому сотрудничеству с зарубежными странами.

Не обошлось и без частной инициативы – в создании Совинцентра принял живое участие «друг Советского Союза», международный авантюрист Арманд Хаммер, который начал вести бизнес с революционной Россией еще при Ленине, поставляя в голодающую страну хлеб и лекарства в обмен на меха и черную икру; а при Сталине продавал по поручению советского правительства на Запад яйца Фаберже и другие художественные ценности. В 1974-м Хаммер помог Всесоюзной торговой палате получить в американских банках заем на реализацию проекта, став за хороший процент гарантом этого займа. Он пригласил архитектора Макдональда Беккета – сына Уэлтона Беккета, построившего для выставки 1959 года в Сокольниках [80] веерообразный павильон (в отличие от купола Фуллера, он стоит до сих пор). Не исключено, что Хаммер выбрал и площадку на месте железнодорожного двора на Краснопресненской набережной: прямо через реку находится карандашная фабрика, основанная им в 1926 году и несколько десятилетий снабжавшая страну «гаммеровскими» карандашами. Склонный к мифотворчеству миллионер смог внушить многим впечатление, что он лично финансировал проект, за которым надолго закрепилось неофициальное название «Хаммер-центр».

Welton Becket – крупная коммерческая фирма, не отличающаяся особыми творческими изысками, но вполне добротная. В их портфолио на тот момент было изрядно офисных и гостиничных зданий, включая действительно первостепенный аттракцион – гостиницу в Disney World во Флориде, в атриуме которой находилась станция монорельсовой дороги. В 1975 году Welton Becket открыла московский офис, работавший вплоть до окончания строительства. Подрядчики и часть рабочих тоже были американскими, поэтому ЦМТ реализован заметно качественнее, чем большинство московских зданий. С другой стороны, не допускали халтурного обращения дорогие импортные стройматериалы: стальной каркас, облицовочные панели с противопожарным слоем, алюминиевые переплеты и тонированные стекла – эта беда появилась тогда в Москве впервые.

Welton Becket, отель «Disney Contemporary» в Орландо, США. 1971

В своем первоначальном виде комплекс (позже была построена вторая очередь) включал двадцатиэтажную башню для представительств зарубежных компаний, развернутую к реке гостиницу международного класса на 600 номеров, блок апартаментов для семей иностранцев, остававшихся в Москве на длительное время, и объединяющий их подиум, вмещающий конгресс-зал на 2000 человек, киноконцертный зал и внутреннюю улицу, на которую нанизаны рестораны, магазины, спортклуб и прочая сервисная инфраструктура – по сути, первый в СССР молл, только с ограниченной клиентурой.

Для советских участников проекта это был неоценимый опыт работы с новыми типологиями, технологиями и материалами. По большей части команда под руководством Владимира Кубасова играла роль посредника между архитекторами, согласующими инстанциями, местными исполнителями и администрацией ЦМТ. Роль Михаила Посохина, главного архитектора Москвы, заключалась в том, чтобы своим авторитетом устранять препятствия для осуществления планов. Но все же однажды советская сторона внесла свой вклад: Макдональд Беккет в своих воспоминаниях с негодованием писал, что, хотя все время разработки проекта в его нью-йоркском офисе находилось 20 человек из Москвы (включая четверых агентов КГБ), в момент окончательного согласования от него потребовали внести серьезные изменения. По-видимому, речь идет о случае, известном со слов Кубасова: он настоял, чтобы у гостиницы был огромный атриум.

Проявили себя и отечественные художники: Андрей Васнецов оформил главный, русский ресторан в духе нарышкинского барокко, Евгений Аблин создал сюрреалистические мозаики лестницы, а скульптор Юрий Александров – чрезвычайно затейливые часы, увенчанные бронзовым петухом, отмечающим наступивший час кукареканьем и взмахами крыльев. В хайтековском пространстве атриума эти часы кажутся пришельцем из XVII века, однако петух и многочисленные фигурки, разыгрывающие сказочные сцены, управлялись с помощью новейшей телемеханики.

План 2-го и 3-го этажей

Атриум. 1980-е годы

Атриум высотой в девять этажей с наклонной стеклянной стеной, панорамными лифтами, фонтанами и деревьями – главное парадное помещение ЦМТ. Фотографии этого футуристического внутреннего двора поражали воображение москвичей. Многим хотелось бы посмотреть на диковинку, но, увы, вход строго охранялся соответствующими службами. Однако охрана не была препятствием для фарцовщиков (так тогда называли людей, скупавших у иностранцев дефицитные вещи и втридорога «загонявших» их согражданам) и валютных проституток. С 1988 года в ЦМТ стали проводить популярную телеигру «Что? Где? Когда?», и интерьеры центра стали известны миллионам телезрителей. Такая популярность сослужила комплексу дурную службу в 1990-е, став приманкой для кавказского криминалитета, распугавшего иностранных предпринимателей. Со временем эту проблему удалось решить, но былая слава к ЦМТ не вернулась – в Москве появились новые высококлассные бизнес-центры, где иностранцы могли арендовать площади наряду с российскими компаниями.

В Москве 1980-х ЦМТ, конечно, смотрелся «по-иностранному». Не столько из-за сложно развернутых в пространстве корпусов, сколько благодаря непривычно выглядящим поверхностям: покрытые серой гранитной крошкой панели и ленты тонированного стекла лежат строго в одной плоскости, снимая ощущение архитектурной массы. Отражаясь в водах Москвы-реки, он представлял весьма эффектное зрелище, контрастируя своей суперсовременностью с расположенным неподалеку Домом Советов РСФСР [62], архаичным и тяжеловесным, несмотря на белый цвет. Зато Международный центр рифмуется со зданием СЭВ [23], построенным на 10 лет раньше, но легко выдерживающим сравнение. Михаил Васильевич Посохин мог быть доволен.

Общий вид с реки. 1980-е годы

Продолжив череду престижных крупных зданий у реки, ЦМТ задал направление дальнейшего развития Краснопресненской набережной. Почти одновременно с ним по другую сторону старинного парка усадьбы Студенец строился Международный выставочный комплекс, и вполне логично, что следующий крупный участок впоследствии отвели для нового делового центра – Москва-Сити.

65. Жилой дом на 1000 квартир 1972–1982

АРХИТЕКТОРЫ В. ВОСКРЕСЕНСКИЙ, В. БАБАД, В. БАРАМИДЗЕ, Л. СМИРНОВА

БОЛЬШАЯ ТУЛЬСКАЯ ул., 2 ТУЛЬСКАЯ

Вариация на тему дома-коммуны и жилой единицы Ле Корбюзье, ставшая ярчайшим примером советского брутализма

Дом поражает своими нечеловеческими размерами и нарочитой грубостью формы – вот уж брутализм так брутализм. Никогда не подумаешь, что его создатель – ученик и преемник главного советского адепта итальянского Возрождения, но факт остается фактом: дверь возглавляемой Воскресенским мастерской Моспроекта-1 еще в 1960-х украшала табличка «Школа-мастерская И.В. Жолтовского». Судя по тому, что Жолтовского считали своим учителем и другие бескомпромиссные модернисты (достаточно упомянуть Шевердяева и Павлова), он смог им объяснить глубинные принципы архитектурной композиции, независимые от стилистических одежд.

Вкус к крупному масштабу Воскресенский проявлял еще в начале 1950-х, когда проектировал под руководством мастера Южные ворота ВСХВ, но по-настоящему он смог его обнаружить в середине 1960-х, когда мегаломания стала общим трендом. Он не участвовал в конкурсе 1966 года на реконструкцию центра Москвы, где почти все предложения включали мегаструктуры, но в 1965–1966 годах создал несколько вариантов проекта застройки сверхкрупными сооружениями центра Москворецкого района. Вдоль Большой Тульской улицы должны были подняться крестообразные башни учреждений и протянуться длинные, но при этом еще и высокие жилые корпуса, поднятые над землей на мощных опорах. Один из этих корпусов и был построен впоследствии у пересечения Большой Тульской с Серпуховским Валом.

В. Воскресенский. Пейзаж Манхэттена. 1963

Прототип узнается безошибочно: перед нами вариация корбюзианского города и Жилой единицы. Главное отличие, пожалуй, в эмоциональной окраске. Сам Ле Корбюзье и большинство его последователей, в том числе советских, стремились создать среду для человеческого счастья в гармонии индустриальности и природы, а рисунки и макеты Воскресенского транслируют суровый стоицизм. Гигантский дом на 1000 квартир (для сравнения – в марсельской Жилой единице квартир 337, в Доме Наркомфина Моисея Гинзбурга – 48) больше всего похож на ковчег, дающий своим обитателям шанс на выживание в постапокалиптической реальности.

Тут нет места жизнерадостной полихромии и прочему эстетству – архитектура впечатляет почти первобытной экспрессией бетонной массы, которой не вредит грубость стыков. Не предусмотрено баловства в виде сада на крыше, хотя сервисная инфраструктура довольно разнообразна. Воскресенский заполняет бо́льшую часть промежутков между опорами дома предприятиями обслуживания (почта, сберкасса, прачечная, кафе, кулинария, выставочный зал) и расположенными в два яруса над ними клубными помещениями для жильцов. Гастроном с кафетерием находится в пристройке, а ясли-сад занимают отдельное здание во дворе.

Фасад

В отличие от Дома Наркомфина, присутствие развитой системы обслуживания не привело к сокращению площади квартир. Все они имеют достаточно просторные по тем временам кухни и ванные, оборудованы встроенными шкафами. При этом квартиры верхних – 12–13-го и 14–15-го этажей – двухъярусные и к тому же с выходом на широкие (1,5 м) балконы, огибающие весь дом и придающие ему сходство с огромным кораблем. На дворе уже не двадцатые годы, и приходящиеся на каждую квартиру отрезки балкона отделены перегородками.

Еще одна особенность дома на Тульской – монолитный каркас, позволяющий передвигать внутренние перегородки и менять планировку квартир по желанию хозяев. Двери квартир выходят в длинные коридоры, соединяющие два соседних подъезда. В отличие от дома Гинзбурга, где широкие коридоры со стеклянной стеной должны были служить «социальными конденсаторами», местом встреч и общения, главная задача коридора между подъездами – облегчить эвакуацию в случае пожара или иной нештатной ситуации.

Ле Корбюзье. Жилая единица в Марселе. 1947–1952

Повышенная забота о безопасности объясняется спецификой заказчика. Жилой дом принадлежал Министерству среднего машиностроения – под этим эвфемизмом понималась атомная отрасль, включая производство боеголовок. Архитектор, в свою очередь, из первых рук знал о воздействии бомб на здания, получив во время войны специальность пилота и инструктора ВВС. Конструкции дома сделаны особо устойчивыми в расчете как раз на случай боевых действий. Отсутствие правильных прямых углов не позволит зданию «сложиться» при попадании бомбы; сочетание вертикальных и трапециевидных опор в проемах арок не даст им обрушиться.

Надо сказать, что «военный» аспект проектирования жилья не был чем-то особенным. Ле Корбюзье ведь придумал свои дома на ножках после Первой мировой войны и утверждал, что благодаря дополнительному направлению для тока воздуха они смогут лучше выдерживать взрывную волну, а к тому же и отравляющие газы будут между ними рассеиваться быстрее, чем в традиционных улицах-коридорах. Хотя к 1970-м новая большая война уже не казалась такой неизбежностью, ее ожидание все же оставалось существенным фактором, определявшим как всеобщую военную подготовку, так и программу строительства бомбоубежищ, и двойное назначение метро. Профильное министерство посчитало нужным пойти дальше, хотя вряд ли самый прочный дом защитил бы его сотрудников в случае ядерной войны. К счастью, проверить эффективность решений Воскресенского на опыте так и не пришлось.

Проект застройки центра Москворецкого района. Макет. 1965

66. Выставочный зал Перовского района (Музей Вадима Сидура) 1975–1982

АРХИТЕКТОРЫ А. ЛАРИН, Е. АСС, И. ПОПОВА, Ю. ГОМОН

НОВОГИРЕЕВСКАЯ ул., 37, стр. 2 ПЕРОВО, НОВОГИРЕЕВО

Оригинальное здание логично стало музеем оригинального скульптора. Хотя строилось как «цветочный магазин с выставочным залом»

Вот уже 30 лет это здание известно москвичам как музей Вадима Сидура – и вряд ли это кого удивляет. Хотя некая странность тут есть: скульпторы в России совсем не в таком почете, как писатели или художники; они редко удостаиваются персональных музеев. Опекушин, Антокольский, Трубецкой, Андреев, Меркуров, Мухина – кого ни хватишься, ни у кого нет. Правда, есть музеи Голубкиной, Конёнкова и Аникушина, но это музеи-мастерские. Что все-таки добавляет аттрактивности – как увековечение не только наследия, но и творчества, не только результата, но и процесса. Но тут как раз не мастерская.

План 1-го этажа

Она у Сидура была – знаменитый подвал на Комсомольском проспекте, где бывали «все» и где было создано всё, что мы сегодня видим в музее. Именно ее и предлагал сохранить академик Виталий Гинзбург, когда в апреле 1986 года Сидур умер. Умер он до обидного не вовремя – чуть-чуть разминувшись с перестройкой. Его первая персональная выставка (при жизни не было ни выставок, ни публикаций) открылась в сентябре 87-го – в выставочном зале Перовского района, и прозвучала не менее громко, чем легендарная 17-я Молодежная в декабре 86-го. Потом ЦК КПСС спохватился и выставку закрыл (а Ельцина сняли с должности первого секретаря горкома партии, перестройка забуксовала), но затем все снова понеслось, выставку открыли еще раз, а 19 июля 1989 года преобразовали в музей. Власть – тогда еще вполне советская – хитро рассчитала, что раз уж все так возбуждены, то пусть Сидур будет, но где-нибудь на периферии.

Но если не знать всей этой предыстории, то можно подумать, что зал построен именно под Сидура. Не в том смысле, что его скульптуре здесь как-то особенно хорошо: ей как раз было тесновато. (Пока в 2014 году Давид Бернштейн все не осовременил: побелил кирпич, убрал деревянные полки и оставил в экспозиции лишь небольшие работы.) Но при этом здание – практически метафора творчества Сидура. Камерное – как и его скульптуры. С такой же, как у них, непривычной геометрией – треугольное в плане. Деформации сидуровских тел созвучна и деконструкция интерьера. Сначала винтовая, тесная, как в башне, лестница; узкий коридор разверзается просторным залом; в потолке – треугольные отверстия на второй этаж, оттуда – выход на балкончик. Окон внизу нет, но есть прорывающийся сверху свет – и это тоже сидуровская тема ран, прорех и странных пустот. Но как у него трагедия соседствует с эротикой, так и тут – не стерильный white cube, а материальность кирпича. И как в его скульптуре нет деталей, все обобщенно и плакатно, так и в залах все решает пространство…

Общий вид. 1980-е годы

Комбинация этой скульптуры и этой архитектуры производит потрясающий эффект и сегодня. Но как такое здание могло появиться в Москве 80-х? Таких выставочных залов – современных, оригинальных, ярких и при этом очень камерных – тогда просто не было (да и этот проектировался как «магазин цветов с выставочным залом»). И вообще принято считать, что советская архитектура 80-х погрязла в монументальности и ничего интересного породить уже не могла. Опровергают этот тезис как раз работы мастерской Виктора Лебедева – в Перово, Новогиреево, Ивановском. Это была теория (и практика) «малых дел» – строительство действительно маленьких и, как правило, кирпичных пристроек к жилым домам. Трансагентство, санэпидемстанция, библиотека – разброс функций лучше всего говорит о едином подходе, смысл которого был в гуманизации унылых просторов московской периферии. И именно то, что это была окраина, давало некоторую свободу экспериментам. А также и тот важный факт, что с 1967 года депутатом от Перовского района был Виктор Гришин – первый секретарь горкома партии. Что позволяло тут делать нечто большее, чем в иных районах: «За эти годы район неузнаваемо изменился», – с чувством глубокого удовлетворения отметит Гришин в мемуарах. Но и команду Лебедев собрал фантастическую: именно здесь выросли такие звезды, как Александр Ларин, Евгений Асс, Александр Цивьян, Борис Шабунин, Николай Лызлов.

Памятник солдатам, погибшим в Афганистане. 1992

И уже в постсоветские времена именно эти зодчие будут проповедовать «перовский» подход: уместность, деликатность, человеческий масштаб, сдержанность и аскетизм. Ровно все то, от чего московская архитектура 90-х с гиканьем и ликованьем умчится. Сидур же актуальности не утратит: в 2015 году его выставку в Манеже разгромят православные радикалы. Им не понравился обнаженный Христос со вспоротым животом, но вряд ли они при этом знали, какая за всем этим предыстория. Сидур был не только участником войны (что в СССР его и спасало – как и Эрнста Неизвестного), но и ее инвалидом: темы травмы, боли и памяти прошли через все его творчество, чтобы в 1992 году увенчаться памятником погибшим в Афганистане – в двух шагах от музея. Сидур, правда, мыслил его более широко – как «Памятник оставшимся без погребения», но в данном случае интересы совпали: на открытие приехали и Александр Руцкой, и афганцы, и друзья Сидура. Было ли это счастливое совпадение (власти, искусства, общества) или, наоборот, недоразумение в духе 90-х? Ответ на этот вопрос зависит теперь от точки зрения смотрящего, в любом случае сегодня такое представить сложно. Зато сегодня легко вообразить, что такое постановка балета режиссером, находящимся под домашним арестом, – а именно так можно описать процесс превращения сидуровских работ в памятники.

Первый опыт по масштабированию его скульптур был предпринят еще в 1974 году: в немецком Касселе установлен «Памятник погибшим от насилия». Затем в Констанце воздвигли «Памятник современному состоянию» (1981), в Оффенбурге – «Памятник погибшим от любви» (1984), в Дюссельдорфе – «Взывающего» (1985). Изначально все эти вещи делались Сидуром как «комнатная» скульптура, а увеличение их происходило без участия автора: он был «невыездной». Но это еще и тот редкий случай, когда не автор делает памятник «по месту», а готовая работа «вписывается» в место. Что вполне нормально для абстрактной скульптуры: работы Генри Мура (а Сидура так и называли – русским Муром) тоже можно представить где угодно. Но именно такой скульптуры – сочетающей яростную эмоцию, камерные размеры и абстрактную форму – в СССР не было. И именно этот посыл – общечеловеческий, гуманистический, лишенный узкопатриотической направленности (недаром все вышеупомянутые скульптуры установлены в Германии) – православные радикалы считали верно: «стилистические разногласия» Сидура как с советской, так и с нынешней действительностью никуда не делись.

Интерьер музея до реконструкции. 2000-е годы

Лестница

Со зданием произошла похожая история – как и с «бумажной архитектурой» 80-х. Оно тоже было «масштабировано»: примененные там формальные ходы можно сегодня встретить где угодно, включая любой торгово-развлекательный комплекс. Но архитектура – это не только форма, но и размер, материал, место, функция. Их уникальное сочетание и было в архитектуре лебедевской мастерской. Конечно, она не была абсолютно оригинальна, однако едва ли в Оффенбурге или Констанце можно встретить подобную санэпидемстанцию или такую аптеку [30], какую «лебедевцы» выстроили в Орехово-Борисово. Это был тот самый «третий путь», которым не пошла ни русская архитектура, ни русская жизнь. И если перовским сооружениям еще повезло, то 38 районных кинотеатров (включая удивительные «Саяны» Лебедева и Шабунина) сносятся, а на их месте строятся торгово-развлекательные комплексы, словно бы в насмешку сохраняющие названия тех кинотеатров: «Байконур», «Мечта», «Рассвет». Россия, Лета, Лорелея.

67. Московский монетный двор Гознака 1971–1982

АРХИТЕКТОРЫ В. ВОСКРЕСЕНСКИЙ, В. ЛИПАТОВ

ул. ДАНИЛОВСКИЙ ВАЛ, 1 ТУЛЬСКАЯ

Уникальный случай обращения советской архитектуры к приемам оп-арта

Здание Московского монетного двора Гознака – осколок грандиозного проекта центра Москворецкого района, разработанного мастерской Воскресенского в начале 1970-х годов. Прежде Монетный двор, где изготовлялись не только монеты и медали, но и сувенирные значки, и даже портсигары, помещался на территории печатной фабрики Гознака, расположенной неподалеку, на улице Павла Андреева. Но по мере того как кассиров и кондукторов начали вытеснять всевозможные автоматы, стране понадобилось гораздо больше разменной монеты, и для Монетного двора решили построить новое здание. Решение было принято в 1968 году, в 1971-м был готов архитектурный проект, но утвердили его только в 1975-м. Так что, как нередко бывает, к окончанию строительства было видно, что эстетика здания относится к уже ушедшей эпохе.

Воскресенский сумел полностью подчинить потребности производства абстрактной форме. На типологическом уровне, правда, форма замкнутого каре отвечала традиции – из замкнутых, почти квадратных дворов состоит и старинный Государев монетный двор в Китай-городе. Отсутствие видимых входов и вообще сколько-нибудь заметных отверстий намекает на укромный, таинственный характер производства денежных знаков. Большинство монет, конечно, было небольшого достоинства – от копейки до рубля, но и купюры тогда выпускались номиналом до 100 рублей, причем при средней зарплате 100–120 рублей в месяц большинство населения сторублевок никогда в руках не держало. К тому же монетный двор выпускал и ценные памятные монеты, по особо значимым случаям, вроде московской Олимпиады, даже из драгоценных металлов.

Общий вид. Проектный коллаж

Проект застройки Б. Тульской улицы. 1966

Важное качество производства денег, что купюр, что монет, – точность и тонкость линий. Возможно, именно поэтому стали такими тонкими и четкими белокаменные пилоны, разделяющие узкие застекленные окна-щели на фасадах здания. Поразительно, что этот ритм остается одинаковым на всем протяжении периметра – во всяком случае, там, где стены доступны постороннему взгляду (въезд внутрь двора спрятан в глубине квартала). Карниз сведен практически к линии и выступает за уровень стены меньше, чем ребра, а потому тоже почти невидим. Получается, что на углу Даниловского Вала и Подольского шоссе стоит объект, принадлежащий больше миру математических идей, чем материальной реальности. Более того, этот объект обладает свойствами оптической иллюзии. При движении вдоль стен монетного двора и изменении угла зрения мы видим сначала сплошной ряд боковых поверхностей пилонов, затем нам открываются поверхности окон, а в конце, повернув голову, мы снова увидим только нежную рябь светлых полосок – граней пилонов уже с другой стороны.

Скорее всего, Воскресенский знал произведения художников оп-арта. Во время поездки в Нью-Йорк в 1963 году у него был шанс познакомиться как минимум с произведениями Фрэнка Стеллы, а в 1969-м в журнале «Декоративное искусство СССР» появились репродукции нескольких работ Виктора Вазарели. К тому же сами по себе оптические иллюзии были очень популярны – их регулярно публиковал, например, журнал «Наука и жизнь». Интересно, что зарубежные опыты приложения приемов оп-арта к архитектуре датируются в основном более поздним временем, чем проект Монетного двора, а фасады, целиком закрытые переливающимися ламелями, становятся популярны уже в неомодернизме 2000-х. Похоже, что Воскресенский шел параллельными путями с основателем оп-арта Вазарели, который мечтал интегрировать визуальное искусство в архитектуру именно таким способом, считая, что традиционный подход к синтезу искусств способен породить «только новый ренессанс, значительно худший, чем был первый».

В. Вазарели. Здание Фонда Вазарели в Экс-ан-Провансе, Франция. 1976

68. Управление Московского Метрополитена 1978–1982

АРХИТЕКТОРЫ А. ТАРАНОВ, В. ОВЧИННИКОВ, В. ГИНЗБУРГ

ИНЖЕНЕР Л. НЕФЁДОВА

ПРОСПЕКТ МИРА, 41, стр. 2 ПРОСПЕКТ МИРА

Редкий в СССР образец структурализма: составляющие фасад элементы одновременно создают его индивидуальную декоративность

Как упрямый кирпич в знаменитом «Разговоре с кирпичом» (1971) Луиса Кана «хочет быть аркой», так окно весь XX век хочет быть стеной. Не каким-то обидным «проемом», не «дыркой для света», как говорит печальная женщина в фильме «По семейным обстоятельствам» (1978). Требуя себе прав, оно разрастается в модерне, становится панорамным у Корбюзье, превращается в ленточное остекление у конструктивистов, осуществляет свою мечту в «стекляшках» небоскребов и окончательно исчезает в зеркальных отелях Джона Портмана. Слившись со стеной в экстазе прозрачности и подарив человеку весь мир, окно утрачивает себя – как человеческое измерение стены. Вообще как что-то уникальное, с геранью на подоконнике, и «прелестным пальчиком писала», «и брел к окну, и фонари в окне».

Планы типовых этажей первого и второго корпусов

Сатисфакция начинается с разных сторон: бунтуют против единообразия окна в доме Хундертвассера, добиваются равноправия в бостонской ратуше, ловко используют солнцезащиту в багдадском университете Гропиуса. Марсель Брейер одевает каждое окно в глубокий наличник, составляя из них целые стены: в офисе Пирелли в Нью-Хэйвене (1970), административных зданиях в Вашингтоне (1968, 1977). Ээро Сааринен строит в Лондоне американское посольство (1960), где каждое второе окно взято в прямоугольник рамы. Но если у него этот ход звучит декоративно (наличники словно висят на стеклянной плоскости), то Андрей Таранов объединяет идеи Брейера и Сааринена и декоративный прием превращает в структуру. Кажется, что этот модуль может распространяться и дальше, – что сближает здание дирекции Метрополитена с работами голландских структуралистов (Пит Блом, Херман Хертцбергер), а сложные наличники останутся любимым приемом адептов материальности вплоть до сегодняшнего дня (работы Чино Дзукки, новое здание Третьяковской галереи Сергея Чобана, 2017).

Э. Сааринен. Посольство США в Лондоне. 1960

Кассеты из белого некрашеного бетона были абсолютным ноу-хау, хотя (как всегда в СССР) не от хорошей жизни. Отделку натуральным камнем заказчик позволить себе не мог, но не мог и ударить в грязь лицом, являясь хозяином «самого красивого метро в мире». Так были придуманы эти кассеты, которые, конечно, были дороже обычного серого бетона (для их отливки требовалась опалубка из нержавеющей стали), но все же не разорили Управление Метрополитена, которое мечтало о собственном офисе уже почти полвека. Его проектировал еще в 50-е годы Иван Таранов, намереваясь охватить мощной двухэтажной аркадой площадь Белорусского вокзала. Но от всего этого замысла реализован был лишь наземный вестибюль «Белорусской-кольцевой», а довел дело до конца уже его сын, «посадив» офис непосредственно на вестибюль метро, так же, как предполагал отец, – только уже над другой станцией. Такое решение дало большую экономию места (прямо над метро расположился конференц-зал), а вибрацию гасит полутораметровый слой бетона с резиновыми прокладками – «тюфяк» на профжаргоне (пришлось учитывать печальный опыт жилого дома напротив, в который встроена кольцевая станция «Проспект Мира»: он-то дрожал так, что из него сбежали все тараканы).

Общий вид с проспекта Мира. 1980-е годы

При некоторой семейственности в выборе архитектора (что, впрочем, было нормой в советской архитектуре) Метрополитен не прогадал: Таранов целыми днями стоял на стройке, добиваясь, чтобы углы были в должной мере плавными – как Гауди на стройке дома Мила. И так все 642 кассеты – а строил заказчик силами Метростроя. Но жизнь все равно скорректировала точный замысел. В корпусе, выходящем на улицу Щепкина, находился мозг Московского метро, откуда шло все управление. Сердцевина здания была остроумно использована под залы, которым и так надо было быть темными: чтобы случайный блик не отвлек внимания диспетчера. Ибо здесь находились т. н. «диспетчерские круги», откуда диспетчеры следили за движением всех поездов и эскалаторов. При этом проектировался дом, когда ЭВМ были размером со шкаф, а сдавался в эксплуатацию, когда они превратились в небольшие чемоданчики (точно такая же история произошла со зданием ЦЭМИ [44] Леонида Павлова). Поэтому гигантские залы пришлось перепрофилировать под склады…

Удивительным образом белый бетон не померк даже находясь на оживленной трассе, как не померк в веках и фарфор Матвея Кузнецова, территорию усадьбы которого заняло здание Таранова, составляя достойный фон для двух сохранившихся ее объектов – дома с атлантами, в котором 40 лет жил сам Кузнецов (№ 41), и дома № 43, который построил ему Фёдор Шехтель.

Усадьба М. Кузнецова на проспекте Мира. 1979

69. Микрорайон Северное Чертаново 1972–1983

АРХИТЕКТОРЫ М. ПОСОХИН, Л. ДЮБЕК, А. ШАПИРО, А. КЕГЛЕР, Л. МИСОЖНИКОВ и др.

ИНЖЕНЕРЫ Д. ДЕМИНОВ, И. БЕЛЛАВИН, С. КЕРШТЕЙН, Ю. ЧЕРЕМИСИНОВ и др.

ЧЕРТАНОВСКАЯ

Эксперимент эпохи «превращения Москвы в образцовый коммунистический город» – попытка пересадить на отечественную почву типологию западных жилых комплексов, порожденных политикой «всеобщей социальной поддержки»

Опытно-показательный жилой район Северное Чертаново – самый амбициозный проект 1970-х в области жилищного строительства. В 1971 году был принят новый Генеральный план Москвы и состоялся XXIV съезд КПСС, на котором было объявлено, что Москва должна стать образцовым коммунистическим городом. Главный архитектор Москвы Михаил Посохин воспользовался этим, чтобы построить идеальный район будущего – примерно так же, как в свое время Натан Остерман проектировал идеальный дом будущего на улице Шверника [27]. Когда в 1975 году Москва была назначена столицей Олимпийских игр 1980 года, возник дополнительный стимул для реализации проекта – ему предназначили роль объекта туристического показа, где зарубежные гости могли бы увидеть, как вскоре будут жить советские люди. С другой стороны, строительство спортивных сооружений и олимпийской инфраструктуры потребовало таких средств, что на реализацию образцового района в полном объеме их не хватило. Очень многое из задуманного осталось неосуществленным.

Посохин был идеологом проекта, а детальной разработкой концепции и реальным проектированием руководил Лев Дюбек, возглавивший специально созданное Управление по проектированию и строительству опытно-показательного района «Чертаново-Северное». Сама идея объединения в одной организации проектировщиков и строителей была новой – такой эксперимент должен был показать, насколько можно улучшить взаимодействие между двумя основными сторонами строительного процесса, избежав тем самым проблем долгостроя и ненадлежащего качества реализации проекта.

Поставленная задача была на порядок сложнее, чем раньше: «создание градостроительного ансамбля как функционально совершенной и эстетически выразительной модели жилого района коммунистического города и как системы, сочетающей новую материально-пространственную среду с прогрессивным процессом быта на основах коммунистического общежития; проверка нормативно-эксплуатационных параметров жилых и общественных зданий, предусматриваемых Генеральным планом развития Москвы до 1990 г. <…>; внедрение прогрессивной системы обслуживания населения с применением новейших технических средств, методов и приемов; <…> комплексное освоение подземного пространства; охрана окружающей природной среды; совершенствование эксплуатации комплекса в целом (централизация его управления, автоматизация и диспетчеризация всех систем и процессов)».

Устройство подиума

Генплан

Разрез жилого корпуса

Район площадью 77 гектаров был рассчитан на 20–22 тысячи человек. Автомобильное движение полностью уведено под землю – при подъезде к району машины въезжали в тоннель и следовали к месту парковки или разгрузки. Наземный проезд между корпусами предназначался только для такси и экстренных служб. Помимо восьми крупных жилых корпусов предусматривалось сооружение здания общественного центра с магазинами, ресторанами и развлекательными заведениями, трех обычных детских садов и двух садов круглосуточного пребывания, школы из нескольких корпусов разного назначения, спортивного центра и т. д.

В нижних этажах жилых корпусов располагалась сеть обслуживания. В холлах при подъездах были оборудованы колясочные, кладовые для хранения сезонных вещей и индивидуальные ячейки для доставки заказов – как в утопиях 1920-х годов, жители Северного Чертанова должны были быть свободны от беготни по магазинам и стояния в очередях. Планировка квартир, среди которых встречаются двух- и даже трехуровневые, чрезвычайно разнообразна. Квартиры предоставлялись жильцам без мебели, но со встроенным оборудованием, включая такое нестандартное, как вакуумное пыле- и мусороудаление. Контроль за работой инженерных систем, а также за общественным порядком осуществлялся из центральной диспетчерской с помощью разнообразных датчиков и системы видеонаблюдения.

Проект торгово-общественного центра

Район коммунистического будущего, как водится, многое позаимствовал у капиталистического настоящего. По композиции Северное Чертаново ближе всего к Ле Линьону – экспериментальному «спутнику» Женевы (Жорж Аддор, 1963–1971), где подковообразный жилой корпус с множеством помещений общего пользования обнимает свободное от автомобилей пространство с торговым центром, школой, детским садом и двумя церквями, а рядом стоят две высотные башни. Но эстетика взята не от швейцарского прототипа (гладкий цветной навесной фасад в 1970-х казался старомодным), а от бруталистских английских аналогов, прежде всего лондонского жилого комплекса Барбикан (Chamberlain, Powell and Bon, 1965–1972). Точно так же как там, в первых корпусах Северного Чертанова бетонные ограждения балконов со встроенными цветочными ящиками опираются на выступающие за их пределы мощные консоли, создавая игру света на фасаде. Есть в образцовом микрорайоне и еще одна английская цитата: с искусственного круглого холмика, какой Элисон и Питер Смитсоны помещали во дворы всех своих жилых комплексов от раннего проекта Мэйнистри-стрит (1963) до знаменитого Робин Худ Гарденс (1968–1972), чертановские ребятишки катаются на санках.

Жилой комплекс Барбикан, Лондон. 1965–1972

Многоуровневый торгово-общественный центр, тоже спроектированный по английским моделям, не был построен, что заметно снизило качество жизни в микрорайоне, откуда в первые годы было не так легко выбраться – метро открыли только в 1983-м, через несколько лет после заселения первых корпусов. Не было осуществлено благоустройство, а последние жилые корпуса, школы и детсады строились уже по упрощенным проектам. После провала Олимпиады городу было уже не до образцовых микрорайонов.

Фасад неосуществленного высотного корпуса

План неосуществленного высотного корпуса

70. Музей музыкальной культуры им. М.И. Глинки (Российский национальный музей музыки) 1968–1985

АРХИТЕКТОРЫ И. ЛОВЕЙКО, А. АФАНАСОВ, М. ФИРСОВ

ИНЖЕНЕРЫ В. ЯНИН, Э. МОТОРИНА, В. ПЕДКОВСКИЙ

СКУЛЬПТОРЫ Л. МИХАЙЛОВ, Л. БРЕЙНЕР, Л. СЕНЬКО, А. ШИШАКИН

ХУДОЖНИК Г. ОПРЫШКО

ул. ФАДЕЕВА, 4 МАЯКОВСКАЯ

Здание-оксюморон, чей фасад стал энциклопедией монументального искусства, не соединенного в гармонию, а разъятого как труп: здесь и скульптура, и витраж, и чеканка, и текст

По креативности замысла это здание не имеет в Москве равных. Оно замышлялось как нигде ранее не существовавший Дом музыки. Но не в том маркетинговом смысле, как Дом музыки на Красных Холмах (где музыка лишь исполняется), а как дом, где музыка существует во всех возможных ипостасях. Здесь она должна была звучать и живой, и в записи, и быть записываемой, а также храниться, изучаться и пропагандироваться. Поэтому – концертный зал, научные отделы и лекционные помещения, залы звукозаписи, фондохранилище и библиотека, а также коллекция музыкальных инструментов, с которой здание обычно и отождествляют. Что, впрочем, понятно, ибо на виду именно они: прямо на фасаде – колокола, орган, струнные и духовые.

А внутри – действительно богатейшая коллекция, начавшая формироваться еще в XIX веке в Московской консерватории, затем, с 1943 года действующая уже как самостоятельный музей, который 20 лет располагался в Троекуровских палатах в Охотном Ряду. Сегодня он насчитывает около миллиона единиц хранения (ноты, рукописи, письма), но самое притягательное – это, конечно, инструменты всех народов мира, числом более 300. Гусли, гармошки, домры, лютни, бубны, бандуры, цимбалы, трембиты, скрипки, флейты, кларнеты, тромбоны, клавесины, гитары, а также чыпчырган, сигудэк, скудучяй, яурам, пайбань, комуз, фуяра, кхлуй (и еще две сотни слов из советских кроссвордов).

Зал струнных инструментов

Но как отразить все это многообразие «звуков музыки»? Авторы мудро начинали с предельной лапидарности, этакого «здания с секретом», «музыкальной шкатулки». Внутри все звучит и поет, но снаружи – глухие стены, потому что ни музею, ни концертному залу окна не нужны. Впрочем, нижний уровень здания гостеприимен и открыт – сплошь остеклен и парит на ножках. Этот, восходящий к Дворцу дожей, образ (глухой верх, прозрачный низ) был весьма популярен у советских культурных институций: таковы МХАТ [29], ЦДХ [46], Дом кино на Васильевской. А особенно его любили мастера сталинской закалки, к которым принадлежал и Иосиф Ловейко, через всю жизнь пронесший верность тяжеловесной монументальности: это и гостиница «Советская», и здание МВД на Огарёва, 6, и кинотеатр «Ереван».

Но музей долго не начинал строиться: в середине 70-х возведение культурных сооружений было заморожено; все деньги уходили на подготовку к Олимпиаде, гонку вооружений и поддержку братских компартий. Тем временем аскетизм 60-х стал казаться сухим и недостаточным, зато началось увлечение «синтезом искусств» – и авторы решили «обогатить» здание с помощью монументального искусства, введя в композицию витраж, скульптуру и металлический рельеф. Эти визуальные акценты существуют уже в первой версии здания, и места под них были выбраны неслучайные: так, например, витраж замыкает перспективу 1-го Тверского-Ямского проезда. Но в 60-е проект выглядит как цельный бруталистский объем, а все эти элементы объединяет эффектный геометрический узор, прочерченный по мраморной крошке фасада. Но постепенно рисунок становится все более блеклым, а каждый из элементов начинает претендовать на роль первой скрипки. На что, конечно, все они имеют право, учитывая их абсолютную уникальность.

Все советские витражи, как правило, в интерьере: что в отелях «Интурист» и «Россия», что в Институте океанологии [43] или в постпредстве Азербайджана. А тут – витраж в уличной стене, что, конечно, сразу вызывает ассоциации с католическим собором. Неслучайно и делать его был должен главный мастер литовского витража Казис Моркунас: Литва стала в СССР и первопроходцем, и лидером жанра. Но в итоге всё переиграли, и витраж исполнил местный корифей мозаики Григорий Опрышко. Поэтому в нем нет ни советского драматизма (как у Моркунаса в IX Форте под Каунасом), ни антисоветской эротики (как у него же в вильнюсском баре). Но зато есть намек на абстрактное искусство, которое, казалось, удачно актуализирует древний жанр. «Жизнь расколота? Не скажи! / Окна в стиле Средневековья. / Поэтому я делаю витражи», – Андрей Вознесенский не только напишет эти строки, но и назовет «Витражных дел мастером» сборник стихов 1976 года.

Фрагмент витража

Формально появление витража мотивировано тем, что важная часть истории музыки связана с храмами, но подспудно оно означало начавшуюся через культуру реабилитацию церкви. Поэтому же рядом со зданием ставится звонница, которая символизирует уже корни музыки русской (колокол происходит из родной деревни Михаила Глинки). При этом ее скульптурный объем необычен и невнятен и тоже намекает на абстрактное искусство. И хотя сама по себе типология уже реабилитирована мемориалами (первая советская звонница появляется в 1969 году в Хатыни), авторам все равно приходится прибегать к хитростям. И можно было бы сказать, что они ловко спрятали воздухозабор в звонницу, но на самом деле они, конечно, ловко объяснили появление последней необходимостью декорировать первый. Оторванная от здания звонница словно бы взывает к стоящей в 250 метрах колокольне Никольской церкви, которая в 30-е годы была отторгнута от своего храма, превращенного в антирелигиозный музей (позже – дом «Союзмультфильма»; Долгоруковская ул., 25). Как, впрочем, и витраж неслучайно возникает рядом со станцией метро «Новослободская»: ее витражи работы Павла Корина стали в 1951 году первым примером обращения советской архитектуры к забытому жанру.

Первый вариант фасада. 1969

Правда, снаружи витраж не слишком читается, загораясь лишь в сумерки, да и освещаемые им холлы быстро захламили. Идею же сквозного просвета (главному витражу отвечает его визави на задней стене) музей похоронил в 1998 году, водрузив в холле еще один орган (первый, специально для музея изготовленный в ГДР, находится в зале). Легендарный хлудовский орган Ладегаста, на котором выросла вся московская органная школа, был, конечно, достоин спасения, но именно из таких объяснимых, но неудачных шагов и складывалась ползучая фрагментация здания, приведшая к идее полного изменения его облика.

Концертный зал

Сами музейные залы были вполне уютны и традиционны – в отличие, например, от берлинского Музея музыкальных инструментов (1984), где в единое открытое пространство выходят «палубы» залов, на которых свободно и раскованно разбросана коллекция. Московская в основном закована в витрины (впрочем, весьма стильные), разве что особо крупные инструменты стоят отдельно – как, например, легендарный терменвокс. Но в 2000-е годы вместо необычных потолков из светорассеивающей пленки появились манерные обводы в стиле «евроремонт», экспозицию третьего этажа ликвидировали, ножки фасада одели в металл, а пространство между ними было уплотнено и взято в страшные рамы стеклопакетов. Наконец, в 2010 году в мастерской «Сергей Киселёв и партнеры» был сделан проект полной реконструкции здания…

Поперечный разрез, план 1-го и 2-го этажей

«Когда нам сказали, что мы можем убирать фасад, – пишет один из его авторов Владимир Лабутин, – я решил с уважением отнестись к работе предшественников. Рисунок, который есть на сегодняшнем фасаде, мы решили перенести на стеклянный экран, там очень выразительный супрематизм. Хотя воздухозабор стал неактуален, его тоже решили сохранить, но отделать керамической плиткой, а фасадный витраж убрать вглубь дома…» Проект, правда, заглох, но и его появление, и все метаморфозы здания наглядно демонстрируют, как неубедительная архитектура (даже при наличии отдельных уникальных элементов) сама себя убивает. Тогда как экспрессионистское здание берлинского музея, построенное Эдгаром Вишневски в соответствии с замыслами Ханса Шаруна, остается достойным партнером объектам последнего – филармонии, и библиотеке, и всему комплексу Культурфорума.

71. Даниловский рынок 1979–1986

АРХИТЕКТОРЫ Л. ГИЛЬБУРД, Ф. НОВИКОВ, Г. АКУЛОВ И ДР.

ИНЖЕНЕРЫ Ю. ИОНОВ, Э. ЖУКОВСКИЙ, В. ШАБЛЯ

МЫТНАЯ ул., 74 ТУЛЬСКАЯ

Самый изящный из московских рынков: достижения спортивных конструкций работают на благо гурманов, открывая путь к «архитектуре аттракционов» рубежа XX–XXI веков

Строительство новых колхозных рынков во всех районах Москвы было запланировано еще на семилетку 1959–1965 годов – так город готовился к «значительному росту потребления сельскохозяйственной продукции». Свежих продуктов настолько не хватало, что в 1958 году правительство отменило налог на подсобное хозяйство колхозников и разрешило им самим продавать «излишки», которые раньше принудительно сдавались государству. Рынки оживились, но ненадолго: вскоре подсобные хозяйства снова прижали. И строительство затянулось: нужда в жилье, школах, поликлиниках была острее, а рынки вполне могли функционировать под временными деревянными навесами. До конца семилетки были построены только Ленинградский, Велозаводский и Черёмушкинский, еще три реконструировали, а остальные оставили до лучших времен. Проекты Ленинградского и Черёмушкинского рынков разрабатывались как типовые, но так и не были повторены.

Ф. Новиков. Проект крытого рынка. 1949

Между тем типология крытого рынка – благодатное поле для инженерно-архитектурных экспериментов. Нужно перекрыть с минимумом опор большое пространство, обеспечить хорошее естественное освещение, избежав при этом попадания прямых солнечных лучей, от которых портятся продукты, и надежную вентиляцию, но на этом все: в отличие от спортивных залов или, например, вокзалов, сложного оборудования, разведения потоков публики и т. д. не требуется.

В 1967 году Юрий Дыховичный, прославившийся как конструктор кинотеатра «Россия» [6] и купола цирка на проспекте Вернадского [25], призвал «открыть дорогу пространственным конструкциям», используя для их расчетов ЭВМ. «Использование пространственных систем позволит не только получать рациональные и экономичные решения большепролетных покрытий, но и сказать новое слово в современной архитектуре». Дыховичному было досадно, что задуманный им первоначально складчатый бетонный купол цирка сочли нереализуемым, в то время как коллегам в Италии, Франции и США удается строить и более смелые вещи. На протяжении 1960–70-х годов он и его коллеги работали над методиками расчета и технологией строительства нестандартных перекрытий. Они очень пригодились для олимпийских сооружений, но нашли применение и в рынках.

Проект типового рынка. 1959

МНИИТЭП (Московский научно-исследовательский институт типологий, экспериментального проектирования) испробовал в рыночных зданиях три типа новых конструкций. Круглый, прозрачный Бауманский рынок (1977) был перекрыт подвесной кровлей, составленной из динамично пересекающихся треугольников, Перовский (1982) – трехмерной стальной решеткой типа «МАРХИ», а Даниловский – бетонным складчатым куполом.

Даниловский рынок в застройке площади. Макет

Схема складчатой оболочки

Фото 1980-х годов

Даниловский – последний в этой серии, до него дошло дело тогда, когда площадь Серпуховской заставы принимала свою окончательную форму. К тому же жители дома-корабля на Б. Тульской [65] и 14-этажных башен, построенных в начале 1980-х вдоль Серпуховского Вала, заметно увеличили население района. В генплане площади, разработанном в конце 1960-х мастерской Всеволода Воскресенского, на месте рынка показано круглое сооружение, но без намека на архитектурную разработку. Идея складчатого железобетонного купола принадлежит Феликсу Новикову, еще студентом в 1949 году проектировавшему нечто подобное. Вряд ли мимо внимания архитекторов прошел и изящный рынок с волнистой кровлей, построенный в 1955-м во французском городе Руайане (Луи Симон, Андре Мориссо, инженер Рене Сарже). Но непосредственным источником вдохновения стал спортивный зал «Дружба» [47], строительство которого как раз заканчивалось в момент начала работы над проектом рынка.

Л. Симон и др. Крытый рынок в Руайане. 1955

Когда к проектированию рынка присоединился конструктор «Дружбы» Виктор Шабля, купол стал более выпуклым и накрыл пространство целиком, сделав ненужными боковые стены. Четырнадцать основных складок образуют «ромашку» вокруг центрального кольца и опираются на кольцевой фундамент. Между концами «лепестков» вставлены консоли, раскрывающиеся по краям стрельчатыми арками, напоминающими знаменитые «паруса» Сиднейской оперы Йорна Утзона (1959–1973). Изнутри рынка прекрасно видно, как все устроено: криволинейные железобетонные элементы изготовили на заводе, на месте собрали и залили монолитом швы. Прочность складок обеспечивается ребрами жесткости. Над кольцом, принимающим давление «лепестков» в центре, поднимается геодезический куполок, пропускающий внутрь свет и воздух (часть его створок открывается). Снаружи купол облицован медным сплавом, но неудачного состава: сиявшая поначалу кровля не покрылась благородной зеленой патиной, а посерела.

Й. Утзон. Оперный театр в Сиднее. 1959–1973

Изначально стеклянная стенка под куполом была задвинута достаточно глубоко: перед ней под навесом должны были поместиться 200 летних торговых мест, а внутри 275. Со временем администрация рынка решила расширить пространство, пригодное для круглогодичной торговли. Кольцо остекленных стен выдвинули ближе к краю купола, а летние торговые места устроили во дворе. В 1990-х появилась монументальная стена, закрывающая здание со стороны Серпуховского Вала и мешающая ему больше, чем скромный двухэтажный корпус гостиницы, примыкающий к нему с противоположной стороны.

Когда в 2006 году обрушилась под тяжестью снега вантовая кровля Бауманского (к тому времени переименованного в Басманный) рынка, убив 66 человек, возникли опасения и по поводу безопасности Даниловского – шутка ли, пролет 72 метра, а толщина кровли во многих местах – 4–5 сантиметров. Однако обследование показало, что конструкции обладают большим запасом прочности. Само по себе это не было гарантией сохранения здания – в начале 2010-х владельцы подумывали его снести, чтобы использовать площадку более прибыльным образом. Но тут подоспел расцвет городской культуры, и Даниловский перешел к новым хозяевам, быстро превратившим его в любимое место московских гурманов.

72. Дворец пионеров Перовского района (Дворец творчества детей и молодежи «Восточный») 1982–1986

АРХИТЕКТОРЫ В. ЛЕБЕДЕВ, И. ЧАЛОВ, Ю. КОНОВАЛОВ, Е. МАРТИНА

ИНЖЕНЕР З. ФИРКОВИЧ

1-я ВЛАДИМИРСКАЯ ул., 20-А ПЕРОВО

Если бы не перестройка, этот дом мог бы стать началом очередного «русского стиля», а стал лишь провозвестником «лужковских» башенок

Невзирая на все старания прогрессивных архитекторов, 20 лет лужковского мэрства остались в истории столичной архитектуры «московским стилем». Что это такое – никто так толком и не объяснил, но главная примета всем известна: это башенка. Мэру казалось, что, лудя башенки, он восстанавливает «связь времен», а для ушлых зодчих башенка стала «пропуском в город»: все знали, что с нею проще пройти градсовет. Поэтому лепили их налево и направо, по делу и без, как в центре, так и вне его. Автору же самой первой башенки – на гостинице «Балчуг» (1991) – остается гордиться тем (а больше ему гордиться нечем), что его – самая мотивированная: наискосок от башен Кремля.

План 1-го этажа

Фото макета

Она действительно была первой в новые времена, но еще за 5 лет до нее башня с шатром увенчала Дворец пионеров в Перово – вот она-то действительно стала первой со времен сталинских высоток (в проектировании ансамбля Смоленской площади успел поучаствовать Виктор Лебедев). Учитывая, что никакого контекстуализма в ней нет (вокруг – типовая застройка 50-х и 60-х), и что никаких перспектив она не замыкает (Федеративный проспект упирается в левый угол здания), ее можно было бы счесть прародительницей лужковских башенок. А само здание – провозвестником того жалкого извода постмодернизма, каким станет «московский стиль». Но для почетного звания «лужковской» башенка низковата, а здание куда более концептуально, чем все «историзмы» 90-х. Хотя бы потому, что прочие московские предтечи постмодернизма (от МХАТа [29] до «Золотых мозгов» [79]) несли в себе сильный модернистский заряд, дух нового стиля в них лишь просачивался. Здесь же – практически Альдо Росси, «фундаменталистский классицизм», как назвал эту версию постмодерна Андрей Иконников.

Не только историк, но современник событий, он полагал, что постмодернизм не получил в СССР широкого распространения, потому что доходили сюда больше сведения об американских опытах Грейвза и Мура (да и Дженкс апеллировал в основном к архитектуре США), а свойственные тем игра и ирония были чужды серьезному советскому зодчему. «Постмодернизм – прежде всего забава, – пишет в 1983 году Вячеслав Глазычев, – а у нас в архитектуре не было идеи забавы и у Ропета». И даже когда «детское» назначение здания делало такой подход легитимным, советские архитекторы, фундаменталисты до мозга костей, берут за основу постмодернизм европейский. Авторы Дворца ограничились набором форм, в котором все дружно узнали как детский конструктор (кубики и пирамидка), так и архитектуру Альдо Росси.

Великий итальянец никоим образом не срисовывал, не пародировал, не глумился, наоборот, пытался очистить архитектуру до протоформ и пересобрать ее заново, чтобы вернуть ей метафизическое измерение. Его он увидел и в московских высотных зданиях, побывав в СССР в 1954 году: «Горжусь, – написал Росси в автобиографии, – что всегда защищал великую архитектуру сталинского периода: эта линия могла стать значимой альтернативой модернистской архитектуре, но была брошена, не получив какого-либо ясного завершения». Его восторженный текст о высотках журнал «Casabella», конечно, отверг: левые идеи в Италии были традиционно сильны, а Сталин, по мнению итальянцев, их как раз скомпрометировал. Но в 70-е ситуация меняется; коммунисты во главе с Энрико Берлингуэром ищут компромисса с христианскими демократами Альдо Моро: они остро ощущают, что левая идея дышит на ладан и ей нужна опора в фундаментальных ценностях.

Обложка альбома архитектурной графики А. Росси. 1986

Конечно, сопрячь дом пионеров с храмом советские зодчие и думать не смели, однако интенции схожи: также неудовлетворенные настоящим, авторы обращаются к прошлому; формировать духовный мир будущих строителей коммунизма будет здание, чем-то похожее и на Кремль, и на древнерусский монастырь. Но если в здании Театра на Таганке [59] «белокаменные» наличники робко соседствовали с кирпичной стеной, то тут уже все здание поделено на большие фрагменты из красного кирпича и такие же большие, но из белого силикатного. То есть это не цитаты, а попытка передать образ – как у Шехтеля в Ярославском вокзале. И как Шехтель прибегает к модерну для актуализации «русского», так авторы Дворца с той же целью прибегают к постмодерну. Части здания строго геометричны (как у Росси), но целое из них сложено вполне живописное (как у Шехтеля). Кубики то выступают, то западают, портал главного входа «перепрыгивает» объем вестибюля, а переход между корпусами превращается в мост (обусловленный проходящим под землей коллектором). Живописности помогает и неважное качество строительства, сообщающее, как водится, зданию дух естественности и рукотворности.

А еще протекал бассейн, технику в залах не наладили, не завезли станки для профтехучебы. «Эти моменты, обратившие на себя внимание московской прессы, как бы заслонили собой несомненные архитектурные достоинства этого сооружения», – написал критик. На самом деле дом не заметили, потому что перестройка стремительно рушила привычные ценности, критерии, вкусы. Ее жертвой пал и главный образец советского «фундаменталистского классицизма» – музей Ленина в Горках (1987). А в 90-е годы творцы «московского стиля» возьмут на вооружение как раз американский вариант постмодерна – со всеми его шутками, прибаутками, театрализацией и беспринципностью.

И тут уже будет совершенно все равно, куда приляпать башенку, – тогда как перовская находится все же в определенной связи с планировкой. Именно в этом здании была впервые реализована очень популярная в 80-е годы концепция «дома-города». Внутренняя «улица» связывает «площади», на которые выходят «дома» залов (их три – бассейн, спортзал и зал актовый). Улица оформлена арками и уличными фонарями, а лестницы поднимаются к идущей параллельно – вторым этажом – другой улице. Такая многоуровневость всегда отрадна ребенку, но и сама идея «дома-города» здесь гораздо осмысленнее, чем в любом современном торговом центре: подростку важно ощущать пространство как «свое», но при этом – что оно «как у взрослых».

Интерьер

Проект

Конечно, некоторые эти приемы (та же улица-галерея второго этажа) уже присутствовали во Дворце пионеров на Ленинских горах [7], с которого московский модернизм начался. Но здесь появляются элементы почти деконструктивистские: одна из аркад неожиданно обретает прямоугольные проемы и диагональное направление, наличники оказываются не только снаружи, но и внутри (улица же), в актовом зале обнаруживается открытый кирпич (практически как в Театре на Таганке), а из зала можно выйти на большую открытую террасу, что, конечно, отдельная радость. Здание, как и полагается детскому, невысокое (от 1 до 3 этажей), а функций и помещений много – поэтому оно распластывается по территории, но это делает идею «дома-города» куда более полноценной, чем в Центре международной торговли [64], где этот концепт реализован лишь на первых этажах.

Но если Хаммеровский центр стал провозвестником всего того «Запада», который хлынет в Россию с перестройкой, то перовский Дворец предтечей нового национального стиля не стал: «русское» утратило актуальность почти на четверть века. Но и новейшему русскому патриотизму такая трактовка традиции покажется слишком «западнической». Такой Росси России не нужен, у нее свой есть, Карл Иванович – с имперским размахом Главного штаба.

73. Московский инженерно-строительный институт им. В.В. Куйбышева (Московский государственный стоительный университет) 1968–1986

АРХИТЕКТОРЫ В. СТЕПАНОВ, Р. МЕЛКУМЯН, Л. ОЛЬБИНСКИЙ, Я. СТУДНИКОВ, В. ФИЛАТОВ, В. ТЮРИН, И. ДОРОНИНА

ИНЖЕНЕР Ю. ДЫХОВИЧНЫЙ

ЯРОСЛАВСКОЕ ШОССЕ, 26 ВДНХ

Учебное заведение будущих строителей являет собой педагогическую поэму и щеголяет возможностями технологий, которых так не хватало архитекторам авангарда

Кузница будущих строителей, естественно, сама должна была быть образцом того, что им предстояло ковать. То есть совершенством как архитектурным, так и строительным. Тем более что и слово «строительство» в 1960-е годы ассоциировалось не со словом «недвижимость», а со словосочетанием «светлое будущее» (в котором у каждой советской семьи будет наконец отдельная квартира). Поэтому проектировался вуз со всем размахом, благо, ему не нужно было тесниться на Разгуляе, где располагалось старое здание. Но именно в связи с удаленностью от цивилизации (до метро «ВДНХ» – 5 километров) важна была полная автономность. МИСИ должен был стать не просто комплексом, как уже строящиеся Текстильный [45] или МИСИС, а настоящим студенческим городком, сопоставимым с МГУ. От университетского комплекса на Ленинских горах он отличается как пейзажный парк от регулярного: здесь все начиная с затейливо изгибающегося участка не симметрично и не парадно, а живописно и свободно. Он строился на самом краю лесопарка Лосиный остров (лоси забредают на его территорию до сих пор), заходя в него рекреационной частью – спорткомплексом и общежитиями. Здесь же – искусственный пруд, в котором студенты купались еще в 90-е.

Главный же ансамбль располагался вдоль Ярославского шоссе (экологично отступая от него на 200 метров) и состоял из трех элементов – вертикали, горизонтали и нелинейной формы, недвусмысленно апеллируя к любимому архетипу модернизма. В 24-этажной башне разместился ректорат, в 7-этажном «бруске» – корпус младших курсов, а низкий, но круглый объем содержал 5 поточных аудиторий. Фасады первых двух объединял мотив глубоких наличников, ставший в конце 60-х страшно модным с легкой руки американского архитектора Марселя Брейера, но в середине 80-х казавшийся уже избитым, что не преминул отметить рецензент. Он же заметил, что «приятны» пропорции членений среднего корпуса – действительно почти шедевра, парящего над стилобатом за счет ленточного остекления третьего этажа, но еще и поднятого на ножки, чтобы обеспечить визуальную связь города с природой.

План 1-го этажа

Разрез по корпусу поточных аудиторий

Генплан

Есть тут, конечно, еще и уютный актовый зал, знаменитый тем, что именно здесь снимали в 1980-е выпуски КВН (команда МИСИ гремела тогда на всю страну), но главной архитектурной достопримечательностью института является знаменитая «ромашка» – корпус поточных аудиторий, раскинувший по кругу лепестки своих консолей. И это не просто привычная в 60-х отсылка к клубу им. Русакова, но и оммаж профессору МИСИ Константину Мельникову, преподававшему здесь в 1951–1958 годах. «Но если у Мельникова лишь фрагмент, сектор круговой композиции, – пишет все тот же пристрастный критик Анатолий Журавлёв, – то здесь перед нами завершенная круглая форма». Хотя важнее не это, а то, что прогресс позволил воплотить опережавшие время идеи Мельникова в адекватном материале. Правда, как вспоминает главный инженер проекта, «встречен был монолитный железобетон с большой настороженностью», поскольку применялся в Москве еще очень редко.

Эскиз большого зала корпуса поточных аудиторий

Эскиз корпуса поточных аудиторий

К. Мельников. Клуб им. Русакова. 1929

Технический прогресс в СССР вообще регулярно оглядывался назад, чудесным символом чего был бревенчатый дом, вплоть до 2012 года стоявший сбоку от «ромашки» прямо перед фасадом МИСИ. В этой избе, вполне рядовой для города Бабушкина, ставшего частью Москвы в 1960 году, жила мать погибшего космонавта Виктора Пацаева. Поэтому дом не решались снести, хотя институт нуждался в развитии, став к середине 80-х одним из крупнейших вузов страны с 11 факультетами, 57 кафедрами и 12 тысячами студентов. Правда, педагогический пафос, как и пафос прогресса, тоже вечно обо что-то спотыкался: под ногами будущих строителей путались лишние ступени, неожиданные пандусы, ступеньки разной высоты. «Преодолеть такой недостаток, – грустит в 1987 году рецензент, – весьма распространенный в нашем строительстве, архитекторы пока не в силах».

74. Московский Дворец молодёжи 1965–1987

АРХИТЕКТОРЫ Я. БЕЛОПОЛЬСКИЙ, В. ХАВИН, Р. КАНАНИН, М. ПОСОХИН, М. БЕЛЕНЯ, Н. РОСЛОВА, С. ИЗМАЙЛОВА

КОНСТРУКТОРЫ Ю. ДЫХОВИЧНЫЙ, Ю. МАХЛИН

КОМСОМОЛЬСКИЙ ПРОСПЕКТ, 28 ФРУНЗЕНСКАЯ

Долго проектировавшийся и строившийся, Дворец превратился в классический периптер, утратив всякий дух молодости

Партия быстро поняла, что строителей коммунизма надо воспитывать сызмальства, имея к каждому возрасту свой подход. Для чего были придуманы комсомольцы, пионеры и октябрята. И ни в чем искусственность этого разделения не проявилась так остро, как в архитектуре Дворца молодежи. Правда, обнаружилась она не сразу, проступая как отпечаток на фотобумаге: Дворец проектировался и строился очень долго. «Все дети окрестных школ выросли на этой стройке, – вспоминают местные жители. – У многих даже были свои каски и страховочные пояса – чтобы каждый день ходить играть на стройку!»

Фрагмент мозаичного панно

П. Зиновьев. Проект МДМ на Ленинских горах. 1965

При этом большой политизации в проекте не было, и даже слова «комсомол» в названии никогда не фигурировало. Хотя программу дворца и составили пожелания пятидесяти комсомольских организаций города, которые были опрошены перед тем, как объявить в 1965 году конкурс на здание. Программа была вполне вдохновенна. Трансформируемый зал на 2000 человек, который мог стать и бальным (на 320 пар, скрупулезно подсчитывают авторы), и спортивным, и театральным (с просцениумом, по-мейерхольдовски выдвигающимся в зал), и, конечно, киноконцертным, предусматривающим показ «музыкально-драматических спектаклей» (поразительное прозрение будущего МДМ как центра мюзиклов). Но суть была не в вечерних мероприятиях, а в том, что Дворец должен работать весь день, объединяя «молодежь разных специальностей для разнообразных творческих поисков». Основных направлений было два: научно-техническое и театрально-художественное; обеспечить их деятельность должны были всевозможные кружки и секции. «Драмкружок, кружок по фото, а еще мне петь охота» – все здесь.

Специфика направлений обусловила и пространственные решения. За работой в технических мастерских можно было бы подглядывать через огромные окна. Скульпторы находились бы на первом этаже, чтобы дворик не простаивал (а заполнялся плодами их творчества), художники – наоборот, на последнем, чтобы использовать верхний свет. На третьем этаже – мотоциклисты, планеристы и прочий полезный для обороны ДОСААФ. Просто спортсмены – на втором, а гараж и тир – в подвале. Тут же бассейн, а кафе, наоборот, должно было перетекать с кровли на террасу и далее в парк. Чрезвычайно эффектное современное здание, почти сплошь остекленное, но при этом опоясанное террасами, создающими пространственную глубину, было спроектировано Павлом Зиновьевым и должно было встать над Москвой-рекой, на Воробьёвском шоссе (ныне – улица Косыгина).

План 1-го этажа

Генплан

Но оказалось, что бровка Ленинских гор по-прежнему не может выдержать серьезного строительства (как не выдержала она храма Христа Спасителя Александра Витберга), и в 1971 году Дворец переместили на «Фрунзенскую». Причем в прямом смысле слова «на»: здание решили «надеть» прямо на существующий павильон метро. Его потом все же сломали, но образный строй разрушенного павильона с классическими пилонами неожиданно прозвучит в фасадах МДМ. Но это будет позже, а пока объявляется новый конкурс (1972), в котором побеждает команда Якова Белопольского. «Очень был впечатляющий, даже эффектный проект, – с оттенком сарказма напишет в 1980 году Виктор Егерев, автор здания ТАСС [39], – параболическая арка, держащая на вантах объем здания, крупная, летящая впереди фигура-символ – все это придавало композиции остродинамичный характер. Прошло несколько лет. Градостроительная мудрость авторов подсказала им, что на этом, хотя и заметном, но все же достаточно “скользящем” участке проспекта, нужен выразительный, но более спокойный объем».

Может быть, мудрость, но скорее все же старость – причем дряблым и вялым стало все: как архитектура здания, так и породившие его идеи. К концу 70-х они уже никого не грели, и здание великолепно отразило не только процесс этого остывания, но и то, как в попытках гальванизировать труп зодчие бросаются к образу то одного, то другого «дворца». Отсылка к Корбюзье в том первом варианте, который описывает Егерев, символична: да, Корбюзье, но проект-то московского Дворца Советов (1931)! Символична и попытка авторов через эту аллюзию вернуть всему юго-западному вектору тот изначальный пафос «нового центра», который был обозначен такими мегаобъектами, как МГУ, Дворец Советов, Пантеон, памятник Ленину. Но построен был только первый, и без особой «дворцовости»: превратившись в стильный современный район, представительской участи Юго-Запад счастливо избежал.

А. Власов. Проект Дворца Советов. 1958

Тем не менее окончательная версия МДМ (1976) снова окликает Дворец Советов – только уже в версии Александра Власова. Его знаменитый проект 1958 года стал первым фактом новой архитектурной эпохи: в прозрачном павильоне «плавали» три овальных зала, покрытых керамическими панно. А в первом варианте того же проекта здание окружал ровный ряд пилонов… В здании МДМ тоже «плавают» два круглых зала – но уже нет никакой прозрачности и увидеть это можно лишь на плане или при взгляде с высоты. И панно – строящие коммунизм современники в эстетике Александра Дейнеки – тоже плотно заполнили фриз Дворца. Но и их видно плохо: они скрыты под развитым выносом крыши, опирающимся на пилоны, «пришедшие» то ли от Власова, то ли из павильона «Фрунзенской». Именно эти пилоны и стали главным сюжетом здания, превратив его в классический периптер с легким «привкусом» Оскара Нимейера. Опоясав здание со всех сторон, они полностью уничтожили разность фасадов, хотя один из них, обращенный к проспекту, имеет явно парадное значение, а задний – очевидно парковое. Обращенный в сад Мандельштама («Мондик» на жаргоне местных жителей), изначально он должен был чуть ли не по-дачному скатываться террасами в парк, связуя дворец и природу. Но вместо этого весь дом был торжественно поднят на стереобат (это пришлось сделать из-за встройки в здание павильона метро) и опоясан по периметру ступенями.

Унылая торжественность Дворца вполне соответствовала тому, что и внутри него представительская функция взяла верх над всевозможным творчеством. Или, как точно написал Леонид Павлов-младший, получился «дворец съездов для молодежи». Действительно, и на Кремлёвский Дворец [5] тоже похоже – хотя и здесь все сравнения будут не в пользу МДМ. Полздания занял главный зал (весьма, впрочем, комфортный – но и это тоже по ведомству «старости»), а между ним и малым залом пролегла крытая площадь, чрезвычайно неудачно изрытая ступенями и порогами, делающими опасным любое несанкционированное передвижение, что уж говорить о балах. Поэтому неудивительно, что в отличие от стильного свердловского Дворца молодежи (1973), знаменитого своими рок-концертами и перестроечными собраньями, московский (открытый лишь в 1987 году) прославился как плацдарм для воплощения готовых идей: сначала как место съемок КВН, а затем – как главный в стране «мюзикальный» центр: здесь шли и «Кошки», и «Звуки музыки», и «Призрак оперы» – все, чем для прихоти обильной Нью-Йорк торгует щепетильный.

Фойе

Большой зал

75. Ансамбль Октябрьской (Калужской) площади 1958–1987

АРХИТЕКТОРЫ Д. БУРДИН, М. АРТЕМЬЕВ, В. БЕЛЬСКАЯ, В. ЯКОВЛЕВ, Ю. РАБАЕВ, В. ТАЛЬКОВСКИЙ, М. ЛЕОНОВ, Э. БУДАЕВА

ИНЖЕНЕРЫ М. ШВЕХМАН, В. ВАНАГ, С. ФЮРГАНГ, Е. АВДЮНИНА, Н. АНДРЕЕВА, В. ЗАСЛАВСКИЙ

ОКТЯБРЬСКАЯ

Последняя советская площадь, идеальный образец урбанистического феномена, основными приметами которого являются бесчеловечный масштаб, стерильная архитектура и бронзовый «мужик в пиджаке»

Вся историческая застройка снесена в радиусе полукилометра, что отвечает принципам модернизма, помноженного на местный атеизм: от прежнего мира сохраняются лишь наиболее ценные памятники. Церковь Иоанна Воина на Якиманке (1717) к ним причислена, а храм Казанской иконы Божией Матери (1882), воспетый Иваном Шмелёвым в романе «Лето Господне», вычеркнут. Мученически прозябавший под видом кинотеатра «Авангард», храм пал жертвой гостеприимства, а точнее – низкопоклонства перед президентом США Ричардом Никсоном: накануне его приезда (май 1972) Якиманку в одну ночь «зачистили» от «малоценной» застройки.

Исчезла не только вся архитектура площади, не осталось следа и от исторической планировки. А такая площадь – маленькая и круглая – в Москве была одна. Ни Таганская, ни Добрынинская, куда также сходилось по 7 лучей, никогда не были осмыслены как ансамбль. Здесь же почти все двухэтажные дома честно изгибались фасадами в такт округлостям плана. И хотя выходят на нее в 70-е годы вроде бы все те же улицы, ничто уже не намекает на прежнюю топографию. Равно как и на топонимию: еще в 1922 году площадь переименована в «Октябрьскую» – не имеющее никакой связи с местом название при этом еще и местечково-метафоричное: только советскому человеку понятно, что октябрь – это не про осень, а про революцию.

Общий вид площади. 1930-е годы

Конечно, у всего этого погрома были причины не только идеологические, но и градостроительные. Ленинский проспект – парадная магистраль власти, связующая Кремль с образцово-показательным Юго-Западом, где все время проектируются градообразующие ансамбли (МГУ, новый Дворец Советов, Дворец пионеров [7], Дворец молодёжи), а также с аэропортом «Внуково», откуда в Москву торжественно въезжают Кастро, Никсон, Гагарин. Под стать столичному размаху проспекта должно стать его начало – скромная улица Димитрова, бывшая Большая Якиманка. Реконструкция, начатая в 1967 году, жесточайшим образом изменит ее масштаб – которому Октябрьская площадь уже будет соответствовать.

Но еще в 1966 году под площадью прорыт тоннель для Садового кольца, открывший, казалось бы, все возможности к ее благоустройству и пешеходному использованию. Однако никаких общественных зданий или пространств на площади так и не появится. Разве что в 1987 году на южной ее стороне откроется детская библиотека, нелепо выделенная порталом в жилом доме – но и та с устаревшим функционалом, гулкими холлами, и «в отделке все тот же постылый травертин», – сурово скажет Вячеслав Глазычев. На углу с Якиманкой – легендарная «Шоколадница» (первая в городе, 1964), но почти полвека она будет единственным кафе на площади. Притом что тут пересекаются две важнейшие трассы и две ветки метро! Удивительное, ничем не наполненное гигантское пространство, при этом даже и для церемониальных проявлений верноподданичества не слишком годное.

Проекты застройки площади с кинотеатром Л. Павлова (первый и второй варианты). 1962, 1965

Но что же к этому привело? Один из авторов перекладывает всю вину на клиента. «Министерства и ведомства, получив участок в центре Москвы, всеми способами добиваются объявления этого участка экстерриториальным, с тем чтобы не допустить размещения в первых этажах учреждений торговли, культуры и обслуживания», – возмущается архитектор Всеволод Тальковский, не называя, конечно, по имени Министерство внутренних дел. При этом изначально в левом стилобате центральной башни (Министерства нефтегазового строительства) должна была открыться общедоступная столовая, а в правом – концертный зал. А здания МВД в проекте не было вовсе! И убирая мысленно его, понимаешь, что асимметричная композиция совсем не плоха, а собственно архитектура зданий даже и элегантна – особенно куб Госбанка с квадратными окнами в светозащитных «наличниках». Да и вертикаль Миннефтегаза изначально была выше (что логично, ибо она находится в створе Ленинского проспекта) и остроумно решалась одним приемом – вертикальной бойницей-модулем…

Мутация замысла – еще одна неизбежная часть феномена «советской площади». Конечно же, «хотели как лучше». Никаких силовых ведомств не было и в помине, наоборот – сплошные радости жизни. На месте Казанского храма Леонид Павлов проектирует кинотеатр – самый большой в городе, на 4 тысячи мест. На месте храма, да, при этом проект 1958 года – абсолютно новаторский: над стеклянными стенами трамплином взлетает крыша, которая еще и чудо техники – висячее перекрытие на вантах. Напротив должен был открыться самый большой в Москве гастроном, над ним – такой же большой ресторан, рядом – торговый центр и еще одна гостиница (в дополнение к «Варшаве»), а в центре площади – зелень и фонтаны. И еще весной 1968-го все это в силе, хотя растут пока только этажи двух зданий на северной стороне. А потом август, Прага – и все в одночасье меняется: никаких кафе и магазинов, а вместо кинотеатра – Министерство охраны общественного порядка (будущее МВД).

Проект застройки площади с кинотеатром Л. Павлова (первый вариант). 1961

Проект застройки северной части площади без кинотеатра. 1966

Оригинальна была и первоначальная идея площади с застройкой не по периметру (как предлагал в 1940 году Алексей Щусев), а свободно расположенными в пространстве объектами, утопающими, естественно, в зелени. Придумали это в мастерской Всеволода Воскресенского, которая отвечала за весь Юго-Запад, а смотрели при этом на Запад Дикий, где как раз строился Линкольн-центр (1963–1968). Его площадь тоже разомкнута и пустовата, но все же человечна по масштабу, гуманно приподнята над уровнем Бродвея, а еще аркады, фонтан, свет, музыка – недаром это место стало главной танцплощадкой Нью-Йорка. Но тут было решено, что площадями Садового кольца надо заниматься отдельно, и Октябрьскую забрал себе Дмитрий Бурдин, который как раз в 1963 году стал большим начальником – заместителем главного архитектора города. Увы, у новых авторов замысел рассыпался, и в мае 1985 года академик Дмитрий Лихачёв на всю страну объявил, что «обращает на себя внимание неумение архитекторов создавать площади. Октябрьская площадь не “держится”, разваливается».

План-схема застройки площади. 1968

Последним шансом ее собрать стал памятник Ленину. Вообще-то он планировался совсем не здесь, а на бровке Ленинских гор. Конкурсы на него проходят почти 20 лет, но все проекты очевидно не дотягивают до того уровня божественности, которую к этому времени набрал вождь пролетариата. Тем не менее город ощущает перед Ильичом «должок» (в Москве ему всего 60 памятников), а тут как раз 70-летие революции. Увы, в книге рекордов монумент останется лишь как самый тяжелый: его гранитная колонна тянет на 200 тонн. Вождь в отработанной десятилетиями канонической позе: правая рука в кармане, левая сжимает кепку, пальто развевается как знамя. Абсолютно никакой новизны, хотя когда-то тот же Лев Кербель вырубил весьма оригинального Карла Маркса напротив Большого театра (1962). Необычен разве что круглый постамент, хотя и он не ровня броневику у Финляндского вокзала.

А. Щусев. Проект Октябрьской площади. 1940-е годы

В постсоветские годы большинство площадей страны обрели новый облик: заставлены киосками, залеплены рекламой, заполнены кафе; замусорены нормальным человеческим бытом. Не то Октябрьская! Она по-прежнему холодна и пустынна. Кроме того, закрепляя единство формы и содержания, в центральную башню въехало очередное силовое ведомство (Министерство юстиции), перед зданиями появился забор, а на месте Казанского храма МВД выстроило часовню, на удивление хорошо вписавшуюся в выморочную картину площади.

76. Новокировский проспект (Проспект академика Сахарова) 1967–1988

АРХИТЕКТОРЫ Д. БУРДИН, В. НЕСТЕРОВ, В. ТАЛЬКОВСКИЙ, И. ДЬЯЧЕНКО, Т. ИТКИНА, Л. КОРНЫШЕВА, А. ЛЬВОВ, Т. СИНЯВСКАЯ, Д. БАРХИН, С. ФИРСОВ

КОМСОМОЛЬСКАЯ, КРАСНЫЕ ВОРОТА

Последний крупный градостроительный проект советской Москвы, задуманный как повторение Нового Арбата, был в итоге застроен зданиями банков, создавшими сюрреалистически безлюдный пейзаж в духе де Кирико

Новокировский проспект был гораздо нужнее городу, чем Новый Арбат [17]. Треть московских вокзалов (она же – «площадь трех вокзалов») сообщалась с центром чрезвычайно сложным путем: пробираясь узкой кривой Мясницкой, спотыкаясь о Бульварное и теряясь на Садовом, вихляя переулками Каланчёвки. Остроту проблемы подтвердила трассировка первой линии метро, проектируя которую, заговорили и о необходимости проспекта (и даже о выгодах вести две стройки одновременно).

План типового этажа

Первым зданием будущей магистрали стал Центросоюз Ле Корбюзье (1929–1936), причем фасад он имел не только на нее, но и на Мясницкую. Это было предусмотрительно: лицом и к новому миру, и к старому (а то вдруг еще вернется). К тому же трассировка проспекта все время менялась (вплоть до 80-х годов), поэтому новостройки то попадали на него (как Наркомзем Алексея Щусева, 1933), то оказывались чуть сбоку (как Госторг Бориса Великовского, 1926). Тем не менее, три этих здания определили модернистский дух вектора, его наследственность – чего не имел Новый Арбат, простоватый старший брат.

П. Штеллер, В. Нестеров. Перспектива проспекта от Комсомольской площади. 1969

Ф. Новиков, Д. Солопов. Офисные здания на Тургеневской площади. 1968

Здания вокруг несуществующего проспекта, утвержденного Генпланом 1935 года, продолжили строиться и в эпоху постконструктивизма: дом ВЦИК, дома Метростроя/Минавиапрома, Дом книги (не ставший, как и Госторг, башней). Так они и простояли полвека, утопая в двух-трехэтажной застройке, как в бурьяне и лопухах. Роль же доминанты приняла на себя гостиница «Ленинградская», которая, с одной стороны, отметила три вокзала, но с другой – осложнила прокладку пути к ним (типичный для сталинской архитектуры конфликт символического и прагматического). Тем не менее именно эти здания (а также строящийся Вычислительный центр [34] Леонида Павлова и утвержденный небоскреб на Тургеневской площади Феликса Новикова) становятся «опорными» по условиям градостроительного конкурса.

П. Штеллер, В. Нестеров. Перспектива проспекта от Лубянской площади. 1969

Конкурс проходит в 1967 году, лучшим признан проект группы Вениамина Нестерова, где молодые Алексей Гутнов и Зоя Харитонова (будущие авторы пешеходного Арбата) предлагают сделать пешеходной Мясницкую. Но для этого надо переместить все движение на новую магистраль, поэтому их проект наиболее суров в отношении старого: проспект выводит непосредственно к Мавзолею, раздвигая плечами застройку Китай-города, причем сносится даже Политехнический музей. «Проспект Маркса получает как бы недостающий ему выход к Москве-реке», – как бы озадачен даже рецензент… Впрочем, столь же варварские проекты и у других участников: Юрий Раннинский сносит дом страхового общества «Россия» (который Корбюзье счел самым красивым в Москве), Борису Тхору удается его сохранить, но при этом он жертвует усадьбой Черткова и магазином «Фарфор» Фёдора Шехтеля. Леонид Павлов зрит в корень, решая прежде всего транспортные вопросы: рассекает город новыми хордами (одной из которых как раз и становится Новокировский) и устраивает «клеверную» развязку на Лубянке. Но для этого тоже сметает все вокруг.

В. Нестеров и др. Конкурсный вариант. 1967

Впрочем, в финальной редакции проспект утихомирен: он не будет пробиваться до Кремля, а к опорным зданиям добавлены дом Юшкова (куда переселяется Тургеневская библиотека), костел Жилярди (вокруг него сооружается парк), не говоря уж о «России». Тем не менее до Лубянки проспект должен дойти, огибая по дороге маленький островок с пятью домами – это все, что осталось бы между ним и Мясницкой. Но этого так и не случится. Эффект только что законченного Нового Арбата будет неожиданным: эйфория от того, что можем взять и прорубить через гнилой старый город новый светлый проспект, быстро сошла, сменившись печалью об утраченных переулках. И хотя дворы Мясницкой были куда более задворками, чем Собачья площадка, овеянная именами Пушкина, Ленина и Андрея Белого, отрезвление было слишком сильно: центр крушить не рискнули.

Стройка. Середина 1980-х годов

В. Тальковский. Проект комплекса банков. 1975

Но это совершенно обессмыслило саму идею проспекта. Он оказался дорогой не только в никуда, но и ниоткуда. Когда стало ясно, что до центра Новокировский не дойдет, передумали рыть тоннель под Садовым кольцом, а равно и строить эстакаду над ним, что также было в планах. Заодно похоронили и все планы по реконструкции Комсомольской площади: мечтали же решить ее в два уровня, оставив наверху пешеходную эспланаду со старыми вокзалами, а за их спинами выстроить мощный хаб (пересадочный узел). Не исправили даже чертовски неудобный проезд под арками старого путепровода. Руки опустились повсеместно: небоскреб на Тургеневской был вдвое урезан по высоте, из двух башен сплюснут в одну, из красного стал уныло серым, после чего автор все проклял и уехал в США, а доделывал то, что теперь зовется штаб-квартирой «Лукойла», Дмитрий Солопов. Его же собственный объект – Министерство радиоэлектроники (1982, ныне – банк ВТБ) в центре площади – тоже увял, не перешагнув Мясницкую аркой, как задумывалось.

Но даже последняя треть проспекта, которую – единственную – реализовали целиком и в соответствии с проектом, безжизненна и уныла. И не только потому, что обессмыслилась как транспортная артерия. Как и Новый Арбат, она должна была утопать в зелени и в кофе. Павел Штеллер, который возглавил проектную группу в 1968 году, однозначно декларирует обращенность проспекта к человеку. На месте нынешних банков предполагалось жилье: выгнутый дугой 17-этажный корпус длиной 470 м (жилой комплекс нового быта!), отодвинутый от трассы на сто метров. А в круглом объеме перед ним – кино, мюзик-холл, рестораны и кафе.

Л. Павлов и др. Конкурсный вариант с клеверными развязками. 1967

И так же, как с Октябрьской площадью [75], все происходит ровно наоборот. И так же, как и с Октябрьской, «гением места» оказывается Дмитрий Бурдин, который отобрал проспект у группы Штеллера-Нестерова и пробил перемену функции: с жилой на банковскую. Хотя изначально этот комплекс банков проектировался на Крымском Валу, на месте нынешней художественной школы. Собственно, именно там появилась идея полуциркульных фасадов, которую дал Всеволод Тальковский. Он же сделал и окончательную композицию на проспекте, не без гордости написав, что «в практике отечественного проектирования и строительства банковским зданиям не уделялось большого внимания». Правда, изначально корпуса банков были двухслойными, сужались к краям, а вертикальный ритм пилонов стилобата контрастировал с квадратами основной части. Но по ходу дела комплекс упрощался, укрупнялся, монументализировался и стал очень похож на дома Октябрьской площади, что логично, ибо делала их та же мастерская Бурдина (в 1978-м ее возглавит Тальковский).

Митинг оппозиции на проспекте Академика Сахарова. 24 декабря 2011 года

Строится комплекс по самым современным технологиям (монолит со стержнем жесткости), в отделке используются импортные материалы (румынский травертин и немецкие стеклопакеты с тонированными стеклами), а за качеством строительства следят специалисты из стран СЭВ. Однако ни это, ни трижды повторенная дуга, ни даже имя академика Сахарова, присвоенное ему в 1990 году, не спасли проспект от ощущения мертвечины, которое лишь раз всколыхнул митинг оппозиции…

77. Институт биоорганической химии им. академиков М.М. Шемякина И Ю.А. Овчинникова 1976–1988

АРХИТЕКТОРЫ Л. ИЛЬЧИК, А. ПАНФИЛЬ, Ю. ПЛАТОНОВ, И. ШУЛЬГА

ИНЖЕНЕРЫ С. ВОРОН, А. ЛЕВЕНШТЕЙН, М. ПРОКОФЬЕВ

ул. МИКЛУХО-МАКЛАЯ, 16/10 БЕЛЯЕВО

Здание в форме спирали ДНК снаружи похоже на таинственный замок, а внутри – на декорации к научно-фантастическому фильму

Как сообщается на сайте ИБХ, в институте проводятся исследования молекулярных механизмов различных процессов жизнедеятельности, их практического использования в интересах медицины и сельского хозяйства, а также разрабатываются фундаментальные и прикладные аспекты биотехнологии. Важность этих задач настолько очевидна, что даже в весьма непростые для советской экономики годы ученые смогли получить практически все, что им требовалось. Здание строилось долго, но зато лаборатории получились идеально приспособленными для работы, со всеми вытяжками, мерами защиты, хорошим освещением и удобной планировкой; отделы – автономными и одновременно хорошо связанными между собой.

План корпуса с большим и малым конференц-залами

Это стало возможным благодаря деятельному участию в проектировании тогдашнего директора ИБХ, Юрия Овчинникова, но также потому что в ГИПРОНИИ АН СССР велась серьезная научно-исследовательская работа и был накоплен значительный опыт архитектурной организации труда ученых. При этом немалое внимание уделялось обеспечению комфорта научных сотрудников, их физическому и эмоциональному благополучию, поэтому и в Институте биоорганической химии значительная часть пространств отдана рекреации. Но какой бы сложной ни была функциональность объекта, не оставались забыты и художественные задачи. Юрий Платонов, возглавлявший коллектив проектировщиков ИБХ, писал в 1972 году: «Пережив ряд сложных лет накопления возможностей, мы стоим перед острой проблемой достижения высокой художественной выразительности, образности архитектуры. Не справиться сейчас с этой задачей – значит, дискредитировать основные направления в области строительства нашей страны». Надо признать, такая дискредитация происходила довольно часто, но не в тех случаях, когда заказчиком была Академия наук.

Фото макета

Строившиеся в 1970–80-х годах НИИ удивительно разнообразны, и многие из них весьма оригинальны по композиции. Форма здания Института биоорганической химии обыгрывает структуру молекулы ДНК: вдоль улицы Волгина вытянута цепочка ромбовидных дворов. При ограниченных возможностях советской строительной промышленности это уже было большим достижением: первые каркасы из типовых элементов, пригодные для диагонального сочленения, академический ГИПРОНИИ разработал для научного городка ВАСХНИЛ в Новосибирске в начале 1970-х годов.

Каждый двор, застроенный на уровне двух этажей, ограничен четырьмя лабораторными корпусами, а открывает композицию диагонально поставленный квадратный «блок общего назначения» – БОН на институтском жаргоне. Там находится вестибюль с гардеробом, двусветный зал отдыха с баром, столовая, библиотека и конференц-зал; общественную зону продолжает зимний сад, заполняющий нижний уровень первого двора. Второй двор предназначался для выставки приборов, а третий – для вычислительного центра, но теперь, когда компьютеры не требуют особого помещения, в нем разместился технопарк. Кровли дворов эксплуатируемые, на одной из них находятся теннисные корты.

Многосветное пространство вестибюля

Верхний переход между корпусами

Наружные стены сложены из панелей, но не стандартных, а сделанных по заказу, из бетона приятного оттенка, сохранившего следы досок опалубки. Эта черта, совершенно нетипичная для советской архитектуры, заставляет вспомнить шедевр Луиса Кана – Институт Солка в Сан-Диего (1965), который Платонов упоминал как один из наиболее интересных современных научных комплексов. Но если у Кана ось сформированного чередой корпусов двора заканчивается видом на океан, у Платонова все нанизано на пронизывающий здание ниже уровня окон «желтый коридор», проход по которому раскрывает ряд необычных «картин», – недаром архитектор сравнивал свою работу с деятельностью режиссера или композитора.

Облицованные ракушечником стены, расчерченные полосами света, пробивающегося из-за объемной решетки потолка, сменяются металлическими, пластиковыми и зеркальными панелями; коридор расширяется и превращается в холл с навигацией на столбах (цветные стрелки указывают: «Лаборатория инструментальных методов анализа», «Лаборатория химии пептидов», «Лаборатория химии белка»), и прерывается скульптурной металлической дверью необыкновенно приятного тускло-красного цвета. Все элементы оформления, от светильников до настенных часов, светящихся указателей и табличек с пиктограммами на дверях, прекрасно сохранились. Институт, один из немногих, благополучно пережил 1990-е годы, включившись в международные программы по изучению генома человека, и с тех пор большинство лабораторий стабильно находят гранты, занимаясь, среди прочего, разработкой лекарств от тяжелых болезней. Разросшиеся в зимнем саду растения – свидетели стабильно текущего в этой обители науки времени.

Вестибюль

План института можно оценить только с верхней точки, но с улицы и из окон соседних домов здание выглядит внушительно и необычно – Дмитрию Пригову, который видел его со своего балкона, оно казалось очень таинственным. Работающие в институте ученые, с одной стороны, ценят эту ауру, а с другой – прилагают усилия к налаживанию контактов с горожанами. В 2017 году ИБХ даже принял участие в Московской биеннале современного искусства – в течение лета несколько фотографов делали в его интерьерах свои проекты, выставка которых была устроена прямо в стенах института, причем для посетителей проводились экскурсии по лабораториям, где ученые рассказывали о своей работе. Сделанные тогда фотографии легко найти в интернете, а увидеть необыкновенные интерьеры института своими глазами можно, придя на день открытых дверей.

Зимний сад

78. Палеонтологический музей 1965–1989

АРХИТЕКТОРЫ Ю. ПЛАТОНОВ, Л. ЯКОВЕНКО, В. КОГАН, В. НАГИХ, Т. ЗЕВИНА, Е. КАТЫШЕВ

КОНСТРУКТОРЫ Ф. ГРИНЁВ, В. НИКИТИН

ХУДОЖНИКИ А. БЕЛАШОВ, В. ДУВИДОВ, М. МИТУРИЧ-ХЛЕБНИКОВ, М. ФАВОРСКАЯ-ШАХОВСКАЯ

ПРОФСОЮЗНАЯ ул., 123 ТЁПЛЫЙ СТАН

Музей, посвященный полуфантастическому миру ископаемых, принял вид древней крепости, манящей уже самой своей неприступностью

Фильмы о динозаврах снимали и до Спилберга – 70 картин за 70 лет. Но только после «Парка юрского периода» (1993) взошла заря настоящей всемирной динозавромании. Палеонтологический музей открылся на 7 лет раньше – и тоже стал мировой сенсацией: такой большой и дорогой музей по такой специальной теме. Чаще палеонтология являлась лишь частью музея естественных наук; впрочем, и московский отпочковался от Геологического, тот – от Минералогического, а коллекция последнего восходит и вовсе к Кунсткамере Петра Первого. С другой стороны, в XX веке русская палеонтология имела большие успехи, обусловленные широтой (и нераспаханной глубиной) страны, – вроде десятка полных скелетов парейозавров, которых экспедиция Владимира Амалицкого в начале XX века нашла на Северной Двине (они и составили главную гордость музея). И хотя музеев с ископаемыми в Москве хватало (Зоологический, Биологический, Дарвиновский), но только в Тёплом Стане эволюция органического мира выстроилась в стройную линию, обрела системность и сугубо научный фундамент: на первом этаже здания расположился Палеонтологический институт. (Он выдает себя окнами на задних фасадах, которых главные практически лишены.)

На этом месте собирались строить новый московский зоопарк, но с перестройкой проект заглох, а динозаврам, слава богу, огромные вольеры были не нужны. Как не нужны им и столь массивные стены: эти звери уже никуда не разбегутся. Но именно они, эти стены, так удачно созвучны популярной теме оживания ископаемых. Это мерцание опасности – игрушечной, но щекочущей нервы – определяет облик здания: кирпичные стены, невысокие глухие башни, тяжелые деревянные двери с коваными засовами и кованые же решетки на окнах. Парадокс образа в том, что угроза не снаружи, а внутри – как и у Спилберга: на отдельно взятом острове. Режиссер строит саспенс на том, что не переносит людей в далекое прошлое, а поселяет динозавров в современности – и в музей мы ныряем, как в пасть опасности.

План 2-го этажа

Аксонометрия. Макет

Но главную роль в спилберговском успехе сыграли все же компьютерные эффекты. В их использовании фильм стал подлинной революцией: динозавры впервые выглядели так натурально. Впрочем, в музее их тоже всячески пытались одушевить. Кости собирались в скелеты, скелеты (на картинках) обретали плоть, а некоторые – даже человеческие имена, как мамонтенок Дима (поздний плейстоцен, 4-й зал). История о 8-месячном звереныше, который споткнулся, упал в яму и там замерз, безотказно вышибает слезу: ведь так не бывает на свете, чтоб были потеряны дети! Именно Дима, найденный в 1977 году в верховьях Колымы, вдохновил создателей самого душещипательного советского мультика «Мама для мамонтенка» (1981).

Л. Яковенко. Эскиз входных дверей

Эта сентиментальная нота неожиданна, но она – лишь крайняя точка гуманистического пафоса, которым наполнен музей. «Невероятно выразительны древние ящеры в зале земноводных, – писала архитектор Римма Алдонина, рецензируя здание. – При всей научной точности воспроизведения они наделены характерами, заостренными почти до гротеска, полны юмора, лукавства и тяжеловесной грации». Совсем не то монстры Спилберга – и недаром фильм, повествующий о превратностях коммерциализации науки, сам стал успешным товаром. Музей же им быть и не пытался. Тут можно было бы взгрустнуть о недостатках финансирования или о косности музейщиков, но этому сопротивляется цельность – формы и содержания, архитектуры и музея. Невзирая на то что здание строилось 20 с лишним лет, оно воплощено почти без отступлений от проекта – разве что отказались от подмосковного белого камня в облицовке. При этом сложно сказать, что оно хранит на себе след какого-либо времени. Оно – вне его, пусть и не про вечность, а про вечную мерзлоту. Каре плана, неоштукатуренный кирпич, четыре башни. Настоящая крепость, которая интригует и привлекает именно своей молчаливостью, замкнутостью, загадочностью. А заодно и символ настоящей науки, которая сторонится внешних эффектов, дешевой аттрактивности. Но это все-таки музей, где наука обязана развернуться к людям. Поэтому внутри здания этот разворот и происходит – причем на 180 градусов. От изысканной скупости внешней архитектуры – к буйному обилию декоративно-прикладного искусства, которое и пришло сюда как «переводчик». Художникам была поставлена задача «превратить филогенетическое древо позвоночных в понятную школьнику иллюстрацию». То есть, по сути, создать иконографию, альтернативную религиозной, заткнуть за пояс Андрея Рублёва и Симона Ушакова.

Эскиз башни с панно «Древо жизни»

Разрез

Л. Яковенко. Эскизы кованых деталей

Но кроме этих неизбежных высот, имелись конкуренты в виде подлинных артефактов: главным хитом музея стал зал мезозоя со скелетами диплодока, тарбозавра, протоцератопса и др. Их гигантские размеры обусловили особый размер зала, потребовавший сделать его двухуровневым, вообще же идея перепада масштабов была тонко срежиссирована архитекторами. Необходимо было уйти от неизбежной в музее (да еще в таком) монотонности, поэтому контрапунктами сценария должны были стать башни. В одной из них предполагалась диорама о жизни в воде, в другой через прозрачные перегородки можно было бы наблюдать за работой палеонтологов, монтирующих (она так и называлась «монтировочной») животных из фрагментов. Наконец, еще одна башня предполагала неожиданный переход из темного и низкого зала янтарей в пространство высотой 15 метров, откуда на зрителя выходил (ибо действительно ходил на двух ногах) гигантский завролоф (утконосый ящер).

Увы, башни (кроме одной) так и не зажили этой жизнью, зато художники отнеслись к заказу не как халтурщики-иллюстраторы, а как настоящие творцы. Искусство тут всех сортов: белокаменные рельефы с изящно прочерченными «тенями» животных, собранные в «иконостас» виды моллюсков, гжельская керамика со стадами зверей, стилизованная под наскальную живопись палеолитического человека. А еще 17 портретов великих ученых из кованой меди во вводном зале и скульптуры ископаемых во внутреннем дворике. (Вообще-то скульптуры должны были подниматься из-под гигантских папоротников, которые предполагалось высадить рядом в Палеонтологическом саду, идею которого Леонид Яковенко сочинил еще студентом в 1962 году.) Здесь, во дворике, оживление достигает максимального градуса: тарбозавр кромсает молодого завролофа.

Эскиз интерьера с видом на внутренний двор

Размах, разнообразие техник, профессиональное качество и бюджет, на это отпущенный, – зачаровывают. Но количество искусства зашкаливает, подспудно отражая мучительную непереводимость материала. Невзирая на педагогический посыл, яснее посетителю не становится, даже наоборот: туман сгущается, как у Спилберга. А больше всего озадачивает «Древо жизни» Александра Белашова (500 кв. м керамики в той самой первой башне), с которого музей начинается. Эволюция животного мира представлена здесь в виде зоопарка, который зачем-то отражается в зеркале, бессмысленно двоясь и венчаясь при этом венцом творенья человеком. Официальное отсутствие Божественного начала и предопределило тот невнятный экстатический надрыв, в котором сливаются все герои. Музеи в XX веке заместили храмы, но память о замещаемом прорывалась даже в самых «советских» музеях. Так, например, в ленинском музее в Горках эмоциональное напряжение, создаваемое экспозицией, приближается к религиозному; в руках матроса тлеет папироса, и что это, как не свечка в храме. Здесь такого накала нет, но именно его пытается восполнить искусство. Неслучайно динозавры бродят по панно Мая Митурича и Виктора Дувидова в характерной борисово-мусатовской дымке и, кажется, буквально-таки ревут от сознания бессилья…

Экспозиция музея

79. Президиум Академии наук 1967–1990

АРХИТЕКТОРЫ Ю. ПЛАТОНОВ, А. БАТЫРЕВА, С. ЗАХАРОВ, А. ЗВЕЗДИН, С. КИСЕЛЁВ и др.

ИНЖЕНЕР А. ЛЕВЕНШТЕЙН

ЛЕНИНСКИЙ ПРОСПЕКТ, 32-А ВОРОБЬЁВЫ ГОРЫ, ЛЕНИНСКИЙ ПРОСПЕКТ

Убежище лучших умов СССР, задуманное как современный светский монастырь и получившее насмешливое прозвище «золотые мозги»

После переезда Академии наук из Ленинграда в Москву в 1934 году ей была отведена особая роль в развитии Юго-Западного района столицы. Президиум разместился в Александрийском дворце Нескучного сада, а институты стали строиться в окрестностях. Архитектура академических институтов считалась делом такой важности, что была создана специальная организация – Академпроект, который возглавил Алексей Щусев. Он же в 1935-м приступил к проектированию главного здания Академии на Крымской набережной, строительство которого было прервано войной, а его фундаменты позднее были использованы для здания ЦДХ и новой Третьяковки [46].

Конкурсный проект Н. Филина, Е. Толмачёвой, Н. Филиной

Конкурсный проект А. Батыревой, С. Захарова, А. Звездина, Ю. Платонова. Макет

Конкурсный проект В. Богданова, Л. Капицы, инженера А. Левенштейна. Разрез

Но Ленинские горы рассматривались как место, от которого символически расходится свет знаний, еще раньше. Предшественниками современного здания Президиума можно считать и леонидовский проект Института Ленина (1927), и власовский Комвуз (1933–1935). Последний к тому же должен был располагаться не по оси Лужнецкой петли, а возле моста, запланированного у левого края Ленинских гор, довольно близко к месту, где в итоге было построено здание Президиума АН. Высотка МГУ перехватила инициативу «маяка знаний», но в конце 1960-х и у Академии появился шанс заявить о своем присутствии.

Фасад со стороны Андреевского монастыря

План 1-го этажа

Разрез

Выделенный участок был хорош с точки зрения обзора, но очень неудобен – на нестабильном склоне Москвы-реки, без адекватного общественного транспорта и со сложным подъездом для автомобилей. Зато туда было близко добираться самым выдающимся академикам, обитавшим в спрятанных в зелени Ленинских гор виллах. Примечательно, что большинство участников проведенного в 1967 году конкурса не предлагали высотного решения, а те, кто отважился пренебречь коварным грунтом, показали проекты, наиболее близкие авангарду 1920-х. Например, Владимир Богданов в союзе с Леонидом Капицей и инженером Александром Левенштейном показали осовремененную версию Института Ленина со стройным параллелепипедом башни и шарообразной большой аудиторией. Победивший же проект (архитекторы Н. Филин, Е. Толмачёва, Н. Филина) – горизонтальный, квадратный в плане и бруталистский, отдаленно напоминающий монастырь Ля Туретт Ле Корбюзье. Получившая вторую премию команда Академпроекта (А. Батырева, С. Захаров, А. Звездин, М. Марковский, Ю. Платонов) тоже выбрала квадратный план, но включила в композицию многоэтажный, хоть и не чрезмерно высокий корпус-пластину. Оба отмеченных как лучшие проекты явно соотносятся с расположенным рядом старинным Андреевским монастырем, занимающим видное место на презентациях.

Решением жюри было предписано объединить два лучших проекта для дальнейшей разработки, но в итоговом авторском коллективе мы не найдем Филиных и Толмачёвой. Академпроект вместо них привлек к проектированию Левенштейна, способного рассчитать постановку на сложном участке многоэтажного здания. Проектом живейшим образом интересовался президент АН СССР Мстислав Келдыш. Его исследования в области теории космических полетов и вычислительной техники отразились в образности здания Президиума, в особенности – в структуре декоративного завершения башни, эскиз которого он лично и набросал.

Вход в комплекс. Проектная графика

Интерьер зала заседаний. Проектная графика

Само это завершение понадобилось, чтобы дать зданию желанный высокий силуэт и при этом не перегрузить грунт. В ажурной скульптуре спрятаны технические системы здания, а золотистый металл выбран ради ассоциации с образом «Златоглавой Москвы». Эволюция проекта от сравнительно скромного модернистского конкурсного варианта к утвержденному в 1973 году поразительна. Монументальное сооружение с мраморной облицовкой и множеством рельефов не буквально, но внятно перекликается с древнерусскими архетипами, а заодно и с модным тогда японским метаболизмом. Помимо венчания, имеется еще и «часозвоня», акцентирующая один из углов внутреннего двора: в этой модульной конструкции из золотистого металла закреплены циферблаты часов, обращенные на четыре стороны света. Интерьеры же – с кессонированными потолками, хрустальными люстрами, богато отделанными стенами – неправдоподобно для своего времени традиционны и могут поспорить разве что с залами Дома Советов РСФСР [62] – тоже, кстати, беломраморной громады с золотыми акцентами.

Вид со смотровой площадки Ленинских гор. 1990

При затянувшемся воплощении многие излишества пришлось отбросить. Огромные барельефы над входом во двор и пышные интерьеры не состоялись. Зато осталась мраморная облицовка, состоявшая (за исключением высотной части) из отдельных камней. При отсутствии компьютеров рассчитать и расчертить расположение мраморных блоков на 32 тысячах метров поверхности нужно было вручную. Эта неблагодарная работа стала боевым крещением ученика Платонова Сергея Киселёва, ставшего звездой уже следующего, постсоветского периода и во всех своих проектах относившегося к отделке с неимоверной тщательностью.

Деталь венчания. 1980-е годы

Горделивый символ величия отечественной науки, комплекс Президиума АН подоспел как раз к началу ее тяжелейшего упадка. Президиум и несколько научных институтов переехали туда в начале 1990-х, а в 2015 году оказались под угрозой выселения ФАНО – агентством, управляющим имуществом некогда могущественной Академии. «Золотые мозги», как прозвали москвичи это здание, могут оказаться пустыми.

80. Парк Сокольники 1959–1973

ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ПЛАН В. ЛУКЬЯНОВ

АРХИТЕКТОРЫ Б. ВИЛЕНСКИЙ, И. ВИНОГРАДСКИЙ, Б. ТОПАЗ

СОКОЛЬНИКИ

Первое «место силы» 1960-х. Вслед за павильонами американской выставки 1959 года парк стали наполнять стильные сооружения: кафе, фонтаны, выставочные залы

Никакие переговоры на высшем уровне не сделали для разрядки международной напряженности столько, сколько Американская выставка 1959 года в Сокольниках. И ничто так не сбило с панталыку строителей коммунизма, как она. Первый глоток пепси-колы, посудомоечная машина, цветное телевидение. Шевроле и кадиллак, абстракционизм в лице Джексона Поллока и, конечно, купол Бакминстера Фуллера – главный архитектурный шедевр выставки. Кристаллическая конструкция из стальных труб, заполненная треугольниками анодированного алюминия, символизировала актуальное единство несущей и ограждающей конструкций.

Павильон № 3 Американской выставки

Интерьер кафе. 1959

Купол Фуллера, павильон № 3 и выставочный зал № 4. Макет

А 24 мая состоялись «кухонные дебаты» вице-президента США Ричарда Никсона и Никиты Хрущёва, одним из главных сюжетов которых стало жилье, его доступность и долговечность. Критикуя щитовые калифорнийские домики (один из которых был представлен на выставке в натуральную величину), Хрущёв говорит: «Мы строим крепко. Для наших детей и правнуков». Никсон парирует: «Американские дома могут простоять и больше 20 лет, но зачем? Через 20 лет американцы хотят новый дом взамен устаревших».

Новые эпохи в архитектуре регулярно начинались в парках и с выставок – чему примером Всемирные выставки в Лондоне (1851), Париже (1900, 1925), Брюсселе (1958). Ту же роль сыграли и национальные выставки – Нижегородская 1896 года, Сельскохозяйственная (ВСХВ) 1923-го в Парке культуры (еще не имени Горького). Сокольники, тихое дачное место, начали превращаться в городской парк в 20-е годы, но никакой архитектуры еще не было. «Деревянные павильоны с фанерными пристройками, – пишет в 1959 году архитектор Борис Топаз, – уродовали парк». Их, включая резной Царский павильон Дмитрия Чичагова (1892), разобрали, снесли памятник Сталину и проложили новое полукольцо: Топаз и его коллеги стали готовить парк к Американской выставке, которая станет таким же локомотивом новой советской архитектуры, как и ВСХВ – первый триумф авангарда.

Генеральный план. 1959

Тягаться с Фуллером сложно, но первые собственные объекты строятся на тех же принципах: новые технологии и материалы, слияние с природой, открытость и демократичность. Еще до открытия выставки по парку разбросали десяток кафе – круглых (кухня в центре и столики по светлому периметру), просторных (за счет отсутствия внутренних стоек) и прозрачных (что, конечно, имело свои минусы в жару). Именно они стали настоящими первоцветами хрущёвской архитектуры, причем не только внешне, но и внутренне: это были первые в стране кафе самообслуживания (аналогичный переход происходит и в торговле, первенцем чего становится универмаг «Москва» [9]). Открытость символизировали стеклянные двери (первые в СССР), демонстрация кулинарного процесса (в шашлычной), круговое отверстие в центре крыши, по которому вода стекала в бассейн. Именно такие «стекляшки» становятся символами не только архитектуры, но и вообще «оттепели»: здесь танцуют твист, здесь слушают джаз, здесь юноши знакомятся с девушками, а старшее поколение считает эти кафе очагами разврата. «Мы не пижоны, мы врачи!» – обиженно отвечает ветерану, поймавшему героев на выходе из такого «очага», персонаж Василия Ливанова в фильме «Коллеги» (1962).

Дворец спорта. Разрез и общий вид

Так же прозрачно и первое капитальное сооружение парка – Выставочный зал № 4 (1961). Его возводят, когда становится понятно, что первых трех (американских) мало. И для грядущих французской и английской выставок на той же оси строят новое здание. Чтобы поменьше вырубать деревья, требуемый объем помещений расчленили на два павильона, а поскольку малый оказался отделен от большого тем самым полукольцом, их соединили надземным прозрачным переходом. Что сделало движение увлекательным, а заход в главный павильон – не снизу, а сверху, с моментальным охватом всего пространства – и вовсе феерическим. Сочленение же перехода и павильонов выглядело настолько современно, что тут же попало в кино: павильон сыграл роль часового завода в фильме Ролана Быкова «Семь нянек» (1962). «Чисто, светло, как в планетарии!» – говорит его трудновоспитуемый герой. Пусть не планетарий, но авторы грезили о самых разных функциях: танцы, спорт, елки, на антресолях и под ними – кафе. Это был не только самый большой в стране выставочный зал (13 тыс. кв. м), но и самый большой «аквариум»: «Издали он читается как колоссальный хрустальный слиток!» – в восторге пишет рецензент. А статья в журнале «Строительство и архитектура Москвы» называется так: «Подлинно современное сооружение».

Выставочный зал № 4. Фрагмент фасада. 1961

Выставочный зал № 4. Перспектива. 1961

И действительно, при всей своей внешней непритязательности он символизировал все новые принципы советской архитектуры. Индустриальные методы (возведен за 10 месяцев), современные материалы (стекло и низколегированная сталь), свободная организация пространства, простота и чистота. Отход от классических принципов был обозначен и асимметричным положением здания по отношению к главной выставочной оси. Столь же оригинален и экономичен его конструктив: невзирая на то что балки перекрывают пространство в 56 метров, изгибающий момент в их середине компенсирован тем, что к их краям подвешены на стальных вантах стеклянные стены павильона. Внешняя легкость сооружения обоснована легкостью его конструкций: если кирпичный дом весит по отношению к объему 500 кг на 1 куб. м, то тут вес всего 25 кг!

Тему легкости и открытости унаследовало более позднее сооружение, ставшее вторым центром притяжения парка, – Дворец спорта (1973). Его необычная крыша отчетливо парит, что особенно хорошо ощущается внутри: поскольку колонны, на которых она держится, находятся снаружи. На фасады выведены и лестницы, опоясавшие здание столь же бурно, как и парижский Центр Помпиду. Дворец вообще очень динамичный, мускулистый и как бы слегка незавершенный – что решительно отличает его от олимпийских объектов с их монолитностью, мощью, скульптурностью и победительным пафосом. Сложный образ дворца обусловлен и тем, что строилось здание на месте старого катка, с использованием его конструкций, и ломать первый в стране каток с искусственным льдом (1956) причин не было. Поэтому покрытие весом 220 тонн собиралось поодаль, а потом методом наката водружалось на нужное место. Впервые для наружной отделки столь обильно использован алюминий: только что пущен алюминиевый завод в Видном. И что особенно печально при таком количестве лестниц, именно перекрытие одного из выходов спровоцировало страшную трагедию марта 1975 года. После хоккейного матча юниоров канадцы стали бросать в зал горсти жевательной резинки (спонсором команды был ее производитель, компания Wrigley), началась страшная давка, в которой погиб 21 человек. После чего дворец стали спешно переделывать, расширять проходы, уменьшать угол наклона лестниц, увеличивать их количество. А в 2000-е годы еще переоблицевали и покрасили, чем сильно изувечили первоначальную чистоту.

Но самым ярким ответом на спор Хрущёва и Никсона стал совсем небольшой объект, название которого мало что говорит сегодняшнему посетителю парка. «Краснодарский домик» (известный поколениям москвичей как шахматный клуб) был тем образцовым кирпичиком, из которых должна была сложиться мечта миллионов советских людей об отдельной квартире. Панельное домостроение уже вовсю развивалось, но «высшей ступенью индустриализации жилищного строительства» должно было стать ОБД – возведение домов из объемных блоков. То есть на заводе производились не просто стены, а целые готовые квартиры, которые потом просто вставлялись в каркас. Причем в заводских условиях можно было произвести 75 % работ, что было в 1,5 раза больше, чем для панели. Готовые блоки обычно имели три стены, пол и потолок. Четвертая оставалась на откуп архитекторам – в зависимости от того, какой будет фасад: а при 6–7 типоразмерах вариативность фасадов казалась бесконечной. Вместо плоских одинаковых панелек можно было делать фасады разной глубины, с ячеистой структурой, а на юге – и террасные. Собственно именно на юге в конце 1950-х и начался этот эксперимент (хотя дома из ОБД строились и в Ухте и Воркуте), а главным застрельщиком темы стал краснодарский ДСК. Здесь, в Дагомысе, был построен первый крупный дом (1968), а в Москве в том же году опытное 3-этажное здание было возведено во 2-м Троицком переулке. В 1974-м в Москве планировали строить завод и выходить на мощность 100 тыс. кв. м в год, а всего в течение 70-х годов в СССР была возведена 1 тысяча зданий из ОБД общей площадью 3 млн. кв. м, включая 9- и 12-этажные дома.

«Краснодарский домик». 1980

В кои-то веки советские архитекторы не отставали от иностранных: ровно на тех же принципах модульности строят свои экспериментальные объекты Моше Сафди («Хабитат» в Монреале, 1967) и Кишо Курокава (башня из капсул «Накагин» в Токио, 1972). Так что появление «композиции из объемных блоков», закрепленных на монолитном стволе, неподалеку от купола Фуллера в сентябре 1970-го было достойным, хотя и запоздалым ответом Соединённым Штатам. Фантастическая 4-этажная конструкция из торчащих во все стороны «пеналов» рекламировала новую технологию убедительнее любых слов. «При наличии хороших дорог гораздо проще привезти готовые комнаты и сложить из них дом, чем целиком строить его на месте!» – писал инициатор объемного домостроительства Пётр Бронников. Однако именно отсутствие хороших дорог, а также невозможность добиться идеального качества даже на заводе (чего требовала технология), а еще высокая цена оборудования обусловили постепенный отказ от развития ОБД. Домик, тем не менее, решено отреставрировать и открыть в нем музей парка.

К. Курокава. Башня «Накагин» в Токио. 1972

Монтаж 12-этажного дома из ОБД в Николаеве. 1979

Выставочный зал пострадал летом 1973 года: накануне открытия выставки «Химия-73» взорвались химреагенты, случился пожар, переход частично сгорел, позже был демонтирован. Сам же зал выглядит значительно аутентичнее, чем его соседи, нещадно изувеченные облицовкой. Печально сложилась и судьба тех кафе: шашлычная и чебуречная исковерканы, но по крайней мере несут свою службу; молочное кафе («шайба») превращено в склад, а от сосисочной и пельменной остались лишь светлые воспоминания.

81. ВДНХ 1959–1989

ПРОСПЕКТ МИРА, 119 ВДНХ

В отличие от преисполненной архитектурных излишеств ВСХВ, ВДНХ должна была разворачиваться в новейших архитектурных декорациях: с конца 1950-х до середины 1980-х годов здесь собралась целая коллекция оригинальных модернистских павильонов

Выставка достижений народного хозяйства – ровесница поворота к модернизму в СССР. Пышный ансамбль Всесоюзной сельскохозяйственной выставки, открывшейся после реконструкции в августе 1954 года, всего несколько месяцев спустя превратился из ярчайшего достижения советских зодчих в образец прискорбного изобилия излишеств. Но не пропадать же добру – выставочный комплекс стали использовать лишь постепенно меняя его эстетику. В 1956-м, когда часть павильонов ВСХВ была выделена под Промышленную выставку, колонны фасадов, лепнину и росписи интерьеров постарались замаскировать новыми баннерами и фанерными стендами, а уже к открытию ВДНХ 16 июня 1959 года на территории появились первенцы новой архитектуры.

Павильон «Радиоэлектроника». 2016

«Замаскированный» павильон РСФСР 1954 года Конец 1950-х годов

Круговая кинопанорама. Перспектива

Круговая кинопанорама (Наталья Стригалёва, инженер Георгий Муратов, 1959) и «алюминиевый дворец» павильона «Радиоэлектроника» стали контрастным акцентом к более ранней, «устаревшей» архитектуре выставки. Сам этот контраст был доказательством огромных перемен, произошедших в Советском Союзе за несколько лет после смерти Сталина. Аргумент этот предназначался не столько для внутренней аудитории – для нее было важнее начавшееся строительство домов с малометражными квартирами, – сколько для важных зарубежных гостей, в первую очередь вице-президента США Ричарда Никсона, приехавшего летом 1959 года на открытие Американской выставки в Москве и посетившего ВДНХ в компании Первого секретаря ЦК КПСС. В знаменитых «Кухонных дебатах» с Никсоном на выставке в Сокольниках [80] Хрущёв упирал на то, что СССР уже ни в чем существенном не уступает США, а в остальном очень скоро догонит и перегонит. Контекст этого спора и определил характер двух новых павильонов ВДНХ, решение о строительстве которых было принято только в феврале 1959 года, когда стало известно, что́ именно американцы собираются показывать в Сокольниках.

Круговая кинопанорама должна была затмить (и затмила!) входившую в состав американской экспозиции Циркораму Диснея – киноаттракцион с экраном в 360°, изобретенный всего несколькими годами ранее, был скопирован и усовершенствован советскими инженерами в считанные месяцы. «Радиоэлектроника» же нейтрализовывала эффект «козырного» экспоната американцев: цветного телевидения. Экспериментальные передатчики и цветные телевизоры, способные принимать сигнал на расстоянии нескольких метров (настоящее цветное телевидение появилось в СССР только в 1973 году), разместились во временной пристройке к старому павильону «Поволжье» (№ 15), получившему футуристический новый фасад (архитектор И. Шошенский) из рифленых алюминиевых панелей, похожих на те, которыми был облицован купол Фуллера в Сокольниках.

Фасад павильона «Радиоэлектроника». 2009

Сделав первый символический жест, Хрущёв не захотел дальше тратиться на перестройку выставочного комплекса – у страны были задачи поважнее. В 1963 году, когда выставка перешла от территориального принципа к отраслевому и многие павильоны поменяли свое назначение, только у нескольких из них появились накладные модернистские фасады, теперь уже разобранные.

Крупномасштабные изменения на ВДНХ произошли в связи с юбилейной выставкой 1967 года, отмечавшей 50-летие революции. Тогда в центре площади Промышленности была установлена ракета, а по сторонам выстроены два крупных павильона в виде стеклянных параллелепипедов. Заимствованная у Миса ван дер Роэ форма воплощена в легких конструкциях – возможность перекрыть максимальную площадь с минимальными затратами материала волновала в 1960-х архитекторов всего мира. Квадратный в плане павильон № 20 (Б. Виленский, А. Вершинин, инженеры И. Левитис, Н. Булкин и др.) был отведен химической промышленности – тогда возлагались большие надежды на химию, которая позволит быстро и дешево производить из нефти и другого доступного сырья практически все – от одежды до черной икры.

Павильон «Металлургия». 2010

На противоположной стороне площади появился еще более крупный – почти 15 000 кв. м площади, 229 м длины по фасаду павильон «Товары народного потребления» (№ 57, И. Виноградский, В. Зальцман, конструкторы М. Берклайд, А. Беляев, А. Левенштейн; в 2015 году отстроен заново для размещения исторического парка «Россия»). Никакой реальной нужды в павильоне такого размера не было, только символическая: размах сооружения как бы компенсировал повсеместную нехватку этих товаров, несколько мешавшую советским гражданам чувствовать превосходство социализма над капитализмом.

Павильон № 57. Фасад

Рядом с «Товарами народного потребления», прежний павильон «Животноводство» полностью перестроили под экспозицию «Электрификации» (№ 55); автор реконструкции, Леонид Браславский, в отличие от своих коллег, вдохновлялся не Мисом ван дер Роэ, а Ле Корбюзье. Замыкал площадь еще один крупный павильон, на месте которого в 2019–2022 годах построили павильон Росатома по проекту бюро UNK Project.

Павильон «Семена». 2010

Примечательно, однако, что даже площадь Промышленности не была реконструирована полностью. «Механизация», став «Космосом», сохранила облик 1954 года. Симметричный «Животноводству» – «Электрификации» павильон «Земледелие» почти не тронули, и в таком виде он и принял в 2014 году Политехнический музей. И хотя время от времени обсуждались планы полной модернистской перестройки ансамбля, на всей территории выставки модернистские вторжения оставались фрагментарными. К павильону «Электротехника» (№ 18, бывшая «Белорусская ССР», а теперь снова павильон Белоруссии) новую часть пристроили сзади, а выходящий на площадь фасад оставили без изменений.

Павильон № 19

Причина разности подходов заключается в том, что реконструкция ансамбля велась не централизованно. Ответственность за павильоны была передана соответствующим министерствам и ведомствам, так что многое зависело от их устремлений и возможностей. Например, одна из самых интересных построек 1967 года – павильон «Газовая промышленность» (№ 21, Елена Анцута, Владислав Кузнецов), – смело составленная из криволинейных форм, включая сильно вынесенный козырек, позаимствованный у капеллы в Роншане Ле Корбюзье, смогла появиться только благодаря благоволению министра. По контрасту «Нефть» никуда не перебралась из отведенного ей в 1963 году павильона «Сахарной свеклы». Неожиданно элегантный павильон «Птицеводство» (№ 37, 1968) был построен в прибалтийском духе архитектором Владимиром Богдановым, много работавшим на МИД.

Павильон «Газовая промышленность». 2010

Важнейшим прибавлением к ансамблю ВДНХ стал павильон, перевезенный на родину из Монреаля после Всемирной выставки 1967 года (№ 70, «Москва», Михаил Посохин, Ашот Мндоянц, Борис Тхор, инженер А. Кондратьев). Сооружение, на которое была возложена задача символизировать успехи СССР к 50-летию революции, и в самом деле выдающееся. Упруго изогнутая кровля с большим выносом держится всего на двух вилкообразных опорах, на которые нанизаны и перекрытия. К сожалению, в Москве не был воспроизведен один из самых эффектных элементов – подвешенный к кровле «Космический зал» чечевичной формы. Монреальский павильон поставили на прирезанном к основной территории выставки участке, что говорит о том, что к 1968 году сформировалось более бережное отношение к историческому ансамблю.

Каркас монреальского павильона в процессе сборки

После юбилейного аврала, на рубеже 1960–70-х на выставке появились два более тонко проработанных павильона. В архитектуре павильона «Садоводство, виноградарство и субтропические культуры» (№ 22, Борис Виленский и др.) отразился гедонистический характер представленной в нем продукции. Стеклянные стены квадратного объема расчерчены нарядной клеткой, в которой чередуется прозрачное и непрозрачное стекло, а главный фасад, обращенный к Мичуринскому саду, сформирован мягко круглящимися плоскостями, облицованными рельефной кладкой светлого камня. Интерьер дегустационного зала – главной приманки павильона – был отделан туфом и модной тогда чеканкой. Новый павильон «Цветоводство и озеленение» (№ 29, Игорь Виноградский, Владимир Никитин, инженер Михаил Берклайд и др.) построили на месте старого после постановления апрельского 1968 года Пленума ЦК КПСС о скорейшем развитии промышленного цветоводства. Одной из задач павильона было выявить сорта срезанных цветов, которые долго не вянут. Поэтому внутри поддерживался особый микроклимат, там всегда было влажно и прохладно, не более 18 градусов. Исключением было помещение кафе, где выставлялись теплолюбивые комнатные растения. Снаружи павильон выглядит как ряд облицованных светлым ракушечником кубов, над которыми поднимаются пирамиды световых фонарей со срезанными по косой вершинами. Еще более необычным был интерьер, обыгрывающий эстетические свойства оставленных без отделки бетонных конструкций. «Бетон брют» был одной из важнейших тем послевоенной архитектуры за рубежом, но в отечественной практике до тех пор применялся только в утилитарных сооружениях. Увы, при реконструкции павильона в 2020 году бетонный интерьер был оштукатурен и покрашен в белый цвет.

Павильон «Цветоводство и озеленение»

Световой фонарь в павильоне «Цветоводство и озеленение»

Во второй половине 1970-х к числу модернистских построек ВДНХ прибавился павильон «Семена» (№ 7, Зоя Арзамасова, инженер Дмитрий Земцов), необычная динамика которого усиливается перепадом почвы у подножия, но строительная активность на выставке в целом затухает и возобновляется только в середине 1980-х. Металлический павильон «Промышленное рыболовство» (№ 38, Ю. Галустян, Ю. Ивлев, инженеры В. Кондратьев, Б. Коколо, 1984–1985), поднявшийся на берегу пруда, – редкий в СССР пример архитектуры хай-тека. При реконструкции 2020 года металлические стены получили новую отделку трехмерными серо-черно-белыми панелями. Каменные кубы павильона «Профсоюзы» (№ 12, Владимир Кубасов и др., 1985–1986), вставшие на месте сгоревшего павильона Грузинской ССР на Главной аллее, внешне вписались между прямоугольными навесными фасадами 1960-х годов, но и материальностью своей, и внутренней структурой принадлежат уже наступающей эпохе постмодернизма.

Павильон «Промышленное рыболовство»

Последний павильон, построенный на выставке в советское время, «Товары народного потребления и услуги населению» (№ 69, Игорь Виноградский, Андрей Боков, Владимир Никитин, инженеры Михаил Берклайд, Виктор Ханджи и др., 1986), получился уже откровенно постмодернистским. Налицо присущие этому стилю любовь к парадоксам, сочетанию монументальности и иронии, вывернутым наизнанку историческим цитатам. Вполне уместное завершение цикла развития выставки, начавшегося в конце 1930-х с поисков языка советского историзма. Ну а ирония истории назначила 69-му павильону роль одной из ближайших жертв идущего с 2014 года «Возрождения ВДНХ», начавшегося с разборки модернистского фасада «Радиоэлектроники». Как и прежде, «лес рубят – щепки летят».

82. Метро 1958–1986

Отсутствие зарубежных аналогов и диалог с архитектурой золотого века московского метро породили стилистические вариации, отличающие станции 1960–80-х годов от остальной архитектуры Москвы

Для Метрогипротранса – организации, занимавшейся проектированием станций московского метро, – начавшаяся в 1955 году борьба с излишествами стала серьезным ударом. Хотя Хрущёв в своих выступлениях не нападал непосредственно на метро, был лишен премий, званий и работы Алексей Душкин, автор нескольких лучших станций метро, включая открытую в 1952-м «Новослободскую», и учитель многих архитекторов Метрогипротранса. Испуганные, униженные и сбитые с толку, они не могли найти опору и в заимствовании зарубежных образцов – в других странах к станциям метро относились как к чисто инженерным сооружениям.

В первые годы, пока достраивались и отделывались «без излишеств» спроектированные до реформы станции, было проще. Достойно справились с задачей авторы открывшейся в 1958 году «Рижской» (Артурс Рейнфельдс, Вайделотис Апситис, облицевавшие подземный зал рельефной керамикой янтарных тонов). На «ВДНХ» (Иван Таранов, Надежда Быкова и др.) задуманный авторами орнамент вокруг арок заменила широкая зеленая полоса, и результат оказался довольно удачным. Однотипные скромные ротонды наземных павильонов «Университета», «Рижской», «Алексеевской» и «ВДНХ» если и не особенно украшали, то структурировали пространство вокруг себя, внятно обозначая присутствие метро. Но настоящих удач за «оттепельные» годы случилось всего две: встроенная в мост станция «Ленинские горы» [3], через стеклянные стены которой открывались виды на берега Москвы-реки, и изящный наземный павильон радиальной «Октябрьской» (Александр Стрелков, Нина Алёшина, Юрий Вдовин, 1962), спроектированный как часть неосуществленного модернистского ансамбля Октябрьской площади [75].

Вариант проекта подземного зала станции «Рижская»

Наступивший период аскезы не был плодотворен для архитектуры метро. Достижения измерялись исключительно в километрах линий и в высокой степени использования сборных железобетонных элементов заводского изготовления. Типовой проект новых станций мелкого заложения был разработан под руководством Алексея Душкина его учеником Михаилом Марковским. Как когда-то было на «Кропоткинской», подземный зал разделен только двумя рядами опор, без отделяющих начало и конец перрона стен либо массивных пилонов. Для спешащих пассажиров это, безусловно, очень удобно. Сначала опоры ставили очень часто, с интервалом 4 метра, и из-за их обилия такие станции прозвали «сороконожками», хотя при стандартной длине станции количество колонн в ряду составляет 38. Первой «сороконожкой» стала «Первомайская», построенная по проекту Марковского в 1961 году, и затем этот тип использовался на всех линиях, только шаг колонн постепенно увеличивался – на «Рязанском проспекте» (Нина Алёшина, Юрий Вдовин, 1966) – 6 метров при меньшей ширине пролета, на «Ботаническом саду» (Николай Демчинский, Юлия Колесникова, 1978) – 6,5 метров при стандартной. Число колонн в ряду при этом сократилось до 26, оставив еще больше свободного пространства.

Проект подземного зала и наземного павильона станции «Рязанский проспект»

На протяжении 1960-х на долю проектировщиков оставался лишь выбор облицовки созданного инженерами остова станций, в лучшем случае – формы столбов, которые могли быть квадратными, восьмигранными или немного расширявшимися кверху. С облицовкой тоже было неважно: мрамора в распоряжении архитекторов осталось лишь пять самых дешевых видов (на станциях 1930–50-х годов использовалось более 20), да и цветовую гамму керамической плитки архитекторы оценивали как недостаточную. От наземных павильонов почти отказались, мотивировав это ростом интенсивности пешеходного движения – нечего место на тротуарах занимать, – и чаще всего совмещали выходы с подземными пешеходными переходами.

Но к концу 1960-х Метрогипротранс начинает отвоевывать позиции, напоминая о традициях и о том, что пассажирам нужно как-то отличать одну станцию от другой. Вспомнив о пропагандистском потенциале метро, ГлавАПУ дает указание «применять некоторые изобразительные средства в виде отдельных вставок», а затем исполком Моссовета распоряжается «повысить художественную выразительность станций», и метро вновь становится престижным объектом с довольно щедрым бюджетом на архитектуру и декор. Первыми плодами этой политики стали станции Краснопресненского радиуса от «Баррикадной» до «Октябрьского Поля» и Калужско-Рижского диаметра от «Колхозной» (теперь «Сухаревская») до «Новокузнецкой» («Третьяковская»).

Самой роскошной, благодаря революционной тематике, получилась «Баррикадная», спроектированная учеником Алексея Душкина Александром Стрелковым при участии Валентины Поликарповой. Резким складкам розового мрамора на пилонах вторят зигзаги светильников, пробегающие из конца в конец всех трех сводов станции. «Баррикадная» удостоилась и полноценного наземного павильона. Массивный параллелепипед, один угол которого подсечен остекленным скруглением, облицован розовым известняком. Мощный рельеф, изображающий гибнущих, но не сдающихся участников баррикадных боев 1905 года (скульпторы И. Дороган и Б. Широков), обращен к мемориальной булыжной мостовой Пресни и отделанному рваным гранитом цоколю высотного здания на площади Восстания, как тогда называлась Кудринская.

Понятный и понравившийся городским властям проект «Баррикадной» облегчил согласование других проектов, связанных с историей или топонимикой местности, но уже не столь идеологически заряженных. Так появились модернизированные ампирные мотивы на «Пушкинской» (Юрий Вдовин и Рудольф Баженов, 1975) и «белокаменная» аркада на станции «Кузнецкий Мост» (Нина Алёшина и Наталья Самойлова, 1975). Любопытно, что в этих случаях историческая память местности проявлена только в подземных залах, на поверхности же у «Пушкинской» вообще нет вестибюля, а наземный павильон станции «Кузнецкий Мост» бескомпромиссно модернистский и к тому же рассчитан на радикальное расширение Рождественки. К счастью, старинные дома вдоль улицы остались на месте, и между ними и необъяснимо крупным павильоном метро образовалась небольшая пешеходная площадь, в перестроечное время ставшая излюбленным приютом алкоголиков и наркоманов.

Подземный зал и вестибюль станции «Пушкинская». Проектная графика

Вернулась в метро даже мозаика, для чего потребовалась совместная рекомендация главного архитектора Москвы Михаила Посохина и комиссии по синтезу искусств Академии художеств СССР. Создав на станции «Улица 1905 года» мозаики на тему революционных боев на Красной Пресне (1972), Юрий Королёв смог потом выполнить на станции «Свиблово» (1978), рядом с которой планировали построить автовокзал, фриз, посвященный городам «Золотого кольца».

Все же самым распространенным элементом художественного оформления станций оставались металлические вставки на туннельных стенах: за ними было удобно прятать дверцы, ведущие в слой технической инфраструктуры, а тематика могла быть любой. Здесь были свои мастера: Хайм Рысин и Джемс Бодниекс из рижского комбината «Максла». Сделанные ими декоративные решетки и чеканные панно украсили станции «Варшавская», «Тургеневская», «Баррикадная», «Октябрьское Поле», «Авиамоторная», а также «Площадь Ногина» («Китай-город»), где абстрактный фриз из красной меди над пилонами помогает не запутаться между двумя параллельными залами.

Рельефы на станции «Кузьминки»

Мозаика на станции «Царицыно»

Получив в свое распоряжение более широкую палитру отделочного камня, включая эффектный черный с синими вкраплениями лабрадорит, архитекторы Метрогипротранса научились более уверенно выстраивать ритм длинных залов и, по большому счету, уже не очень нуждались в помощи художников. Важнее был союз с инженерами, искавшими способы сделать подземные пространства просторными.

Перспективная схема развития Московского метрополитена. 1975

В 1975 году появилась первая в послевоенный период односводчатая станция, «Сходненская» (Лев Попов, Анна Фокина), а в 1978-м – более совершенная «Бабушкинская» (архитекторы Владимир Клоков и Лев Попов, конструкторы Е. Кобзева и П. Васильев). Череда поперечных световых ниш на своде и ничем не прерываемые продольные линии на полу вызывают ассоциации со взлетной полосой – как и ее предшественница, односводчатая станция «Аэропорт» (1938), названная в честь летчика-полярника станция трактует тему авиации. Установленные над выходами алюминиевые скульптурные композиции Анатолия Мосейчука развивают тему арктического воздухоплавания, но мало что добавляют архитектурному образу.

В 1980 году на другом отрезке Калужско-Рижской линии открылась станция «Шаболовская», построенная в конструкциях еще в 1962-м, но законсервированная из-за сложностей с грунтом. Тема ее архитектуры – связь старого и нового. Двойные арки подземного зала (Ираида Петухова, Виталий Качуринец) очертаниями напоминают конский хомут, намекая таким образом на древнюю историю местности – поблизости находится Донской монастырь, построенный в XVI веке как часть оборонительного пояса столицы. А тоннельная стена вместе с половиной тоннеля за линейным светильником облицована алюминиевыми панелями, бороздки которых символизируют радиоволны, расходящиеся от другой местной достопримечательности – Шуховской башни. Аляповатый витраж в торце (Андрей Кузнецов), в котором соединены Кремль, здание СЭВ и космонавты, – дань устоявшемуся уже представлению о необходимости «синтеза искусств». Наземный павильон (Николай Демчинский, Юлия Колесникова), в свою очередь, отсылает к 1920-м годам, устанавливая диалог со стоящей напротив него Шуховской башней и находящимся дальше по улице Хавско-Шаболовским жилмассивом.

Станция «Шаболовская»

В восьмидесятые, когда строились Калининская и Серпуховско-Тимирязевская линии, а также продлевалась на юг Калужско-Рижская, окончательно закрепилась формула, предписывающая смягчать стресс пребывания под землей грезами о прошлом. Так, на стенах «Нагатинской» (Леонид Павлов, Лидия Гончар, Нина Алёшина, 1983) художники Владимир Васильцов и Элеонора Жарёнова развернули повествование об истории Москвы, отдав предпочтение полкам Дмитрия Донского, когда-то проходившим здесь по пути на Куликово поле, крестьянскому восстанию Болотникова и давно исчезнувшему Коломенскому дворцу царя Алексея Михайловича, а не реально находившимся на поверхности химическим НИИ и гигантской промзоне. Погрузившись в хтоническое подземелье, советская власть бессознательно рефлексировала о своем уходе в историю.

Станция «Нагатинская»

83. Зеленоград 1958–1975

АРХИТЕКТОРЫ И. РОЖИН, И. ПОКРОВСКИЙ, А. КЛИМОЧКИН, Д. ЛИСИЧКИН, Ф. НОВИКОВ, Г. САЕВИЧ, Ю. СВЕРДЛОВСКИЙ

Спутник Москвы, наукоград, ставший идеальным ансамблем советского модернизма

После окончания Второй мировой человечество в очередной раз окончательно решило, что больше так жить нельзя. Надо по-другому. И лучше – на новом месте, в отдалении от переуплотненных старых городов, на лоне природы, но при этом – с городским комфортом. Так на Западе началась вторая волна дезурбанизации. Как и первая волна, поднятая идеей города-сада Эбенизера Говарда в самом начале XX века, она вновь пришла из Англии, где в 1947 году был утвержден план Большого Лондона, разработанный Патриком Аберкромби. В числе его главных предложений было строительство вокруг Лондона восьми новых городов-спутников с населением до 60 тысяч человек.

Здание горкома КПСС

В отличие от Говарда, по идее которого города-сады должны были стать почти пасторальной идиллией для бывших горожан, которых планировалось переселить в небольшие коттеджи с приусадебными участками, города-спутники середины XX века являли собой модель совсем новой жизни «в современном стиле». Во-первых, в новых городах-спутниках предполагался городской характер застройки. Вместо коттеджей – многоквартирные, хотя и в основном малоэтажные дома. Планировка спутников подразумевала разбивку на микрорайоны без автомобильного движения внутри, зато со всей социальной инфраструктурой – магазинами, детскими садами, школами. Микрорайоны отделялись друг от друга «зелеными поясами». Важнейшим принципом было выведение из крупных городов и перемещение в спутники различных производств, то есть создание мест приложения труда неподалеку от мест проживания.

Идея городов-спутников была быстро подхвачена западными странами, в том числе Финляндией, которую Никита Хрущёв посетил летом 1957 года. Как образец заботы о жизни рабочего класса ему был предъявлен молодой город-спутник Хельсинки Тапиола, застроенный модернистскими домами белого цвета, стоящими в окружении леса, на берегу озера. Хрущёву понравилось, и вскоре по возвращении в СССР он принял решение начать строительство цепочки городов-спутников вокруг Москвы.

Благоприятное впечатление от Тапиолы было не единственной причиной столь серьезного проекта. Перед Москвой, Ленинградом, Новосибирском (как и перед Лондоном и Хельсинки) тоже стояла проблема переуплотненности, разрастания территории, и при этом – острой нехватки жилья. Дискуссии же о необходимости дезурбанизации велись в России с конца XIX века, с особой остротой – на рубеже 1920–30-х годов, и вот в конце 1950-х этот вопрос был поднят вновь. Города-спутники показались Хрущёву логичным решением многих градостроительных и социальных проблем, и 3 марта 1958 года было принято постановление Совета Министров СССР о начале строительства первого из них – в районе станции Крюково, в 40 километрах на северо-запад от столицы. В город, рассчитанный на 65 тысяч человек, должны были перевести из Москвы текстильную фабрику и часовой завод. Застройка города предполагалась малоэтажной, планировка – свободной, использование существующего рельефа и зелени – максимальным. Зелени, благо, вокруг хватало: участок для будущего города был выделен практически в лесу.

Проектирование было поручено Игорю Рожину – опытному архитектору еще сталинских времен, только что закончившему стадион «Лужники». Съездив в командировку в Англию, он создал план на основе идеи максимальной близости человека и природы, с разделением города на микрорайоны, ограниченным использованием автотранспорта, зато с разветвленной сетью велосипедных дорожек и пешей доступностью мест приложения труда. Жилые микрорайоны, строительство которых началось в 1959 году, состояли сплошь из типовых панельных четырехэтажных корпусов без лифтов и мусоропроводов: экономия была во главе угла. Нетиповыми в городе были запроектированы только кинотеатр и торговый центр на площади Юности, которая должна была стать местом притяжения горожан, да административные здания на другом конце Центрального проспекта.

Центральный проспект. 1960-е годы

И. Рожин. Генплан 1959 года

Судьбу проекта резко изменил почти шпионский поворот. На это место обратили внимание Джоэл Барр и Альфред Сарант, инженеры, сбежавшие в 1956 году из США в СССР и обосновавшиеся в ленинградском КБ электронной промышленности. В 1962 году, возвращаясь на автомобиле из командировки в Москву, они увидели большую стройку близ шоссе и решили, что новый город среди лесов – идеальное место для центра советской микроэлектроники. Барру и Саранту удалось убедить в этом председателя Госкомитета СССР по электронной технике Александра Шокина, а тот, в свою очередь, уговорил Хрущёва. Таким образом, промышленный город-спутник решено было преобразовать в наукоград, а это, с учетом престижа науки в СССР, была уже совсем другая история.

В августе 1962 года вышло секретное постановление партии и правительства о превращении города-спутника у станции Крюково в центр микроэлектроники, в котором предполагалось объединить научные разработки, экспериментальное производство и подготовку новых научных кадров. Почти сразу после этого на южном берегу городского пруда, где Рожин замышлял большой стадион, была выделена площадка, где командой архитекторов под руководством Игоря Покровского было начато строительство Главного научного центра.

Престиж города резко возрос, и скромная и довольно монотонная застройка, предназначавшаяся для рабочих текстильной фабрики и часового завода, перестала соответствовать новому высокому статусу наукограда, предназначенного для самой современной научной отрасли. Обилие зелени и свежий воздух оставались актуальны, но с точки зрения архитектуры молодой наукоград должен был выглядеть как минимум современно, а лучше – совершенно необыкновенно. Ему необходимо было срочно создать более выразительный облик.

В результате Игорь Рожин был снят с должности, а новым главным архитектором Зеленограда стал Игорь Покровский – автора Дворца пионеров [7] на Ленинских горах. Покровский с командой переработали архитектурные планы своего предшественника, сохранив идею малоэтажного, «растворенного» в лесу города только для уже построенных жилых микрорайонов. Для центра Зеленограда он предложил концепцию модернистского города-ансамбля в духе проекта Бразилиа модного тогда в СССР Оскара Нимейера.

Архитектура города-спутника в проектах команды Покровского стала разновысотной, значительно увеличилась этажность и разнообразие жилых домов и административных зданий (хотя при строительстве по-прежнему применялись в основном типовые элементы). Кроме того, было постепенно сформировано ясно выявленное «центральное ядро», включившее в себя разные по своему назначению и облику архитектурные объекты, сгруппированные вокруг Большого пруда.

По замыслу Рожина, центром города должна была стать площадь Юности. Само ее пространство демонстрировало нетипичную для большинства советских городских площадей доброжелательность. Вместо обязательной доминаты – здания горкома КПСС – были построены кинотеатр «Электрон» (архитекторы Ю. Гнедовский, Ю. Дмитриев, Л. Мелкумян, инженеры Б. Зархи, М. Тарасенко, 1962–1966) и торговый центр (архитекторы А. Климочкин, Д. Лисичкин, Б. Оськин, инженеры Б. Зархи, А. Королёв, И. Шипетин, Н. Иванова, А. Серов, 1963–1967), т. е. заведения, где горожане могли удовлетворять свои культурные и потребительские нужды.

В ансамбле площади нет ни строгой симметрии, ни иерархии. Здания кинотеатра и торгового центра ориентированы главными фасадами на Центральный проспект, но поставлены в некотором отдалении от него, а перед ними – открытая площадка для общения горожан. Кино в 1960-е популярно как никогда, и конечно, город, предназначенный для молодых советских граждан (средний возраст зеленоградца – 23 года), без кинотеатра жить просто не мог. Рожин добился разрешения на нетиповой проект, а работу над ним поручил своему аспиранту – Юрию Гнедовскому, будущему автору Театра на Таганке [59].

Гнедовский придумал выразительную композицию из двух пересекающихся в противоположных направлениях симметричных объемов, понижающихся к центру здания. Одна торцевая стена, скрывающая фойе, превратилась в главный фасад, а противоположная замкнула зрительный зал за экраном. Через остекленный фасад, расчерченный на крупные квадраты алюминиевыми молдингами, виден интерьер двухуровневого фойе с кафетерием. Тяжелый бетонный козырек, парящий над хрупким стеклянным фасадом, подсвечен снизу маленькими яркими лампочками-звездочками, такими же, как и на потолке в интерьере, – как будто стеклянной стены между ними и не существует. Вход асимметрично смещен к правому краю фасада, из-за чего комиссия чуть было не отказалась проект утвердить, но автор вовремя нашелся: «А на пиджаке тоже карман не симметрично пришит».

В 1963 году, когда город уже был переориентирован на микроэлектронику, кинотеатр получил свое имя и сохранил его до сегодняшнего дня, в отличие, увы, от назначения: в 90-е годы кинотеатр опустел, а сейчас в его стенах находится хаотичный рынок выходного дня. Стеклянный фасад «Электрона» стыдливо завешен изнутри, а дальнейшая судьба здания под большим вопросом.

Торговый центр «Зеленоград» (сегодня – «Перекрёсток») в свое время поражал воображение советских граждан прогрессивным подходом к торговле – свободной выкладкой товаров. Подходи и бери, как в какой-нибудь Америке или даже уже в коммунизме – вот только деньги еще не отменили. Помимо собственно магазинов, в здании были расположены также отделение связи, парикмахерская, фотоателье – очень удобно. На втором этаже – ресторан с «народными» мотивами в интерьере: хохлома, чеканка, жостово. Из ресторана можно было выйти на плоскую кровлю – покурить или подышать свежим воздухом.

В облике невысокого, вытянутого вдоль площади здания поддерживаются темы, заданные кинотеатром, – контраст шершавого бетона и хрупкой, прозрачной поверхности стекла. Однако главным выразительным элементом является огромное, расположенное на двух этажах и переходящее в интерьер абстрактное рельефное панно, покрытое многоцветной мозаикой, за которым была спрятана лифтовая шахта. Увы, это произведение художника Евгения Аблина в интерьере сегодня варварски заштукатурено.

В центре площади «разноцветную» тему панно Аблина вплоть до 2017 года поддерживал круглый декоративный омываемый бассейн, дно которого было декорировано широкими полосами мозаики пастельных тонов (художник С. Павловский). Чаша бассейна омывалась текущими по кругу струями воды, оживлявшими абстрактный мозаичный рисунок. Бассейн с абстрактной мозаикой по своему виду и сути был совершенно противоположен торжественным вертикальным фонтанам, традиционно украшавшим советские площади до начала «оттепели». Однако систему тоненьких трубочек, создававшую круговое движение воды по дну чаши, довольно быстро перестали поддерживать, и уже в 1970-х омываемый бассейн был переделан в фонтан, что значительно обеднило авторский замысел. В 2017-м и фонтан был уничтожен и заменен на современный. К счастью, сохранились поставленные прямо перед универмагом стильные, кубической формы бетонные «рамки» для рекламных объявлений и афиш. Рамки, а также и автобусные остановки с бетонными «ломаными» крышами (архитектор Б. Оськин) вдоль идущего от площади Юности Центрального проспекта – редкие сегодня примеры сохранившихся малых архитектурных форм 1960-х годов.

Площадь Юности

Площадь Юности приобрела законченный вид уже при Игоре Покровском, по проекту которого за зданиями кинотеатра и универмага были построены три 16-этажные башни. Повлияла на восприятие площади и новая застройка Центрального проспекта, который был намечен еще в конце 1950-х, а в начале 1970-х стал главной осью Зеленограда, получив торжественный и современный вид и крупный масштаб в духе Нового Арбата [17]. В стилобатах поставленных вдоль проспекта сдвоенных башен разместились магазины, мастерские, парикмахерские: сфера обслуживания в Зеленограде была образцовой.

Новый центр города был сформирован Покровским на другом конце Центрального проспекта, вокруг Большого городского пруда. Первым на его берегу был построен Главный научный центр (архитекторы И. Покровский, Ф. Новиков, В. Ларионова, Э. Лихтенберг, В. Кубасов, Б. Палуй, инженер Ю. Ионов, 1962–1969). Проектирование градообразующего предприятия было начато сразу после постановления о смене «профориентации» города-спутника с текстильной на научную. Комплекс объединил четыре научно-исследовательских института и экспериментальное производство. Микроэлектроника тогда в СССР только начиналась, надежды на нее возлагались огромные, и архитектура должна была соответствовать. Комплекс Центра состоит из четырех объемов: два лабораторных корпуса зеркально изогнуты навстречу друг другу (за что их прозвали «клюшками»), расположенный между ними блок дирекции («шайба») включает в себя также конференц-зал и столовую. Квадратный же малоэтажный корпус экспериментального завода отнесен вглубь и почти не виден от Центрального проспекта.

И. Покровский. Генплан центра Зеленограда. 1962

Расчерченные по горизонтали чередующимися полосами бледно-голубого и черного стемалита, бывшего в то время новейшим материалом, новенькие корпуса научного центра с суперсовременной начинкой наводили на мысли об исключительно светлом будущем. «За ночь ровно на этаж / Подрастает город наш, / Раньше всех к нам приходит рассвет. / Снятся людям иногда / Голубые города, / У которых названия нет…» Этот хит Эдуарда Хиля, написанный в 1963 году, как будто бы описывал Зеленоград. Кстати, когда Научный центр начали строить, город-спутник был еще безымянным, а Зеленоградом официально стал именно в 1963-м.

Перед главным входом в Научный центр была установлена статуя энергично шагающего Ленина. Правда, архитекторы мечтали о Прометее работы Эрнста Неизвестного, но начальство решило иначе: близился столетний юбилей вождя. А удача комплекса принесла Игорю Покровскому должность главного архитектора города, которую он занимал 38 лет.

Зеленограду и всей отрасли микроэлектроники нужны были образованные кадры, и все то же секретное постановление предписывало создать в городе специализированный вуз. Площадка для Московского института электронной техники была выделена буквально через дорогу от Научного центра – чтобы перед глазами у студентов все время была цель, будущее рабочее место.

С точки зрения архитектуры МИЭТ (архитекторы Ф. Новиков, Г. Саевич, инженер Ю. Ионов, 1966–1971) – один из самых привлекательных вузов страны, своей горизонтальной организационной структурой он напоминает западноевропейские кампусы. Комплекс состоит из пяти корпусов, скомпонованных вокруг центрального и объединенных крытыми переходами. Два корпуса, содержащие в себе общественные функции, обращены к входной площади, два учебных отступают на второй план, а корпус с бассейном и спортзалом ориентирован в сторону пруда и стадиона. Главный вход обозначен отдельно стоящим строгим порталом с колоколом и музыкальными часами (скульпторы В. Тюлин и С. Чехов). Колокол, кстати, не простой, а древний, XVII столетия, привезенный специально из Тутаева, а для часов музыку написал сам Микаэл Таривердиев.

МИЭТ

Белокаменный портал символически означает границу мира обыденного и мира знаний, некую изолированность последнего подчеркивает и «монастырская» краснокирпичная стена, прорезанная вертикальными витражами-простенками. Сочетание краснокирпичной стены с белыми деталями вызывает ассоциации и с Кремлём, и с Новодевичьим, и далее везде. Дефицитный красный кирпич везли из Латвии в обмен на московский силикатный, миллион штук на поезде туда – миллион сюда.

Внутри здание не менее затейливо, чем снаружи. Ядром центрального корпуса служит кубический объем библиотеки. Все четыре его наружных стены опоясаны огромным полуабстрактным рельефом работы полуопального скульптора Эрнста Неизвестного «Становление человека разумного». Квадратный читальный зал обшит деревянными панелями и освещается дневным светом через 108 пирамидальных фонарей, образующих на потолке зала 108 квадратных кессонов. Спустя несколько лет, в 1969 году такой же прием кессонированного бетонного потолка со световыми фонарями в сочетании с деревом стен использует Луис Кан для интерьеров Центра британского искусства Йельского университета.

Если можно было архитектурными средствами подчеркнуть престиж микроэлектроники в СССР, то в МИЭТе это было сделано на сто процентов. Руководство института оценило качество здания и заботилось о нем, сохранив до нашего времени в первозданном виде.

Важнейшим элементом ансамбля центра Зеленограда стал жилой дом «Флейта» (архитекторы Ф. Новиков, И. Покровский, Г. Саевич, инженер Ю. Ионов, 1964–1970). Протянувшаяся на целых 516 метров параллельно северному берегу Большого пруда, «Флейта» исполняет роль визуальной границы, отделяющей ансамбль центра от жилых кварталов. Чтобы возвести жилой дом по индивидуальному проекту, превращающему его в архитектурную доминанту, нужен был предлог, и его нашли. Среди жителей Зеленограда было много молодых семей с одним-двумя детьми. По нормам того времени таким семьям полагалась двухкомнатная квартира, а их как раз и не хватало: дома в Зеленограде строились типовыми, и двухкомнатных квартир в них было недостаточно. «Флейта» же, по авторскому замыслу, состояла почти что только из одних «двушек» – 624 из 632. Оставшиеся 8 квартир предназначались для многодетных семей и были двухэтажными.

«Флейта»

Дабы освободить жильцов от принудительных физических тренировок (а обойти полукилометровый дом – задача не для слабаков), архитекторы подняли дом «на ноги», и он стал первенцем в семье длинных «домов-сороконожек» эпохи модернизма – таких как дом на Беговой [41] и дом атомщиков на Тульской [65]. Однако полностью проблему это не решило: в низине вдоль южного фасада проходит одна из основных городских магистралей, Савёлкинский проезд, отрезающий «Флейту» от парка. Предполагалось, что над проездом будут устроены многочисленные пешеходные мостики, однако реализован был только один узкий пешеходный переход, недостаточный для запланированного единства ансамбля.

«Флейта» – дом галерейного типа с идущими вдоль всего северного фасада общественными коридорами. Окна кухонь и прихожих с матовыми стеклами выходят в коридор и на север, зато все жилые комнаты обращены окнами на юг и на Парк Победы, который уступами, подчеркнутыми каскадным фонтаном с голубой мозаикой (она также сегодня существенно искажена), спускается к Большому пруду. При этом в каждой квартире есть лоджия – о комфорте обитателей архитекторы думали в первую очередь. Восемь лифтовых блоков дома скомпонованы с остекленными лестничными клетками и заключены в восемь прямоугольных башен. Вынесенные на северный фасад башни создают четкий вертикальный ритм, особенно выразительный на контрасте с узкими «ленточными» окнами коридоров.

Музыкальное название дома точно отразило главную особенность его архитектуры: трехступенчатый ритм, который спасает протяженный объем от монотонности. Самые крупные элементы южного фасада «Флейты» – четыре квадратные бетонные «рамы», очерчивающие лоджии двухэтажных квартир. Затем ритм немного измельчается и удваивается: его поддерживают восемь козырьков дворовых лестничных клеток, выступающих над крышей и выходящих за плоскость фасада, напоминая клапаны флейты. И наконец, самый дробный ритм задавали ограждения лоджий, попеременно глухие и прозрачные, чередующиеся в особом, не сразу считываемом глазом порядке. Увы, в 2014 году в результате капитального ремонта рисунок лоджий был полностью утрачен.

Рядом с «Флейтой» расположены еще три сооружения, дополняющие ансамбль центра Зеленограда. С горизонталью жилого дома контрастирует построенное вплотную к нему 28-этажное здание, спроектированное в конце 1960-х годов как гостиница (архитекторы Ю. Матясов, В. Курочкин, конструктор Б. Зархи). Неожиданно крупный для гостиницы в городе-спутнике размер объяснялся расчетом на большой приток командировочных на спецпредприятия, но размах оказался велик. В результате долгострой завершили только в 2004 году – уже как деловой центр. Ближе к Центральному проспекту выдвинуто невысокое, но импозантное здание, где прежде размещался Зеленоградский горком КПСС, а теперь префектура (архитектор А. Климочкин, конструктор Б. Зархи). Статус органа власти подчеркнут каменной облицовкой стен, в которой сочетаются мрамор, гранит и травертин. Здание приподнято на тонкие ножки-столбики, а стены его четырех этажей по косой расширяются кверху, создавая эффектный образ. Наконец, в глубине парка находится еще один необходимый элемент социальной инфраструктуры: Дворец культуры (архитекторы И. Покровский, Д. Лисичкин, Л. Маковская, конструктор Б. Зархи, 1969–1983). Скульптурностью объемов и беломраморной облицовкой он схож с залом «Финляндия» в Хельсинки (1962–1971) Алвара Аалто, но его структура основана на треугольной сетке. Равносторонний треугольник, прочитывающийся в плане, многократно повторяется в рисунке перекрытий, в деталях интерьера и продолжается снаружи направлением аллей парка.

Интерьер Дворца культуры

В 1975 году команда архитекторов под руководством Игоря Покровского получила «за архитектурные комплексы Зеленограда» Государственную премию по архитектуре – советский архитектурный «Оскар». Однако электронная промышленность города так и не смогла выйти на планируемую мощность. Были созданы две производственные зоны на севере города и у Большого городского пруда, но многие предприятия не были введены в строй. В 1987 году был спроектирован еще один научно-производственный комплекс в виде двух огромных колец из 15 предприятий и НИИ, но строительство было остановлено в первой половине 1990-х годов. Жилой фонд Зеленограда при этом продолжал увеличиваться, что привело к дисбалансу количества населения и рабочих мест.

Еще в 1968 году Зеленоград в дополнение к статусу города получил статус района Москвы, а в 1992 году официально стал одним из десяти московских административных округов. Отсутствие достаточных мест приложения труда не позволило Зеленограду стать полноценно независимым городом-спутником: многие его жители ежедневно ездят на работу в Москву. Однако и сегодня он является одним из наиболее зеленых, тихих и удобных районов Москвы, а центр его представляет собой уникальный пример комплексного ансамблевого градостроительства эпохи советского модернизма.

Библиография

Александров Ю.Н., Жуков К.В. Силуэты Москвы. – М.: Московский рабочий, 1978

Александров Ю.Н. Москва. Диалог путеводителей. – М.: Московский рабочий, 1982

Анисимов А.В. Театры Москвы. – М.: Московский рабочий, 1984

Архитектура Москвы – 75. – М.: Стройиздат, 1975

Архитектура. Работы проектных и научных институтов Москвы. 1966–1969 / Сост. В.А. Ковалёв – М.: Стройиздат, 1970

Архитектура. Работы проектных и научных институтов Москвы. 1970–1974 / Сост. А.Ф. Крашенинников. – М.: Стройиздат, 1975

Архитектура. Работы проектных и научных институтов Москвы. 1975–1979 / Сост. В.А. Ковалёв – М.: Стройиздат, 1970

Архитектура СССР. 1917–1987. – М.: Стройиздат, 1987

Архитектурное творчество. Вып. 1–8. – М.: Стройиздат, 1973–1987

Астафьева-Длугач М.И., Бусева-Давыдова И.Л., Нащокина М.В. Москва: Архитектурный путеводитель. – М.: Стройиздат, 1997

Астафьева-Длугач М.И., Волчок Ю.П.

Москва строится. – М.: Московский рабочий, 1983

Астафьева-Длугач М.И., Волчок Ю.П., Журавлёв А.М., Игнатьева Л.К., Пекарева Н.А., Рзянин М.И. Москва / Под ред. Ю.С. Яралова. – М.: Стройиздат, 1979

Барвинский В.В., Вилинский С.Н. Рождено Олимпиадой. – М.: Физкультура и спорт, 1983

Бартенев И.А. Форма и конструкция в архитектуре. – Л., 1968

Белоголовский В., Рябушин А.В. Феликс Новиков. Мастера советской архитектуры. – Екатеринбург: TATLIN, 2009

Болтинов А.С. Архитектура. Работы проектных и научных институтов Москвы. 1978–1983. – М.: Стройиздат, 1987

Броновицкая Н.Н., Броновицкая А.Ю. Архитектура Москвы 1920–1960. – М.: Улей, 2006

Бусева-Давыдова И.Л., Нащокина М.В. Архитектурные прогулки по Москве. – М.: Ворон, 1996

Былинкин Н.П., Журавлёв А.М., Шишкина И.В. Современная советская архитектура. 1955–1980. – М.: Стройиздат, 1985

Великанов А.А. Портрет одного здания. – М., б. г.

Волчок Ю.П., Иванова Е.К., Кацнельсон Р.А., Лебедев Ю.С. Конструкции и форма в советской архитектуре. – М.: Стройиздат, 1980

Гейдор Т.И., Казусь И.А. Стили московской архитектуры. – М.: Искусство – XXI век, 2014

Гозак А.П. Александр Ларин. Мастера советской архитектуры. – Екатеринбург: TATLIN, 2011

Дыховичный Ю.А. Большепролетные конструкции сооружений Олимпиады-80 в Москве. – М.: Стройиздат, 1982

Дыховичный Ю.А. Моя жизнь и инженерное искусство. Записки инженера-конструктора. – М.: Архитектура-С, 2007

Дюбек Л.К. Образцовый перспективный жилой район в Северном Чертанове. – М.: Стройиздат, 1973

Зодчие Москвы. Кн. 2. – М.: Московский рабочий, 1988

Иконников А.В. Архитектура Москвы XX века. – М.: Московский рабочий, 1984

Иконников А.В. Современная советская архитектура. 1960-е – начало 1970-х годов. – Л.: Аврора, 1975

Илья Чернявский. 1917–1994 / Сост. Андрей Гозак, Виктория Крылова. – М.: Три квадрата, 2009

Казакова Л.В. Декоративное стекло в советской архитектуре (1960–1980-е годы). – М.: Изобразительное искусство, 1989

Красильников В.Д. Записки архитектора. – М.: Жираф, 2009

Латур А. Москва. 1890–2000: Путеводитель по современной архитектуре. – М.: Искусство – XXI век, 2007

Лебедев В.В. Год жизни архитектора. – М.: Стройиздат, 1998

Леонид Павлов / Сост. А.Ю. Броновицкая. – Milan: Electa architecture, 2015

Макаревич Г.В. Олимпийские сооружения Москвы. – М.: Московский рабочий, 1981

Максим Былинкин. 1938–1986 / Сост. Андрей Гозак. – М.: ОАО «Моспроект», 1999

Милова М.Ф., Резвин В.А. Прогулки по Москве. – М.: Московский рабочий, 1987

Мойзер Филипп, Бёрнер Йорн, Улиг Каролина. Между Сталиным и гласностью. Советская архитектура 1960–1990. – Берлин: Dom Publishers, 2009

Москва-2000: какой ей быть? / Сб. статей под ред. Л.В. Вавакина. – М.: Стройиздат, 1990

Москва – Берлин. Архитектура. 1950–2000: Каталог выставки в Музее архитектуры им. А.В. Щусева. – М.: 2004

Новиков Ф.А. Дело жизни. – Екатеринбург: TATLIN, 2010

Новиков Ф.А., Белоголовский В. Советский модернизм. – Екатеринбург: TATLIN, 2010

Опыт проектирования. Моспроект-2. – М.: Искусство, 1967

Останкинская телевизионная башня / Сост. Н.В. Никитин. – М.: изд-во лит. по стр-ву, 1967

Паперный В.З. Культура Два. – М.: Новое лит. обозрение, 1996

Пекарева Н.А. М.В. Посохин: народный архитектор СССР. – М.: Сов. художник, 1970

Посохин М.В. Город для человека. – М.: АПН, 1973

Посохин М.В. Дороги жизни (Из записок архитектора). – М.: Стройиздат, 1995

Рогачёв А.В. Москва. Великие стройки социализма. – М.: Центрполиграф, 2014

Рогачёв А.В. Проспекты советской Москвы. История реконструкции главных улиц города. 1935–1990. – М.: Центрполиграф, 2015

Романюк С.К. По землям московских сел и слобод. – М.: Сварог и К, 1998

Рубаненко Б.Р. 9-й квартал. Опытно-показательное строительство жилого квартала в Москве (район Новые Черёмушки). – М.: Гос. изд-во по стр-ву, архитектуре и строит. материалам, 1959

Рябушин А.В. Евгений Розанов. – М.: Стройиздат, 1995

Советская архитектура шестидесятых годов. – М.: Стройиздат, 1972

Советский модернизм. 1955–1985: Каталог выставки / Сост. Андрей Гозак. – М.: МУАР, 2010

Хрипунов Ю.Д., Гнедовский С.В., Гнедовский Ю.П., Лазарев В.В., Матвеева Н.Я., Окунева Э.И. Архитектура советского театра. – М.: Стройиздат, 1986

Чечулин Д.Н. Жизнь и зодчество. – М.: Молодая гвардия, 1973

Эстетика «оттепели»: новое в архитектуре, искусстве, культуре / Под ред. О.В. Казаковой. – М.: Росспэн, 2013

Anderson Richard, Russia. – London: Reaktion Books, 2015

Hatherly Owen, Militant Modernism. – Ropley, O-Books, 2008

Периодические издания:

Архитектура. Газета, приложение к «Строительной газете». 1962–1991

Архитектура и строительство Москвы. Журнал (с 1960 по 1987 – Строительство и архитектура Москвы). 1955–1991

Архитектура СССР. Журнал. 1955–1991

Декоративное искусство СССР. Журнал. 1957–1991

Проект Россия. Журнал. 1996–2016

Источники изображений

Фото, если не указано иначе, © Юрий Пальмин.

Сокращения:

АиСМ – Архитектура и строительство Москвы,

АС – Архитектура СССР,

ДИ – Декоративное искусство СССР,

ИМО – Институт модернизма,

СиАМ – Строительство и архитектура Москвы.

Ссылки на книги, включенные в раздел «Библиография», даются по фамилии автора.

СиАМ, 1965, № 2, c. 8

Архив семьи Павловых; © ИМО

СиАМ, 1966, № 11, б/н; СиАМ, 1967 № 7, c. 31

СиАМ, 1968, № 11, 10

СиАМ, 1980, № 1, c. 15; там же

© Николай Малинин; © Николай Малинин; АиСМ, 1957, № 8, c. 9

Рубаненко Б.Р., c. 75

C. 31, 32. © ИМО

Рубаненко, форзац; там же, c. 220; там же, c. 47

АиСМ, 1958, № 2, c. 7; АиСМ, 1959, № 7, c. 21; © Антон Потапов

АиСМ, 1958, № 2, c. 7; АиСМ, 1959, № 1, c. 14

СиАМ, 1960, № 2, c. 29

СиАМ, 1961, № 9, c. 26; © ИМО

СиАМ, 1961, № 9, c. 26; СиАМ, 1960, № 2, c. 30

Пекарева, c. 59

© ИМО

АC. 1962, № 5, c. 16; там же; АиСМ, 1958, № 2, c. 14

© ИМО; СиАМ, 1960, № 11, c. 27; Строительство Москвы, 1927, № 11, c. 4

© ИМО; СиАМ, 1958, № 8, c. 13; © ИМО

Архив семьи Аблиных; © Проект генерального плана московского Дворца пионеров. © ГНИМА им. А.В. Щусева

© ИМО

АиСМ, 1952, № 1, c. 31; там же; © Николай Малинин

СиАМ, 1961, № 2, c. 27; © Николай Малинин; © ИМО

АиСМ, 1958, № 5, c. 12; СиАМ, 1963, № 5, c. 32; © Архив С.О. Хан-Магомедова

Современная архитектура Нидерландов. – М.: Стройиздат, 1971, c. 56; © ТЦ «Москва»

СиАМ, 1961, № 5, c. 23; СиАМ, 1958, № 10, c. 15

СиАМ, 1963, № 6, c. 3; СиАМ, 1961, № 5, c. 23; pastvu.ru

СиАМ, 1961, № 12, c. 30; Гражданская авиация, 1966, № 1, 2-я страница обложки

Гражданская авиация, 1966, № 4, c. 18; СиАМ, 1963, № 6, c. 3; там же

© ИМО

СиАМ, 1967, № 4, c. 4; СиАМ, 1975, № 6, c. 10

Никитин Н.В., Злобин Б.А., Травуш В.И. и др. Останкинская телевизионная башня. М.: Изд-во лит. по стр-ву, 1971, c. 27; там же, c. 131

Техника – молодёжи, 1936, № 10, c. 24; Иванова Е.К., Кацнельсон Р.А. Пьер Луиджи Нерви. М.: Изд-во лит. по стр-ву, 1963, c. 12; СиАМ, 1960, № 3, c. 28

СиАМ, 1960, № 3, c. 28

Современная архитектура капиталистических стран. – М.: Стройиздат, 1966, c. 186; Мастера архитектуры об архитектуре. – М.: Стройиздат, 1972, б/н

СиАМ, 1963, № 6, c. 26; © ИМО

© ИМО

СиАМ, 1969, № 1, c. 14; там же; Советский Союз. – М.: Политиздат, 1978, c. 176

Архитектурное творчество СССР. Проблемы и суждения. 1. 1973, c. 96; © ИМО

СиАМ, 1960, № 8, c. 25; Архитектурное творчество СССР. Проблемы и суждения. 1. 1973, c. 96

Городское хозяйство Москвы, 1951, № 8, c. 24; © ИМО

© ИМО

Фото Gabrielde Andrade Fernandes (Creative Commons License); © ИМО; СиАМ, 1962, № 4, c. 24; СиАМ, 1962, № 4, c. 23

АC. 1940, № 9, c. 43; СиАМ, 1961, № 12, c. 15; там же

СиАМ, 1962, № 6, c. 1; СиАМ, 1961, № 12, c. 18; СиАМ, 1961, № 12, c. 17

СиАМ, 1967, № 3, c. 7; © ИМО

© ИМО

© Денис Ромодин; Максим Былинкин / Сост. А. Гозак. 1938–1986. – М.: ОАО «Моспроект», 1999, c. 23

© ИМО; фото Эммануила Евзерихина. Набор открыток, 1938

Мачульский Г.К. Мис ван дер Роэ. – М.: Стройиздат, 1969, c. 124

СиАМ, 1970, № 11, c. 11; там же, c. 11; там же, c. 12

Кадр из кинофильма «Ирония судьбы, или С лёгким паром!». Мосфильм, 1976; СиАМ, 1968, № 8, c. 19

СиАМ, 1970, № 6, c. 7

СиАМ, 1960, № 12, c. 7; Зодчество, 1978, № 2 (21), c. 140; СиАМ, 1970, № 6, c. 8; там же

© Архив С.О. Хан-Магомедова; СиАМ, 1970, № 6, c. 9

Архитектура. Работы проектных и научных институтов Москвы. 1970–1974. – М.: Стройиздат, 1975, c. 248

Там же, c. 249

АС, 1967, № 7, с. 23; там же

АС, 1968, № 6, с. 26

АС, 1967, № 7, с. 24; АС, 1970, № 2, с. 38

СиАМ, 1967, № 6, c. 9

СиАМ, 1964, № 11, c. 19; Пекарева, c. 93; там же, c. 94

Строительство Москвы, 1926, № 2, c. 43; © ИМО

СиАМ, 1965, № 2, c. 8; СиАМ, 1971, № 4, c. 20

СиАМ, 1971, № 4, c. 18–19; там же, c. 17; СиАМ, 1971, № 4, c. 22

© ИМО

Архитектура СССР. 1917–1987. – М.: Стройиздат, 1987, c. 206; © ИМО

© ИМО

СиАМ, 1966, № 1, c. 6; © ИМО

Дом нового быта. Вариант проекта. © ГНИМА им. А.В. Щусева; АC. 1967, № 6, c. 40

СиАМ, 1965, № 12, c. 10; там же

Архитектура. Приложение к Строительной газете, 02.08.1969

Фото Эммануила Евзерихина. Набор открыток, 1938; Современная архитектура капиталистических стран. – М.: Стройиздат, 1966. C. 154; СиАМ, 1973, № 5, c. 17

СиАМ, 1972, № 6, c. 26; Набор открыток «Москва», 1978

СиАМ, 1972, № 6, c. 26; там же, c. 28

Открытое письмо, изд-во «Шерер, Набгольц и Ко», 1902; Альбом зданий, принадлежащих МГОУ. – М., [1914], т. 1, c. 117; Почтовая карточка «Союзторгреклама», 1953

СиАМ, 1973, № 11, c. 13; АC. 1973, № 8, c. 12; там же, c. 11

© ИМО; В. Кубасов, А. Моргулис, Ю. Уляшов. МХАТ им. Горького. Зрительный зал. 1973. © ГНИМА им. А.В. Щусева

© Евгений Асс

© Евгений Асс; Сарабьянов Д., Шатских А. Казимир Малевич: Живопись. Теория. – М.: Искусство, 1993, c. 47; © Евгений Асс

© ИМО; Олимпийские сооружения Москвы: Проектирование и строительство. – М., Московский рабочий, 1981, с. 65; СиАМ, 1973, № 10, c. 7

Рисунок Андрея Меерсона. СиАМ, 1966, № 2, c. 2; СиАМ, 1968, № 1, c. 11

СиАМ, 1966, № 2, c. 3

СиАМ, 1968, № 1, c. 12; там же

Иконников А.В. Художественный язык архитектуры. – М.: Искусство, 1985, c. 137; Архитектурное творчество. Вып. 5. – М.: Стройиздат, 1979, c. 85

© ИМО; СиАМ, 1974, № 8, c. 14; СиАМ, 1965, № 8, c. 20

СиАМ, 1965, № 8, c. 18; © ИМО

СиАМ, 1971, № 3, c. 18; © Архив семьи Павловых

© Архив семьи Павловых; СиАМ, 1971, № 3, c. 18; © Архив семьи Павловых

Фото А. Иванова, архив семьи Величко и Мелик-Мартиросян; АиСМ, 1956, № 10, с. 5

АС, 1973, № 12, с. 35

СиАМ, 1962, № 8, с. 29; там же, с. 32

СиАМ, 1971, № 1, с. 3; T + T Architects

АC. 1985, № 5, c. 66; СиАМ, 1983, № 10, c. 3; Архитектура Москвы – 75. – М.: Стройиздат, 1975, c. 58; Максим Былинкин. 1938–1986 / Сост. А. Гозак. – М.: ОАО «Моспроект», 1999, c. 46

АC. 1985, № 5, c. 67

Максим Былинкин. 1938–1986 / Сост. А. Гозак. – М.: ОАО «Моспроект», 1999, c. 10; Минкявичюс Й. Архитектура Советской Литвы. – М.: Стройиздат, 1987, c. 124; Алвар Аалто. Архитектура и гуманизм / Ред. А. Гозак. – М.: Прогресс. 1978, c. 187

АC. 1985, № 5, c. 70; Максим Былинкин / Сост. А. Гозак. 1938–1986. – М.: ОАО «Моспроект», 1999, c. 36; там же, c. 37

СиАМ, 1970, № 3, c. 22; Архитектурное творчество. Вып. 8. – М.: Стройиздат, 1988, 21

Архитектурное творчество. Вып. 8. – М.: Стройиздат, 1988. C. 23

СиАМ, 1973, № 6, c. 14; Эль Лисицкий. Проект Горизонтальные небоскребы для Москвы. Фотомонтаж. 1924–1925. © Архив С.О. Хан-Магомедова

СиАМ, 1981, № 2, c. 22; © ИМО; СиАМ, 1977, № 1, c. 19

© Архив семьи Павловых; © ИМО

© Архив семьи Павловых

АC. 1981, № 10, c. 33

Мойзер, c. 199; Нимейер О. Архитектура и общество. М.: Прогресс. 1975, c. 89

СиАМ, 1965, № 8, c. 32

СиАМ, 1965, № 8, c. 32; там же, c. 33; там же

СиАМ, 1969, № 11, c. 10; там же

СиАМ, 1969, № 11, c. 9; там же, c. 10

© Архив семьи Павловых

СиАМ, 1984, № 1, c. 7

© Архив семьи Павловых; СиАМ, 1984, № 1, c. 7; © HPP Architects

СиАМ, 1969, № 11, c. 22; Иконников А.В. Функция, форма, образ в архитектуре. – М.: Стройиздат, 1986, c. 38; СиАМ, 1969, № 11, c. 23; там же

Мардер А.П. Металл в архитектуре. – М.: Стройиздат, 1980, c. 83; © ИМО

СиАМ, 1960, № 11, c. 25; АC. 1974, № 10, c. 18; СиАМ, 1960, № 11, c. 23

Строительство Москвы, 1939, № 7–8, вкладка б/н; фото предоставлено Василием Бычковым (ЦДХ)

СиАМ, 1975, № 6, c. 15; АC. 1974, № 10, c. 21

Макаревич, c. 36; там же

© ИМО; Макаревич, c. 50; © ИМО

СиАМ, 1977, № 4, c. 12, © duncid, CreativeCommonsLicense; СиАМ, 1977, № 4, c. 11

© Анна Броновицкая; © ИМО

Иконников А.В. Художественный язык архитектуры. – М.: Искусство, 1985, c. 119; СиАМ, 1980, № 1, c. 33; там же

СиАМ, 1976, № 8, c. 10; там же; Иконников А.В. Функция, форма, образ в архитектуре. – М.: Стройиздат, 1986, c. 46; © ИМО

© ИМО; СиАМ, 1979, № 10, c. 10

СиАМ, 1979, № 10, c. 24

СиАМ, 1982, № 10, c. 14; там же, c. 15, там же

© ИМО

Макаревич, c. 72

© Flickr User: Jamie Barras; © ИМО

© ИМО

© ИМО; Архитектурное творчество СССР. Проблемы и суждения. Вып. 8, – М.: Стройиздат, 1988, c. 27

© ИМО

СиАМ, 1980, № 2, c. 15; СиАМ, 1980, № 2, c. 15

СиАМ, 1980, № 6, c. 25; Аникин В.И., Бовт И.И., Воинов А.А. Архитектура Советской Белоруссии. – М.: Стройиздат, 1986, c. 219; СиАМ, 1980, № 2, c. 16

СиАМ, 1980, № 4, c. 25; © ИМО

СиАМ, 1980, № 4, c. 26; там же; СиАМ, 1969, № 5, c. 30

© ИМО

© Архив семьи Павловых

Иконников А.В. Функция, форма, образ в архитектуре. – М.: Стройиздат, 1986, c. 38; Писковский Ю., Дахно В. Архитектура Советской Украины. – М.: Стройиздат, 1987, c. 223

© ИМО; © Илья Гороховик

АC. 1980, № 10, c. 31

СиАМ, 1980, № 4, c. 20; СиАМ, 1972, № 8, c. 12; © ИМО

СиАМ, 1980, № 12, c. 23; СиАМ, 1972, № 7, c. 31

Зрители ожидают начала спектакля «10 дней, которые потрясли мир» в Московском театре драмы и комедии на Таганке. В центре – актер Валерий Золотухин. © МИА «Россия сегодня»; © ИМО; СиАМ, 1980, № 12, c. 22

СиАМ, 1975, № 11, c. 8; © ИМО; СиАМ, 1980, № 12, c. 24

© ИМО

Иконников А.В. Архитектура XX века. Утопии и реальность. Т. 1. – М.: Прогресс-Традиция, 2001. С. 578; © ИМО

© ИМО

© ИМО; Олимпийские сооружения Москвы: Проектирование и строительство. – М., Московский рабочий, 1981, с. 191

© ИМО; Олимпийские сооружения Москвы: Проектирование и строительство. – М., Московский рабочий, 1981, с. 189

Рзянин М.И. Туристский комплекс «Измайлово». Путеводитель. – М., Московский рабочий, 1986, с. б/н

Дыховичный Ю.А. Моя жизнь и инженерное искусство. Записки инженера-конструктора – М.: Архитектура-C. 2007, c. 29

© ИМО

АC. 1934, № 3, c. 7; АC. 1935, № 1, c. 22

Горит Дом Советов РФ на площади Свободы. Москва. 4 октября 1993 года. © МИА «Россия сегодня»; © ИМО

© Архив Л. Полищука и С. Щербининой; СиАМ, 1980, № 3, c. 33

© Архив Л. Полищука и С. Щербининой; СиАМ, 1974, № 9, c. 2; там же

© Архив Л. Полищука и С. Щербининой

C. 254. maismagia.com.br; © ИМО

© ИМО

Архитектор Всеволод Воскресенский. Проспект к выставке / Ред. А. Якушев. – М., 1986, с. б/н; © Архив ГУП «Моспрект-1»

Иконников А.В. Зарубежная архитектура. От «новой архитектуры» до постмодернизма. – М.: Стройиздат, 1982, фронтиспис; Архитектор Всеволод Воскресенский. Проспект к выставке работ / Ред. А. Якушев. – М., 1986, с. б/н

© Евгений Асс

Сидур М.В. Вадим Сидур. Очерк творчества на фоне событий жизни. – М.: Полигон-пресс, 2004, с. 32; © Евгений Асс

Сидур М.В. Вадим Сидур. Очерк творчества на фоне событий жизни. – М.: Полигон-пресс, 2004, с. 47

Архитектор Всеволод Воскресенский. Проспект к выставке работ / Ред. А. Якушев. – М., 1986, б/н; там же; © Flickr user Creando

Планы предоставлены А.И. Тарановым

АC. 1983, № 7, c. 38; © ИМО; фото предоставлено пользователем сайта www.pastvu.com vctr

СиАМ, 1972, № 9, c. 5; СиАМ, 1972, № 9, c. 4; Пекарева, c. 138

© Wikipedia, Creative Commons License

СиАМ, 1973, № 8, c. 5; Архитектура. Работы проектных и научных институтов Москвы 1970–1974 гг. / Ред. А.Ф. Крашенинников и др. – М.: Стройиздат, 1985, c. 106; там же, c. 107

© Николай Малинин

СиАМ, 1970, № 5, c. 27; © Николай Малинин

СиАМ, 1970, № 5, с. 29; СиАМ, 1979, № 10, c. 22

© Феликс Новиков

СиАМ, 1980, № 8, c. 21; Дыховичный Ю.А., Жуковский Э.З. Пространственные составные конструкции. – М., 1989, c. 40

СиАМ, 1959, № 3, c. 22; почтовая карточка; ДИ, 1975, № 12, c. 6

Архив Михаила Хазанова

Rossi A. Disegni di architettura, 1967–1985. – Milano, 1986, обложка

© Николай Малинин; АиСМ, 1987, № 7, с. 14

СиАМ, 1969, № 12, c. 9; СиАМ, 1987, № 10, c. 30

СиАМ, 1969, № 12, c. 11; Строительство Москвы, 1929, № 11, c. 25; СиАМ, 1969, № 12, c. 12

© Николай Малинин; СиАМ, 1966, № 8, c. 29

СиАМ, 1987, № 11, c. 7; там же, c. 5

А. Власов. Дворец Советов. Конкурсный проект. Вариант 1. Интерьер. 1957. © ГНИМА им. А.В. Щусева; © ИМО

Фото Наума Грановского из коллекции Владимира Дрибинского; СиАМ, 1965, № 5, c. 21; Опыт проектирования. Моспроект-2. – М.: Искусство, 1967,c. 105

СиАМ, 1961, № 5, c. 18; СиАМ, 1968, № 4, c. 7; там же, c. 5

А. Щусев. Проект реконструкции Садового кольца. Октябрьская площадь. Перспектива. 1939–1940. © ГНИМА им. А.В. Щусева

СиАМ, 1975, № 7, c. 14

АC. 1969, № 1, c. 20; © ИМО; АC. 1969, № 1, c. 18

СиАМ, 1968, № 6, c. 13

АC. 1969, № 1, c. 21; СиАМ, 1975, № 7, c. 14

СиАМ, 1968, № 6, c. 15; Санкционированный митинг оппозиции «За честные выборы» на проспекте Академика Сахарова в Москве. © МИА «Россия сегодня»

Платонов Ю.П. (ред.) Архитектурные решения объектов науки: История, проблемы, перспективы. – М., Наука, 1989, с. 62

Степанов В.В. (ред.) Архитектура. Работы проектных и научных институтов Москвы 1975–1978 гг. – М.: Стройиздат, 1981, с. 168

© Денис Есаков

СиАМ, 1969, № 8, c. 32; там же, c. 33; архив М.Л. Яковенко

Архив М.Л. Яковенко; СиАМ, 1969, № 8, c. 30; архив М.Л. Яковенко

© Николай Малинин; СиАМ, 1969, № 8, c. 32

СиАМ, 1968, № 9, c. 13; там же, c. 15; там же, c. 16

СиАМ, 1973, № 9, c. 6; © ИМО; СиАМ, 1973, № 9, c. 4; там же, c. 7; © ИМО

© ИМО

СиАМ, 1959, № 6, c. 17; СиАМ, 1959, № 9, c. 22; СиАМ, 1961, № 2, c. 9; СиАМ, 1961, № 9, c. 36

СиАМ, 1961, № 2, c. 8

СиАМ, 1973, № 11, c. 4

АC. 1983, № 8, c. 46; Айрапетов Д.П. Материал и архитектура. – М.: Стройиздат, 1978, c. 67; АC. 1980, № 5, c. 48

© ВДНХ; СиАМ, 1959, № 7, c. 8; СиАМ, 1967, № 7, c. 6–7

СиАМ, 1966, № 7, c. 28; СиАМ, 1969, № 4, c. 28

И. Покровский. Проект станции «Рижская». Перспектива перронного зала. 1957. © ГНИМА им. А.В. Щусева; СиАМ, 1966, № 6, c. 19; там же

СиАМ, 1967, № 2, c. 17

СиАМ, 1967, № 5, c. 17; СиАМ, 1972, № 6, c. 22; там же

СиАМ, 1980, № 12, c. 11; СиАМ, 1986, № 2, c. 6

© ИМО

© ИМО

Примечания

1

Число рядом с названием объекта здесь и далее в книге указывает на порядковый номер статьи об объекте.

2

ИНИОН отстроен заново в 2022 году.

3

Спорткомплекс и музей снесены в 2020 и 2022 годах, соответственно.

Content

Анна Броновицкая, Николай Малинин, Юрий Пальмин
Москва: архитектура советского модернизма
1955–1991
Справочник-путеводитель

От авторов

Благодарности

Предисловие ко второму изданию

Москва модернистская: исторический очерк

Карты-схемы

1. Бассейн «Чайка» 1957, 1979

2. 9-й микрорайон Новых Черёмушек 1956–1959

3. Станция метро «Ленинские горы» («Воробьёвы горы») 1956–1959; 1999–2002

4. Гостиница «Юность» 1960–1961

5. Дворец съездов (Государственный Кремлёвский Дворец) 1959–1961

6. Кинотеатр «Россия» («Пушкинский») 1957–1961

7. Московский Дворец пионеров 1958–1961

8. Музей-панорама «Бородинская битва» 1961–1962

9. Универмаг «Москва» 1958–1963

10. Монумент Покорителям космоса 1958–1964

11. Комплекс зданий аэровокзала и гостиницы «Аэропорт» 1960–1965

12. Могила Неизвестного Солдата 1966–1967

13. Останкинская телевизионная башня 1959–1967

14. Московское хореографическое училище (Московская академия хореографии) 1961–1967

15. Кафе «Времена года» (Музей современного искусства «Гараж») 1968; 2015

16. НИИ «Гидропроект» 1960–1968

17. Ансамбль Нового Арбата (в 1964–1994 годах – проспект Калинина) 1961–1968

18. Министерство оборонной промышленности (Министерство экономического развития) 1966–1969

19. Здание Госстандарта 1967–1969

20. Торговый центр «Первомайский» 1966–1969

21. Студия военных художников им. М.Б. Грекова 1965–1969

22. 25-этажный жилой дом на проспекте Мира 1968–1970

23. Секретариат Совета экономической взаимопомощи (Мэрия Москвы) 1963–1970

24. Научно-исследовательский центр электронной вычислительной техники 1968–1970

25. Большой московский государственный цирк 1961–1971

26. 1-й гуманитарный корпус МГУ 1965–1971

27. Дом нового быта 1965–1971

28. Курский вокзал 1968–1972

29. МХАТ им. М. Горького 1966–1973

30. Аптека 1973

31. Гребной канал 1972–1973

32. Жилой комплекс «Лебедь» 1965–1974

33. Институт научной информации по общественным наукам 1960–1974

34. Главный вычислительный центр Госплана СССР (Аналитический центр при правительстве РФ) 1966–1974

35. Гостиница «Белград» (отели «Азимут Смоленская» и «Золотое Кольцо») 1956–1975; 2015–2017

36. Ленинградский райсовет и райком партии (управы муниципальных районов) 1971–1975

37. Московское речное пароходство 1969–1975

38. Историко-революционный музей «Красная Пресня» 1975

39. Телеграфное агентство Советского Союза (ТАСС) 1965–1977

40. Станция технического обслуживания автомобилей «Жигули» 1967–1977

41. Жилой дом на Беговой улице 1967–1978

42. Центральная научная медицинская библиотека 1965–1978

43. Институт океанологии 1969–1978

44. Центральный экономико-математический институт 1966–1978

45. Текстильный институт (Российский государственный университет им. А.Н. Косыгина) 1968–1978

46. Центральный дом художника (Новая Третьяковка) 1960–1979

47. Универсальный спортивный зал «Дружба» 1976–1979

48. Футбольно-легкоатлетический манеж ЦСКА 1976–1979

49. Пресненские бани 1972–1979

50. Гостиница «Космос» 1975–1979

51. Детский музыкальный театр Наталии Сац 1967–1979

52. Велотрек 1976–1979

53. Онкологический центр 1972–1979

54. Дворец спорта «Динамо» 1976–1980

55. Центральный дом туриста (отель «Аструс») 1968–1980

56. Павильон траурного поезда В.И. Ленина 1979–1980

57. Музей АЗЛК 1975–1980

58. Пресс-центр Олимпийских игр (Агентство Печати «Новости»; МИА «Россия сегодня») 1975–1980

59. Театр на Таганке 1972–1980

60. Спорткомплекс «Олимпийский» 1969–1980

61. Гостиничный комплекс «Измайлово» 1974–1980

62. Дом Советов РСФСР (Дом правительства РФ) 1965–1981

63. комплекс зданий 2-го медицинского института им. Н.И. Пирогова 1974–1981

64. Центр международной торговли 1973–1981

65. Жилой дом на 1000 квартир 1972–1982

66. Выставочный зал Перовского района (Музей Вадима Сидура) 1975–1982

67. Московский монетный двор Гознака 1971–1982

68. Управление Московского Метрополитена 1978–1982

69. Микрорайон Северное Чертаново 1972–1983

70. Музей музыкальной культуры им. М.И. Глинки (Российский национальный музей музыки) 1968–1985

71. Даниловский рынок 1979–1986

72. Дворец пионеров Перовского района (Дворец творчества детей и молодежи «Восточный») 1982–1986

73. Московский инженерно-строительный институт им. В.В. Куйбышева (Московский государственный стоительный университет) 1968–1986

74. Московский Дворец молодёжи 1965–1987

75. Ансамбль Октябрьской (Калужской) площади 1958–1987

76. Новокировский проспект (Проспект академика Сахарова) 1967–1988

77. Институт биоорганической химии им. академиков М.М. Шемякина И Ю.А. Овчинникова 1976–1988

78. Палеонтологический музей 1965–1989

79. Президиум Академии наук 1967–1990

80. Парк Сокольники 1959–1973

81. ВДНХ 1959–1989

82. Метро 1958–1986

83. Зеленоград 1958–1975

Библиография

Источники изображений

Примечания