Александр Гончаренко

Текстоцентризм в кинокритике предвоенного СССР

Кинотексты

Александр Гончаренко

Текстоцентризм в кинокритике предвоенного СССР

Новое литературное обозрение

Москва

2023

УДК 791.067(47+57)«193/1941»

ББК 85.347г(2)61

Г69

Редактор серии Ян Левченко

Александр Гончаренко

Текстоцентризм в кинокритике предвоенного СССР / Александр Гончаренко. – М.: Новое литературное обозрение, 2023. – (Серия «Кинотексты»).

Глобальное переформатирование культурной и общественной жизни в СССР в 1920–1930‐е годах во многом опиралось на веру во власть слова, что породило культ литераторов и трепетное внимание к речам вождей. Книга Александра Гончаренко посвящена проблеме текстоцентричности этой эпохи, которую автор исследует на примере эстетических поисков в советском кинематографе. Звездные кинорежиссеры, литераторы и критики, как и канувшие в Лету функционеры – все они стремились освоить новое искусство с помощью литературных понятий и инструментов. На материале архивных документов и периодики, издававшейся с 1927 по 1941 год, Гончаренко реконструирует дискуссии как о самих фильмах, так и об обстоятельствах их производства и восприятия. Последняя глава книги представляет собой своеобразный постскриптум: автор предлагает взглянуть на встречающийся в соцреалистических картинах устойчивый мотив недоверия к письменным текстам, которые могут служить метафорой бесплодных теоретизаций, кабинетной науки или вовсе стать опасными уликами в руках врагов СССР.

ISBN 978-5-4448-2349-5

© А. Гончаренко, 2023

© Д. Черногаев, дизайн серии, 2023

© ООО «Новое литературное обозрение», 2023

Введение. Да кто такой этот ваш текстоцентризм?!

Гиперобъект в расфокусе. Вопросы методологии

Около 5000 лет назад первобытное общество сменили централизованные государства. Чтобы смоделировать их становление, Льюис Мамфорд ввел термин «мегамашина» – способ контроля и организации населения для принуждения к работам, требующим огромных энергозатрат (масштабное строительство дорог или пирамид, военные походы). Хотя деталями самых ранних мегамашин были скоординированно действующие человеческие тела, Мамфорд акцентировал машинность, так как разбираемые им общественные формации предвосхитили структуру всех позднейших собственно механических технологий вплоть до XX века.

Если и требовалось одно-единственное изобретение, чтобы этот огромный механизм срабатывал […], то это была письменность. Метод переноса речи в графические записи позволил не просто передавать различные приказы и известия в пределах всей системы, но и фиксировать те случаи, когда письменные приказы не выполнялись. Подотчетность и письменное слово шли рука об руку в истории, так как приходилось контролировать действия огромного количества людей; и не случайно письменные знаки впервые были употреблены не для передачи идей […], а для ведения храмовых отчетов о зерне, скоте, посуде, об изготовленных, собранных и израсходованных товарах [Мамфорд 2001: 258].

И если с развитием сигнальной системы приматов до уровня языка, полного абстракций и метафор, Мамфорд связал становление человека как особого вида, чье сознание обрело осязаемую коллективность, преодолев временны́е рамки индивидуальных жизней, то письменность антрополог назвал главным инструментом иерархической централизации и подчинения [Там же: 222]. Одновременно с ним свою теорию медиа развил Маршалл Маклюэн, чей анализ письменности многое проясняет в природе текстоцентризма, пусть исследователь и не употреблял этот термин. Противопоставив визуальное восприятие аудиотактильному, Маклюэн соотнес с ними письменную (алфавитную) и устную (доалфавитную) культуры:

Гомогенность, однородность, воспроизводимость – вот основополагающие компоненты визуального мира, пришедшего на смену аудиотактильной матрице [Маклюэн 2003: 87].

Сформированное печатным текстом представление о гомогенной воспроизводимости постепенно распространилось и на остальные сферы жизни и привело к становлению всех форм производства и социальной организации […] западного мира [Там же: 215].

Письменный человек мыслит мир через текст двумя схемами вербализации. Одна восходит к Евангелию от Иоанна и утверждает, что слово было в начале всего. Первый стих Иоанна обрел особое значение именно в печатной культуре, когда стал возможен стандартизированный визуальный текст, единый во всех экземплярах одного издания [Маклюэн 2004: 208]. Хотя древнегреческий logos переводили как «слово» с первых веков христианства, эта версия стала максимально влиятельной только при распространении Вульгаты. Ее использовал первый переводчик Библии на среднеанглийский язык – предшественник протестантизма Джон Уиклиф. В XVI веке она же стала официальной латинской Библией католической церкви. Символично, что в 1456 году именно Вульгату воспроизвел в первой печатной книге Иоганн Гутенберг – его именем Маклюэн назвал галактику письменной гомогенности и репродуцируемости.

Согласно второй схеме вербализации мира, озвученной Стефаном Малларме, все в мире существует для того, чтобы некой книгой (текстом, словом) завершиться [Mallarmé 1895]. Это высказывание опять напоминает Библию, на этот раз – стих из Апокалипсиса: «Кто не был записан в книге жизни, тот был брошен в озеро огненное» (Откр., 20: 12–15). Так или иначе, Малларме абсолютизировал телеологию, вектор которой устремлен к слову.

У Иоанна слово – источник бытия, его генеративный принцип, порождающая модель. У Малларме книга готова перекодировать и вобрать что угодно. Но в основе обеих схем – письменное мировоззрение, в котором доминирует репродуцируемость текстовой гомогенности. Схемы отличаются тем, что если Евангелие полагало мир произведенным из слова, то Малларме не говорил о том, из чего и как созданы вещи, – он лишь заключал, что все они уместятся в книге. Другими словами, в Евангелии речь о порождении, у Малларме – о завершении.

Несмотря на существенное различие, в обеих схемах письменность выступает главным критерием действительности: слово либо первопричина, исток жизни, либо ее конечная цель. Наиболее решительно это положение вещей критиковали Феликс Гваттари и Жиль Делез в «Тысяче плато». Вслед за деконструкцией логоцентризма Роланом Бартом и Жаком Деррида они заявили: «Мир утратил свой стержень, субъект не может больше создавать дихотомию […]. В любом случае, книга как образ мира – какая пресная идея» [Гваттари 2010: 11]. Сочтя нововременную модель книги нерелевантной современности, философы не только объяснили свою позицию теоретически, но и отразили ее в форме своего трактата: «Тысяча плато» не имела традиционной книжной последовательности – ее фрагменты предлагалось читать в любом порядке и объеме. Так, Делез и Гваттари показали способ мыслить современность созвучно ее сути: децентрализации, симультанности и горизонтальной трансгрессивности. Текстоцентрическая культура сталинского СССР имела обратные свойства: вертикальную иерархию, линейность и централизацию.

Необходимость стать частью текста, постулируемая Откровением, слышна во всех репликах, из которых составлена эта книга. Советские литераторы видели в тексте, языке, слове и вербальности универсальную модель и живородящий эфир не только искусств, но и любой культурной деятельности, в пределе – любой деятельности вообще. Заявленному тезису сложно найти иллюстрацию ярче той тонкой иронии, с которой Ленин назвал себя литератором по основной профессии, заполняя анкету члена РКП(б) в 1920 году [Ленин 1926]. Догматичность дихотомии «либо в книге жизни, либо в озере огненном» наглядно эксплицировал Мишель де Серто:

«Устным» является то, что не содействует прогрессу; письменным – то, что отделяется от магического мира голосов и традиций. Этим разделением намечена граница (и передовая) западной культуры. […] «Работать здесь значит писать» или «Здесь понятно только то, что написано». Именно это и составляет внутренний закон того, что конституирует себя как «западное». […] Я обозначаю словом «письмо» конкретную деятельность, которая состоит в создании внутри своего собственного пространства (на листе бумаги) текста, обладающего властью над тем внешним, от которого он сначала был отделен [Серто 2013: 242].

В другом фрагменте «Изобретения повседневности» он писал: «Бином „производство–потребление“ может быть замещен своим более общим эквивалентом: „письмо–чтение“» [Там же: 53]. Очевидно, что производство–потребление – несравнимо более всеобъемлющая понятийная пара. Значит, называние ее разновидности – письма–чтения – более общим эквивалентом является либо риторическим приемом, либо идеологемой, маркирующей Серто как текстоцентриста. Такое возведение частного (письма, текста) в ранг общего (деятельности, продукта) крайне характерно для самых разных текстоцентрических ситуаций и заслуживает более пристального внимания.

В материалах книги это заметно в моментах, когда литературу мыслили синекдохой искусств. В ключевых документах советской культурной политики есть нарушения родовидовых связей между литературой и искусствами в пользу простоты переноса литературной политики на иные искусства. Перенос представлялся не только автоматическим, но и само собой разумеющимся. Его аксиоматичность регулярно проявлялась в советской критике бесконечными контаминациями или синонимизациями литературы (части) и искусства (целого), постановкой литературы в позицию синекдохи искусств, наделением литературы признаками других искусств и, напротив, объяснением искусств в литературных терминах. Это положение вещей унаследовано современной РФ, например в названии Российского государственного архива литературы и искусства. Во всех подобных фразах «литература» и «искусство» – однородные члены, и сам синтаксис подразумевает их равный уровень. Вычленение из искусства (видовой общности) не только превозносит литературу (вид) над искусствами (другими видами), но и придает статус чего-то более глобального, что и существует вне искусств, и является их медиумом.

На идейном уровне этот процесс имеет следующий контекст. Соцреалистическая эстетика прочно усвоила гегелевский тезис: поэзия – во всех формах прекрасного, ведь ее стихия – художественная фантазия [Гегель 1968: 94–96]. Раз язык/текст служит инструментом искусств уже на стадии мышления или фантазии, то советские критики заключили превосходство литературы над искусствами. Признание за вербальностью роли медиального субстрата – лишь одна из сторон текстоцентризма. Согласно этой мысли (или образу?), текст и литература неизбежно находились как бы внутри, в самой ткани любых искусств, так как текст составляет саму фантазию – универсальное творческое начало. Литература выступала не совокупностью эстетических качеств и творческих методов, присущих ей как виду искусства, но сложной идеологемой: литература – своеобразная лакмусовая бумажка для любой художественной активности, ее универсальный критерий, а писатель – властитель дум, командир и наставник. Так литература как вид искусства стала синекдохой искусств и по отдельности, и в совокупности, а литература как текст, письмо, словесность – синекдохой искусства как целого рода деятельности, а шире – прообразом любой творческой деятельности вообще.

В книге я изучаю оба явления параллельно: более узкий термин – «литературоцентризм» – маркирует тяготение той или иной ситуации к литературе как виду искусства, тогда как широкий термин – «текстоцентризм» – отмечает ориентацию на медиальные свойства текста. Первое узкое понятие описывает оценку искусств (на примере кино) по меркам литературы, опору на ее закономерности в моделировании универсальных критериев для создания и/или анализа любых произведений. Это стремление лишь часть более широкого явления – текстоцентризма, заключающегося в стремлении к словесному контролю мира, в придании решающего значения разного рода текстам – от указов, манифестов и рецензий до стенограмм обсуждений, должностных инструкций и объявлений. Текстоцентризм есть навязчивое желание снабдить любой объект культурного ландшафта вербальным эквивалентом (описанием, комментарием, сценарием, расшифровкой, конституцией).

Рассредоточенность проявлений текстоцентризма мешает выявить его ключевые события: сложно вообразить, будто подобные явления культуры обладают отчетливыми точками старта, апогея или завершения. Еще менее вероятно, что человек, мыслящий текстоцентрически, вдруг скажет: «Я – текстоцентрист, это означает то-то и то-то, давайте это обсудим». Текстоцентризм заставляет вспомнить описание гиперобъекта у Тимоти Мортона:

Гиперобъекты […] нелокализуемы. Другими словами, ни одна из «локальных манифестаций» не представляет гиперобъект во всей полноте. Они предполагают принципиально иные темпоральности, чем те человеческие масштабы, к которым мы привыкли [Morton 2013: 1].

Хотя Мортон писал об экологии антропогенных изменений природы, его термин продуктивен и для изучения культуры. Разработки спекулятивного реализма – философского направления, к которому примыкает Мортон, – для культурологии и, в частности, литературоведения адаптировал и сам Мортон [Morton 2012], и Квентин Мейясу [Мейясу 2014]. Грант Хэмилтон применил спекулятивный реализм к литературе [Hamilton 2016], но его книга сконцентрирована на отдельных произведениях и отличается несколько популистским подходом.

Подобно мортоновским гиперобъектам, текстоцентризм как совокупность текстов сложно локализовать в событиях и произведениях, из которых можно было бы составить линейную хронологию, так что пристальное внимание к формальным характеристикам теряет смысл. Точнее, гиперобъекты вроде текстоцентризма собирают четырехмерные карты проблематики из самых разных событий. Поэтому для обнаружения текстоцентрических свойств той или иной реплики не всегда важны ее обстоятельства: дата и повод высказывания, взгляды и групповая или классовая принадлежность автора, его профессия, происхождение, должность, статус и т. д. Более того, порой созвучные заключения столь отличаются своими историческими контекстами, что это наводит на мысль: свойства гиперобъекта слабо зависят от привходящей конкретики. Поэтому в книге похожие заявления произносят авторы, которые до конца 1920‐х могли занимать непримиримые позиции и относиться к десятку противоборствующих групп и направлений. В известном смысле такая оптика анонимизирует собранный материал и уж точно игнорирует исторический вес упоминаемых персонажей: это заметно по библиографии, где звезды Горький и Пудовкин занимают немногим больше строк, чем малоизвестные имена вроде Николая Коварского или Ипполита Соколова.

Такую оптику можно уличить в своего рода рекурсивной текстоцентричности: смысл высказываний ставится выше их контекста, пренебрегая их историческим фоном и причинами. На приоритет текстам перед их причинами, отданный в моем исследовании, мне указывали Олег Мороз и Валерий Мильдон, которые делились множеством ценных соображений на разных стадиях работы, за что я бесконечно им благодарен. Сам же я вижу лучшей метафорой такого подхода расфокусированное зрение. Ее можно пояснить примером, взятым Владимиром Мартыновым из истории музыки:

…месса XV–XVI веков как некое каноническое целое состоит не только из разных типов песнопений, но и из разных родов музыки, которые перемежаются в […] установленном порядке. […] конечный графический продукт композиторской деятельности представлял собой отнюдь не партитуру, но отдельно выписанные партии, определенным образом размещенные на развороте листов хоровых книг. […] Для того чтобы увидеть эти партии одновременно и свести их в единую вещь, нужно обладать такой способностью зрения, какой обладает глаз стрекозы. […] Графическая, или «зрительная», рассредоточенность нотного текста может быть истолкована как […] результат «расфокусированного» взгляда на вещи [Мартынов 2005: 53–54].

Этот музыковедческий сюжет хорошо иллюстрирует подход к изучению гиперобъектов. Взамен линейной хронологии расфокусированное зрение устанавливает вариативные и зачастую более точные связи между свойствами текстоцентризма – проблематические, тематические или стилистические. Так ни один их аспект не остается изолированным от других.

От ликбез-графоманов к инженерам душ. Историко-культурные особенности

Хотя текстоцентризм в той или иной степени свойственен любой письменной культуре, отдельные мыслители подчеркивали особую роль слова именно в русскоязычной культуре: «„Литература“ в каждой истории есть „явление“, а не суть. У нас же она стала сутью» [Розанов 1995: 666]. Сегодня характеристика русскоязычной культуры как литературоцентрической (реже – текстоцентрической) привычна, ее упоминают предпосылкой других утверждений, например о словесной природе советской власти [Берг 2000: 24] или о культурных событиях рубежа XIX–XX веков [Иванов 1994: 10–11].

Разговор о том, какая национальная культура текстоцентрична в большей или меньшей степени, вряд ли имеет много смысла. Разные народы и эпохи оставили впечатляющие следы текстоцентрического мировоззрения: миф о гибели Александрийской библиотеки в одном-единственном пожаре, мир как книга Господа для средневековых христиан, рассказывание как обман убийцы в «Тысяче и одной ночи», «Энциклопедия» как катализатор Великой Французской революции, теория заговора о числе зверя в разметке штрихкодов…

В СССР конца 1920-х – 1930‐х годов русскоязычный текстоцентризм стократ интенсифицировала ликвидация безграмотности. Пропаганда объявила письменность важнейшим условием формирования нового советского человека, и одним из побочных эффектов ликбеза мощная волна графомании захлестнула редакции и издательства. Она оставила богатую источниковедческую базу для исследования текстоцентризма первых советских десятилетий.

Спектр таких источников крайне широк. Ими могут быть монографии, статьи, стенограммы диспутов. Иногда дискуссии находят отражение в художественных произведениях – отсылкой к культурной жизни или практическим ответом теоретикам (например, примирение народного и элитарного искусства в лице персонажей «Волги-Волги» или ставка на диалоги в «Великом гражданине»). Поскольку текстоцентрическая культура тяготеет к словесным формам саморепрезентации [Кондаков 2011: 624], одного лишь создания произведений недостаточно – авторы вынуждены снабжать их комментариями, либо сами высказываясь о своей работе, либо добиваясь оценки от критиков. Поэтому критика искусств (в частности, кинокритика) была плодотворной источниковой базой для изучения текстоцентризма.

Помимо того, что периодика неизбежно злободневна и политизирована, она фиксирует интересы сообщества, которые могут не проговариваться открыто. Маклюэн замечал: «Книга – это частная исповедальная форма, дающая „точку зрения“. Пресса, в свою очередь, является групповой исповедальной формой, которая обеспечивает общественное участие» [Маклюэн 2003: 231]. Периодике «удается выполнять сложную многоуровневую функцию создания группового сознания и участия, которую никогда не могла выполнить книга» [Там же: 245]. Согласно Маклюэну, пресса не ожидает новостей, но создает их из всего, что происходит в сообществе, превращаясь в его образ или срез [Там же: 240]. О схожих процессах Юрий Лотман писал так:

…поскольку культура – самоорганизующаяся система, на метаструктурном уровне она постоянно описывает самое себя (пером критиков, теоретиков, законодателей вкуса и вообще законодателей) как нечто однозначно предсказуемое и жестко организованное. Эти метаописания, с одной стороны, внедряются в живой исторический процесс, подобно тому как грамматики внедряются в историю языка, оказывая обратное воздействие на его развитие. С другой стороны, они делаются достоянием историков культуры, которые склонны отождествлять такое метаописание, культурная функция которого и состоит в жесткой переупорядоченности того, что в глубинной толще получило излишнюю неопределенность, с реальной тканью культуры как таковой. Критик пишет о том, как литературный процесс должен был бы идти [Лотман 1992: 119–120].

Между упорядоченным метатекстом и реальной культурой очевиден зазор – его зияние варьируется от эпохи к эпохе. В одних метатекст не отличается высокой упорядоченностью, так как самой законодательной теории присуща сильная неопределенность. В других эпохах реальная культура менее неопределенна, так как ее объекты более однородны.

В зоне пересечения этих двух моделей и находится текстоцентрическая культура СССР 1930-х. Для ее произведений характерна относительная гомогенность, тогда как они же часто подвергались критике непредсказуемо разнородной, иногда противоречащей. Очевидно, резкие различия в оценке одних и тех же произведений имели политические мотивы.

Хаос критических оценок имел сложные внутренние законы, которые не вполне заметны в отдельных моментах, поэтому их сложно рассматривать изолированно. Советская критика рефлексировала не только по поводу культурных процессов, но и по поводу самой действительности в свете актуальных общественных идей. От критики требовалось адаптировать абстрактные директивы власти к каждому конкретному случаю – переводить идеологию на злободневный язык. Так печать постоянно репрезентировала официальную целостность госаппарата от партийной верхушки до отдельных исполнителей – литературоведов, актеров, чиновников, строителей и т. д. Так критика воплощала одну из форм тотальной идеологии, готовую вобрать все: от кинопремьер до открытий естественных наук, от литературной классики до новостей спорта.

Разнородность поводов гармонизировалась стандартной рубрикацией: материал распределялся либо по жанрам – в соположении художественной и нехудожественной литературы, либо по темам в нон-фикшн. Структуру периодики изучали как ленинградские формалисты [Шкловский 1990; Тынянов 1977а], так и современные авторы [Гудков 1994; Снигирева 1999; Шильникова 2011]. Но исследования часто вели в типологию журналистики, разделяя журналы и газеты, или фокусировались на созидательном потенциале: журнальную форму анализировали как инструмент творчества, но не реконструкции отраженной в ней культуры.

Кондаков объясняет сложившуюся в СССР ситуацию, сравнивая ее с золотым веком русской критики – серединой XIX века:

И критика, и литература в своем массово-политизированном бытии стали функциональными компонентами партийно-государственной идеологии […]; само былое противостояние критики и литературы было «снято» перед лицом вездесущей монополизированной идеологии [Кондаков 2011: 989].

Но институт критики в сталинском СССР вряд ли противопоставлял себя искусствам или другим предметам анализа. Напротив, индивидуальная или редакционная позиция предполагала обязательную дистанцию от объекта критики, даже если она требовалась для восхваления [Гроссман-Рощин 1929: 22]. Автономия критика возводилась в статус эталона частыми отсылками к предшественникам – Белинскому, Добролюбову или Чернышевскому. Таким путем ролевой моделью критика в сталинском СССР стал русский публицист середины XIX века с его высокой миссией. Кондаков писал о том времени:

Критика, в представлении самих критиков и их читателей, была универсальнее литературы уже потому, что она рефлексировала и критически переоценивала не только отдельных писателей и даже не только русскую литературу в целом (была не только культурной рефлексией), но и отраженную в ней действительность, и актуальные общественные идеи (одновременно была и социальной рефлексией); более того, на правах социальной рефлексии, «вторгалась» не только в интерпретацию словесных текстов, но и в саму реальность [Кондаков 2011: 966].

Это высказывание можно отнести к советскому текстоцентризму 1930‐х без существенных поправок.

Текстоцентризм повлиял на формирование языка советского кино, если под языком кино понимать те средства, которыми фильм устанавливает связь со зрителем и благодаря чему воспринимается им. История понятия «язык кино» восходит к сравнениям кино с литературой, которые зазвучали сразу после его появления. Далее текста в кино становилось только больше: появились профессии сценаристов и, вместе со звуком, диалогистов. Свою лепту внесло и развитие кинотеории. Так, Блез Сандрар составлял «Азбуку кино» [Сандрар 1988], Дзига Вертов призывал «отделить язык кино от языка театра и литературы» [Вертов 2008а: 150], Марсель Мартен писал «Язык кино» [Мартен 1959]. К 1960 году подобных работ набралось на «Историю теорий кино» [Аристарко 1966].

На русском языке первые масштабные разработки пришлись на 1920−1930-е. Вместо «языка кино» советские критики чаще говорили «специфика кино» или «искусство кино». Особенностью обсуждений в СССР был повышенный интерес к слову. Он был велик не только в работах о языке кино в строгом смысле – то есть об эстетике фильмов. Это проявлялось и в производстве (усиление роли писателя в кинопроцессе) и институциональных отношениях (необходимости публикации кинотекстов – сценариев, записей фильмов, интервью кинодеятелей и т. д.). Так вырабатывалось представление о языке советского кино 1930‐х в широком смысле: оно не исчерпывалось анализом лент и включало споры о связях между искусствами и их идеологическом соподчинении.

Изученность советской (кино)критики как массива свидетельств текстоцентризма можно оценить двояко. С одной стороны, советскую культуру 1920–1930‐х годов непрерывно исследуют ученые различного профиля. Я приведу лишь работы, очевидно повлиявшие на мою собственную: [Булгакова 2010, 2015; Гройс 2013; Громов 2003; Добренко 2008; Максименков 1997; Туровская 2015; Янгиров 2011] и коллективные труды под редакцией [Добренко 2011; Фомин 2012]. Отдельного упоминания заслуживают книги о социально-бытовом измерении советской культуры [Громова 2016; Золотоносов 2013].

С другой стороны, отражение историко-культурных, эстетических и политических проблем в периодике и живых обсуждениях оказывается в фокусе этих работ не само по себе, но для достижения иных исследовательских целей. Обратный ход сделан в книгах [Паперный 2011; Юрчак 2014] и особенно [Вайскопф 2001], где предметом изучения стал сам язык большевизма, а задачи, решаемые этим языком, оказались на периферии. Такой подход я выбрал ориентиром своей работы.

Многие споры – как печатные, так и живые – были тематически хаотичны. Обсуждаемые темы могли калейдоскопически составлять разные комбинации не только на одной странице, но и в одном абзаце. Тематическая диффузность отчасти объяснима отсутствием строгой трудовой специализации – многие деятели выступали авторами и фильмов, и текстов, поэтому интенцию реплик порой сложно установить с уверенностью.

Тематическое смешение вызывала и настороженность к молодому искусству, которое, по распространенному тогда мнению, синтезировало старшие искусства: ведь кино, используя фототехнологию, заимствовало нарратив у литературы, композицию кадра – у живописи и скульптуры, внутрикадровую динамику – у театра, межкадровую и аудиальную динамику – у музыки. С такой точки зрения ясно, что кинематографу легче всего обойтись именно без литературной повествовательности, что в 1920‐х на разный лад доказали авангардисты Дзига Вертов, Вальтер Рутманн, Альберто Кавальканти, Рене Клер, Луис Бунюэль, Ганс Рихтер, Ман Рэй. Но именно тематическая смешанность и восприятие кино как синтетического искусства парадоксально подчиняли его тексту. Казалось бы, самая далекая от литературы тема специфики кино, во-первых, часто именовалась «языком кино» по аналогии с вербальностью, во-вторых, часто решалась сравнениями с литературой. Кино редко мыслилось без литературы. Это свойство есть в многомерном пересечении нюансов, часто перемежающихся, иногда противоречивых, а порой похожих до неразличения.

Реконструкцию интенций усложняет и то, что те или иные взгляды могли отстаиваться их носителями не без учета личных интересов, например финансово-бытовых или социально-статусных. Тогда творческо-производственные или теоретические воззрения могли слиться с житейскими расчетами, отступить перед ними на второй план, а то и вовсе остаться за кадром. Поэтому, разбирая эстетические дискуссии, стоит держать в уме их безутешный социально-экономический фон индустриализации в Советском Союзе: резкий приток населения в города с неразвитой или разрушенной инфраструктурой ужесточил тотальный дефицит, вызванный раскулачиванием, неурожаями, коррупцией и разладом в производстве и логистике.

В то же время власть пыталась опекать творческую интеллигенцию, помогая ей дополнительными пайками, доступом к товарам, путевками в санатории и дома отдыха, жильем и даже ссудами. В работе о повседневности 1930‐х Шейла Фицпатрик отметила:

Некоторые элитные квартиры были действительно роскошны, многие же по своим размерам и имеющимся удобствам оставались весьма скромными. Кроме того, их везде не хватало, а в столице особенно, и многие люди, которые по занимаемой должности и даваемым ею правам могли быть причислены к элите, по-прежнему жили в коммуналках [Фицпатрик 2008: 122].

Многочисленные подобные примеры жесточайшего неравенства и расслоения даже внутри привилегированных групп говорят о том, что и относительно благополучные сообщества имели множество предпосылок для эгоизма, зависти, собственничества, карьеристской вражды и недоверия.

Каждое слово – как если завтра война. Хронология

Диффузность в тематике связана и с диффузностью хронологии, которая объяснима переходностью изучаемого времени. В ходе трансформации революционно-авангардистской культуры в централизованную систему соцреализма активно и страстно проговаривались эстетические и идейные разногласия, о которых позже надолго забыли. Из ряда наблюдений и соображений ученых очевидна ключевая роль 1928–1934 годов в динамике периода [Gillespie 2000: 19–20; Добренко 2011: 145; Kenez 2001: 47; Cavendish 2013: 287; Паперный 2011: 21; Морозов 1995: 17; Youngblood 2005: 103–122]. Относительный плюрализм первого советского десятилетия сменялся сталинской централизацией и унификацией. Смена курса сказывалась и далее, с 1935 по 1941 год, когда принципы соцреализма уточнялись по инерции, без существенных изменений.

Задавая нечеткие временны́е рамки, я держал в уме не только нелокализуемость гиперобъектов по Мортону, но и классический совет Марка Блока из «Апологии истории»:

…не будем поклоняться идолу мнимой точности. Самый точный отрезок времени – не обязательно тот, к которому мы прилагаем наименьшую единицу измерения (тогда следовало бы предпочесть не только год десятилетию, но и секунду – дню), а тот, который более соответствует природе предмета. Ведь каждому типу явлений присуща своя, особая мера плотности измерения, своя, специфическая, так сказать, система счисления. Преобразования социальной структуры, экономики, верований, образа мышления нельзя без искажений втиснуть в слишком узкие хронологические рамки [Блок 1986: 104].

Ложную уверенность порой вселяют обозначения границ вслед за периодизациями, заявленными внутри исследуемой культуры ее же авторами. Например, сейчас немало споров вызывают датировки культурных революций в СССР и Китае, хотя в свое время они манифестировались властями стран.

В исторической науке давно общеприняты релятивные периодизации: после Фернана Броделя долгие и короткие века, игнорирующие или деформирующие календарное летоисчисление, успешно использовали [Хобсбаум 2004; Арриги 2006; Рауниг 2012]. А если периоды большой истории не подчиняются делению на века, то тем сложнее соотносить микроисторические закономерности с десятилетиями. В таком духе промежуток, выделенный в книге, можно назвать долгими тридцатыми.

В истории большинства стран тридцатые XX века – это предвоенное время. Так я его и называл, начиная диссертацию, ставшую основой книги, но постепенно это определение исчезло из черновиков заглавия – период утратил характеристику, остались немые цифры. 24 февраля 2022 года показало политическую ошибку в этой правке. Оправдать ее одной лишь самоцензурой под ВАК – тот самый пресловутый поиск стерильных формулировок, который и составляет всю подготовку к защите, – я не могу, ведь хорошо помню, что искренне решил убрать оценку периода ради многомерности его показа. Но есть ли здесь противоречие?

Власть всегда начинается с власти слов. Я убежден в этом так давно и с каждым днем все прочнее, что уже лень припоминать, чьи слова внушили мне эту мысль. Правители тоже мало думают о происхождении их веры в силу слова, но следуют ей регулярно: готовя войну, они перепишут законы и подавят вольнодумцев, а развязав ее, ужесточат цензуру и усилят пропаганду. В 2013 году Владимир Паперный отметил схожесть законотворчества в советских тридцатых и в современной РФ [Паперный 2013]. У этих предвоенных периодов есть и важное различие. В сталинском СССР мобилизация отразилась в культурной политике – в поиске догматично-консолидирующей эстетики и разгроме альтернативных художественных практик и концепций. В путинской РФ никто и не думал заниматься глобальной эстетикой, поскольку власть слова упростилась: достаточно контролировать медиа и изредка сажать звезд искусства, обычно под домашний арест.

Преувеличение ли свести соцреалистический проект к выработке максимально эффективного милитаристского (в терминах соцреализма – оборонного) искусства? Или – к выработке конкурентного воинствующего стиля, призванного на службу пропаганде? Это преувеличение не сильнее обобщений о рождении тоталитаризма из духа авангарда, идеологических эффектах сталинского ампира или православном субстрате большевистского волапюка. В этом смысле текстоцентризм обретал особые нотки законотворчества и репрессивности – в том смысле, с каким Михаил Вайскопф говорил о том, что СССР был отредактирован Сталиным. Так называемая в СССР творческая интеллигенция воспринимала себя следующим звеном редактуры, запущенной государством-главредом с прицелом на войну. Так весь поиск эстетики, необходимой СССР для предвоенной индустриализации, неразрывно сливался с агрессией к образу врага вне и внутри страны. Причем воинствующей должна была оказаться не только найденная эстетическая доктрина. Агрессивным должен быть сам характер и настроение поиска – от свирепо-нетерпимого тона дискуссий до заговорщицки-обличительного пафоса в статьях. В этом смысле интонация текстоцентризма в сфере культуры и, в частности, в кинокритике была так же милитаристична, как любые речевые практики в СССР того времени, а само время артикуляторы текстоцентризма осознавали предвоенным.

Текстоцентричность актуальна по сей день. Порой кажется, что на ее жизнеспособность не влияют ни рост визуальной культуры, ни снижение интереса к чтению. В РФ 2010‐х текстоцентризм вернул моду на жанр интервью, разжег ажиотаж вокруг политических Telegram-каналов и беспрецедентно популяризировал русскоязычные рэп-баттлы. В начале 2020‐х характерным признаком текстоцентризма стали пометки, которыми Минюст РФ обязал снабжать публикации авторов, названных ведомством иностранными агентами. Блоки тяжеловесного канцелярита, набранного капслоком, – что может быть менее читабельным и менее призывающим к чтению? Иноагентские плашки иллюстрируют различие, которое Эмиль Рудер проводил между читабельностью и изобразительностью в типографике, своим видом дисклеймеры будто внушают читателю: «Нас не надо читать, но мы здесь». Текстоцентричность есть и у современных отечественных кинематографистов: так, например, Александр Роднянский (Признан в РФ иноагентом) ценит точность сценариев Андрея Звягинцева: «У Андрея все кино – на бумаге» [Роднянский 2017]. Илья Найшуллер делит кино на сценарное и несценарное [Найшуллер 2017], на кинофорумах обсуждают сценарный кризис [Молчанская 2018] – почти в тех же словах, что и персонажи данной книги чуть менее века назад.

***

В главе I я прослеживаю текстоцентризм в глобальных сюжетах поиска соцреалистической эстетики – от подбора подходящих теоретических оснований в истории культуры до культа литераторов и трепетного внимания к речам вождей.

Главы II и III посвящены устным и печатным обсуждениям кинопроцесса – как самих фильмов, так и обстоятельств их производства и восприятия. Вторая глава строится вокруг требований к сценарию и обязанностей, возлагаемых на сценаристов. Третью главу составляют более абстрактные соотнесения кино и его текстовых эквивалентов: сколько экранного времени нужно на большой роман, как читать звуковой фильм, не слыша звука, и почему фотоизображение выглядит политически неблагонадежным без текста.

Глава IV движется поперек всей книге: если в трех главах я находил проявления тексто- и литературоцентризма в текстах, то в конце книги предлагаю посмотреть сцены недоверия к тексту, замеченные в фильмах.

I. Статус писателя и литературы в культуре СССР

Текстопочитание по заветам Гегеля

Подчинение искусств партийным задачам заложил еще Владимир Ленин в статье «Партийная организация и партийная литература» 1905 года. В ней же подразумевалось подчинение литературе всех искусств и организация их эстетических политик по образцу литературной.

Два ключевых документа сталинской культурной политики 1925 и 1932 годов сконцентрированы на литературе. Постановление ЦК «О политике партии в области художественной литературы» 18 июня 1925 года гласило:

В классовом обществе нет и не может быть нейтрального искусства, хотя классовая природа искусства вообще и литературы в частности выражается в формах, бесконечно более разнообразных, чем, например, в политике [Яковлев 1999: 54].

Здесь видовая соподчиненность искусств и литературы выдержана: искусство – общее, литература – частность. Но далее документ объяснял политику не в одной лишь художественной литературе, как заявлено в названии. Постановление было расценено как выжидательное устранение партии от объявления предпочтений в групповой борьбе во всех искусствах. Поэтому на киносовещании 1928 года заведующий Агитпропом ЦК ВКП(б) Александр Криницкий говорил:

Что касается нашего отношения к различным формально-художественным направлениям и течениям в кино, то здесь, несомненно, мы должны держать ту же линию, которая дана нашей партией в 1925 г. в резолюции о политике партии в художественной литературе, – мы не оказываем преимущественной поддержки ни тому, ни другому художественному направлению [цит. по: Ольховый 1929: 36–37].

Подчинение кино (частности) развитию литературы (такой же частности, выдаваемой за общее) очевидно и в резолюции, принятой по итогам партсовещания:

…следует исходить из учета специфических свойств кино и условий его развития. Линия партии в отношении художественной литературы (резолюция 1925 г.) […] применима также и по отношению к кино. […] Кино как более молодое искусство может использовать и обогатить своими специфическими художественными средствами все лучшие достижения художественной литературы [Там же: 439].

Постановление ЦК «О перестройке литературно-художественных организаций» 23 апреля 1932 года официально артикулировало положение вещей, до этого лишь додумываемое участниками процесса. Лаконизм третьего пункта об «аналогичном изменении по линии других видов искусства» [Яковлев 1999: 173] словно говорил: перенос литературной политики на другие искусства не требует внимания к их особенностям. При этом постановление носило отнюдь не узкоуправленческий характер. Реформа обосновывалась тем, что бывшие организации «тормозят серьезный размах художественного творчества». Эта формула предполагала хотя бы апофатический разговор о том, чего должно не быть в художественном творчестве, что должно его не тормозить.

С мая 1932-го, когда термин «социалистический реализм» был впервые предложен Иваном Гронским [Обеспечим 1932: 1], и до августа 1934-го, когда метод соцреализма был закреплен в уставе I съезда ССП, велась активная разработка понятия, определяющего судьбу искусства. В основном теоретизирования строили на материале литературы, по апрельскому постановлению подразумевая их распространение на другие искусства.

Перенос литературной политики на иные искусства представлялся простым, ведь в текстоцентрической парадигме именно словесность была прообразом любой интеллектуальной деятельности. Самоочевидность и аксиоматичность этой мысли регулярно проявлялась в советской критике синонимизациями литературы (части) и искусства (целого), превращением литературы в некую синекдоху искусства, наделением ее атрибутами и качествами других искусств. И, наоборот, искусства постоянно объяснялись через понятия литературности. Авторы не замечали, как называли зрителей живописи или кино читателями, читателей книг – слушателями, писателей – художниками и дирижерами, музыкантов и скульпторов – поэтами, средства литературы (слова, тропы, фигуры) – красками, нотами, рельефами. Достаточно упомянуть статью Ивана Виноградова [Виноградов 1932а], целиком состоящую из подобных контаминаций. Такие подмены часты и в критике кино. Ярчайший пример – рецензия на «Последнюю ночь» и «Депутата Балтики». Ее авторы ставили фильмы в ряд чтения, буквально – на книжную полку:

Каждое произведение подлинного, т. е. социалистического, искусства, воплощающее в художественных образах события и людей Октября, будет читаться в веках с захватывающим интересом, с волнением, во много превосходящим наши эмоции при чтении «Одиссеи» или «Фауста», комедий Аристофана или хроник Шекспира [Серьезный урок 1937: 8].

Одна из известнейших историй о советском текстоцентризме – это поведанный Константином Симоновым рассказ Александра Столпера о сталинском разгроме фильма «Закон жизни»:

…Сталин […] в своих представлениях об искусстве относился к режиссерам не как к самостоятельным художникам, а как к […] осуществителям написанного. […] Весь огонь […] беспощадной критики был обрушен Сталиным на автора сценария, на Авдеенко, а Столпер и Иванов как бы при сем присутствовали. И когда кто-то на этом разгроме обратил внимание Сталина на двух сидевших тут же режиссеров: дескать, что же делать с ними, надо, мол, покарать и их, а не только одного Авдеенко, Сталин не поддержал этого. Небрежно покрутил пальцем в воздухе, показывая, как крутится в аппарате лента, и сказал: «А что они? Они только крутили то, что он им написал». И сказав это, возвратился к разговору об Авдеенко. […] Конечно, он смотрел на создание фильмов шире […], но какой-то оттенок подобного свойства в его суждениях о видах и родах искусства все же был [Симонов 2004: 539–540].

Воспоминания Александра Авдеенко [Авдеенко 1989: 93–112] и вовсе позволяют считать разгром «Закона жизни» кампанией именно против писателя, но не против фильма. В любом случае эта часто упоминаемая история укрепила представления о вездесущности текстоцентризма в СССР 1930-х. Например, Оксана Булгакова характеризовала появление звука так:

Звук передавал «содержание» изображения. Этот синкретизм часто приводил к пренебрежению киноизображением, которое как бы не могло и не должно было иметь самостоятельной семантики в отрыве от звука. Все цензурные случаи в советском кино этого времени связаны с литературной редактурой сценария [Булгакова 2010: 98–99].

В этой характеристике проигнорированы частные случаи, когда критике подвергалось именно кинематографическое измерение лент, что, например, случилось при запрете «Строгого юноши»:

Режиссер А. Роом не только не пытался в процессе съемок преодолеть идейно-художественную порочность сценария, но еще резче подчеркнул и навязчиво выпятил его чуждую «философскую» основу и ложную систему образов [Постановление 1936: 2].

Но подобные истории действительно имели характер исключений. К тому же запрет «Строгого юноши» своеобразен еще и тем, что порочный сценарий вызвал положительный интерес после журнальной публикации и был включен в том «Избранного» Олеши, изданный в 1935‐м и перепечатанный в 1936 году [Гращенкова 1977: 140–142].

Литературу слишком часто провозглашали главенствующим искусством, чтобы перевес в ее пользу могли сбалансировать альтернативные формулировки вроде брошенной как-то Лениным Луначарскому о том, что кино – важнейшее из искусств. Частота и разнообразие превозношений литературы усложняют их отбор, либо обрекая любую выборку на неполноту, либо ставя под сомнение ее релевантность.

За одну из точек отсчета можно взять речь Юрия Либединского 1926 года. Во-первых, это часть обсуждения художественной платформы ВАПП, организации – предшественницы РАПП, многие принципы которой, в свою очередь, закрепили как основу или предтечу соцреалистических на I съезде ССП. Во-вторых, речь Либединского претендовала на идеологическую универсальность, поэтому в ней проговорено то, что зачастую упоминалось мельком, а часто и вовсе отсутствовало, – ведь зачем постоянно указывать единственно возможную систему координат, если она единственная.

В-третьих, Либединский видел задачу в формировании платформы не только ВАПП – организации влиятельной, но все же одной из многих. Писатель описывал платформы для всей пролетарской литературы и опирался на постановление «О политике партии в области художественной литературы»:

…есть мудрецы, которые говорят, что после резолюции ЦК нам не нужно никакой платформы. […] Заведомо неправильное толкование резолюции. Если партия определенно говорит, что она не может связать себя с какой бы то ни было формальной платформой, то это отнюдь не значит, что мы […] не можем сформировать тот конкретный опыт по оформлению этого содержания [Либединский 1927: 175–176].

Далее Либединский нашел в разработках ВАПП истоки постановления:

Я посмотрел почти все платформенные документы, и надо сказать, что платформа ВАПП […] является лучшей […] из числа платформ, закрепляющих опыт пролетарской литературы. Ведь ее положительные стороны были использованы как материал к резолюции ЦК [Там же: 176].

Далее писатель приступил к определению понятия искусства: «…чтобы понять специфические особенности какого-либо искусства, […] нужно охарактеризовать искусство вообще» [Там же]. Перебирая высказывания Маркса, Белинского, Льва Толстого и Плеханова, Воронского, Бухарина, Аксерольда и Авербаха, он размышлял о природе и целях искусства и заключил: «…являясь познанием общественной жизни […], оно является могущественным орудием таковой» [Там же: 180].

Либединский исходил из слов Леопольда Авербаха о «колоссальном общественном значении» литературы в классовом обществе: «Мы должны определенно сказать, что из всех форм искусства литература […] играет особенно актуальную роль […] вследствие того, что она имеет оформляющее идеологическое значение» [Там же]. На вопрос, почему именно литературные произведения «делаются средством классовой борьбы», Либединский ответил:

Суть в том материале, с которым имеет дело литература […]. Художник выражает свои идеи и эмоции через краски, ваятель – через глину, гипс, но писатель выражает свою идеологию через слово, которое само по себе, являясь продуктом общественной жизни людей, […] чрезвычайно гибко поддается идеологической обработке [Там же: 181].

Желая «иллюстрировать, до какой степени» стара его мысль, Либединский сослался на первый абзац «Разделения поэзии на роды и виды» Белинского и называл его «идеологически затуманенной гегельянством, но верной формулировкой проблемы». Взгляды и Белинского, и Либединского не затуманены, а прямо вдохновлены гегелевской эстетикой, в которой

…высшим принципом являются символическая, классическая и романтическая художественные формы, представляющие собой всеобщие моменты самой идеи прекрасного. […] Символическое искусство достигает своей наиболее адекватной действительности и величайшего распространения в архитектуре […]. Напротив, для классической художественной формы безусловной реальностью является скульптура […]. Наконец, романтическая форма искусства овладевает живописным и музыкальным выражениями в их самостоятельности и безусловности, равно как и поэтическим изображением. Но поэзия соответствует всем формам прекрасного и распространяется на всех них, потому что ее настоящей стихией является художественная фантазия, а фантазия необходима для творчества красоты, какова бы ни была форма последней [Гегель 1968: 95–96].

Более того: «Поэзия есть всеобщее искусство духа, ставшего свободным внутри себя и не связанного в своей реализации внешним чувственным материалом» [Там же: 94–95]. Именно к Гегелю восходила указанная ранее единственно возможная система координат – литературоцентризм и более широкое явление – текстоцентризм.

На полях можно отметить, что осенью 1934 года «Литературный критик» начал публикацию нового перевода Борисом Столпнером отрывков «Эстетики» Гегеля, провозглашавшей торжество колорита в живописи, симфонизма в музыке, романа в литературе. Эти черты, столь характерные для искусств в XIX веке, отверг или радикально переосмыслил модернизм, но именно их реабилитировал соцреализм. Редакция «Литкритика» досадовала на пренебрежение ленинскими заветами изучать Гегеля:

…нашими теоретиками литературы и критиками не было предпринято сколько-нибудь значительных попыток по изучению и материалистическому истолкованию такого значительного произведения Гегеля, как его «Эстетика» [Эстетика 1934: 4].

В библиотеках разных городов России я видел три экземпляра этого номера с неразрезанными страницами блока «Эстетики». При тираже в 13 000 эти цифры ничтожны, но в них – метафора общей ситуации: интерес к «Эстетике» не был повальным, поскольку не было ни желания, ни нужды знакомиться с тяжеловесной экспликацией того, что при соцреализме и так было общепринятым.

Итак, соцреалистическая эстетика возвысила литературу над искусствами вслед за Гегелем. Литература и текст были не только неким связующим эфиром любого творчества, но и находились как бы внутри, в самой ткани любых искусств, вербализируя фантазию или же являясь ею самой. Вместе с тем литература содержала любые искусства внутри себя. Об этом писал Анатолий Луначарский:

Слово, которым пользуется литература, является выразителем мыслей и оставляет предельную для человека четкость в определении содержания […]. Никто, конечно, не отрицает в литературе музыкальных сторон или […] живописного или скульптурного воздействия этого словесно выраженного образа на ваши чувства; никто не может отрицать значения, хотя бы в некоторой степени метафорически употребляемого, выражения об «архитектурности» литературных образов [Луначарский 1929: 7].

Литература и являлась субстанцией любых искусств, и сама обладала их свойствами, обретая абсолютно всестороннюю суггестивность. Ясно, что в СССР 1930‐х не могли сказать ничего подобного об ином искусстве.

Заведовавший во второй половине 1920‐х годов агитпропом в исполкоме Коминтерна немецкий коммунист Альфред Курелла переработал мысль о литературе как эссенции искусств в милитаристскую лексику:

Пролетарское искусство должно подготовить искусство социализма, который будет знать только одно искусство, части которого – архитектура, скульптура, литература, музыка и т. д. – теснейшим образом связаны […]. Писателям принадлежит заслуга […] освещения общественных проблем, связанных с искусством, и создание твердого пролетарского фронта. […] эта попытка ограничивается пока этой одной областью. […] в музыке, архитектуре, скульптуре, живописи, хореографии и т. д. преобладают мелкобуржуазные течения, то ультралевые, то […] реакционные, между тем как попытки создания пролетарского фронта […] совсем отсутствуют [Курелла 1928б: 52].

Кино не упоминается в ряду искусств. Это исправил Владимир Сутырин в споре с Моисеем Рафесом, который считал, что пролетариат еще не овладел искусством:

…нельзя же сказать, что пролетариат […] во всех видах искусства идет к гегемонии одинаковым темпом. […] в кино он движется гораздо медленнее, чем, например, в литературе и даже театре [Сутырин 1929: 36].

Критики видели в литературе ориентир для кино и в более конкретных вопросах. Статью о сценарии «Бежина луга» завершала аргументация:

…с борьбой за разрешение общей для всех искусств проблемы нового реалистического стиля […] следует посмотреть, не обедняет ли кино свои выразительные возможности излишне покорным следованием принципам театральной драматургии. […] более плодотворным и близким специфике кино окажется равнение на другие виды литературы, на крупных реалистов (Бальзак, Стендаль, Толстой), которые […] блестяще умели пользоваться и принципами монтажа, и принципами «крупного плана» [Зильвер 1936: 15].

Помимо приписывания писателям монтажа и крупного плана, важно, что кино должно равняться на другие виды литературы, но не на другие искусства. Равнение на литературу должно служить универсализации искусств, что напоминает мысли Куреллы.

Собственно кинематографический акцент в кино советский официоз ассоциировал с формализмом. На I съезде ССП повторяли, что литература должна улучшить кино и, следовательно, избавить от формалистических изъянов. Вот, например, реплики Николая Погодина:

…писатели предпочитают говорить о Чарли Чаплине, о наших плохих картинах, но забывают простую вещь, что без литературного материала, […] без грамотного языка, без художественного произведения не растут ни режиссер, ни актер, ни кино в целом. Сейчас нужен писатель в кино [Съезд 1934: 394].

Ему вторил Константин Юков – один из руководителей газеты «Кино»:

[кино] начинается с литературного произведения, с кинопьесы, которая затем переводится в наглядные, пластические кинообразы. Без полноценного художественного произведения – кинопьесы, киносценария – невозможен кинематограф как искусство. К этому, казалось бы, бесспорному положению советская кинематография пришла в результате долгой борьбы с рядом уклонов и течений […]. «Жизнь врасплох», «Фильм без сценария» и т. д. […] этой детской болезни «левизны» в кинематографе сейчас положен конец. […] Неверно представлять себе драматурга […], который не думает об идеях нашего политического сегодня, мыслит только замысловатыми ракурсами и монтажными фразами [Там же: 640–642].

Для понимания привилегированной роли писателя в творческом процессе важен пассаж Ростислава Юренева в предисловии к сочинениям Эйзенштейна. В этих строках 1964 года слышна соцреалистическая риторика 1930-х:

Эйзенштейн не легко осознавал свои ошибки. […] Он долго отрицал литературную основу кино, ограничивая роль литературного сценария «стенограммой эмоционального порыва» […] и тем самым выдвигая режиссера в единственные творцы фильма [Юренев 1964б: 40].

Ошибки Эйзенштейна объясняются отрицанием литературной основы, ведущим к диктату режиссера. Юренев был младшим очевидцем описываемых событий. И если в творчестве Эйзенштейна киновед видел помехи соцреализму, то в том же 1964 году он дал и позитивную версию событий:

Победа метода социалистического реализма и освоение новой звуковой техники хронологически совпали случайно. Однако в процессе живого развития искусства они […] слились воедино. Новые выразительные средства […] укрепили творческие связи кино с литературой и театром, позволив мастерам киноискусства опираться на великие реалистические традиции [Юренев 1964а: 190].

Успех киносоцреализма открыто объяснялся базированием на литературе с помощью зазвучавшей речи.

Требования ориентации на литературу иной раз проявлялись комично. Иосиф Гринберг хвалил фильм Герасимова:

В «Комсомольске», как и в других лучших наших фильмах, бросается в глаза хорошая, нужная «литературность». Если в «Чапаеве» […] взята за образец одноименная книга Фурманова, то в «Комсомольске» в качестве примера использован роман типа «Разгрома» Фадеева – героем является здесь коллектив [Гринберг 1938б: 213].

Нужная литературность – это использование книги Фурманова как ориентир для фильма. Но когда нужной литературностью Гринберг назвал «использование романа типа „Разгрома“ Фадеева» и пояснил аналогию сюжетным сходством «Разгрома» и «Комсомольска», невозможно понять, что подразумевалось под «нужной литературностью».

Литература выступала не совокупностью эстетических качеств и творческих методов, присущих ей как виду искусства, но сложной идеологемой, в которой писатель – носитель особой мудрости, властитель дум. Здесь уже не важна специализация литератора – драматург ли он, прозаик или поэт. Литература была своеобразной лакмусовой бумажкой для любых искусств, писатель же – наставником и эталоном.

Писателя часто изображали командиром в начале 1930-х – во время мощного всплеска милитаристской риторики. Один из тезисов кампании оборонного искусства – необходимость агитации в кино – Александр Новогрудский выводил из завершившегося дела «Промпартии», «рассчитанного на провокацию новой антисоветской войны» [Новогрудский 1930: 14]. Назвав обстановку с военным кино неблагополучной, критик возложил единственную надежду на киносекцию ЛОКАФ:

Кинематографии нужен как воздух творческий молодняк, крепко связанный с Красной армией и знающий ее нужды и запросы не по энциклопедиям и журнальным статьям. Поэтому […] в Центральном доме Красной армии организуется база для подготовки новых военных сценаристов из красноармейцев и командного состава. […] Кино-ЛОКАФ […] должен перенести в кинематографию лучшие традиции и методы работы Красной армии, ее железную дисциплину и четкость в выполнении оперативных планов [Там же: 15].

Призыв локафовцев в кино стал вариацией лозунга «писатели – в кино». Во многих публикациях [Бродянский 1932; Внимание 1932; Соколов 1932; Шумский 1932] преобладала армейская риторика. В наборе мобилизационных штампов часто сетовали на оторванность кинематографистов от жизни и военного дела. Неизменным рефреном звучала уверенность в том, что обращение к опыту и помощи членов ЛОКАФ является панацеей.

Литературоцентризм в лицах: Горький и Пушкин

Образ писателя-командира имел и более конкретные персонификации. Как и в позднейшем лозунге, литературоцентризму следовало быть с человеческим лицом. Эту тенденцию отразил Лабори Лелевич (работавший под псевдонимом Г. Лелевич) в статье к пятилетию смерти Дмитрия Фурманова:

…не только увлекательный материал, разработанный Фурмановым, поучителен. Образ самого писателя должен быть приближен к широчайшей массе читателей. […] Фурманов – партийный работник, Фурманов – боевой комиссар, краснознаменец, Фурманов – писатель, Фурманов – товарищ, человек […] но прежде всего он был профессионалом-революционером в ленинском смысле этого слова. В этом разгадка той естественности, с которой он сменил саблю на перо. […] При первой надобности он так же естественно снова сменил бы перо на саблю [Лелевич 1931: 145].

Профессионал-революционер, которому перо и сабля суть одно орудие, различающееся лишь применением в мирное или военное время, – это и есть идеальный образ писателя, который, в свою очередь, был примером и для читателей, и для деятелей других искусств.

Возвышенный образ писателя воспринимался иными литераторами с нескрываемым сарказмом. В учебно-методической статье «Как не надо писать стихи» Виктор Жирмунский размышлял о том, какие цели ставят молодые авторы, обращающиеся в литературную консультацию (о рубрике «Литучебы» и читателях, связывающихся с журналом в первой половине 1930‐х, см. [Вьюгин 2013]). С тактичной иронией перечисляя адресантов, столь разных по уверенности в своем писательском таланте, Жирмунский замечал: «…поэтическое призвание, поэтическая слава представляются нередко в старинном романтическом ореоле, совершенно несоответствующем нашим трудовым будням» [Жирмунский 1931: 96].

Противоречие романтического образа культурной политике СССР заострили рапповцы, критикуя группу «Перевал» и взгляды Александра Воронского. Главный идеолог РАПП Леопольд Авербах выступал

против тех, кто пропагандирует теории о писателе – жреце и медиуме […]. Это борьба против воронщины, […] которая проповедует некритическую учебу у классиков вместо учебы в практике и для практики классовой борьбы [Авербах 1931: 147].

На первом пленуме ЦС ЛОКАФ в 1931 году Авербах атаковал и другие позиции групп и теоретиков. Выступление венчала расплывчатая попытка позитивной программы, где единственным отчетливым фрагментом оказалась фигура Горького, представшего в образе писателя-наставника, носителя творческой сознательности:

Самое умное произведение последних лет, «Жизнь Клима Самгина» М. Горького […] – это произведение, которое дает очень много для творческой учебы наших пролетарских писателей […]. «Жизнь Клима Самгина» учит нас идти не по пути воронщины или лефовщины, а по пути постановки больших и трудных задач [Там же: 155].

Уже после первой поездки Горького в СССР летом 1928‐го отношение советской прессы к писателю начало смягчаться. В кинопублицистике эта тенденция проявилась в том, что приписываемый Горькому вариант статьи «Синематограф Люмьера» (независимо от его реального авторства и происхождения) был известен публике 1920‐х и, более того, стал штампом. Речь об этих якобы горьковских строках: «Это не жизнь, а тень жизни, и это не движение, а беззвучная тень движения […]. И вдруг […] на экране появляется поезд. […] Но это тоже поезд теней» [Горький 2020].

Отзвук этих образов есть у документалиста и мультипликатора Павла Шмидта, размышляющего об исследовательском и образовательном потенциале кино в естественной науке. Перечислив положительные моменты, Шмидт заключил:

Не следует […] признавать его универсальным образовательным средством и мечтать о «кинематографическом университете» – кинематограф дает на экране всего лишь тень жизни, а не ее самое! [Шмидт 1929: 29].

Влиятельный киночиновник Юков быстро уловил тренд. В статье «Творчество Горького на экран!», занявшей первые 18 (!) полос № 17–18 «Пролетарского кино» 1932 года, Юков не оставлял сомнений с первых строк:

Горький – это тот авторитет, у которого учились, учатся и будут учиться лучшие творческие силы литературы и искусства. […] Мы имеем литературу Горького – с ее кадрами лучших писателей Советского Союза, поставившими себе задачу: «быть, как Горький» – так же работать, так же быть носителем идеологии своего класса, заражать своим примером строителей социализма [Юков 1932: 1].

Замечая, что кинематографисты еще только «двинут широкою волною к Горькому», Юков осознавал, что ожидаемое движение станет модой:

Случайные элементы, накинувшиеся на Горького только как на сенсацию, отпадут, останутся серьезные творческие силы, поставившие своей задачей – перенести творческие традиции Горького в кино [Там же].

На них Юков и надеялся: «Сценаристы, режиссеры, критики-киноведы должны будут заняться тщательным изучением […] Горького» [Там же]. Юков своеобразно отнесся к кинопрофессиям, достойным Горького: из четырех указанных лишь режиссер в строгом смысле кинематографист, так как и сценаристы, и критики, и киноведы работают с текстами. Юков не призывал изучать Горького ни актеров, ни операторов, ни монтажеров, звукоинженеров, осветителей, декораторов, гримеров и т. д., – вероятно, все они считались лишь техническими исполнителями.

Юков повторял общие места о противоречиях между литературой и кино и их взаимодействии и поверхностно разобрал три горьковские адаптации. Все это понадобилось автору для вывода, который мог следовать сразу, так как он не основан ни на чем, кроме политических мотивов: «Горький должен явиться своеобразной „творческой платформой“ советской кинематографии» [Там же: 18]. Периодика отозвалась россыпью од Горькому, и все они походили на заявление драматурга Георгия Белицкого: «Свои истоки наша кинематография берет в пролетарской литературе, и прежде всего в творчестве М. Горького» [Белицкий 1935: 148].

Призыв в кино Горького нуждался в исторической основе, которой не было, значит, ее требовалось сфабриковать. Мифотворчеством занялся Вениамин Вишневский:

Лет пять-шесть назад […] Горькому почему-то приписывались консервативные взгляды и отрицательное отношение к кино. Было это, разумеется, результатом ряда недоразумений и плодом досужих фантазий людей, не потрудившихся дослушать и понять Горького и разглядеть его подлинные взгляды на «самое важное изо всех искусств» [Вишневский 1932: 17].

Главным недоразумением, почему-то породившим досужие фантазии, была известнейшая статья Горького «Синематограф Люмьера», напечатанная в «Одесских новостях» 6 июля 1896 года, то есть спустя всего полгода после первого публичного киносеанса братьев Люмьер. Отсутствие исторической дистанции не смутило Горького в его категоричности:

И этот беззвучный смех, смех одних серых мускулов на серых, трепещущих от возбуждения лицах, – так фантастичен. От него веет на вас каким-то холодом, чем-то слишком не похожим на живую жизнь. […] Страшно видеть это серое движение серых теней, безмолвных и бесшумных. Уж не намек ли это на жизнь будущего? Что бы это ни было – это расстраивает нервы. Этому изобретению […] можно безошибочно предречь широкое распространение. Настолько ли велика его продуктивность, чтобы сравняться с тратой нервной силы; возможно ли его полезное применение в такой мере, чтоб оно окупило то нервное напряжение, которое расходуется на это зрелище? […] …это тем более важный вопрос, что наши нервы […] все менее сильно реагируют на простые «впечатления бытия» и все острее жаждут новых, острых, необыденных, жгучих, странных впечатлений. Синематограф дает их: и нервы будут изощряться с одной стороны и тупеть с другой; в них будет все более развиваться жажда таких странных, фантастичных впечатлений, какие дает он, и все менее будут они желать и уметь схватывать обыденные, простые впечатления жизни [Горький 1953г: 244–245].

Резкий вердикт, основанный на текстоцентрическом неприятии нового искусства, удовлетворил Горького: вплоть до 1931 года он не переосмыслял свой приговор кино, более 30 лет упоминая его лишь вскользь и пренебрежительно. Вряд ли Вишневский не знал этого, но он убеждал читателя в том, что досужие фантазии «давно уже разоблачены – в особенности теперь – самим юбиляром, собирающимся подарить советской кинематографии сценарий звуковой фильмы „Преступники“» [Вишневский 1932: 17]. Вишневский беспокоился, что

…отсутствие печатных высказываний Горького о кино, неверные сведения о его взглядах на кино и просто неосведомленность советской общественности […] мешают нам правильно определить, каким путем пришел Горький к непосредственной работе в кино. […] Во взаимоотношениях Горького и кино на первый взгляд много неясного, недоговоренного, противоречивого, а если заглянуть вглубь истории, много несправедливо и подчас оскорбляющего Горького [Там же].

Вишневский назвал свою статью первой попыткой решения проблемы, поэтому не смутился построить ее из апокрифов и авторских догадок. Наиболее яркий пример:

Другой факт […], относящийся к 1920 году, говорит о том, что Горький продолжал интересоваться судьбами советской кинематографии […] какой она должна быть. Возможно, Горький даже имел беседы на эту тему с Лениным; по крайней мере, мы знаем, что вообще беседы на тему о кино у Горького с Лениным были [Там же: 21].

В 1935 году Горький сам принялся приобщать к литературе кино и другие искусства. На совещании писателей, композиторов, художников и кинорежиссеров он сказал:

Люди привыкли обращаться с литературным материалом, – я в данном случае говорю не только о кино, но и о театре, – с пьесой или со сценарием так, как столяр с доской. Конечно, краснодеревец-столяр из простой доски может сделать прекрасную вещь. Но […] литератор-то немного больше знает, чем режиссер: у него поле зрения шире, у него количество опыта больше, он более подвижный в пространстве человек, а часто режиссер работает в четырех стенах театра и знать ничего не хочет, кроме сцены. Я говорю это не в укор кому-нибудь, а просто констатирую факт [Горький 1953б: 438–439].

Убеждение в том, что литератор всегда на шаг впереди, естественно для носителей текстоцентрической парадигмы. Было бы странно, если бы люди письменной культуры, по Маклюэну, подчиняющей любой процесс линейности как книжной строке, видели знатоком жизни кого-то иного, нежели литератора.

И все же советский литературоцентризм имел некоторые особенности. Одна из них – писатель мыслился мудрым и простым человеком одновременно. Горький идеально соответствовал этому требованию. Обсуждая сценарий Екатерины Виноградской «Анна», историк литературы и библиограф Георгий Залкинд обращался к автору:

Тебе хотелось поднять вещи на большую философскую высоту. 29-летний Афиногенов пытается создать философию на театре, а тебе хотелось создать философию на кино. Но Горький, которому три раза по 29 лет, создавая простые вещи, как «Егор Булычев», без желания ставить философию в вещь, сделал действительно философскую вещь [Виноградская 1933: 278–279].

В глаза бросается увеличение горьковского возраста: видимо, для Залкинда Горький был старше Афиногенова (а значит, и сильнее, как драматург, и просто мудрее) не в два, как это было в действительности, а именно в три раза. Оратора поддержал кинодраматург Николай Оттен: «Залкинд верно сказал, что Горький талантливее Афиногенова. Это не требует доказательства, но заставлять всех работать в манере Горького – нелепое занятие. Кинофилософия тоже хорошая вещь…» [Там же: 285], но ясно, что предпочтительнее горьковская простота. Простота возводилась в ранг завета:

…учась у Горького, наши драматурги должны видеть перед собой его немеркнущий […] образ художника, напряженно, страстно и неутомимо изучавшего жизнь […]. Горький научил советских драматургов писать просто, ясно и, главное, убежденно. […] …все ошибки […] происходят оттого, что драматурги эти отступают от […] замечательных заветов, которые были им оставлены великим художником пролетариата [Куприянов 1938: 14].

Схожим образом Горький вдохновлял и обычных граждан; стахановка Дроздова сообщала: «Книги Горького воодушевили меня – хотелось лучше работать, добиваться новых и новых производственных показателей» [Читатель 1937: 65].

Подобное отношение к Горькому аналогично тому, что в бóльших масштабах происходило с культом Пушкина. О его причинах Евгений Громов писал в книге «Сталин, искусство и власть»:

В дни семинарской юности Сталина императорская Россия торжественно отметила столетие со дня рождения Пушкина. Тогда из него делали убежденного защитника самодержавия и православия. Теперь подошел другой юбилей – […] гибели поэта. По прямому указанию вождя была развернута грандиозная юбилейная кампания […]: Пушкин – истинно русский гений, желавший видеть свою страну великой и единой под российскими знаменами. […] кремлевский правитель проявил незаурядное политическое, идеологическое чутье. Для русского народа Пушкин – не просто гениальный писатель, он его живая и проникновенная любовь, можно сказать, символ нации. Славя его, Сталин идеологически укреплял режим, завоевывал симпатии русского народа и его интеллигенции [Громов 2003: 327].

Пушкинский культ 1930‐х подробно исследовал Джонатан Брукс Платт; в его книге в данном контексте особенно важны главы 4 и 5 о реализации идеологической и эстетической программ юбилея в живописи, художественной литературе и кино [Платт 2017: 208–319].

Культы Пушкина и Горького тесно связаны и структурно схожи. Обе фигуры позволяли обосновывать непререкаемым авторитетом любое суждение на любую тему. В глазах советских литераторов Пушкин, как и Горький, учил доступности широким массам. Например, бывший «перевалец», интуитивист Абрам Лежнев рассуждал о величавой простоте соцреализма:

…сейчас для нас простота – это, прежде всего, максимальная раскрытость. Не искусство-ребус […]. Не символисты, сделавшие из глубин и бездн профессию, готовые скорее имитировать глубину, чем сознаться в простоте замысла, но Пушкин, у которого она становится как бы незаметной с первого взгляда и доходит до сознания естественно, «нечаянно», сама собой. В раскрытости – залог демократизма [Лежнев 1936: 211–212].

Владимир Ставский, рассказывая о IV пленуме правления ССП, назвал доклад Тынянова «победой живого Пушкина над элементами формализма в русской советской литературе» [Ставский 1937: 277]. После очередного показа «Чапаева» Владимир Киршон, один из ярых борцов с формализмом, противопоставлял фильм Васильевых «формалистическим порханиям» вроде лент Довженко и заявлял:

…для нас, писателей-драматургов, сценаристов, собравшихся здесь, есть прекраснейший пример учебы […] у классического наследства. В этом фильме […] есть какая-то совершенно замечательная простота, которая роднит этот фильм с произведениями классиков. Если хотите, когда я смотрел «Чапаева», мне все время хотелось сравнивать это произведение с Пушкиным, именно с пушкинскими вещами хотелось мне сравнивать эту эпопею. Это действительно художественная простота, замечательная четкость, скупость и вместе с тем поэтичность каждого образа [Чапаев 1934: 9].

Этот фрагмент – единственное сокращение при публикации доклада в сборниках Киршона 1962 и 1967 годов [Киршон 1967б]. Редакторы тактично изъяли авантюрные сравнения с Пушкиным, вообразимые лишь в рамках пушкинского культа – компонента сталинской идеологии. После XX съезда эти аналогии, подразумевающие насквозь ангажированное понимание Пушкина, утратили основу.

Но в 1934 году аналогии Киршона встречали горячую поддержку. Например, от комбрига Ивана Кутякова:

…удачным выражением тов. Киршона является то, что этот фильм […] он сравнил с Пушкиным. Ведь «Борис Годунов» Пушкина по сей день идет у нас на сцене. Мне кажется, «Чапаев» будет через сто лет иметь ценность для нашей страны, для всего человечества нашей страны […]. Он имеет историческую ценность, как «Борис Годунов» […] не теряет своей ценности. Эта мысль очень удачна. И эта мысль, товарищ Киршон, мне пришла в голову после того, как вы ее высказали (смех) [Чапаев 1934: 24].

Обращения к «Борису Годунову» поясняют соцреалистические поиски ориентиров в классике. В 1935 году комментаторы Пушкина определяли его классовое мышление однозначно: «В пушкинской трагедии поставлены две большие социально-политические проблемы, которые интересовали Пушкина в течение […] жизни: 1) правящие классы и народ и 2) царь и боярство» [Винокур 1935: 478]. Пушкин – образец изображения идей классовой борьбы. А раз фильм «Чапаев» достойно изображал классовую борьбу, этим он автоматически наследовал Пушкину.

Оперирование Пушкиным помогало разработке важного критерия соцреализма – народности. Народность понималась двояко: либо как доступность массам, либо как стилистическое наследование традициям национального искусства; часто два понимания поддерживали друг друга. О народности Пушкина говорил Платон Керженцев на диспуте о формализме в кино 3 марта 1936 года:

Недаром крупные гении литературы, любое гениальное имя композитора всегда органически связано с источниками народного творчества. […] это Пушкин, Бетховен, Моцарт, Шуберт, Чайковский. […] Пушкин, который принял сочиненные Мериме «Песни западных славян» за подлинные, – он сумел сам написать ряд песен, которые действительно уже сами западные славяне могли принять за свое собственное народное творчество, до такой степени Пушкин, даже пользуясь фальсифицированным материалом, сумел интуитивно, благодаря своим колоссальным знаниям в народном творчестве […], написать народные песни народа, которого он близко не знал, но которые были совершенно в духе народного творчества написанные [Диспут 1936: 68].

Это понимание народности объясняет появление псевдофольклорных произведений о вождях коммунизма на разных языках народов СССР (о методах работы со сказителями см. [Иванова 2002]).

Оды Пушкину возвышали и критику, помогающую понимать гения. Здесь использовался Белинский, к которому советская критика обращалась и без юбилея:

Мы целостно принимаем […] наследие величайшего гения русского народа. Проблема выяснения сущности пушкинского творчества – одна из самых актуальных задач советского литературоведения. […] мы должны не забывать, каким глубоким […] явилось то разрешение проблемы Пушкина, которое принадлежало Белинскому [Мордовченко 1936: 248].

Поэтому «одиннадцать статьей Белинского о Пушкине 1843–1846 годов явились эпохой не только в истории истолкования пушкинского творчества, но и русской критики вообще» [Там же: 247].

Армейский заголовок одной из передовиц «Пушкинские дни – смотр советских культурных сил» настраивал на мобилизованность. После перечня международных мероприятий объявлялось:

Только фашистские страны обошли молчанием столетие со дня смерти Пушкина. Фашизм глубоко враждебен интернациональным успехам культуры. […] Если бы Пушкин имел несчастье родиться в фашистской Германии, его произведения были бы сожжены, фашистская «наука» причислила бы его к «низшей расе» за примесь «неарийской», африканской крови. […] Будучи демонстрацией подлинно общечеловеческой культуры, этот юбилей тем самым явился и антифашистской демонстрацией [Пушкинские дни 1937: 2].

О том же говорил Андрей Платонов:

Есть лишь одна сила, столь же противоположная […] фашизму, как и Пушкин, это – коммунизм. […] Коммунизм […] без Пушкина, некогда убитого, […] – не может полностью состояться [Платонов 2011: 102].

Пушкин являлся мерилом, которым оценивались произведения или авторы; в этом смысле он был олицетворением литературоцентризма. Более того, его связывали как с большевистской революцией, так и с соцреализмом и, в частности, с Горьким. «Большевик» – о рубеже XIX–XX веков:

И если все же Пушкин и тогда прокладывал своими произведениями путь к читателю, […] если он пленил талантливого мальчика Алексея Пешкова, впоследствии великого пролетарского писателя […], то […] потому, что творчество Пушкина носило глубоко прогрессивный характер. […] Ни царская цензура, ни буржуазная фальсификация не могли […] скрыть от народа подлинного Пушкина. […] Творениями Пушкина зачитывались […] рабочие-большевики – впоследствии виднейшие руководители ВКП(б) […]. Наша партия […] раскрыла подлинный облик поэта и тем сделала его близким народу [Пушкинские дни 1937: 3].

Логика «Большевика» игнорирует линейность истории: с одной стороны, Пушкин питал истинно русско-народную и прогрессивную культуру, вдохновлял революционеров и будущего соцреалиста Горького. С другой стороны, именно революционеры, соцреалисты и, в частности, Горький открыли в Пушкине все народно-прогрессивное, освободив поэта от чуждых масок консерватизма. Эта двусторонняя логика напоминает обратимые схемы текстоцентризма. Согласно порождающей модели, Пушкин был тем вдохновляющим словом, лежащим в начале всего. Согласно схеме завершения, историко-политические знания, обретенные в революции, идеально подходили для переоткрытия Пушкина.

Этот амбивалентный образ литератора и был идеализирован: прогрессивный писатель должен воодушевлять партию, но только партия дает ему возможность быть истинно прогрессивным и воодушевлять. Поэтому в пушкинском наследии единственной корректировке подлежали романтические идеи автономии творца. Правда, делались они робко и до 16 декабря 1935 года, когда появилось специальное постановление ЦИК СССР о пушкинском юбилее. Так, например, накануне I съезда ССП «Вечерняя Москва» заявляла:

Исчез старый тип художника, который повторял пушкинские слова: «Ты – сам свой высший суд». Советский писатель дорожит судом читателей, ибо они одновременно являются героями его произведений [Рапорт 1934: 1].

Итак, Пушкин и Горький воплощали образ идеального писателя в двух различных эпохах. Платонов писал:

Когда послепушкинская литература, заканчиваясь Толстым и Чеховым, стала после них вырождаться в декадентство, народ резко «вмешался» и родил Максима Горького – линия Пушкина сразу была восстановлена. Горький начал собою третий период русской (советской теперь) литературы, – если первым периодом посчитать Пушкина, а вторым – всю большую послепушкинскую группу писателей [Платонов 2011: 108–109].

Историю русской литературы Платонов располагал меж двух писателей, один из которых был прогрессивен вопреки царскому строю, другой – благодаря революции и партии. Горький был эталонным образом писателя и судьей культурной политики потому, что наследовал высочайшему авторитету – Пушкину. Для искусств и, в частности, кино это вело к серьезной медиально-творческой проблеме: им предъявлялись мерки литературы, поскольку сопоставимых с Пушкиным и Горьким звезд от других искусств рекрутировать никто не собирался.

Вожди и их учение – основа советской эстетики

Одним из важных принципов соцреализма была политизация художественного поля, во многом наследующая авангарду, но в нюансах абсолютизирующая зависимость искусства от политики. Этот процесс Борис Гройс обобщил в «Коммунистическом постскриптуме»:

Я буду понимать под коммунизмом проект, цель которого – подчинить экономику политике, с тем чтобы предоставить последней суверенную свободу действий. Медиумом экономики являются деньги. Экономика оперирует цифрами. Медиумом политики является язык. Политика оперирует словами – аргументами, программами, резолюциями, а также приказами, запретами, инструкциями и распоряжениями. Коммунистическая революция представляет собой перевод общества с медиума денег на медиум языка. […] Критика капитализма и сам капитализм оперируют разными медиа. И поскольку капитализм и его дискурсивная критика медиально гетерогенны, им не дано встретиться. Только критика коммунизма задевает общество, на которое она направлена. Следовательно, необходимо сначала изменить общество, вербализировать его, дабы затем могла осуществляться его осмысленная и эффективная критика [Гройс 2007: 7–10].

Здесь Гройс (похоже, намеренно) допускает неточность. Все левые мыслители, начиная с Маркса, видели в капитализме именно идеологию, которой надо найти альтернативу. Раз капитализм есть идеология, то он автоматически вербален; будь капитализм чем-то невербальным, противопоставить ему альтернативную идеологию (то есть иную вербальность) было бы невозможно, точнее, так же абсурдно, как противопоставлять вербальность природе. Вероятно, Гройс допустил это смещение для того, чтобы продемонстрировать различие в маскировке вербальности капиталистической идеологии и акцентуации вербальности в идеологии коммунистической.

Вне зависимости от гройсовского сравнения идеологий капитализма и коммунизма роль идеологических текстов в Советском государстве вряд ли вызывает сомнение. Поэтому критика искусств и периодика в целом были призваны разъяснять и адаптировать тотальные, абстрактные и подчас противоречащие властные распоряжения.

Но в начале 1930‐х годов были возможны разноречия. Позиция власти была ясна: работники культуры обязаны быть политически грамотными. Журнал «Кино и жизнь» утверждал:

Нашим работникам нужно не обособляться от политики и литературы, […] нужно воспринять лучшие традиции политической борьбы и общественной роли литературы. Поменьше […] заумных рассуждений, побольше научного анализа, марксистского изучения действительности [Подготовка 1930: 1].

В заметке за подписью «И. Н., рабочий ф-ки Межрабпомфильм» говорилось:

Работники, производящие агитационный и пропагандистский продукт (которым является фильма), должны […] понимать задачи […] советской власти. […] Если же сами […] не захотят учиться, им надо сказать […] твердо: «Вы находитесь в стороне от политической жизни. И вы неминуемо останетесь в стороне от художественного творчества, в стороне от кинематографии» [И. Н. 1930: 2].

Заметку сопровождал шарж: кинематографисты, согнувшись под книгами вроде «Искусство монтажа» и «Техника кинотрюка», шли в дверь с табличкой «Школа политграмоты первой ступени».

Если к партийности на производстве печать относилась серьезно, то об обратном явлении – кино как инструменте политработы – в начале 1930‐х могли писать пренебрежительно, как, например, о дворцах культуры Донбасса: «На первом плане системы „воспитательной работы“ дворца – кино, самое легкое и выгодное из всех средств художественно-воспитательной работы» [Виноградов 1932б: 61]. Автор ознакомился с календарным планом, саркастически подчеркнув слово «работа», и заключил, что показа фильмов недостаточно: «…кинопостановки […] безусловно нужны в непосредственном сочетании и подчинении воспитательной работе» [Там же]. Сарказм автора об именовании кинопросмотра работой можно сравнить с тем, как, согласно Льву Аннинскому, воспринимали «Как закалялась сталь»: «Эту книжку читали не так, как обычную литературу. Недаром и слово-то употребляли другое: не читали, а „прорабатывали“» [Аннинский 1971: 20].

Пренебрежение кино стало немыслимо после письма Сталина «О некоторых вопросах истории большевизма». Современные историки единодушны в оценках:

Письмо Сталина в редакцию журнала «Пролетарская революция» вызвало огромный резонанс в исторической науке и политической жизни конца 1931 – начала 1932 г. […]. Ряд историков подчеркивают, что письмо явилось «поворотным рубежом в развитии исторической науки»; другие видят в нем лишь усиление и консолидацию уже происходивших процессов [Бранденбергер 2014: 61].

Советская критика восприняла письмо Сталина как сигнал к действию, но не разобралась, к какому именно. Поэтому журналы «На литературном посту» и «Пролетарское кино», отвечающие за связь искусств с повесткой, отреагировали передовицами из дежурных штампов о преодолении отставания литературного движения от социалистического строительства [Письмо 1931], повышении идейности сценариев [Наступление 1932] и очищении от формализма и документализма [Мы 1932] и т. п.

23 апреля 1932 года партия объявила литературную политику, автоматически транспонируя ее принципы на политики других искусств. В 1932–1933 годах начались регулярные контрольные просмотры фильмов членами политбюро – сначала в Кинокомитете в Малом Гнездниковском переулке, позже – в организованном в Кремле кинозале. Руководитель ГУК Борис Шумяцкий не сразу понял значимость просмотров и стал конспектировать их лишь в мае 1934-го. Константин Симонов вспоминал:

Сталин ничего так не программировал […], как будущие кинофильмы, и программа эта была связана с современными политическими задачами, хотя фильмы, которые он программировал, были почти всегда […] историческими [Симонов 2004: 539].

Параллельно с этим в работе над историей ВКП(б) крепла тенденция к замене истории идеологией. В редакционной статье «Правды» 7 марта 1935 года утверждалось:

Изучение истории партии должно быть увлекательной, полной революционного вдохновения работой по усвоению боевых дел большевистской партии. Только такое изучение будет воспитывать коммунистов (цит. по: [Бранденбергер 2014: 165]).

В 1938 году все были уверены: «…никто уже не мыслит создания художественного произведения, достойного нашей великой эпохи, без углубленного усвоения учения Маркса – Ленина – Сталина» [Искусство 1938: 2]. Так в центр культуры ставились уже принципы не литературы, но идеологии, выраженные в догматических текстах; это расширяло явление литературоцентризма до текстоцентризма.

Пример интеграции искусства и политики есть в отзыве о «Выборгской стороне». После фразы «герой трехтомного кинематографического романа» следовало:

…сейчас, когда миллионы людей вдумчиво работают над «Кратким курсом истории партии», трудно переоценить высокую воспитательную роль трилогии о Максиме, как материала для индивидуального изучения опыта большевизма. Трилогия о Максиме – правдивое «наглядное пособие» по многим главам истории партии [Мессер 1938а: 4].

Кино открыто называется иллюстрацией (отнюдь не художественных) текстов. Статья Раисы Мессер напоминает слова некоего Чепуркина на совещании пропагандистов Москвы и Ленинграда об изучении истории ВКП(б), проводимом при участии Сталина и Жданова:

Важное значение в связи с изучением этого «Краткого курса» приобретают и кинокартины. […] специально по каждой теме должна быть кинокартина. Если я в порядке проработки учебника посмотрю ту или иную картину, я гораздо лучше усвою материал. […] возьмите такие картины, как «Юность Максима», «Возвращение Максима», «Ленин в Октябре» и целый ряд других [Бранденбергер 2014: 444].

«Большевик», вместе с «Правдой» начавший в сентябре 1938 года публикацию «Краткого курса», в предисловии подчеркивал, что этот труд «не является учебником обычного типа. Это – учение большевизма, а не учебник. В этой замечательной книге сконцентрирован и дан в обобщенном виде весь гигантский исторический опыт большевистской партии» [Оружие 1938: 1].

Раз речь заходит об учении, как обойти вниманием главных его носителей?.. Тезис «вожди – лучшие литераторы» развивал видный организатор журналистского образования Петр Хавин:

Большевистская публицистика […] дает пример большевистского стиля в литературной работе. Молодые писатели […] должны помнить то ответственное значение слова литератор, которое вложил […] Ленин, когда […] в графе с вопросом профессия ответил литератор. На лучших образцах большевистской публицистики – сочинениях Ленина и Сталина – советские писатели должны учиться ответственному отношению к каждому слову [Хавин 1934: 75–76].

Тут же Горький подытоживал литературный спор с Александром Серафимовичем о Федоре Парфенове апелляцией к высшему авторитету:

Нам нужно вспомнить, как относился к языку Владимир Ленин. Необходима беспощадная борьба за очищение литературы от словесного хлама, борьба за простоту и ясность нашего языка, […] без которой невозможна четкая идеология [Горький 1934: 7].

В текстах Ленина Горький подсвечивал те же качества, которые иные критики восхваляли в нем самом и в Пушкине.

Тексты Ленина позволяли реконструировать образ вождя в том смысле, в котором о подобных практиках чтения мог говорить Николай Федоров, рассуждая о воскресительной памяти. Критик и редактор Федор Левин писал в связи с фильмом «Ленин в Октябре»:

Когда перечитываешь XXI том сочинений Ленина, его статьи и записки, относящиеся к октябрю 1917 года, поражаешься великой […] мудрости Владимира Ильича […]. В каждой строчке его статей чувствуется огромное революционное чутье, с каким Ильич разгадывал замыслы контрреволюции […]. Как ни мало материалов, относящихся к тем годам, […] но из этих […] материалов ярко вырисовывается колоссальная роль Ленина в октябрьских событиях [Левин 1938б: 135–136].

Автор добавлял: «…создание образов Ленина и Сталина в социалистическом искусстве является заветной мечтой всякого большого художника» [Там же: 135]. Съемка историко-биографических фильмов – очевидный путь к мечте; до «Ленина в Октябре» были художественный «Октябрь» Эйзенштейна и документальные «Три песни о Ленине» и «Колыбельная» Вертова. Но именно с фильма Михаила Ромма началась череда одобряемых властью картин о руководителях партии, во многом потому, что с появлением звукового кино образы вождей могли усиливаться и актуализироваться произносимыми ими идеологическими текстами.

Виктор Шкловский писал о «Ленине в Октябре» так: «…хорошо построен эпизод с солдатом, который диктует Декрет о земле. В этом эпизоде непосредственно Ленина нет, но […] присутствует Ленин как тема» [Шкловский 1938: 265]. Человека заменяют его идеи, по сути – слова декрета, идеология, текст. Но ярче всего воскресительная функция текстоцентризма проявилась в рассказе Погодина о работе над пьесой «Человек с ружьем»:

Я обратился к самому Ленину – к его сочинениям. Я стал их читать […] по-особому […]. Я хотел за его строчками найти драматический дух фигуры, найти Ленина, почувствовать Ленина […]. Дальше я прочел 48 названий книг об Ильиче […]. Я тонул в материалах, но они не давали мне полного представления об образе Ленина. […] В книгах много путаницы, пристрастия, противоречий. […] Как-то так получилось, что из всех книг о Ленине последней я прочитал книгу товарища Сталина. Это даже не книга, а маленькая брошюра, страниц пятнадцать. И тут […] подтвердилась положение, что только гений может по-настоящему говорить о гении. Эта книга, после всего прочитанного, меня действительно укрепила. Конечно, вся предыдущая работа не пропала даром […]. Но только после книги Сталина я успокоился. Как будто Сталин подошел ко мне и сказал: «Смотри, нужно делать так-то и так; все – просто» [Погодин 1938: 125–126].

Рассказ Погодина представляет собой вариацию известного лозунга «Сталин – это Ленин сегодня»: учение Ленина невозможно понять вполне без текстов Сталина.

Есть и более изощренный сюжет воскрешения через образ текстов. Обсуждая «Чапаева», Мариэтта Шагинян поделилась сугубо личным зрительским опытом:

Я очень плохо слышу, и звуковые фильмы до меня не доходят. […] Мне было обидно, что товарищи Васильевы сделали «Чапаева» без текста [без интертитров. – А. Г.] и что «Чапаев» до меня также не дойдет. Когда я стала смотреть, я вдруг почувствовала, что этот звуковой «Чапаев» сразу непреодолимо начинает входить на меня, как немой, начинает входить со своей чисто кинематографической классикой и жестикуляцией. […] сердце фильма открылось мне во взаимоотношениях двух основных большевиков фильма. Эти большевики потрясающе меня воспитывают в течение этих двух часов так, как они воспитывали на протяжении нескольких лет самого Чапаева, и это есть настоящая […] тема «Чапаева» […]. Эта тема пятого тома «Ильича» […], что он писал в 1905 г., когда оформлялся тип большевизма среди социал-демократии. Это первые страницы брошюры Ильича «Что делать?», […] где он говорит, что нельзя противопоставлять стихийность сознательности […]. Эта ленинская тема и есть то, что сделало фильм сюжетным и что помогло фильму дойти даже без текста [Чапаев 1934: 42–44].

Писательница увидела в «Чапаеве» киноверсию ленинизма, визуальный аналог вербально выраженных смыслов. Особое своеобразие ситуация обрела потому, что Шагинян воспринимала звуковой фильм как немой. Даже без аудиоканала, который за счет речи подчиняет визуальное вербальному, Шагинян автоматически вербализировала изображение, уточнив свою ассоциацию до конкретных ленинских работ. Это яркий пример текстоцентризма завершающей схемы: чтобы разделить всеобщий восторг одним из первых успехов советского звукового кино, Шагинян свела впечатления от фильма к известному тексту, убеждая себя и аудиторию в их эквивалентности. Схожие мысли есть и в дневниках Лидии Гинзбург: «Все, не выраженное в слове (вслух или про себя), не имеет для меня реальности, вернее, я не имею для него органов восприятия» [Гинзбург 1989: 84].

Необходимость художественной обработки политических тезисов провозглашали сами деятели искусств, например, актриса Екатерина Корчагина-Александровская:

В кино, в театре, в музыке, в живописи, в скульптуре, в архитектуре мы создаем образы. Это и есть наша продукция, наш вклад в строительство социализма. Эти образы должны отразить героическое величие нашей эпохи. Для […] этого […] искусство должно быть правдивым, простым и понятным. […] Вся страна слушала замечательный доклад товарища Сталина о новой Конституции. Великая простота, ясность и доступность этой речи – вот образец, по которому должно равняться наше искусство [Съезд 1936: 47–48].

Деятели искусства объявлялись проводниками идей Конституции: она

вооружает всех советских писателей новыми могучими революционными идеями […]; она простыми, […] величавыми словами говорит о крупнейших изменениях […] в жизни Советской страны […]. Конституция и доклад товарища Сталина […] являются […] новым словом в развитии марксистско-ленинской теории [Конституция 1936: 5].

Журнал указывал на недостаточность отражения образа положительного героя и призывал до конца изжить вульгарно-социологическую критику. Редакция уверяла, что эти задачи вытекают из Конституции, и тут же опиралась на главного соцреалиста: «Горький […] неоднократно указывал на те большие и ответственные темы, которые все ждут своей реализации в советской художественной литературе» [Там же]. Контекст Конституции легко вобрал и другого писателя-наставника – Пушкина:

Октябрьская революция […] создала условия и для того, чтобы Пушкин стал мировым поэтом. […] Литература теперь «стала нераздельна с народом» в Советском Союзе. В сталинской Конституции записаны завоевания революции, давшие […] свободу печати, право на труд, право на отдых, право на образование. Право на Пушкина […] обеспечено […] сталинской Конституцией СССР [Самойлов 1937: 149].

Мессер прямо связывала рецепцию фильма с усвоением связанных с ним текстов:

Масштаб фильма «Друзья» […] нельзя понять без реальной оценки возможностей, заключенных в его сценарии […]. Идея дружбы народов СССР, выраженная в великой Сталинской Конституции, пронизывает эту киноповесть [Мессер 1938б: 38].

В статье о ликвидации «троцкистско-зиновьевских прохвостов» идиллически описывалось то, против чего пытались действовать «грязные агенты фашизма»:

Множатся богатства социалистической родины, окрепла и гигантски выросла сталинская индустрия, буйно колосятся нивы сталинских колхозов, дружно и весело работает […] армия сталинских стахановцев […]. Стальным поясом несокрушимой мощи опоясала границы страны сталинская Красная армия. И венчая все здание, сверкают над миром незабываемые исторические статьи сталинской конституции [Зорче взгляд 1936: 454].

В образе статей, сверкающих над миром, отражена архаическая вера в магическую способность слова изменять мир. Если бы редакция «Театра и драматургии» работала над проектом Дворца Советов, то на его вершине статуя Ленина держала бы в поднятой руке именно сталинскую Конституцию. Кстати, в байках о проектах Дворца Советов схожие решения найти несложно: якобы в голове ленинской статуи должна была расположиться библиотека [Раппапорт 2004]. Тексты должны были венчать здание-символ СССР – идеальный образец текстоцентризма.

Похожий образ, рисующий Конституцию одновременно и зеркалом, и апогеем величия СССР, есть в стихотворении Николая Заболоцкого 1937 года «Великая книга». В нем Конституция оказывается воплощением сокровенной книги, мечта о которой издревле передавалась от поколения к поколению. При этом Заболоцкому было важно подчеркнуть, что в изустной легенде речь велась именно о книге. Поэт акцентировал и новозаветный код – «семь на ней повешено печатей» [Заболоцкий 2014: 229], как и на Книге Жизни в Апокалипсисе.

II. Сценарий и писатель в кинопроцессе

«Литература – в кино!» Лозунг 1925 года повторяли до конца 1930-х

Призыв писателей в кинематограф начался с заголовка «Литература – в кино!» передовицы газеты «Кино» от 17 ноября 1925 года. Согласно ей советское кинопроизводство нуждалось в литературной основе и руководстве писателями. Но эту передовицу нельзя назвать переломной потому, что она не мыслилась таковой уже спустя восемь лет. В конце 1934 года Борис Леонидов заявлял:

…нет письменной истории кино […]. Поэтому возникла путаница хронологическая и методологическая. Когда Левидов ставит вопрос о призыве писателей в кино, ему следовало бы вспомнить, почему этот призыв пошел с 1934 г. Ведь писатели и раньше работали в кино: Замятин, Толстой, Вс. Иванов, Бабель, Лавренев, Никулин, Тынянов – между прочим, ни один из них не оставил такого следа своим кино-творчеством, как те вещи, которые делали сценаристы и режиссеры. […] Мы знаем те времена, когда говорили, что панацея от всех литературных недочетов – это призыв рабкоров в литературу. […] в 29 году начинается РАППовская история. Начинают говорить, что нужно снимать жизнь, как она есть [Левидов 1934а: 16].

Вертовский лозунг «Да здравствует жизнь, как она есть» середины 1920‐х [Вертов 2008б 2008в 2008г] Леонидов приписал РАППу 1929 года. Когда те или иные направления (или практически все, как случилось к 1934 году) отвергались советским официозом, их позиции могли смешиваться советскими критиками до неразличимости.

Далее Леонидов говорил о кинодраматургах:

Был период, когда они черпались в большинстве своем из журналистов. […] кинодраматургам нужно было иметь в своем багаже большой материал, когда требования кино-драматургического порядка были несколько ниже […]. Сейчас требования иные, и начинают появляться люди из других категорий [Левидов 1934а: 19–20].

Леонидов объяснял возникновение призыва писателей в кино в 1934 году тем, что провозглашенный соцреализм предъявлял более строгие идейные требования к драматургии.

Тем не менее лозунг 1925 года артикулировал тенденцию. Его непрерывно повторяли еще минимум десятилетие, игнорируя или используя любые обстоятельства. Почему этот литературоцентрический лозунг, с одной стороны, стабильно тиражировался, а с другой – оставался столь бесполезным? Ответ стоит искать в его вариациях рубежа 1920–1930‐х годов, когда критики и кинематографисты регулярно заявляли о сценарных кризисах.

Постановление ЦК ВКП(б) 1929 года об укреплении кадров киноработников наполовину состояло из призывов литературы в кино. Требовалось:

а) привлечение к постоянной работе по заготовке либретто и сценариев пролетарских и крестьянских писателей и установление постоянной связи между этими организациями писателей и киноорганизациями; б) укрепление и дальнейшее развитие сценарных мастерских при кинофабриках. […] Поручить АППО составить в месячный срок, по соглашению с литературными, художественными, кино и другими заинтересованными организациями список, обеспечивающий активное участие лучших литературных и художественных сил в киноработе [Укрепить 1929: 2].

Необходимость укрепления кино сторонними кадрами развивалась различно. Во время совещания молодогвардейцев и актива райбюро МАПП в 1931 году товарищ Чалкин утверждал:

Поднять кинопродукцию на высшую ступень можно через связи с заводами. Некоторые старые кабинетные писатели если и знали раньше производство, то сейчас отошли от него […]. Они пишут поверхностно. Создаются непролетарские фильмы [Создадим 1931: 137].

В начале 1930‐х резко активизировалась милитаристская риторика. Формальными причинами оборонной истерии стал конфликт на Китайско-Восточной железной дороге в конце 1929 года и возвышение в Германии национал-социалистической партии, осенью 1930‐го занявшей второе место на выборах в рейхстаг. Впрочем, идеология войны была в авангарде большевистской пропаганды и раньше:

…в 1926 году стали готовить обобщающий доклад для ЦК партии об итогах цензурной деятельности за период с февраля 1923 по 1 июля 1926 года. […] отмечалась необходимость расширения типологии цензурных запретов: «Практика наметила следующие дополнения: 1. Классовое примиренчество. 2. Пацифизм» [Фомин 2012: 202–203].

Поиск классовых врагов внутри государства и непримиримость к другим странам венчали иерархию охраняемых цензурой тем из 12 позиций. Международные события рубежа 1920–1930‐х годов усилили страх СССР перед внешней угрозой. Так, одним из лейтмотивов лозунга «писатели – в кино» стал призыв военных. Главным рупором оборонной повестки стал не журнал созданной в 1930 году ЛОКАФ, но близкое РАПП издание «Пролетарское кино», основанное в 1931-м.

В его первом номере утверждалось, что «увеличивающаяся с каждым годом военно-оборонная роль кино […] находится в резком противоречии с количеством и, особенно, с качеством нужных для этого кинокадров» [Соколов 1932: 24]. Поэтому Соколов требовал: 1) понимания политики ВКП(б), 2) знания текущего строительства РККА, 3) тесной связи «с красноармейской литературной и кинематографической общественностью (ЛОКАФ), ячейки ОЗПКФ в РККА», 4) повышения «военно-технического уровня, который позволил бы режиссеру грамотно […] подходить к военно-оборонному материалу» [Там же: 25]. В итоге: «…ЛОКАФ должен стать тем центром, который организует […] творческие кинокадры (и в первую очередь сценаристов)» [Там же: 28].

«Пролетарское кино» заявило первому всесоюзному совещанию работников военно-оборонного кино: «Не должно быть нейтральных к обороне фильм» [Внимание 1932: 2]. Редакция журнала пояснила, что «первое и основное условие оборонной фильмы – политическая заостренность и партийность. Фильма не может быть оборонной, если она политически не ориентирует зрителя» [Там же: 5]. Журнал заострял внимание на кадрах:

Едва ли есть такая область кинематографии, которая была бы так бедна кадрами, как военно-оборонная […]. До настоящего времени АРРК и ЛОКАФ оборонной кинематографии уделяли весьма слабое значение. Только второй пленум Центрального совета ЛОКАФа постановил повернуться лицом к оборонной кинематографии [Там же: 9].

Решение этого пленума было принято 15 февраля 1932 года по инициативе Всеволода Вишневского при участии Марка Рейзена, Ильи Сельвинского, Залмана Либермана и др. [ЛОКАФ 1932: 7].

Чуть позже утверждалось: «Советская кинематография путем создания художественных и научно-исторических кинопроизведений должна оказать самое решительное содействие делу создания „Истории гражданской войны“» [Шумский 1932: 17]. Автор сослался на Горького в том, что молодежь должна знать боевые подвиги отцов. Таким образом, Горький олицетворял оба смежных вектора культурной политики: литератор возглавляет кино и революционный писатель развивает оборонное искусство.

Но привлечение Горького в кино выглядит спектаклем на потеху публике с ключевым писателем эпохи в главной роли. Повседневный ход вещей был иным, что отразилось в резолюциях киносовещания 1928 года: «Ряд киноорганизаций объясняет невозможность дать в идеологическом смысле выдержанную фильму тем, что отсутствует сценарный материал» [Ольховый 1929: 440]. Первой причиной называлась неудовлетворительная организация сценарного дела. «Вторая – кино не имеет […] связи с организациями пролетарских писателей и рабкоров» [Там же]. Совещание постановило:

Важнейшей задачей в кино является пополнение его кадров работниками из революционного крыла литературы и театра, из актива рабкоров и селькоров […]. …необходимо установить гораздо более тесную связь между писателем, сценаристом и режиссером [Там же].

В докладе на первом Всесоюзном совещании по сценарному делу, созванном Главискусством 25–27 марта 1929 года, Владимир Сутырин обсуждал работу сценариста на фабрике и борьбу сценарных теорий. Очертив круг проблем, он заключил:

Когда я делал доклад на эту же тему в кино-секции РАПП’а, то т. Шнейдер не без остроумия заметил: «Вы хотели говорить о приспособлении писателей к литературе. Мы думаем о том, как бы из писателей сделать новых кинематографистов, а вы о том, как бы из кинематографии – новый литературный жанр». Это так, но никакого противоречия нет, ибо, создавая писателей нового литературного жанра, мы тем самым создаем работников для кинематографии, обогащая литературу, тем самым обогащаем и кинематографию [Сутырин 1929: 45].

Сутырин защищал формулу «кино – жанр литературы», требуя писать сценарий как самодостаточное литературное произведение. Его требование, в свою очередь, подразумевало необходимость именно литературных навыков. Но далее ответственный за кино в РАППе [Секретариат 1930: 26] добавил:

Есть ли «тема» нечто специфическое, кинематографическое? – Нет, конечно. Одна и та же тема может быть использована и кинематографом, и литературой и вообще всяким другим видом искусства [Там же].

В словах Сутырина звучит убежденность в переносимости текстового образца (темы) на любые сферы деятельности.

Призыв «Литература – в кино!» длился три года, но оставался нереализованным. Еще три года спустя о резолюциях тех лет вспоминал кинокритик Борис Бродянский: «С весны 1928 г. прошел изрядный срок, решение же сохранило полную свежесть, потому что к развернутому выполнению […] приступили очень недавно» [Бродянский 1931: 30]. Далее – о 1931-м: «Даже год урезанного кинопроизводства потребовал не менее 800 вполне доброкачественных сценариев» [Там же: 30–31]. Однако и в явно преувеличенных планах первой пятилетки речь шла о 1368 художественных и документальных фильмах с 1928 по 1933 год, то есть 273 в год [Паушкин 2013: 297]. Но приняв 800 сценариев в год за необходимость, критик считал:

Если мы возьмем данные Всероскомдрама, то мы убедимся, что при общем числе членов киносекции по Москве и Ленинграду […] в 600 […] человек число квалифицированных сценаристов едва ли будет равняться 50 [Бродянский 1931: 31].

Подобная пропорция упоминалась не единожды:

Имеется 400 с лишним членов организации <подсекции киносценаристов. – А. Г.> – в то время как по самому оптимистическому предположению киносценаристов насчитывается всего человек двадцать [Драматурги 1932: 9].

К кадрам Всероскомдрама Бродянский прибавил сценаристов республик и учащихся сценарных курсов Москвы, Киева и Минска – цифра так и не приблизилась к 800. Бродянский заявил:

Насколько неудовлетворительны эти цифры, станет ясным из следующего сопоставления. Ближайший год кинопроизводства несет нам столь серьезное расширение кинопродукции […], что можно конкретно говорить по цифре в 4½ тысячи сценариев […]. …без […] призыва рабочих ударников в кинематографию кинопроизводство обречено на глубокий прорыв по линии заготовки сценария [Там же: 30].

Но призыв писателей в кино и их действительная работа были осложнены и другими проблемами. Бродянский акцентировал количественные показатели, но основные противоречия заключались в творческих нюансах. Особый взгляд на роль сценариста в кино СССР конца 1920‐х зафиксировал Леон Муссинак:

Сценарий становится поводом и основой для создания фильма. […] Отсюда нынешние, но, разумеется, временные трудности в подготовке кадров сценаристов, достаточно квалифицированных с кинематографической точки зрения, для того чтобы их труд мог быть использован самым непосредственным образом. Это серьезная проблема, которую пока еще не удалось разрешить [Муссинак 1981: 105].

Далее Муссинак определил привычным положением вещей задачу, которая в 1927 году была далека от реализации: «Автор темы или либретто может сохранять контакт с постановщиком в течение всего съемочного процесса – и это поощряется в советском кино» [Там же: 110]. Восторг автора коммунистической страной заставлял воспринимать устоявшимся правилом то, что было лишь в проекте.

Тем временем о слабой коммуникации между кинематографистами и сценаристами говорили повсеместно. Красноречиво само разграничение понятий – невключенность сценариста в киносообщество. Владимир Маяковский заявлял в 1926 году:

всякое выполнение литераторами сценариев вне связи с фабрикой и производством – халтура разных степеней. […] я рассчитываю начать вертеться на кинофабрике, чтобы, поняв кинодело, вмешаться в осуществление теперешних своих сценариев [Маяковский 1959: 125].

Несмотря на лозунг «Литература – в кино!», многие литераторы не хотели работать в кино. Будущий директор «Союзмультфильма» Николай Кива замечал:

Опошление литературных произведений в кино при их экспроприации является результатом не только невежественности, а подчас и реакционности отдельных кинорежиссеров, это также объясняется и безответственностью руководства кинофабрик и отрывом киноорганизаций от широких слоев литературной общественности, нежеланием работать вместе с автором – оттирании его […]. …после случаев коверканья литературных произведений литераторы с большой осторожностью и предубеждением относятся ко всякому предложению […] кинофабрики. Тем не менее и вопреки этому мы поставили […] задачу привлечь к практическому участию в составлении тематического плана Московской фабрики ряд крупнейших общественных организаций и отдельных работников литературы [Кива 1931: 132–133].

Немало искреннего о призыве литераторов в кино сказано на собраниях объединения Всероскомдрам. Драматург Белла Зорич рассказала:

…у меня бывает целый ряд товарищей, которые […] говорят о том, что на фабрику они пойти не могут. Иногда товарищи несут работу на фабрику, и начинается торговля, и приходится умолять директора, чтобы он разрешил поставить сценарий хотя бы в порядке эксперимента. […] Вопрос материальный давно не играет уже такой роли, как […] шесть лет назад, когда платили действительно гроши. […] писатели чрезвычайно туго идут в кино. Один из очень крупных писателей говорит: «Лучшее […] я даю в литературу, то, что не подходит для литературы, – даю на сцену, и то, что не пошло ни туда, ни туда – отдаю кино» [Сценарный актив 1932: 422–423].

О подобной иерархии литературного труда говорил и Россовский:

Писатель даже обижался, если его называли драматургом. После 23 апреля 1932 года многие драматурги мотивировали необходимость вхождения в Союз советских писателей именно тем, что мы, мол, должны доказать, что мы такие же писатели, как остальные [Драматурги 1932: 3].

Неопределенность статуса вызывала творческие проблемы. Об этом много говорили во время беседы сценарного актива с руководством кинофабрик 19 апреля 1932 года. Поэт и сценарист Георгий Павлюченко рассуждал:

Сценаристу нужно отвести место, как творческому работнику, а не как техническому руководителю […]: и возможность предварительного ознакомления с материалами, и тогда не будет таких моментов […]: напишите сперва сценарий, а тогда пошлем вас в Магнитогорск. Разве можно написать сценарий по Магнитострою, не побывав там [Сценарный актив 1932: 442].

Павлюченко привел в пример свою работу над утраченной лентой «Хочу жить»: «Ужасный случай и для меня, и для фабрики, когда я написал о чукчах, не будучи на Чукотии» [Там же: 443]. Ту же тему поднимал и Валентин Туркин [Там же: 402], и – более чувственно – Юрий Громов, заявив, что говорит о ней не первый год:

Что было бы, если бы писателю заказали […] тему о колхозах, предложив ему, как материал, газеты, очерки и смежные произведения в области литературы. Писатель […] бы не стал писать, потому что он себя уважает, а сценарист себя не уважает и пишет то, что ему дают [Там же: 417].

В 1934 году оператор Сергей Скытев обвинил в этом пороке сценаристов:

большой вред приносит существующая до сих пор традиция, – ([…] она существует только в кинематографе), – универсализм. […] Сегодня автор пишет о колхозе; завтра он уже перебрасывается на совершенно другую тему […]. В литературе это не имеет такого распространения [Кинодраматургия 1934: 180].

Оратор ставил в пример «ряд ведущих писателей, которые пишут, например, на колхозную тему: Шолохов, Панферов» [Там же]. Скытев утверждал, что если сценаристы не переймут у писателей «специалистскую» сфокусированность, то «универсализм, граничащий с ремесленничеством», будет приносить «поверхностные, […] легкомысленные произведения, не дающие для режиссера возможности глубокого проникновения» [Там же: 181].

Желание писать на реальном опыте напоминает ЛЕФовские разработки «литературы факта». Однако, хотя и в ЛЕФовском, и в соцреалистическом проекте действительность принималась за истину, перед конечным произведением ставились весьма разные задачи [Заламбани 2006: 113–125]. Но в любом случае автор должен был работать в непосредственном контакте с действительностью. Иначе, утверждал Громов, сценарии будут схематичными:

Мы всегда объясняем недостатки наших картин мировоззренческими уклонами […]. …люди работают по передовицам. […] …у них все идет в плане схемы, […] вы не органически делаете вещь, а вы образ выдумываете. Вы работаете не на психике, а на художественном произведении [Сценарный актив 1932: 418].

Фоном упомянутых дискуссий о фактуре в творчестве был один из самых амбициозных проектов соцреализма – серия «История фабрик и заводов», объявленная Горьким в 1931 году. Одним из ее изданий стал «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина: История строительства, 1931–1934 гг.». Авторскому коллективу из 36 писателей чекисты провели показательную экскурсию по местам уже завершившейся стройки и устроили беседы с отобранными перековавшимися заключенными-строителями. Позже участники поездки отмечали фасадность и инсценированность всего показанного писателям, но в начале 1930‐х написание истории Беломорстроя прославлялось как эталон создания соцреалистического произведения на документальной базе [Клейн 2005].

Литераторам в кино не хватало не только статуса и реального материала, но и творческой атмосферы. Это замечал Россовский:

Чтобы по-настоящему перестроиться, необходимо создать условия […], создать творческую среду, чтобы драматург мог найти в своей организации тут помощь […]. С Левидовым во Всероскомдраме была проведена та работа, которую нам нужно проводить с каждым драматургом. […] Конечно, еще в недостаточной степени сделаны первые, твердые шаги. Но у нас нет еще творческой атмосферы [Драматурги 1932: 5].

Россовский описывает помощь, которую Всероскомдрам оказал Левидову в работе над пьесой, написанной, но не нашедшей театра для постановки. Докладчик заключил, что слова о творческой помощи должны претворяться в дела, и важную роль в этом сыграет научно-методический центр, который «должен превратиться в подлинный центр теории и практики драматургии» [Там же]. Россовский возлагал надежды и на институт консультации. Иначе смотрел на проблему сценарист Павлюченко:

Я не знаю, куда мне идти со своей работкой, я не знаю, с кем делиться. Если не будет такой творческой организации – куда идти. Если в «Страхе» сделаны ошибки, то на этих ошибках и Шкловский работает, и мы [Сценарный актив 1932: 443].

Осознавал эти проблемы и Россовский:

Я знаю на своей очень небольшой драматургический практике – какое огромное значение имеет настоящая творческая критика, какое огромное значение имеет – когда человека приголубишь. У нас не было строя плечо к плечу […] – нужно больше теплоты в организации [Драматурги 1932: 44].

Шнейдер обвинял и самих писателей:

На почве самотека рождается произвол режиссера. Нужно выйти из подполья на общую культурную советскую арену. Вот тогда мы посмотрим, сколько у нас сценаристов […]. Сколько у нас было заседаний, товарищи, а мы не видели на них ни одного писателя. […] Это отражает состояние нашей организации. Я бы не хотел видеть ни одного нашего будущего собрания без писателей. Нужно собраться нам вместе. Мы должны выступить как советские писатели и наравне с другими советскими писателями нести ответственность за то, что мы сдаем [Кинодраматургия 1934: 187].

Эти высказывания говорят об осознаваемой разобщенности. Но отчужденность литературной работы, на которую жаловался Шнейдер, присуща ее медиальной природе – письменности – и, следовательно, свойственна текстоцентризму. Ведь, по замечанию Авдея Тер-Оганьяна, «для литературы […] не требуется почти ничего: только знание языка и память, для распространения – еще голос» [Тер-Оганьян 2018: 46]. Во многом именно из‐за этой нематериальности литература и осознавалась мерилом иных искусств во многие эпохи и – особо остро – в сталинском СССР.

Екатерина Виноградская размышляла:

Почему мы, сценаристы, оказались профессионалами без профессии? […] зависимость кино от литературы существовала всегда, но в скрытой форме. Если посмотреть […] старых сценаристов, то 90% у каждого окажутся инсценировками, но часто скрытыми. Литературный материал в кино был использован максимально, но сценаристы прятали следы, прятали авторов, и благодаря этому режиссеры прятали сценаристов. Получалась круговая порука темноты: прятались источники. Это значит, что […] наша борьба за профессию была борьбой за авторство. […] …я считаю призыв писателей в кино не началом, а завершением этой борьбы, и каждый из писателей, кто пришел м. б. с ошибками, с чванством […] или лженоваторством, все же принес […] авторство. Теперь выживет только тот сценарист, который принесет авторство, надо отвечать за то, что ты делаешь [Левидов 1934а: 14–15].

Призывом писателей рассчитывали обогатить кино. Вариант Павла Бляхина:

Писатели принесут в кино главное – сюжетность, вообще драматургию гораздо более высокого качества, чем мы […]. Практика в литературе и в театре показала, что писатели лучше нас умеют подать сюжет […], образ, разработать характер [Кинодраматургия 1934: 171].

Выступая против схематизма, Бляхин объяснял требования сюжетности и разработки характеров курсом на социалистический реализм.

Помимо авторства и сюжетности, от литераторов ждали идейности, причем отчетливее всего это выразил режиссер. После читки сценария «Строгий юноша» Юрия Олеши будущий режиссер скандального фильма Абрам Роом говорил о философичности сценария как о вызове:

Мы до сих пор казенно, буднично стремимся понимать законы кинематографической работы. Те […] большие трудности […] в сценарии Олеши меня очень радуют. […] надо же когда-нибудь оценить по-настоящему ту борьбу, которую нельзя скрывать […]. Она имеет место и в Ленинграде, и здесь, и она связана с приходом писателя в кинематографию, с принесением в кинематографию идейно-философского багажа [Олеша 1934а: 33].

Обсуждая сценарий «Заключенные» Погодина, Николай Оттен отмечал иные достижения:

Появилось умение обращаться с конкретной живой действительностью; товарищи привнесли большой материал «сегодняшнего дня» и умение передать его средствами искусства. Кроме того, товарищи показали совершенно блестящее овладение словом и репликой, чего до сих пор кинематография не знала [Погодин 1934: 45].

Кроме работы над речью персонажей в звуковом кино от писателей ждали обогащения кино и злободневностью, и мудростью. Кино мыслилось неопределенной формой, которая ждала наполнения неким литературным содержанием. В этих высказываниях как тексто-, так и литературоцентричность иллюстрируются почти буквально: текст/литература мыслится в центре (внутри, в сердцевине) некоего произведения другого искусства, которое просто должно дать вербальному содержанию форму другого медиа, воплотить его, визуализировать.

Еще одно подобное объяснение дал Адриан Пиотровский, в разгар сценарного кризиса написавший дежурную статью под привычным лозунгом призыва писателей. Из массы подобных публикаций ее выделяет патетический финал: «Содействие литературы должно стать массовым. Жизнь должна хлынуть в кино по каналам литературы, освежая, обновляя, обогащая формальную ткань нашего кино» [Пиотровский 1928: 6]. Спустя девять лет он же объявил конец сценарного кризиса и подвел итог призыву:

Нынешний год едва ли не первый в истории советского кино, когда кинематографисты не имеют причин жаловаться на количество, а в значительной мере и на художественное качество сценариев [Пиотровский 1937: 192].

Художественный замдиректора «Ленфильма» связал улучшение сценариев с их долгожданными появлениями в печати. Обсуждая «Мы из Кронштадта», «Друзья», «Депутат Балтики», он утверждал:

За последнее время в роли пионеров и изобретателей стали выступать в кинематографии также и писатели. […] Трудно даже перечислить те замечательные возможности использования элементов драмы, лирики и эпоса, которые доступны кинематографу [Там же: 195].

Завершить обзор призыва писателей в кино можно его социальным фоном. На одном из обсуждений во Всероскомдраме Борис Леонидов рассуждал:

Вы правы, что не всякий писатель может написать сценарий, но верно, что кадры черпают из писательский среды, предполагая, что люди из смежного искусства скорее выделят […] кадры кинодраматургов, чем архитекторы, деревообделочники и пр. Это отнюдь не значит, что писатели решают этот вопрос […]. Вопросы кинодраматургии не будут решены до тех пор, пока не будут созданы достаточные кадры кинодраматургов – безразлично, из каких слоев [Левидов 1934: 19].

Леонидов указал, что в период увлечения фактографией популярностью в сценарном цеху пользовались журналисты; с провозглашением соцреализма предпочтение стали отдавать писателям, так как повысились требования к идейности. Подобным образом ударничество и оборонное искусство порождали, словно эхо, соответствующие призывы в кино ударников и красноармейцев.

Помимо конкретных обстоятельств, призыв «безразлично, из каких слоев» имел и более широкий социальный контекст. Виктор Перцов писал:

Когда изучаешь биографии человеческого авангарда нашей эпохи, то […] бросается в глаза эта способность к превращению. Место, «должность», конечно, не исчерпывают человека. […] …новая специальность углубляется опытом прежней. […] На подступах к первой пятилетке типичной была фигура большевика, который, по велению партии, менял «специальность»: вчера он учился торговать, сегодня становился руководителем литературной организации, а завтра мог быть переброшен на наркоминдельскую работу или в коммунальное хозяйство. Люди второй пятилетки относятся к этому удивительному герою превращений, как к своему прошлому, лучшие черты которого они чтут и хотят удержать [Перцов 1935: 231].

Эту особенность проследил и британский историк кино Дэвид Гиллеспи:

Советское кино возникло из хаоса революции и Гражданской войны, и будущие творцы его золотого века пришли из различных профессий: Вертов собирался стать врачом, Кулешов был театральным художником, Эйзенштейн учился на инженера, Пудовкин мог стать ученым, Довженко – школьным учителем. Более того, Эрмлер был чекистом […], Барнет – профессиональным боксером, Роом – дантистом [Gillespie 2000: 20].

Но профессиональная мобильность подчас могла оцениваться отрицательно. Так случилось во время травли РАППом «Советского экрана» в конце 1920-х. Особо острые уколы достались Вадиму Шершеневичу, на примере которого Константин Юков высмеивал считавшуюся им широкой тенденцию:

Кинематография – искусство молодое, и к ней липнут всякие люди, изгнанные из литературы, потерпевшие неудачи в театре. И кто, как не «Советский экран», таких людей ютит у себя под своим желтым, бульварным крылом?! [Юков 1927: 73]

О том же, но без полемической агрессии писала Лидия Гинзбург: «Литературная неурядица, по-видимому, выражается в том, что каждый занимается не тем, чем ему свойственно» [Гинзбург 1989: 113]. И в другом месте тех же дневников:

Литература попала в хвост всего движения. В литературе хозяйничают люди, не пригодившиеся на настоящих местах. Такая литература не может создать из себя свои бытовые и производственные формы. Вот почему наш официальный литературный быт весь сколочен из форм и категорий, надерганных из других областей [Гинзбург 1989: 108].

Конфликт интересов сценариста, режиссера и актеров

В середине 1920‐х годов сценарный труд как совокупность прав и обязанностей, закрепленных за профессией, имел неопределенное положение. Об этом в статье «По существу сценарного кризиса» в 1927 году писал Осип Брик:

Не только сценарист, но и режиссер, и оператор, и художник, и актер должны нести нагрузку. А между тем в настоящее время ее несет только один сценарист. […] трудно определить, как именно должны быть идеологически нагружены режиссеры, операторы и художники […]. Наши сценарии рассматриваются не как один из факторов создания фильмы […], а как самостоятельное литературное произведение […]. …сценарий вырывается из общего фабричного дела, равняется по общей литературе и, введенный обратно на фабрику, оказывается на три четверти к работе непригодным [Брик 2004а: 313].

Ко второй половине 1930‐х утвердилось мнение, согласно которому сценарный и актерский труд имеют решающее значение в кино. Например, в одной статье Николая Коварского это убеждение отражено в самой композиции – на шести страницах из семи автор обсуждает сценарий и актеров. В заключение Коварский рефлексировал эту тенденцию:

…наступает эпоха, когда работа постановщика только в том случае будет оцениваться положительно, если она окажется спрятанной, ненавязчивой. Так и должно быть во всяком подлинно реалистическом искусстве. […] в этом смысл […] борьбы против давящей гегемонии режиссера за полноценность работы актера […]. И с этой точки зрения фильма «Депутат Балтики» в высшей степени показательна. Все внимание обращено здесь на раскрытие характеров, в ней нет ни одной мизансцены, ни одного куска, который имел бы значение только как свидетельство изобретательности постановщиков [Коварский 1937: 202].

В 1936 году «Искусство кино» разместило 10-страничный блок о проблемах актерской работы. Рубрику резюмировала краткая редакционная статья, где те мысли, которые Коварский высказывал на правах полемического прогноза, звучали общепринятой установкой:

…сейчас стоят с особой остротой […] вопросы драматургии и актерского мастерства. […] Идея […] осуществляется художником через […] героев фильма, через конфликты […]. Это положение, ставшее бесспорным даже для прежних сторонников «монтажного» кинематографа, уже не требует доказательств. Отсюда […] то внимание […] к драматургии, создающей новые образы героев нашей действительности, и к работе актеров, воссоздающих эти образы на экране [Об актере 1936: 16].

Журнал подчеркивал, что рост кино затруднен слабой организацией актерской работы:

Актеры не знают произведений, в которых исполняют роли, не участвуют в разработке этих ролей, не имеют возможности работать над интересующими их образами под руководством творчески близких им режиссеров [Там же].

Об актерской проблеме говорил и Борис Чирков, предлагая ввести актеров в режиссерские коллегии, приглашать на тематические совещания и привлечь к планированию [Чирков 1936: 11]. Борис Пославский говорил конкретнее:

Киносценарии (даже заказываемые фабрикой на определенный творческий коллектив) никогда не планируются на актеров […]. Не раз мы были вынуждены «втискивать» свою индивидуальность в совершенно не свойственный ей материал. […] Актер занимается […] не свойственной ему работой: он «вытягивает» образ, т. е. занимается […] драматургической работой. Нередки случаи, когда актер сам вынужден строить свой образ даже вопреки сценарию. […] Образы в сценарии даются обычно не в движении. Они статичны на протяжении всей картины [Пославский 1936: 10].

Причины заключались в давней закономерности – еще в конце 1920‐х говорили о невключенности сценариста в производство и, в частности, в работу с актерами:

Обычно сценарист по всякому вопросу, касающемуся придуманных им образов, адресуется непосредственно к режиссеру. Между тем […] много в конечном экранном образе создается не режиссером, а актером, и сценаристу следовало бы обсуждать, напр., характер роли не только с режиссером, но и обязательно с […] актером. […] Сценаристу занятно наблюдать, как созданный им образ превращается в живого человека [Альтшулер 1928: 6].

Помимо производственной разобщенности, многих волновала и теоретическая сторона. Дискуссия о взаимодействии драматургии и актерского ремесла развернулась в обсуждении сценария Екатерины Виноградской «Анна». Климентий Минц корил сценарий за то, что

…кастрировано актерское задание. Если мы посмотрим последние советские ленты, то мы не увидим эволюции актерского дела. И в этом виноваты драматурги. […] Пора писать сценарии, где мы достигли бы порядочного литературного уровня […]. Посмотрите, как люди выражают у нас горе, эмоции, радость. […]. Актер ничего не делает, смотрит вниз или повернулся направо [Виноградская 1933: 279–280].

Оратор предлагал перенимать сенсомоторную выразительность из книг Джека Лондона.

Яростной речью Минц задал тон дебатам. «…прочел до 100 сценариев […] актерских ролей нет» [Там же: 283], – заявил Николай Оттен, но похвалил виновницу собрания: «Сценарии Виноградской, Козинцева и Трауберга и др. знаменуют собой возвращение к актерской роли» [Там же]. Не все соглашались с решением актерской проблемы в «Анне». Всеволод Павловский говорил про чаплинского «Бродягу»: «Там есть, что делать актеру, а здесь на актера наложен груз высоких идей, но эти идеи они должны […] мимировать. Это затрудняет актера» [Там же: 287]. Актеры поддержали критику сценариев. Елена Тяпкина заявила: «Никто из вас, сценаристов, не знает, каким должен быть актер кино». Актриса охарактеризовала актерские задания наметками или трафаретами [Там же: 292]. Михаил Лишин поведал, что актерам работать скучно, так как «не пишут настоящих ролей» [Там же: 293].

Единственным защитником сценаристов оказался Александр Ржешевский:

…у нас существует единственный корень зла, от которого мы танцуем. Вопрос об актере. […] Не знаем […], как нужно писать для актера. Но почему мы этого не знаем? […] Не хватает данных для этого? Нет […], потому что в самой советской кинематографии […] отсутствует культура актера […]. Поэтому и получается – посмотрел вправо, посмотрел влево. Это плохо? Нет […]. Это гарантия. Мы боимся, что если актер заиграет, то будет плохо [Там же: 291–292].

Но главным творческим конфликтом оставались противоречия между сценаристом и режиссером. Об этом говорил критик, историк литературы Генрих Ленобль:

Сценарист до сих пор не входит органически в режиссерскую группу […]. И он до последней минуты […] не знает, кто будет по его сценарию ставить фильму. […] необходимо целесообразно […] группировать работников» [Ленобль 1929].

Часто конфликты начинались со стремления сделать литератора ключевой фигурой в кино. Михаил Джавахишвили был категоричен, когда «Советское кино» спросило писателей о росте отрасли:

Автор-писатель должен быть главным консультантом по обработке материала, развитию сюжета и толкованию типов, ибо подразумевается, что этот материал лучше всех должен знать сам писатель. Независимо от того, кто написал сценарий: сам ли писатель, или кто-либо другой по новелле или по роману живого писателя [Творческий рост 1934: 6].

Позже Леонид Трауберг заявлял:

Режиссер один знал, как все подать. […] на сегодняшний день путевку выдает драматург. […] скажут, что путевки, выдаваемые нам драматургами, не всегда доброкачественны, что волей-неволей надо вмешиваться. Пусть так. […] неоднократно говорилось о том, что лучше нам, режиссерам, не мучиться долго над сценарием, приходя разбитыми в ателье на первую съемку. […] я предпочел бы просто хороший сценарий, чем вечно изменяемый на ходу, так называемый «лучший» сценарий. А у нас считается, что за этим лучшим сценарием надо гнаться во время съемок [Трауберг 1936: 40–41].

Трауберг обобщил долгую и тщетную дискуссию о своеволии режиссера в обращении со сценарием и – с другой стороны – о роли сценариста в кинопроизводстве. Автор журнала «Пролетарское кино» еще раньше видел в кропотливой работе над сценарием залог продуктивности съемок:

Если сценарий пишется в течение года и переделывается несколько раз, об этом принято […] говорить с прискорбием […]. Предполагается […], что нормальный сценарий должен рождаться с молниеносной быстротой и в законченном совершенстве. Не пора ли бросить эти нелепые рассуждения? Ведь никто (кроме закоренелых литфронтовцев и убежденных сторонников литературного утильсырья) не станет сокрушаться […], что автор работает над романом, повестью или пьесой, например, целый год. […] Почему же у нас считаются нормальными халтурные сроки работы над сценариями? […] скорость и успешность постановки обратно пропорциональна скорости написания сценария [Волощенко 1932: 34].

Волощенко говорил о многолетней работе над сценарием Виктора Гусева и Михаила Ромма «Товар площадей», который был доработан и поставлен Иваном Пырьевым под названием «Конвейер смерти». В декабре 1931 года Гусев рассказывал о первом варианте сценария:

…положительным фактом является то, что сценарий до того, как его исказит режиссер, является моментом самостоятельного обсуждения. […] у нас наблюдалась страшная обезличка в сценарной работе. […] никакой ответственности не несешь и сценарий признан, как самостоятельное произведение искусства. Такое обращение пристального внимания на сценарий является положительным […], это может предотвратить такие неожиданности для сценаристов, когда их двухчастный краткометраж превращается в трехактный […]. Я намекаю на наш сценарий [Гусев 1931: 27].

В 1950‐х Пырьев объяснил непростую судьбу того сценария так:

В то время в искусстве доминировала рапповская эстетика. Когда мы переписали сценарий в двенадцатый, РАПП ликвидировали… и мы начали переделывать его уже в «обратную сторону» [Пырьев 1978: 56].

Между тем импровизация режиссера на материале сценария не воспринималась советскими критиками исключительно негативно. Для многих споров 1930‐х мерилом становился «Чапаев», вернее, толкование различных нюансов фильма и истории его создания. Шкловский приводил его для решения проблем с обезличкой и деформациями сценария. Слова Горького о том, что «между литературой и кино пробежала какая-то черная кошка», автор проиллюстрировал анонимной работой писателей в кино. Шкловский вопрошал, почему Исаак Бабель писал титры к «Еврейскому счастью» под своей фамилией, а диалоги к «Летчикам» – анонимно.

Отсутствие фамилии на экране объясняется не только скромностью, но иногда и желанием не нести полную ответственность за сценарий, желанием передать ее режиссеру. Так сделал я с либретто «Турксиб». На литературно-сценарном фронте происходит обезличка литературной работы. При переделках, доделках, выбросках возникает своеволие режиссера [Шкловский 1935: 204].

Шкловский обратился к опыту братьев Васильевых:

…необходимо издать […] сценарий «Чапаев» так, как он был напечатан в «Литературном современнике», и рядом напечатать сценарий таким, каким мы его видим на экране. […] То, что в картине показано в действии, в сценарии подробно рассказывалось [Там же: 205–206].

Разобрав ряд моментов, Шкловский заключил:

Васильевы как будто показали возможность работы режиссеров без писателя. Но это ошибочное представление, потому что лента кинематографическими средствами все же передает «Чапаева» Фурманова. Она оттуда добыла основной конфликт вещи. Но то, что сделали Васильевы, должен сделать писатель. Он должен внутренне освоить кинематографию […]. Тогда исчезнут бесчисленные соавторства, исчезнет манера, в которой виноваты и писатели [Там же: 207–208].

Против желания Шкловского логика статьи высветила важную закономерность. Требования от писателей 1) освоения кино и 2) добычи из литературы конфликтов автор аргументировал сравнением литературного сценария Васильевых с их же постановкой, но сам же определил превосходство постановки над сценарием и предложил сравнить сценарий с записью по фильму (что позже сделал [Оттен 1935]). Следовательно, та самая «добыча основного конфликта вещи» произошла именно в съемке, но не в сценарии, хоть и написанном самими режиссерами. По логике Шкловского, видящего в сценарии и записи по фильму существенное различие, режиссеры обязаны были обладать своеволием на «переделки, доделки и выброски» своего же сценария.

Удачи соцреализма Николай Коварский объяснял сокращениями сценариев:

Сравните любой литературный вариант сценария из тех, которые печатались в журналах «Чапаев», «Крестьяне», «Возвращение Максима», «Друзья», «Дальний Восток», с соответствующими фильмами, и вы увидите, что целый ряд эпизодов не попадает в фильм. […] Вряд ли в работе писателя есть такие трудности, как в труде режиссера, который должен из начерно смонтированного фильма вырезать отдельные куски. Всего месяц назад […] режиссер снял последний кадр, в памяти его живут все подробности съемки отдельных сцен, и ему все кажется равноценным [Коварский 1938а: 234–235].

Коварский видел причину сокращений в молодости советской кинодраматургии, в ее «неумеренной жадности к материалу». В другой статье Коварский рассуждал более абстрактно:

Сколько было у нас конфликтов между писателями и режиссерами, которые в рабочем сценарии изменяли отдельные эпизоды […]! В большинстве […] – правота на стороне режиссера. Бывает и так, что […] измененный режиссером эпизод по литературному своему качеству ниже […]. Если режиссер все же рискнул исправить […] писателя, то вовсе не потому, что он непременно захотел свою долю авторского гонорара, а только потому, что литературное и кинематографическое качества не всегда совпадают [Коварский 1936: 194].

В этом заключении Коварский легко выразил то, что многие его современники игнорировали в угоду литературоцентричности.

Несмотря на столь очевидную причинность, никто не думал оставлять последнее слово за режиссером. В 1938 году закономерный для текстоцентризма приоритет сценариста был закреплен юридически – в постановлении № 384 СНК СССР «Об улучшении организации производства кинокартин», подписанном Вячеславом Молотовым и Николаем Петруничевым:

Ограничить функции режиссеров по сценариям главным образом разработкой режиссерских сценариев. […] приступить к высвобождению режиссерских кадров от несвойственных им функций сценаристов с переключением их на работу по специальности [Евстигнеев 2016: 522].

В том же году тенденция была обоснована теоретически – верховенство сценария объявил Валентин Туркин в «Драматургии кино».

Ту же тенденцию проводили и первые лица культурной политики – например, Горький в беседе с начальником ГУКФ Шумяцким и режиссерами Александровым и Рошалем. Уже изменивший свое пренебрежительное отношение к молодому искусству, Горький все же решал проблемы кино исключительно в рамках литературной политики: 1) уточнение тематических заданий для писателей в кино; 2) выступления в печати о драматургии; 3) созыв сценаристской конференции [Горький 1935б: 1].

Вместе с громкими лозунгами раздавались иные голоса. Со временем взгляды Брика на взаимодействие кино и литературы не стали оптимистичнее. В 1930‐х он работал сценаристом, оперным либреттистом и театральным драматургом и считал, что роль сценариста затушевана, на первом плане – режиссер и отдельные кинозвезды. Киносценаристов считают «поставщиками подсобного материала», что Брик видел несправедливым [Валюженич 2006].

Он продолжил борьбу за улучшение условий сценарного труда, поучаствовав в организации бюро кинодраматургов после I съезда ССП. Брик приложил усилия и к выпуску книги «Как мы работаем над киносценарием» со статьями видных советских сценаристов и теоретиков. Сам факт издания будто бы означал разрешение сценарного кризиса. В предисловии говорилось:

…признание профессионального сценариста было, так сказать, признанием de facto. Сейчас же профессиональный сценарист признан уже и de jure. […] …профессиональному сценаристу, по правде говоря, не хватало уважения к самому себе. Его бы раньше и не раскачать на обобщение […] своей работы. Теперь он заговорил. Очевидно, в признании окружающих он нашел новый источник активности и самоутверждения [Попов 1936: 4].

Но ситуация со сценарным трудом все равно не улучшалась. В 1935 году Григорий Козинцев ужасался некомпетентности и наглости одних сценаристов и удивлялся серьезной работе других:

…тип писателей, которых можно характеризовать как «мощных финансистов». Эти люди берут аванс и не пишут сценарий, и при этом еще глубоко нас всех презирают. Другой тип писателя, который тоже берет аванс, предлагает инсценировать свое полное собрание сочинений и тоже нас презирает. […] я был удивлен, так как увидел здесь новый тип писателей – это люди, которые пишут сценарий всерьез, люди, которые интересуются кинематографией [Козинцев 1983: 29].

Одновременно с Козинцевым Лев Кулешов утверждал:

Слово «сценарист» никем больше не может рассматриваться с улыбочкой […]. Многие писатели думают, что от них не требуется кинематографической обработки вещи, что это дело режиссеров. Такая точка зрения ошибочна и порочна [Кулешов 1987: 135].

На Всесоюзном совещании работников кино Александр Довженко предложил решение часто непродуктивной деятельности писателей в кино:

…польза писателя в сценарном деле скорее формальная, декларативная […]. Нужно напомнить писателю, что написать сценарий – дело такое же сложное […], как написать пьесу. […] Есть блестящие писатели, которые не пишут пьесы. Следовательно, принимая во внимание, что сценарное творчество […] тяготеет к типу драматургического дела, необходимо и ориентироваться на соответственный тип писателя [Довженко 1966: 34–35].

Сами же сценаристы одобряли работу драматурга в кино с оговорками – так говорила Белла Зорич:

Сценаристы – это те же литераторы, но владеющие очень сложным комплексом знаний, более сложным, чем владеет драматург […]. Таких сценаристов […] единицы. Огромное количество работников считает себя сценаристами, но это не серьезные работники [Сценарный актив 1932: 422].

Слова режиссеров и сценаристки Зорич показывают, что и в середине 1930‐х годов сценарное творчество было проблемным аспектом советского кино. С одной стороны, литераторы требовали почтительного отношения к сценарию, с другой – редко отличались профессионализмом и трудовой этикой.

Сценаристам не доверяли и киночиновники. Зампред Главреперткома, а чуть позже председатель Союза кинофотоработников СССР Павел Бляхин, говоря о киносезоне 1933/1934 года, построил странную логическую цепочку. Рассуждая, почему «из 43 фильмов 1933 года запомнились лишь „Великий утешитель“, „Окраина“, „Рваные башмаки“ и „Дезертир“», Бляхин видел причину «в нас самих – плох сценарий, основа фильма. Наши сценаристы […] до самого последнего времени были оторваны от настоящей жизни» [Кинодраматургия 1934: 169]. Под оторванностью от жизни Бляхин имел в виду «влияние формалистов» и «идею, что сценарий является сырьем для режиссера, что картина создается лишь в процессе монтажа» [Там же]. Идею Бляхин приписывал именно Кулешову, хотя ее можно приписать многим авторам. Дежурно обвинив во всех грехах формалистов, Бляхин обратился к производственным моментам:

Из 43 фильмов 1933 года 10 сделаны сценаристами – писателями без соавторства, 15 сделаны самими режиссерами без соавторства, остальные сделаны с соавторством режиссеров. Достаточно этих цифр, чтобы сказать, где причина плохого качества сценарного материала, потому что нельзя назвать таких режиссеров (за исключением единиц), которые могли бы написать сценарий, «в котором ночевала бы какая-нибудь драматургия». Остальные не могут дать художественного произведения [Кинодраматургия 1934: 170].

В рассуждениях Бляхина очевидны следующие моменты. Во-первых, сценарии 33 из 43 фильмов (более 3/4) сделаны при участии режиссеров, значит, обвинение режиссеров в сценарной некомпетентности имеет идеологические или мировоззренческие основания, заключающиеся в тезисе: «качество фильма в первую очередь зависит от качества сценария» [Там же]. Эта текстоцентрическая идея настолько влиятельна, что закрывала Бляхину путь к другому выводу: в 39 не запомнившихся фильмах вина могла лежать на режиссерах, портящих качественные сценарии. Но чиновник не считал режиссуру важным фактором.

Во-вторых, из отмеченных фильмов 1933 года только сценарий «Дезертира» был создан без влияния Пудовкина. Сам режиссер, хоть и активно осмыслял сценарную проблему, подчеркивал свою исполнительскую роль в создании фильмов, называя Эйзенштейна и Довженко авторами, а себя – режиссером, и акцентируя роль сценаристов, особенно – своего частого коллеги Александра Зархи (об этом он говорил в 1935 году в научно-исследовательском секторе ГИКа [Пудовкин 1976: 32–33]). Из остальных трех фильмов только над «Окраиной» Барнет работал совместно с Константином Финном, тогда как «Рваные башмаки» сделаны одной Маргаритой Барской, «Великий утешитель» – одним Кулешовым, которого обвиняет Бляхин.

Слова Козинцева и Кулешова о недобросовестной работе сценаристов следует уточнить. В одной из бесед Туркин рассуждал о мытарствах сценариста и об изменениях сценария. Причины он свел к тому, что на фабрике не определено, кто такой сценарист, и нет ясности в соотнесении терминов «либретто» и «сценарий» [Сценарный актив 1932: 404–405]. Но его собеседникам ситуация была ясна. Сценарист Павлюченко считал:

Неверно утверждение […] Киршона, что директор отвечает за картину. Директор отвечает за продукцию, выпускаемую с фабрики. За каждую данную картину отвечает в первую голову сценарист, во вторую – художник, режиссер [Там же: 444].

Ему вторил С. Люткевич:

…трудно найти то место, которое сценарист должен занимать на фабрике. […] Возьму Гребнера. Он является одним из лучших сценаристов, но он не желает влиять на производственный процесс […] в той мере, в какой ему нужно влиять [Там же: 461–462].

Здесь заметно стремление изменить субординацию, в которой кинопроцессом руководил режиссер. Это стремление исходило из медиальной разнородности литературы и кино, структурно-семиотических противоречий между текстом и аудиовизуальным образом (о чем будет сказано ниже), но причины часто видели и в производстве. Так, Шнейдер искал

выход из того положения, что пишет сценарий один человек, а ставит его целый ряд других человеков, и ничего не получается, даже вышедшая картина не обозначает поставленный сценарий. И то обстоятельство, что Деллюк […] так высказался, показывает, что проблема эта живуча в разных политических условиях [Туркин 1933: 300].

Далее Шнейдер попробовал развить мысль о примирении разнородных медиа в сценарии, который он представил уравнением, а фильм – результатом подстановки неизвестных. Но размышление Шнейдера стало лишь вариацией схемы «сценарий – прообраз кино».

К разрешению проблемы разнородности сценарного и кинотворчества приблизился Михаил Левидов. Его статья «Тема мастера» нетривиально проблематизировала и соотнесение разных медиа, и лозунг «Писатели – в кино!». Взгляд Левидова необычен или, по крайней мере, редок в исследуемой эпохе. Возможно, именно из‐за абсолютного расхождения с магистральной повесткой мысли Левидова не услышали или проигнорировали. Смежной причиной могло служить лефовское прошлое автора и автоматическое восприятие его идей как формалистских.

Левидов высмеивал «всеспасающую […] формулу-заклинание: писатель пошел в кино» и сопутствующий термин – «кинодраматург»: «Не может ведь писатель, „пришедший“ […] в кино, именоваться […] банально – сценаристом» [Левидов 1934а: 175]. Он объяснял претензии так:

Есть опасные термины. […] под ними скрывается леность мысли, косность представлений, инерция взглядов. […] они выдают себя за результат […] работы, еще не произведенной, даже и не начатой [Левидов 1934а: 177].

Левидов выступал

против термина «кинодраматург», быстрая популярность которого в нашем кинобыту предполагает, что проблема взаимоотношений между литературой и кино уже решена, и в том ее решение, чтобы «писатели» […] писали сценарий. […] А между тем проблема взаимоотношений литературы и кино даже и не поставлена […]. И магическая формула о привлечении писателей и великолепный термин «кинодраматург» лишь мешают постановке» [Там же].

Далее автор разбирал противоречия между творческими методами разных искусств:

…настоящий кинодраматург […] не возникает механическим путем: специфическая одаренность в каком-то жанре искусства плюс овладение сценарной техникой. Простые это все истины; и не моя вина в том, что приходится так элементарно и так утомительно подробно их излагать. Виноваты те, кто хочет «спасать» советскую кинематографию забавным заклинанием: писатели, в кино! [Там же: 179].

Эти истины кажутся прописными современному читателю и могли бы показаться таковыми разве что со второй половины 1960‐х годов. Как показывает материал всего параграфа, в советских 1930‐х мысли Левидова звучали отнюдь не тривиально. Поэтому самокритика служила автору превентивной защитой от оппонентов, для которых его рассуждения не выглядели очевидными либо из‐за их интеллектуальной близорукости, либо по причине культурно-идеологического мировоззрения – текстоцентризма.

Левидов предвидел и более конкретные возражения: его критику могли опровергнуть качественными сценариями от писателей. Он считал, что оппоненты оперировали бы лишь четырьмя сценариями – «Строгим юношей», «Мы из Кронштадта», «Заключенными» и «Частной жизнью Петра Виноградова», причем к моменту написания статьи лишь последний был снят и выпущен в прокат. По разным причинам Левидов счел эти сценарии несостоятельными контраргументами. Поэтому ничто не мешало завершить выводом: «Подлинным кинодраматургом […] должен быть кинорежиссер». Статью завершало размышление

о режиссере-драматурге, о типе мастера этого вида искусства, для которого кино – один и единственный жанр, способ, метод для творческого утверждения своей личности, для высказывания своего […] знания мира. […] Мастер кино не нуждается в литературных варягах. […] он не может механически делить этапы единого творческого процесса, не будет сдавать внаем один из этажей своего творческого сознания; […] он не режиссер, если не сценарист, и не сценарист, если он не режиссер [Там же: 189–191].

При этом Левидов осознавал, что автономия кино чаще декларируется, чем воспринимается всерьез.

Известна стенограмма прений по левидовскому докладу «Писатели и кино» 20 ноября 1934 года; журнал со статьей «Тема мастера» был подписан в печать 5 ноября, значит, аудитория могла знать ее содержание. Текст доклада недоступен, но раз его тема эквивалентна теме статьи, велика вероятность, что Левидов говорил о том же. Об этом свидетельствуют и прения, в которых обсуждается левидовская критика тех же четырех сценариев.

На обсуждении позицию Левидова приняли за провокацию – прямо об этом говорили Милькин [Левидов 1934б: 8] и Виноградская [Там же: 13]; мало кто полемизировал с Левидовым по существу. Тем не менее в заключительном слове он развил выводы статьи:

Искусство кино настолько […] своеобразное, что […] мы еще не имеем людей, для которых это является средством их выражения. Художественному кино только двадцать лет отроду, оно еще не создало таких выражений, но оно создаст. Сейчас лишь первый этап развития кино, это еще не период дифференциации, а период анархического смешения функций. Дифференциация придет потом. Но мы, конечно, должны идти к синтезу, и он выражается в том, что кинематографическое мышление будет появляться все чаще и сильнее. […] Нынешний режиссер […] не драматург, потому что он еще и не режиссер […] Лучшее, что есть в кино, – это Чарли Чаплин. То, что ему пишут сценарии, это трамплин для него, как для Гете – легенда о Фаусте. […] Можно ли представить себе, что у Чаплина развитие сюжета отделено от выражения этого сюжета? [Левидов 1934б: 34–35]

Борису Леонидову, считающему, что, если «процесс будет неразделим, то это исключит возможность общественного контроля» [Там же: 24], Левидов ответил:

…я говорю не о примате режиссера или сценариста, а о невозможности разделения творческого процесса […]. …мышление в кино и взгляд на мир через кино включает и драматургическую способность, и способность актера и художника. Вы говорите: значит, и музыку писать? Верно, не писать музыку, а видеть, как должна звучать музыка. […] Режиссер находит композитора, который может положить его мысли на ноты […]. Неважно, как это делается, сценарист может быть группой из 50 человек, но здесь нет сценариста, которому заказывают фильм, а есть коллектив, который делает фильм с начала до конца. Конечно, это сейчас неосуществимо, но это тенденция для будущего [Там же: 35–36].

Оценка Левидовым своих требований пророческими могла показаться нескромной, поскольку, как показали Леонид Геллер и Антуан Боден, в кино 1930-х

на второй план отходит сам статус режиссера. […] «Советская литература» представляет московскую сценарную студию, созданную в 1941 году. Под руководством смешанного совета, состоящего из писателей (в том числе В. Кожевникова, Семушкина и Чаковского) и режиссеров (Довженко и Ромм), эта комиссия призвана обеспечивать «создание наиболее важных произведений советского кинематографа». Однако сотрудничество между писателями и режиссерами имеет ясно формулируемые границы: «постановщик не является соавтором. Он – только консультант-специалист по кинематографическому производству» [Геллер 2000: 313].

Правота Левидова оказалась несвоевременной. Он предсказал не только появление концепции авторского кино, оформленной на рубеже 1950–1960‐х французской новой волной. Также в идее «сценарист – группа из 50 человек» есть предвидение отказа Жана-Люка Годара от концепции авторства и попытки создать неиерархическую съемочную группу «Дзига Вертов» в 1968–1976 годах. Понятно, что в культуре радикального текстоцентризма подобная эмансипация кинематографического мышления не могла найти отклика.

Текстократия: консультанты, худотделы, цензоры

Поиск принципов соцреализма, замыкание кино на тексте (например, на сценариях или режиссерских пояснениях к фильму) и выяснение производственных иерархий были связаны с четвертым процессом – с развитием цензурного аппарата, происходящим с середины 1920-х. Вместе эти процессы формировали историко-бытовой контекст для проявлений текстоцентризма.

В Главреперткоме быстро осознали, что цензурный контроль постфактум недостаточен и расточителен. Запрет или переработка снятого фильма приносили громадные убытки, а главное – редко приводили к удовлетворительным результатам. Поэтому логичнее было расположить контроль на всех досъемочных стадиях, начиная с утверждения заявки в тематическом плане. Вкупе со стремлением идеологически программировать репертуар это привело к появлению художественных советов при кинофабриках. Они отвечали за тематические планы, сценарные портфели, запуск фильмов в производство, а иногда и контролировали съемочный процесс. Историки замечают:

Под видом художественного, но в основном – идеологического контроля они [худотделы. – А. Г.] выполняли, по сути, те же цензорские функции и являлись своего рода форпостами ГРК, охранявшими кинофабрики от запуска идейно порочных сценариев. Состав худсоветов подбирался под поставленные перед ними задачи: обязательно – чекист и представитель Политического управления Красной армии, представители Политпросвета, АРКа, Рабиса, ОДСК и товарищ от пролетарской общественности. Все с партбилетами [Фомин 2012: 198].

Подобным составом худсоветов стремились повысить идейный уровень фильмов.

Фиксация цензуры на досъемочной стадии демонстрирует навязчивое желание вербализировать любые процессы: вся проектная работа связана преимущественно с текстами, вне зависимости от их формы – сценарий, темплан, съемочный график, техническое задание, смета или беседа. Согласно этой логике, качество текста гарантировало успех всему фильму, ведь съемка – это лишь аудиовизуальная реализация словесного замысла. Так что цензурный аппарат предстает самым очевидным и наиболее влиятельным институтом текстоцентризма.

После киносовещания 1928 года было объявлено:

Художественные советы при киноорганизациях должны обеспечить политическое и художественное руководство нашим кинопроизводством. […] Кинокритика, читка сценариев, просмотр картин на рабочих собраниях, постановка на партийных и заводских собраниях важнейших вопросов практики политики кино должны в будущем теснейшим образом увязать работу наших киноорганизаций с широкими кругами нашей общественности. […] в целях изгнания из кино духа узкой цеховщины партсовещание указало на необходимость широкого привлечения представителей литературных и художественных организаций […]. Все эти меры должны внести широкую струю общественности, культуры и таланта в несколько затхлую атмосферу наших киноорганизаций [Бескин 1928б: 1–2].

Внедрение контролирующих инстанций было инициативой власти. Об этом высказывался даже Сергей Киров – далеко не самый близкий кинематографу вождь Советов:

За несколько дней до гибели Сергея Мироновича […] стоял доклад о работе ленинградской кинофабрики. «Вы думаете, – говорил Сергей Миронович […], – что наша задача только в том, чтобы смотреть готовые картины? Нет, нам нужно помогать их появлению, тогда они станут появляться чаще, тогда их будет больше» [Дрейден 1939: 13].

Подобным образом мыслил и Шумяцкий. После очередного кремлевского просмотра Сталин «расспрашивал о методах производства, воспитательной работе режиссера и производственной критике его работ». Хотя вопрос не предполагал текстоцентрической фокусировки, Шумяцкий отвечал исключительно

про существующие методы постоянного наталкивания и критических бесед при зарождении темы, таких же постоянных бесед при формулировке этой темы в сюжет (творческая заявка и либретто) и, наконец, про систематическую работу со сценаристами, писателями, режиссерами при компоновке всех сюжетных линий в литературный и драматургический сценарий [Сталин 1934].

Институт консультации защищал и другой чиновник – Василий Фартучный, производственник «Мосфильма»: «Чем вы будете объяснять низкое качество вашей продукции, когда мы уничтожим консультантов?» [Сценарный актив 1932: 429]. Фартучный обвинял авторов в шаблонности и конъюнктурности предлагаемых сценариев. Драматурги говорили обратное. Пример – в возгласе Льва Ларского:

Вред консультантов заключался не только в том, что они портили сценарии, но они делали из сценаристов гнуснейших приспособленцев, которые сами себе плюют в лицо, если у них осталось еще сколько-нибудь совести [Там же: 459].

Система худсоветов и консультаций выглядела эффективной лишь в лозунгах и постановлениях, тогда как практика сразу выявляла спорные нюансы. Ипполит Соколов заявлял:

Сценарий из‐за бюрократической волокиты пишется в среднем до года, хотя фактически он пишется 1–2 месяца, а 10–11 месяцев он просто лежит или пробирается сквозь рогатки сценарного отдела. […] Самая утонченная бюрократическая пытка для сценариста – «мучение поправками и поправочками». […] Всеми признано, что сценарий от этих переделок не улучшается, а ухудшается. […] «Замечания» и «поправки» даются по-чиновничьи, сверху, «вообще», без учета специфики кинодраматургических моментов и без учета конструкции данного сюжета. Обычно в заключении на все либретто и сценарий пишутся одни и те же общие «сильно идеологические фразы»: «усилить классовую борьбу», «увеличить рабочие сцены», «активизировать советские элементы» и т. д. Когда сценарист требует, чтобы работники сценарного отдела сказали, что они конкретно думают по поводу той или иной фразы, то они не могут ничего ответить [Соколов 1930в: 2].

Далее Соколов перечислял такие минусы работы консультантов, как долгое время чтения сценария (равное его написанию), неумение аргументировать критику и обоснованно принимать или отвергать сценарную заявку. Автор объяснял многие грехи консультации распылением ответственности:

Сейчас консультант не несет персональную ответственность […]. Сценарий заказывается и пускается в производство не одним консультантом и заведующим, а буквально непрерывно меняющимся сборищем консультантов, скопом. Консультанты прячутся один за другого или за заведующего отделом. […] Чтобы уничтожить большое количество инстанций внутри фабрики, достаточно, чтобы один консультант вел ответственную работу по тому или иному сценарию [Соколов 1930в: 3].

Критики журнала «На литературном посту», всегда отличавшегося радикальностью суждений и пристрастием к далекоидущим выводам, обвиняли бюрократию киноконсультаций не только в низкой эффективности. Об этом писал Шнейдер:

Если учесть все требования реперткомовского, производственного, кинематографического и зрительского характера, […] можно подумать, что советское кино делает только идеальные картины. На практике же советское кино делает безобразные и компромиссные картины именно в силу необходимости соединять несоединимое. […] В художественных советах устоялась затхлая атмосфера умственного бюрократизма, художественного компромисса, беспросветного «тематизма», который есть та «бумажка за соответствующей подписью», которой чиновник снимает с себя всякую ответственность […]. Творческое бессилие выражается в стремлении в сценарии и темах все предусмотреть, от всего отгородиться, все со всеми согласовать, подстричь, выровнять, выяснить, всем угодить и всех удовлетворить [Шнейдер 1934: 46–47].

Гнев Шнейдера перекликается с цитированными выше требованиями внедрить консультации для преображения затхлой атмосферы киноорганизаций. О консультантах как инстанции пошлого компромисса говорила и Белла Зорич:

Когда делимся замыслами, у нас получаются замечательные вещи, но почти все и всегда говорят, что на фабрику этого давать нельзя, т. к. на фабрике это не пойдет, что на фабрику может пройти то, что будет пропущено всеми инстанциями, что может понравиться 10–12 консультантам, или как их называют – «помдиректорам». То, что может понравиться всем, конечно, рядовое. И все хорошие замыслы, а иногда и готовые работы, остаются у нас [Сценарный актив 1932: 422].

Жалобы на консультации наиболее часты на рубеже 1920–1930‐х, но и в 1938 году Шкловский писал о том же:

Недавно я проверял путь одного сценария «Девушка с характером» Геннадия Фиша. Сценарий прошел через 19 отзывов, причем один и тот же человек давал по три отзыва – то положительных, то отрицательных. […] Через 19 издевательств, помех нельзя пронести вдохновение. Люди, которые принимают наши сценарии (редактора, консультанты), дают указания. От их указаний зависит осуществление вещи, иногда замечательнейшей. Людей этих много, они сменяются, они за дело, за фильмы – не отвечают [Шкловский 1938: 268].

В 1930 году журнал «Кино и жизнь» опубликовал фельетон «Белка в колесе», подписанный Фомой Булавкиным. Не будь иных отзывов об институте консультации, которые, как один, похожи на цитированные, фельетон Булавкина легко счесть сатирической гиперболой. Однако он лаконично и изящно преломляет многие документальные свидетельства в общую панораму, хоть и беллетризированную.

В фельетоне мытарства в бюрократическом аппарате киностудии описаны от лица дилетанта, «начитавшегося о сценарном кризисе и решившего оказать встречную помощь снизу» [Булавкин 1930: 17]. Через неделю автору дали положительный ответ, но обязали «поговорить с нашим консультантом, тов. Доброжелательным». Консультант, похвалив сценарий, указал на отсутствие конфликтов, сквозной линии, нагнетания, кульминации, на схематичность персонажей, негодность темы и предложил герою другую.

Пошли к заву. Милейший человек этот зав. Чем-то похож на Юлия Цезаря. Сразу разговаривает с пятерыми консультантами, со всеми ними спорит и одновременно со всеми ними соглашается. При мне он подписал пять договоров; всем сценаристам сказал одно и то же: «Ну, ну, дотяните еще немного вашу вещь, […] товарищ (следует имя консультанта) вам поможет» [Там же].

То же повторилось и с персонажем фельетона. Герой просил у консультанта и зава три месяца, но ему дали три недели. На возражения о том, что срок слишком мал для новой вещи, зав ответил: «Понимаю, но формально-то […] это только поправки». Фельетон продолжается описанием двухмесячной работы над поправками, которая велась при активном участии зава и консультанта Доброжелательного. После этого сценарий «поставили на заседание худбюро» и персонажа уверили, что заседание решит судьбу сценария.

Еще во время доклада тов. Доброжелательного консультант тов. Фендрик-Желчь многозначительно кашлянул. Кто-то сидевший рядом со мной сейчас же тихо спросил соседа: «Фендрик-Желчь кашлянул, слышал?» Тот ответил: «Слышал». – «Дурной знак, а?» – «Угробят сценарий». После доклада тов. Доброжелательного ураган и буря спущены были с цепи. Сценарий мой терзали и рвали. По-видимому, передо мной развертывалась какая-то шахматная партия, которой я не понимал, не зная удельного веса фигур, расположенных на доске [Там же: 18].

Описав выступления товарищей Скепсиса и Нипапы-Нимамы, герой вспоминал:

Решительнее всех был товарищ Фендрик-Желчь. […] Он цитировал Аристотеля и Авербаха; он дал сжатое определение того, что такое стиль, жанр, форма, содержание и даже вкратце – не помню, в связи с чем, – коснулся развития живописи в Албании. […] потом я узнал, что Фендрик-Желчь черпает свою эрудицию в отрывном календаре Гиза; оторвет листок, прочтет об изобретении стекла и жарит: «Прежде чем говорить о данном сценарии, вспомним, как было изобретено стекло» [Там же].

У истории открытый финал: герой сидит над сценарием третий год, он опытный работник, устало улыбающийся требованию новых переделок.

Фельетон детализировал понятие, часто упоминаемое [Земскова 2016: 227] для характеристик дискуссий о соцреализме, – схоластические споры. Обсуждение в худбюро представляется герою шахматной партией с неясными фигурами, иначе – разговором с вариативными значениями. Довершив абсурд эрудитом из отрывного календаря, сатирик создал яркий образ текстоцентрической паранойи: ее участники готовы годами спорить о сценарии, но боятся запустить фильм в производство.

Сценарная паранойя и страх пропустить на экран идеологическую ошибку шли рука об руку с рассеиванием ответственности и упоением властью. Из-за кадровых перестановок за время съемок имя консультанта могло не попасть в титры, но на любой стадии досъемочного периода каждый сотрудник, как-либо касающийся сценария, имел реальные возможности влиять на его судьбу. При этом, даже не затерявшись в анонимности бюрократии, редактор или цензор мог избежать ответственности, поскольку конфликты затрагивали лишь ключевых участников. Этот кафкианский мотив легко проследить в воспоминаниях сценарного редактора Иосифа Маневича о случае конца 1930-х. Он рассказывал о фильме Мирона Билинского «Старая крепость» по роману Владимира Беляева:

Фильм хорошо приняли в Одессе и на «Украинфильме». Радостный Белинский привез его через два-три дня после утверждения нового плана. По ошибке или недосмотру «Старой крепости» не было ни в числе отклоненных, ни в числе утвержденных.

Я посмотрел фильм с кем-то из редакторов и спросил Линова, когда он и Дукельский будут смотреть картину. […] Линов посмотрел в тематический план:

– Такой картины не существует!

Я сказал:

– Она находится в просмотровом зале…

– Смотреть ее не будем. Картины «Старая крепость» в плане кинематографа нет, и она не может быть на экране. […] Принимать фильм в главке нельзя, вы допустили ошибку, просмотрев фильм. Его не существует, раз его нет в тематическом плане.

[…] впервые я услышал отчетливо прозвучавшее слово «хозяин»:

– Хозяин сам просмотрел план и утвердил… Понимаете? Никто не будет менять. […]

Белинский и Беляев ходили и ходили впоследствии по кабинетам, обращались за помощью к крупным режиссерам, но все было безрезультатно [Маневич 2006: 155–156].

Институт периодики в системе контроля искусств

Геллер и Боден писали о замыкании искусств на литературе в 1930–1940-х:

…иллюстрацию феномена централизации […] составляют журналы, органы различных творческих институций, роль которых остается первостепенной, особенно в литературе. В ждановскую эпоху уцелело только четыре всесоюзных литературных журнала […]. Что касается других областей, то каждая получила право только на один центральный орган с весьма умеренным тиражом. […] В этом проявляется противоречивый процесс интеграции, под водительством литературы, но вместе с тем – фрагментации и изоляции отдельных дисциплин. Давление литературного образца, вездесущего на теоретическом (идеологическом и эстетическом) уровне, ведет прежде всего к отрицанию у других дисциплин их структурной специфики и подчиняет критерии оценки дискурсивным категориям […]. Доминирующую позицию литературы в советской художественной системе и «литературизацию» последней объясняет ее функция базового кода – предопределенная ролью Слова [Геллер 2000: 312–313].

Процесс замыкания советской культуры на литературе историки описывали с высокой степенью обобщения. Его можно детализировать благодаря разбору нюансов, зафиксированных в периодике. Периодические издания, посвященные литературной и художественной критике, выявляют институциональное поле проявлений литературо- и текстоцентрических тенденций. Они планомерно усиливаются с рубежа 1920–1930‐х, когда существовал весьма широкий спектр литературно-художественных и литературно-критических журналов, но иным искусствам было отведено максимум по два издания. Никакое искусство не могло и мечтать о такой дифференциации, которую критик, идеолог РАПП Иван Макарьев требовал от литературных изданий:

«Октябрь» […] должен превратиться в центр творческой работы с выявившимися писателями, […] должна создаваться подлинная творческая среда. […] Вместе с «Литературный учебой» «Рост» должен охватить всю работу с начинающими […]. «На литературном посту» должен руководить критикой […]. «Пролетарская литература» – наш теоретический орган – должна превратиться в центр научно-методологической работы. «Красная новь» и «Литературная газета» – центры нашей работы с попутничеством. Руководству литературно-художественной печатью должна гораздо больше уделять внимания «Литературная газета» […]. «Молодая гвардия» и «Смена» […] вместе с литстраницей «Комсомольской правды» должны быть основными центрами […] работы с комсомолом [Макарьев 1932: 126].

Важны следующие моменты. Во-первых, число изданий внушительно (9) даже при том, что Макарьев не упомянул «Новый мир», «Звезду» и «Знамя». Во-вторых, обязанности распределены так, что в схеме остается место для вариаций. Так, «Гвардия», «Смена» и литстраница «Комсомолки» называются основными (значит – не единственными) центрами работы с комсомолом. Действительно: схожая функция – работа с начинающими писателями – отведена «Литературной учебе» и «Росту». У «Литературной газеты» две разные функции. Пересечение функций образовывало структуру с нестрогой дифференциацией, которая в иных политических обстоятельствах могла стать системой сдержек и противовесов.

В-третьих, Макарьев выступал на V пленуме РАПП в декабре 1931-го; на нем обсуждалась перестройка ассоциации. Но реальную перестройку произвело постановление ЦК от 23 апреля 1932 года, ликвидировав РАПП. При этом многие ее разработки были развиты соцреализмом, но в переформулированном виде; некоторые (например, показ живого человека) сохранены без изменений.

Унаследовал ли ССП структуру периодики, предложенную Макарьевым? Ответу мешает, прежде всего, нестрогая дифференциация, существовавшая и до, и после перестройки. Многие издания из схемы Макарьева получили титулы органов ССП. Скандальную славу «На литпосту» перенял «Литкритик», поэтому его до сих пор называют то провластным, то оппозиционным [Мазаев 2007: 204–206].

Четвертый и наиболее важный момент: в апрельском постановлении вслед за учреждением единого союза предписывалось «провести аналогичное изменение по линии других видов искусства» [Яковлев 1999: 173]. С этим не спешили: первый съезд Союза архитекторов состоялся в 1937 году, Союза композиторов – в 1948‐м, художников – в 1957-м. Причины были разными; общее в том, что съезды деятелей различных искусств интересовали власть куда меньше, чем установочный съезд писателей, ведь на материале литературы он определял развитие любых искусств. Закрепленный в уставе ССП метод соцреализма объявлялся «основным методом советской художественной литературы и литературной критики», тут же утверждалось, что он «обеспечивает художественному творчеству исключительную возможность проявления творческой инициативы» [Съезд 1934: 712].

По схеме Макарьева вполне можно было «провести аналогичные изменения», увеличив число периодических изданий для других искусств. Например, для архитектуры: одни издания специализируются на теории, другие – на критике реальных проектов, третьи – на пропагандистско-воспитательной работе с младшими/начинающими и т. д. Но ни с одним из искусств этого сделано не было, поскольку советская культурная политика особое значение придавала именно литературе. Многопрофильные издания, как правило, существовали недолго; так было с журналами «Жизнь искусства» (1924–1930), «Революция и культура» (1927–1930), «За пролетарское искусство» (1931–1932), «Литература и искусство» (1930–1932). Литературная критика негласно была старшей по отношению к критикам других искусств, хотя делались оговорки:

Пролетарская литература, где вопросы творческого метода ставятся очень широко и остро, проделала большой путь развития […]. В области пространственных искусств мы ставим […] вопрос творческого метода, не пройдя того большого пути творческой практики и организационной работы, который проделала пролетлитература. Конечно, это ни в коем случае не означает, что мы можем механически перенести вопросы творческого метода из области литературы в нашу область [Маца 1930: 25].

Но происходило именно так. В виде исключения можно привести публикации в «Советском искусстве» конца 1920‐х, которые проблематизировали перенос схем литературной критики в искусствознание. Журнал посвятил обстоятельные статьи методологии критики в сфере музыки [Корев 1927], театра [Вакс 1928] и пространственных искусств [Федоров-Давыдов 1928].

Но унификация задач критики разных искусств проявилась в централизованной кампании против формализма и натурализма. 3 марта 1936 года на диспуте о формализме в кино председатель КДИ Платон Керженцев объяснял эту закономерность так:

…никакого такого похода […] против кино не ведется, а есть только нормальная работа советской большевистской печати, которая направляет свое критическое острие против тех ошибок, которые имеются в данном случае на фронте искусства и более узкой области кино [Диспут 1936: 56].

Текстовое сопровождение различных искусств не было одинаковым. Кино испытывало издержки положения младшего из искусств. Монографии о нем создавались редко, их написание и публикация затягивались по разным причинам: киноведы сталкивались с трудностями первопроходцев, а издатели всегда могли найти объяснение отсрочкам. Это сказывалось на актуальности работ. Например, Николаю Анощенко в 1930 году пришлось сопроводить третий том «Общего курса кинематографии» объяснением, почему первые тома планировались на 1927‐й, но задержались на два года [Анощенко 1930б: 11–12]. Подобная история отражена и в предисловии к Киносправочнику 1929 года [Болтянский 1929: 19].

О бедности теории кино писал Николай Лебедев:

Три-четыре десятка книг на разных языках – вот весь «мировой фонд» […]. В качественном отношении […] хуже: это либо эмпирические высказывания практиков, разбавленные кустарными рассуждениями, либо, наоборот, […] теоретизирования формалистов, абсолютизирующие технологические особенности кино и пытающиеся на базе этих особенностей построить идеалистическую нормативную «киноэстетику». Вряд ли […] можно отобрать больше десяти книг, подлинно помогающих работникам кино [Лебедев 1935: 3].

Возможно, Лебедев сгущал краски, чтобы возвысить книгу Белы Балаша, в предисловии к которой он делился этими жалобами. Без подобных причин драматизировать к тем же выводам пришел Дмитрий Никольский:

Ряд лет кинолитература не издавалась у нас вообще. Первые книги о кино, вышедшие у нас после долголетнего перерыва, датированы 1935 г. […] Документы кинематографической истории чрезмерно разбросаны […], их систематизация и публикация являются первым и основным шагом к созданию подлинной истории […]. Эти вопросы тем более актуальны, что вышедшие книги по существу не обсуждены […]. Это оказалось на задворках общественного внимания [Никольский 1936: 60–61].

Хотя тон этих строк безутешен, автор упоминал все ценное, что есть в анализируемых им редких книгах. Но все его примеры – сборники материалов о фильмах; о теории, комплексной критике или многоплановой истории кино нет речи.

Отсутствие развитого института критики и теории кино в 1930‐х выглядит более естественным, чем аналогичная ситуация у искусств с многовековыми традициями. О роли литературной критики в общей культурной политике достаточно сказано в «Истории русской литературной критики» [Добренко 2011]. Далее я рассмотрю внимание литкритиков к кино.

Валерий Кирпотин спорил с Анатолием Луначарским о разделении литературоведения и партийной политики:

Что значит: для произнесения таких приговоров компетентны другие инстанции? Смысл этого ясен: наша область, мол, наука, литературоведение, тут мы можем танцевать […] влево и вправо от марксистской теории, […] нет ничего страшного, ибо если что пойдет вразрез с интересами рабочего класса, […] то вмешаются «другие инстанции», т. е. партия. Мы так не можем рассуждать; мы должны рассматривать себя как работников партии на литературном участке фронта классовой борьбы. […] мы должны вмешаться и разбить врага, а не ждать, пока за это дело примутся «другие инстанции» [Кирпотин 1932: 20].

Предваряя перепечатку письма Сталина «О некоторых вопросах истории большевизма», Кирпотин верно понимал роль литературной критики: она должна реализовывать партийные установки. Но практика неизменно сталкивалась со сложностями в адаптации директив к культурному процессу. При этом проблематичность создавалась именно несогласованностью внутри критики, а вовсе не идеологическими и эстетическими различиями произведений искусства – к середине 1930‐х они были более-менее унифицированы.

Яркий пример таких противоречий можно найти в речи Киршона на II пленуме ССП 6 марта 1935 года. Драматург продолжал метафору «писатель – инженер человеческих душ»:

Если писатель – это инженер-строитель, инженер-конструктор, то критик – это инженер-консультант, инженер-приемщик, оценивающий продукцию и проверяющий ее с точки зрения выполнения поставленных писателем задач. […] самый основной и существенный вопрос для критика – это проверка произведения писателя материалом жизни [Киршон 1967а: 192].

Но Киршон столкнулся с нехваткой координат:

…должны быть найдены какие-то организационные формы, которые позволяли бы уничтожить вредный разнобой […]. …думаю, наличие секции критиков и редакций журналов […] позволит найти […] общие критерии оценки. […] не нужно стремиться к созданию стандартных критических колодок, но такое обсуждение и договоренность огородили бы писателей и театры от необоснованных отзывов, вкусовщины, сведения личных счетов, групповых вылазок [Там же: 201–202].

Как пример разнобоя оратор привел две полярные рецензии на его пьесу «Рельсы гудят», написанные одним критиком – Абрамом Гурвичем: «Неужели такие отзывы, прямо противоположенные один другому, могут заставить чему-нибудь учиться?» [Там же: 203]

Слова Киршона напоминают одну из передовиц 1927 года:

…о каждой [советской ленте. – А. Г.] можно найти десятки и положительных, и отрицательных отзывов. […] Разнобой […] объясняется отсутствием четкой, авторитетной директивы по художественным вопросам кинематографии, подобной той, какую мы имеем сейчас в отношении литературы и театра [О характере критики 1927: 1].

Этот разнобой не мешал предложениям переместить критику на съемочный процесс [Сольский 1927]. Виктор Перцов считал:

Профессиональный критик, поскольку он отмечает длинноты, неясности или запутанности кинематографического изложения, по сути дела, запаздывает. Его место и время – в стадии монтажа, если не раньше. И то, что мы называем кинокритикой, должно […] выполнять функции кинопрофилактики, т. е. предупреждать болезни, а не констатировать их. […] Отсюда следует, что роль литератора как редактора фильмы, гораздо более существенна, чем его же роль как спеца-критика. Первый обогащает фильму изнутри своим культурным опытом, второй, в лучшем случае, устанавливает несоответствие между сделанной лентой и современным культурным опытом [Перцов 1927: 11].

Но советская критика предпочитала второй вариант: якобы констатация несоответствия ленты идеологическим требованиям предотвратит подобные ошибки в будущих съемках. Схожих взглядов держался и главный критик страны. В беседе с Эйзенштейном, Черкасовым, Молотовым и Ждановым о фильме «Иван Грозный» Сталин ответил, нужно ли давать сценарий на утверждение политбюро: «Разберитесь сами. Вообще по сценарию судить трудно, легче говорить о готовом произведении» [Марьямов 1992: 90].

Киносовещание 1928 года отводило критике именно констатирующую, но не превентивную роль:

Кинокритика и кинопечать должны воспитывать и кинозрителя, и кинопроизводственника под углом зрения привлечения кино как вспомогательного средства для социалистического строительства. Разъясняя рабочему и крестьянскому зрителю идеологическую ценность кинопродукции, поощряя фильмы, отражающие социалистическое строительство, наша кинокритика должна вести самую решительную борьбу с элементами упадочничества мелкобуржуазной идеологии в области кино. Учитывая молодость киноискусства, трудность подбора новых работников, сложность производственных задач, кинокритика должна поставить перед собою задачу воспитания новых кадров киноработников и перевоспитания «попутнической» кинорежиссуры и киносценаристов [Ольховый 1929: 464].

В такой ситуации слабость кинокритики объявлялась одной из причин низкого уровня кино. Решение видели так:

Что нужно сделать, чтобы хоть немного укрепить кадры кинокритики? […] Обратиться к источнику общей марксистской критики, к литературе. Оттуда можно черпать более здоровые элементы кинокритики [Кинокритика 1930: 7].

Причем неясно, идет ли речь о конкретных литераторах или же о литературе вообще. В рамках литературоцентризма и то и другое символизировало мудрость.

Дальнейшая периодика шаблонно повторяла схему, согласно которой критик, объясняя фильм, учит и аудиторию, и авторов. Таким образом, максимы Белинского и Добролюбова, унаследованные советской литературной критикой, механически транспонировались на критику кино (хотя советские критики часто уверяли в обратном, как, например, Маца несколькими абзацами ранее). Массы, «гигантски выросшие политически и культурно», нуждались в авторитетном слове критика [Печать 1936: 1], в то время как одной из причин снижения уровня кинематографа объявлялся низкий уровень кинокритика [Дискуссия 1936: 4].

В 1935 году «Советское кино» объявило конкурс на лучшую критическую статью «с целью выявления новых сил кинокритики и поднятия ее теоретического уровня». Чтобы разъяснить конкурсное задание, Константин Юков написал о том, что критик должен помогать в освоении наследства искусств, уметь оценивать сценарий и разбираться в повестке [Юков 1935а]. В другом номере говорилось: «Отставание критики грозит стать тормозом дальнейшего развития киноискусства» [Работники 1935: 11]. В этой фразе – как и во всех остальных клише о критической опеке кино – отражена боязнь потерять контроль над кинематографом, словно содержание кино все меньше подчиняется тексту и все больше отдаляется от вербальных аналогов.

Желание литераторов подчинить киносодержание тексту заметно в обзоре киносезона 1929 года. Имея в виду последние на тот момент фильмы Эйзенштейна, Довженко, Пудовкина и ФЭКСов, Борис Алперс утверждал:

Язык кино усложняется, становится более емким, гибким и двусмысленным. […] Года два тому назад художник приходил сам на помощь своим оценщикам, развивая детальную теоретическую платформу своей работы. Сейчас «теория» […] начинает играть все меньшую роль […]. Она исчезает из рекламных интервью, из программных статей, становится менее отчетливой и уловимой. Режиссер последнего времени предпочитает объясняться со зрителем непосредственно с экрана, заранее убирая от своего произведения теоретические «леса». […] Советская кинематография вступает в полосу органического развития. Она постепенно отбрасывает от себя те подпорки, которые помогли ей стать на ноги […]. Она перестает объясняться тезисами и схемами [Алперс 1929а: 81].

Тогда же Эйзенштейн опубликовал статью «Перспективы» – и обобщение задач, решенных им в 1920‐х, и манифест новых целей. От манифеста – и радикальность требований, и резкий стиль, присущие авангарду, но подзабытые к 1929 году:

Кинематография способна, а следственно – должна осязаемо чувственно экранизировать диалектику сущности идеологических дебатов в чистом виде. Не прибегая к посредничеству фабулы, сюжета или живого человека. […] Являясь последним звеном в цепи средств культурной революции, нанизывающей все, работая на единую монистическую систему, от коллективного воспитания и комплексного метода обучения до новейших форм искусства, переставая быть искусством и переходя в следующую стадию своего развития [Эйзенштейн 1929: 122].

Как заметили комментаторы Эйзенштейна,

возможность преодоления разрыва формы и содержания, чувственного и логического он предоставляет только кинематографу, отказывая в этом не только театру, но и литературе и всем остальным видам искусства, о которых он даже и не упоминает [Айзенштат 1964: 489].

Значит, дальнейшее теоретизирование и, в частности, теорию кино Эйзенштейн планировал развивать средствами самого кино. Но ода его возможностям слабо соотносилась с текстоцентрическими настроениями большинства. Киноверсия Марксова «Капитала» осталась лишь грандиозным проектом.

Последующее десятилетие и Эйзенштейн, и его соратники режиссеры-теоретики – Вертов, Пудовкин, Кулешов – резко снизили градус теоретических разработок. Статьи Алперса и Эйзенштейна будто отмечают условный рубеж, когда авангардистскую теорию сменяет соцреалистическая критика. В ней роль универсального средства была закреплена за текстом.

Кино – в печать! Инструменты текстоцентризма в кино

Публикация сценариев

Важным аспектом взаимодействия литературы и кино являлась публикация сценариев – один из механизмов централизации культуры СССР. Роль публикации кинотекстов в упрочении текстоцентрических тенденций переоценить сложно, но исследователи затрагивали эту тему лишь вскользь. Оксана Булгакова обобщенно характеризовала ситуацию становящегося в стране звукового кино:

Все цензурные случаи в советском кино этого времени связаны с литературной редактурой сценария […]. Слово рассматривается в визуальном искусстве как первичный элемент, и сценарии, которые начинают печататься с 1936 года в журнале «Искусство кино», а позже выходят отдельными изданиями и сборниками, подвергаются особой цензуре [Булгакова 2010: 98–99].

Подробнее проблему рассмотрели Анна Ковалова и Екатерина Артемьева. Ковалова дала более-менее широкое представление об институциональной роли публикаций либретто и сценариев только в отношении 1910‐х годов. Она отметила, что кинодраматургия фигурировала в дореволюционных СМИ преимущественно в рекламных целях или для удобства читателя. Послереволюционное десятилетие и 1930‐е представлены Коваловой только спорами о сценарной форме [Ковалова 2013].

Артемьева писала о бытовании сценария как самостоятельного литературного произведения:

Равновесие в правах киносценария и фильма (фильм не состоится без эмоции сценария, но зачем же необходим сценарий, как не для съемки фильма?) довольно быстро нарушилось в пользу первого. Литературоцентричность отечественной культуры сыграла здесь не последнюю роль, но самым существенным аргументом в пользу тезиса о первостепенности сценария стало отношение к киноискусству власти, стремившейся установить над ним контроль практически с 1920‐х годов [Артемьева 2015: 17].

Исследовательница привела предложение от 16 июля 1926 года ввести утверждение сценариев Художественным советом по делам кино и цитировала Балаша, после переезда в СССР резко пересмотревшего свои взгляды на природу кинотворчества в пользу литературоцентризма: «Кино тогда лишь станет вполне зрелым искусством, когда сценарий можно будет печатать и читать» [Балаш 1935: 88]. Далее Артемьева сообщила: «Как раз уже в начале 1930‐х в СССР возникает традиция публиковать сборники киносценариев» и завершила тему публикаций киносценариев так: «Выход в 1935 году „Книги сценариев“ […] киновед И. Вайсфельд назвал „большим событием в истории кинодраматургии“» [Артемьева 2015: 21].

Наблюдения Булгаковой и Артемьевой будто бы говорят о том, что публикация сценариев как самостоятельных произведений была инициирована властью. Но внимательное изучение известных материалов и обращение к недавно выявленным документам позволяет расширить панораму культурного процесса и уточнить ее понимание.

Несмотря на призыв писателей в кино, звучавший на протяжении всего исследуемого периода, положение литератора на фабрике постоянно вызывало жалобы. Вот наблюдения Беллы Зорич:

Фамилии сценаристов нигде не написаны. Читали ли вы последний номер «Киногазеты»? Повсюду поставлены фамилии режиссеров, но нигде не указаны сценаристы [Сценарный актив 1932: 424].

Чиновник «Мосфильма» Василий Фартучный заявлял:

То, что мы предлагаем сейчас печатать сценарии, это не паллиатив, не деталь, это то, что дает возможность автору-сценаристу стать наряду с драматургом, наряду с писателем, сделать его творчество достоянием широких кругов, широкой дискуссии, ознакомить массы с этим творчеством [Там же: 432].

И вот схожее описание проблемы членом Всероскомдрама Ариновичем:

Сценарии должны печататься, […] быть настоящим художественным произведением, которые должны выйти на суд общественности, независимо от заключения режиссера и т. д. Это зависит не только от нас, но и от других организаций. Что сделал Всероскомдрам и ваши общественные организации, в которых вы все состоите, в том числе и я, – ничего. Я специально хожу в редакцию «Красной нови» и договариваюсь, чтобы они напечатали такой-то сценарий. Для того, чтобы вызвать у сценаристов уважение к себе как к писателю, чтобы сценарист понял, что он является писателем, носителем определенного жанра в литературе, что это не технический работник, с произведением которого можно что угодно делать [Там же: 448–449].

В конце 1932 года автор журнала «Пролетарское кино» Капустин писал:

Много говорят, что сценарий надо печатать. Но пока печатает их – и только в отрывках – только кинопресса. Да «Красная новь» – пожалуй, впервые в истории – «рискнула» напечатать сценарий «Однажды летом» Ильфа и Петрова. Пора поставить вопрос об издательстве сценариев практически. Застрельщиком здесь должны быть кинопресса и Всероскомдрам. В первую голову надо написать и издать сценарии шедевров нашего кино, уже сошедших с экрана, обильно иллюстрировав их кадрами из фильма [Капустин 1932: 31].

Речь велась как о творческом самосознании сценаристов, так и об институциональном статусе их труда. Но творческое самосознание – величина абстрактная, к тому же проблемы сценарного цеха считались исключительно временными неурядицами, которые неизбежно и скоро исправят. Напротив, институциональное признание требовало вполне конкретных действий, и они не заставили себя ждать. Уже в беседе 11 апреля 1934 года о задачах кинодраматургии в связи с XVII партсъездом зампредседателя ГРК Павел Бляхин заявил: «Мы предпримем издание сценариев, это будет первый шаг к тому, чтобы выйти на более широкую арену и подвергнуть свою продукцию обсуждению и критике» [Кинодраматургия 1934: 170]. Резче говорил Шнейдер:

Выход кинодраматургии из подполья нужно осуществить общественно, а не декларативно. Необходимо печататься […], чтобы о кинематографии заговорила не только кинематография, но и вся советская власть. Сейчас драматургов-сценаристов знают только в своей среде. И то […] из присутствующих здесь сценарии друг друга знают очень немногие [Там же: 187].

В следующем году к публикации сценариев призвал Шумяцкий:

…задача вовлечения в кинематографию нового, большого числа талантливых писателей и драматургов театра приобретает исключительное значение. […] Для подведения прочной общественно-политической базы под эту работу необходимы: […] Организация в Кинофотоиздате печатания и выпуска значительным тиражом сценариев художественных фильмов [Шумяцкий 1935б: 14].

К тому времени сценарии успешных или особо ожидаемых фильмов появлялись в периодике, причем не только в специализированной. В 1932 году «Пролетарское кино» опубликовало отрывки «Встречного» [Эрмлер 1932], а «Красная новь» – «Однажды летом» [Ильф 1932]. В 1934 году «Новый мир» издал «Строгого юношу» [Олеша 1934б], «Советское кино» – «Аэроград» [Довженко 1934], «30 дней» – «Частную жизнь Петра Виноградова» [Славин 1934]. Фильм «Однажды летом» появился на экранах через четыре года после выхода сценария Ильфа и Петрова – весной 1936-го. Примечателен и подзаголовок публикации «Частной жизни…» – «эпизоды из фильма», но не из сценария.

Цитированные выше распоряжения Шумяцкого увидели свет в его книге «Пути мастерства» не ранее 29 ноября 1935 года, тогда как уже в 1935 году ряд сценариев получил отдельные издания: «Вратарь республики» [Кассиль 1935], «На большой дороге» [Лапин 1935], «Крестьяне» [Большинцов 1935], «Анна» [Виноградская 1935], «Петр I» [Толстой 1935]. Только сценарий «Крестьяне» вышел в один год с премьерой фильма Фридриха Эрмлера. Сценарий «На большой дороге» так и не был снят, другие ленты увидели свет в 1936 и 1937 годах, причем сценарии «Вратарь республики» и «Анна» под другими названиями – «Вратарь» и «Партийный билет».

Таким образом, в «Путях мастерства» Шумяцкий лишь фиксировал уже реализующийся процесс. Причем вначале и отдельным изданием, и в журналах сценарии публиковали вне зависимости от премьерной судьбы и/или оценки властью: здесь характерны случаи «Строгого юноши» и «На большой дороге». То есть процесс публикации актуализировал критическое внимание к сценарию как к самостоятельному произведению, привлекая общественность к его обсуждению.

Но ближе к концу 1930‐х печать сценариев окончательно склоняется к поощрительно-дидактической функции. К конкурсу на лучший сценарий, проводимому КДИ в 1938‐м, приурочили публикацию третьего, одобренного варианта «Александра Невского». Издательство пояснило:

В помощь всем желающим принять участие в конкурсе […] Государственное издательство кинематографической литературы выпускает серию лучших сценариев […]. Ознакомление с этими сценариями поможет новым кадрам кинодраматургии успешнее овладеть сценарной и литературной техникой [Павленко 1938: 3].

В 1930‐х публикация сценариев оценивалась различно. Однако скептические оценки встречались редко и лишь в периодике. Так, Блейман замечал:

Еще никто не подумал, что сценарий – литература. И характерно, что как сценарий печатают в журнале кинематографически некультурную работу Ильфа и Петрова «Однажды летом» – домашние остроты, претендующие быть кинематографом. Характерно, что Ю. Тынянов задуманного как сценарий и как сценарий первоначально написанного «Поручика Киже» для печати переделал в рассказ. Сценарий еще не вошел в литературу. А пока этого не будет, квалификация сценариста будет низка. Он будет лишен производственного уважения, он будет лишен другой аудитории, кроме ведомственной аудитории худотдела той фабрики, на которой он работает [Блейман 1933: 13].

Критик Шатов обращался к кинодраматургам:

Творческую ответственность вы несете и должны нести в первую очередь перед читателем, а не перед зрителем. Как и всякое литературное произведение, ваш сценарий может стать объектом творчества режиссера […]. Но независимо от этого вы, как и всякий писатель, обязаны свои произведения печатать для того, чтобы их читали [Шатов 1935: 43].

«Книга сценариев» действительно воспринималась важным моментом вербальной институционализации кино. Вот характерная рецензия:

Книга сценариев – большое событие, и не только в советской кинематографии. Она явится значительной вехой в развитии теории киноискусства, она, несомненно, окажется превосходным пособием для молодых кадров советского кино. Но больше того: «Книга сценариев» – крупное литературное событие [Экк 1935: 247].

Появление нового жанра литературы называется более важным, чем появление у кино издательской платформы. Впрочем, раз этот канал вербальный, для парадигмы текстоцентризма оба аспекта одинаково положительны. У того же автора есть и иное наблюдение:

До сего времени сценарии фильм практически были почти целиком вне литературы. Очень немногие редакции преодолевали косность, мешавшую проникновению нового литературного жанра к читателю [Там же].

После обзора опубликованных сценариев речь зашла о самом издании:

Идеальным методом издания сценариев следовало бы признать такой, при котором авторский текст самим автором корректируется по результатам постановки. В случае же больших расхождений сценария и фильмы следовало бы печатать рядом литературный сценарий и запись по картине, придав второй публикации подсобный характер [Там же: 249].

Не ясно, что имелось в виду под «подсобным характером» записи по картине, если познавательную ценность имело именно сравнение сценария и записи. Похоже, рецензентом подчеркивалось превосходство изначально-вербального сценария по сравнению со вторично-вербальной записью фильма. Это подтверждается последующим требованием тотальной вербализации лент:

Наконец, как исследовательский материал необходимо публиковать литературные сценарии с режиссерской экспозицией, операторской экспликацией, звуковой партитурой и записью по картине [Там же].

Подобные издания так и не вошли в моду.

В 1938 году Виктор Перцов отмечал в связи с публикацией сценария «Волочаевских дней»:

Печатание выдающихся киносценариев в наших литературно-художественных журналах стало теперь обычным делом. Этот хороший обычай укрепляет связь между литературой и кино, вводит широкие круги читающей публики в творческую лабораторию кинодраматурга, дает читателю своеобразный, увлекательный материал для чтения. Вряд ли важен вопрос о том, является ли сценарий особым литературным жанром или же он представляет собой только рабочий документ, записную книжку режиссера. Сценарии бывают разные, с преобладанием то одного, то другого элемента. Во всяком случае сценарий дает драматическую основу картины – сюжет, характеры, диалоги […], – и в этих пределах может оцениваться и как литературное произведение, тем более что с появлением звукового кино значение литературно разработанного костяка […] повысилось [Перцов 1938: 10].

Автор не видел смысла в спорах о сценарной форме: главное – сценарий включен в печать и оценивается как литература. Все остальное – вплоть до съемок фильма – вариативно. Ему вторил критик и сценарист Сократ Кара:

Установилось ошибочное мнение, будто сценарий – это «полуфабрикат», […] не имеющий самостоятельной ценности. Между тем сценарии печатаются в журналах, выходят отдельными книгами. Это одно уже достаточное доказательство того, что сценарий имеет право на самостоятельное существование в искусстве как особый вид литературного творчества [Кара 1940: 7].

Упоминание теории сценария-полуфабриката как актуальной анахронично для конца 1930‐х и было лишь риторической фигурой в давно выигранной борьбе.

Таким образом, в СССР 1930‐х годов публикация сценариев как инструмент управления кино представляется серией мероприятий, инициированной киноработниками и поддержанной властями.

Сценарий, списанный с фильма

В приобщении кинематографа к слову публикация сценариев была не единственной мерой. В середине 1930‐х появилась запись с фильма. Николай Оттен сравнил три варианта сценария «Чапаева»:

От первого варианта литературного сценария, предоставленного авторами в военный сектор ГУКФ, через напечатанный в журнале […] до варианта, «списанного братьями Васильевыми с фильма» [Оттен 1935: 59].

Лишь в конце статьи автор дает размытую оценку:

Весь путь от первого до последнего варианта сценария – это его уплотнения, это путь высвобождения от комментариев прямых, комментирующих сцен и комментирующих персонажей [Там же: 66].

Но и здесь два последних изменения из трех относятся к композиционным деформациям создаваемого фильма, нежели к стилистической редактуре сценариев, уж тем более Оттен не анализирует медиальные различия сценариев и не соотносит их с фильмом.

Спустя полгода он же попытался снабдить запись с фильма теоретическим обоснованием – на этот раз в связи с записью со звукового фильма Рене Клера «Последний миллиардер». Публикация представляла собой пересказ сюжета почти без указаний киноприемов – пьеса с расширенными ремарками, 17 страниц почти без изображений [Последний миллиардер 1936]. Оттен писал:

Почти полной бессмыслицей является и самый текст этих разговоров, взятый отдельно от изображения. Это убористая тетрадка разорванных реплик, каждый кусок которых не имеет прямой связи со следующим и совершенно не внятен сам по себе. […] абсолютно точная и подробная запись видимого на экране […] не даст ни сюжета, ни смысла. […] впервые […] встречаемся с произведением, звук и изображение которого невозможны один без другого [Оттен 1936: 35].

Поэтому никак не понять следующее утверждение: «Смотря фильм, а в особенности читая записанный сценарий, можно убедиться, что каждое положение остроумно, прекрасно найдено и без ошибки рассчитано на смех» [Там же]. Далее отношение критика к записи более последовательно:

Эта индивидуализация героев […] дает фильму чрезвычайно точную направленность и полнокровность. […] в меньшей мере это видно на сделанной мною записи сценария с фильма.

Автор продолжил размышление так:

Но зачем тогда записывать сценарий с готовых фильмов? Бесспорно, авторский сценарий – это художественное произведение, предназначенное для творческого исполнения в кино. Театральная пьеса – это произносимые со сцены тексты, место произнесения которых оговорено автором. Самое же действие заложено автором в «подтексте», в смысле произносимых реплик и может трактоваться относительно свободно любым театром. […] Иное дело сценарий, где изображение не оторвешь от слова, где мы имеем дело не с «подтекстом», который режиссер волен расшифровывать как может и как хочет, а с двумя равноправными и равнозаданными компонентами произведения – словом и изображением. […] Поэтому законным является создание наряду с художественным произведением, предназначенным для творческого исполнения в кино, т. е. сценарием, и записи драматургии готового фильма. Такая литературная запись фильма является важным вспомогательным материалом, без которого чрезвычайно затруднен анализ фильма и его драматургии. […] публикация таких записей наряду с публикацией авторских сценариев и генеральных планов дадут молодой кинематографической науке и критике часть той документации, отсутствие которой особенно тормозит ее развитие [Там же].

На этом статья обрывается. Оттен не объяснил, чем запись с фильма помогла в его анализе и как преодолела несовершенства, отмеченные им самим.

О записи с фильма говорилось и в связи с «Книгой сценариев». В отзыве Экк звучала нетерпимость к записи классических фильмов, так как замещения утраченных сценариев не помогали ни читателю, ни режиссеру, желающему снять ремейк:

Конечно, это возможно только в отношении полноценных литературных сценариев; вышесказанное нельзя отнести к тем записям по фильмам, хотя бы и авторским […]. Такой состав книги – существенный ее недостаток. […] это общая беда нашего кино: многие сценарии безвозвратно утрачены, многие до неузнаваемости переделаны в процессе постановки и монтажа фильмы. Однако не следует печальную необходимость возводить в добродетель, как это делает М. Шнейдер, пытающийся в своем предисловии доказать, что записи с картин чуть ли не более нужны, чем авторские сценарии [Экк 1935: 249].

В отличие от Оттена для Экк запись была вынужденной мерой. Но обе позиции глубоко текстоцентричны: лента во что бы то ни стало нуждается в вербальном аналоге. Если оригинального сценария нет, его надо заменить подобием или калькировать со снятого фильма.

Кинолитература

Внимание к слову в кино проявлялось и в жалобах на нехватку литературы о кино. Заметка 1929 года критиковала комплектование столичных библиотек:

Хорошо снабжены кинолитературой библиотеки: МГСПС, им. Ленина, Исторического музея. […] В других библиотеках дело обстоит хуже. Б-ка им. Тургенева, напр., имеет в своем каталоге всего 19–20 книг по кинематографии. В большинстве своем эти книги устарели. […] Еще хуже дело обстоит в районных б-ках. […] (Бауманский район) имеет специальный киноотдел. В этом отделе… 5 книг, три из которых изданы в 1924–25 гг., а остальные – в 1912 и 1915 гг. […] Даже в такой б-ке, как «Ленинская», вся кинолитература находится в фундаментальной б-ке. В киноотделе читальни находится лишь двадцать одна книга [И. Р. 1929: 3].

В 1930 году, когда вышел завершающий том «Общего курса кинематографии», Виктор Шкловский писал:

Есть разговор о том, что нужно выпустить целый ряд книг по кинематографии, – это тоже правильный разговор, но никто не говорит о том, что кинокадры проще всего приготовлять инструктивными кинематографическими лентами [Шкловский 1930: 11].

Новаторское решение, предложенное Шкловским, не нашло отклика.

Еще один проект взаимодействия текста и кино предлагал некто Гр. Кац-Нельсон, опубликовавший в 1930 году статью «Культурный фронт и кино» о просветительских функциях кинематографа в рамках культурной революции. Автор заявлял:

Кино является наиболее массовым агитатором […]. Искусство, доступное миллионам, – такова характеристика кино. Нужно, чтобы кино «заговорило» другим языком [Кац-Нельсон 1930: 16].

При всем демократизме киноискусства нужно, чтобы оно заговорило другим языком. Кац-Нельсон продолжал:

Прежние либретто […] не достигали своей цели. […] «Зачем мне пересказ картины? Я пришел смотреть. А заранее зная сюжет, смотреть будет неинтересно». […] И если в некоторых клубах или кинотеатрах начали вводить политпросветработу, то устные выступления культработников сводились к […] либретто [Там же].

Нежелание читать либретто сравнимо со словами зрителя в статье поэта-конструктивиста Алексея Чичерина (1935), где обсуждается предпочтение читателем малых литературных жанров большим:

Не потому ли, что у него нет свободного времени? […] «Нет – время у меня есть […]. А потому что, когда их читаешь, так – как в кино: видишь быстро и думаешь прямо» [Чичерин 2019: 91].

Кац-Нельсон предлагал заменить либретто-пересказ:

«Слово» должно быть подано не в утвердительно-директивной форме, а так, чтобы оно являлось только постановкой вопроса, давая толчки мыслям, заставляя как можно больше думать, доискиваться. Ничего готового, побольше наводящего и направляющего. Наиболее совершенной формой является кино-лито-музо-монтаж, который увязывает кинопоказ с соответствующей литературной и музыкальной иллюстрацией […]. Вышеприведенный метод культокружения рекомендуем проводить в фойе во время ожидания сеанса […]. Другой вид окружения – это «киносказ», т. е. беседа, сопровождающая все демонстрирование ленты. «Киносказ» представляет собой наиболее ответственный, но вместе с тем наиболее эффективный вид работы. Ответственный тем, что проводящий (сказатель) должен быть великолепно знаком с материалом (лентой), чтобы словесный образ не расходился, а совпадал с экраном [Кац-Нельсон 1930: 16].

Мысли Кац-Нельсона крайне показательны для изучения текстоцентризма. Во-первых, он противопоставлял 1) проводящего (сказателя) 2) материалу (ленте). В первой части антитезы скобка сообщает синоним: сказатель не разновидность проводящего, но просто другое наименование. Во второй части скобка, напротив, сообщает разновидность: материал, проводимый сказателем, может быть любым – лента, скульптура, симфония. Отсюда следует, что материал преходящ и изменчив, тогда как слово – универсально, постоянно, вездесуще.

Во-вторых, требование «чтобы словесный образ не расходился, а совпадал с экраном» прямо противоречило сказанному ранее: «Слово должно быть […] только постановкой вопроса, давая толчки мыслям». Синхронность вербально-аудиального и визуального образов значительно упрощает восприятие, блокируя генерацию смыслов на их стыке. Об этом писал современный исследователь Алексей Тютькин:

Эйзенштейн, теоретически обосновывая монтаж, спорил с Пудовкиным насчет того, что располагающиеся рядом кадры должны не складываться, а умножаться, усиливая идеологическое воздействие монтажной склейки. Этот «арифметический» принцип вполне можно применить и для размышлений о монтаже аудио и видео, закадрового голоса […] и изображения [Тютькин 2013].

Киновед избегал оценки четырех способов корреляции аудиальных и визуальных образов: сложения, вычитания, умножения, деления. Но и простого описания достаточно, чтобы понять потенциал деления:

Наиболее сложным для размышлений является случай деления двух пространств фильма […]. Монтаж по операции деления двух пространств фильма […] позволяет говорить о трудности наведения каких-либо связей между визуальным и аудиальным [Там же].

Напротив, предлагаемое Кац-Нельсоном совпадение слова с экраном соответствует простейшему сложению и полезно только для донесения информации, сложнее считываемой с изображения. Так или иначе, этот прием не порождает нового смысла и не побуждает к рассуждению, он всего лишь демонстрирует то, что киноизображение нуждается в пояснении; так в текстоцентризме подчеркивали несамостоятельность кино.

III. Теоретические споры о кино как медиа

Специфика кино – штамп теоретических дискуссий

Возмущения неудовлетворительностью сценарной работы характерны для разных стран исследуемого периода. Виной тому не только художественные качества сценариев, но и их производственная функциональность. Немецкий оператор Гвидо Зебер замечал: «В сценариях часто предусматривается наплыв, но никогда не указывается желательная продолжительность его» [Зебер 1929: 36].

При чтении сценариев 1920–1930‐х годов очевидно, что и киноприемы (не говоря уж об их параметрах) предусматривались редко. Например, герой романа одного из видных деятелей украинского «расстрелянного возрождения» Валерьяна Пидмогильного «Город» взялся за сценарий, стремясь заработать денег: «Двух дней было достаточно, чтобы хорошо усвоить технику писания сценария, которая, к слову сказать, не принадлежит к понятным» [Пидмогильный 1930: 163]. Несмотря на быстроту и, следовательно, простоту усвоения, техника сценария остается непонятной. Эта парадоксальность постоянно ставила под сомнение дисциплину сценарного труда. На киносовещании 1928 года отмечалось:

У нас совмещаются понятие «выдумка» оригинальных положений с понятием «сценарист». Ценятся у нас профессионалы-выдумщики, сосущие темы из пальца, а уж далее в процессе работы эта тема обрастает живой плотью наших дней, причем эта живая плоть часто сомнительного порядка. Сценарное дело по старой буржуазной привычке считается не работой, а вдохновением [Бескин 1928а: 4].

В контексте объявленной совещанием борьбы за ответственность творчества Вадим Шершеневич написал фельетон «Руководство, как стать сценаристом». Высмеяв авантюризм и бесполезность работы сценаристов, автор призвал делить сценарии «только на две категории»:

забракованные и какие-то вторые, но какие именно – мы не можем сказать, так как мы не пророки, а иных, небракованных, сценариев нам не доводилось видеть. Один раз нам пришлось видеть хороший сценарий, но если сказать правду, так он был, во-первых, нехороший, а во-вторых, не сценарий [Шершеневич 1928].

Неясность приводила и к мытарствам сценариста на фабрике, и к борьбе сценарных теорий.

Размытость требований к сценарию часто объясняли спецификой кино – само словосочетание стало штампом прессы и неотъемлемым рефреном бесед. К 1936 году оно уже не вызывало ничего кроме раздражения:

За истинное содержание этого термина некоторые товарищи выдавали все что угодно. Этим термином прикрывали подчас самые оппортунистические идейки, вплоть до утверждения абсолютной невозможности какого-либо планирования в кинематографии [Кринкин 1936: 19].

Клише «специфика кино» высмеяли Николай Оттен и Иван Оксенов на обсуждении сценария Погодина «Заключенные» весной 1934-го. Оттен говорил:

…специфика кино нас пугает. Мы знаем, что специфика Японии заключается в том, что в ее действия на Дальнем Востоке никто не должен вмешиваться. Специфика в кино тоже ограждалась от всего на свете. Надо сказать, что приход писателя в кино вызвал резкие статьи о специфике. В особенности среди сценаристов были разговоры о том, что писателю надо овладеть этой спецификой [Погодин 1934: 43–44].

Оксенов подхватил:

Наши кинематографисты стараются защищаться специфическими манерами. Результаты известны, и, в конце концов, пришлось обратиться к писателям. […] Что же должен дать писатель? […] …ты пиши литературно, но чтобы это было специфически кинематографично. Единственно, кто не говорит о специфике, это литераторы, но они тоже имеют свою специфику. Мы, писатели, когда приходим в кино, должны учитывать специфику; значит, имеется специфика кино и специфика литературы. Как же от одного перейти к другому? […] Если такая возможность существует, то должно быть общее между этими двумя творчествами [Погодин 1934: 64].

Разговор о специфике кино часто приводил к обсуждению композиционно-жанровых соотнесений литературы и кино. Это, в свою очередь, часто обращало к распространенному в первой половине XX века представлению о синтетизме кино. Многокомпонентность кино заставляла находить внеэстетические основания и цели. На праздновании 40-летия кино в Колонном зале Дома Союзов Глеб Кржижановский говорил:

По комплексности средств […] кино […] даже превосходит комплексность самой жизни, и мы не видим никаких пределов движению кино в этом направлении. […] Нет ни одного такого искусства, в котором его собственные ресурсы в такой степени переплетались с ресурсами науки и техники […]. В этом смысле кино отображает жизнь во всей ее сложности. Не будучи рабом жизни, но и не отрываясь от нее, кино всегда стоит над нею. Вот почему конечные высоты творчества в области кино теснейшим образом связаны с таким социальным строем, который вообще делает людей творцами собственной жизни, а не рабами жизненных стихий, т. е. со строем социалистическим [Кржижановский 1936: 483].

Но слова председателя Всесоюзного совета научно-инженерных и технических обществ были редким случаем безоговорочной апологии синтетизма и технологичности кино. Исключительность речи Кржижановского состоит и в том, что высокопоставленному политику и производственнику, члену ЦК и директору Энергетического института (ЭНИН) АН СССР никто и не думал возражать.

Совсем иная реакция ждала книгу теоретика искусства Иеремии Иоффе, на которую, по наблюдению историка,

откликнулись только «злобные» критики. Попытка И. Иоффе представить этот труд в качестве докторской диссертации оказалась неудачной. Общая книга стала первым опытом Иоффе создания синтетической истории искусств, в которой в едином стиле были бы объединены все формы художественного мышления: живопись, литература, музыка и кино [Сыченкова 2010: 637].

«Его идеи о звуковом кино как высшей реализации установок современной культуры прямо перекликались с положениями […] Беньямина» [Дмитриев 2007], но не нашли сочувствия в СССР.

Один из центральных тезисов Иоффе:

Искусством, уже достигшим грандиозного развития […] и оттеснившим кустарное искусство […] в такой мере, что все лучшие […] теоретики и практики уделяют ему пристальное внимание, является киноискусство. Кино, стоящее на стыке инженерии и искусства, техники и творчества, уходит одними корнями в индустрию […]; с другой стороны, кино, как искусство, требует идеологических способов организации своего материала и знает речь, мышление и стиль, как и старые искусства. Отсюда небывалые возможности кино [Иоффе 2010: 599].

В цитированной речи Кржижановский вполне мог опираться на книгу Иоффе, вышедшую за два года до выступления политика на юбилее кино; так или иначе, их мысли идентичны. Но критики стремятся разгромить Иоффе:

Кино стало в СССР одним из самых массовых искусств, более того, советское кино из средства оглупления масс в капиталистическом обществе стало средством их просвещения […]. Это – […] завоевание советской культуры, но кому может прийти в голову считать звезду других искусств бесповоротно закатившейся? Никому, кроме Иоффе [Бейлин 1939: 64].

Здесь категорично утверждается автономия искусств: «Никогда кино не сможет заменить живописную картину, поэму, роман, „чистую“ музыку!» [Там же: 65]. Сегодня такая позиция может показаться настолько же экзальтированной и преувеличенной, насколько экзотичной могла показаться тогда идея Иоффе о синтетизме и превосходстве кино.

Тогда критики скорее были готовы приписать зрителю констатацию слабостей кино по сравнению с другими искусствами:

Выходя из зрительного зала, зритель невольно сопоставляет эмоции главных героев наших кинофильмов с эмоциями героев классических произведений литературы и театральной драматургии. И […] он приходит к неверному выводу: обеднели и измельчали чувства у советского человека [Кринкин 1936: 19].

Параллельно с Кржижановским мысли о том, что синтетичность кино предстает то положительным, то отрицательным качеством в зависимости от господствующего класса, развивал и Георгий Белицкий [Белицкий 1935: 131]. Но у него они служили критике формализма, который «попытался срезать советскую кинематографию „под корень“, отрицая именно эти преимущества кино – его синтетичность и массовость» [Там же]. Далее он уличил формалистов в неверном использовании литературы:

Формалисты ополчились против «защитников кино от литературщины» (Эйхенбаум), выступали как полпреды литературы в кино. Но что же они сами предлагали кинематографу из опыта литературы? Не проникновение в действительность и воздействие на массы средствами художественного слова, а все ту же, оторванную от живой литературной практики, «сумму приемов» [Там же: 132].

Обсудив переломные для соцреализма фильмы – «Чапаев», «Юность Максима» и «Крестьяне», – Белицкий выдвинул свое понимание взаимодействия литературы и кино:

Истоки наша кинематография берет в пролетарской литературе и прежде всего в творчестве М. Горького. […] От Горького, от пролетарской литературы в нашем кино – борьба за большого, полноценного героя, могущего служить образцом классового поведения и в то же время героя индивидуально-конкретизированного. От Горького – «широкий и свободный сюжет». От Горького – типичность обстоятельств. От Горького – умение изображать врага реалистически и партийно, так, чтобы это изображение не было карикатурой и в то же время вызывало ненависть к врагу [Там же: 148–149].

Все требования относятся исключительно к тематическо-содержательному уровню искусства. Касаясь формальных аспектов, Белицкий писал об их рецептивных свойствах: герой являет образец поведения и в то же время конкретно индивидуален, изображение врага не карикатурно и в то же время вызывает ненависть. Таким образом, под формой произведения понимается ее сугубо коммуникативная функция, тогда как ее когнитивные возможности игнорируются, а косвенно – отрицаются через критику формализма, с которой начиналась цитируемая статья. Белицкий заключал:

Кино включается в борьбу […] за еще большее приближение к действительности – за тематику классовой борьбы, взятую не «сбоку», а «в лоб», – за социалистический реализм! [Там же: 149]

«Сбоку» олицетворяет ликвидируемый формализм, «в лоб» – тематизм, провозглашаемый соцреализмом. Ориентация на тематику нуждалась в текстах – описаниях картин и скульптур, в либретто спектаклей или сценариях фильмов. С другой стороны, ориентированность на тематику повышала значение повествовательных качеств.

Объявление темы краеугольным камнем соцреалистической эстетики опиралось на творческий метод Горького. В объемной статье «Горький и социалистическая эстетика» Наталья Четунова резюмировала около пяти страниц о взглядах Горького на тематику так: «Вопрос о тематике был для Горького вопросом, определяющим лицо литературы» [Четунова 1938: 25]. Взгляды Горького на литературу критик машинально распространила на искусство:

Тема для Горького – это то, о чем нельзя не писать, о чем хочется кричать, потому что это требуется жизнью. Тема в горьковском понимании искусства – это конкретная цель, то, ради чего и создается данное художественное произведение» [Там же: 21–22].

Ориентация на тематику сплеталась с требованием сюжетности. Кинодраматург Павел Бляхин утверждал:

…ссылки на то, что «нас массовый зритель не поймет», что «мы работаем на будущее и т. д.», не должны иметь место. Если вас, тов. гений, наша советская аудитория сейчас не понимает, то это значит, что вы не поняли действительности, не спаялись с ней, что вы оторвались от вашей советской жизни, что вы так зарвались (по-вашему – вперед, а по-моему – остались сзади), что вы пока не умеете сделать настоящий сюжетный фильм, который бы мобилизовал наших зрителей [Кинодраматургия 1934: 172].

Зрительский успех сюжетных «Чапаева» и «Юности Максима» в некотором смысле подтвердил наблюдение Бляхина. Это напоминает слова Майи Туровской: «Не забудем […] замечание Брехта о том, что дурной вкус публики коренится глубже в социальной действительности, чем хороший вкус интеллектуалов» [Туровская 2015: 457].

Требование сюжетности коренилось в эстетике соцреализма столь глубоко, что иногда встречалось в неожиданных контекстах. Ипполит Соколов писал о дебюте советского звукового кино:

Музыка «Плана великих работ» – не «чистая» (бессюжетная), а «программная» музыка. Хотя еще в 1854 г. основатель формализма в музыке Эдуард Ганслик в книге «О музыкально-прекрасном» уничтожил программную музыку и возвеличил чистую (абсолютную) музыку […], но нам в звуковом кино нужна «программная» – изобразительная, сюжетная – музыка [Соколов 1930б: 5].

Характерно и то, как обвинение в бессюжетности связывалось с формализмом, – этот термин мало использовался в музыкальной теории вне соцреализма.

Составляющие его канон занимательность сюжета, образцовость героев, типичность обстоятельств ассоциировались с литературными традициями. Традиции понимались и в собственном смысле слова – как культурная память, отсутствующая у кино ввиду молодости, и в смысле эталонной драматургии действия, построения фабулы, повествовательных приемов и проч. О зависимости кино от литературных традиций писал, например, Леонид Трауберг:

Советская кинематография получила в наследство от царской России несколько кустарных ателье, ограниченный круг ограниченных по культуре художников. (Это не значит, что советское кино вышло из «ничего»: оно, как часть советского искусства, тоже является наследником Толстого, Горького, Серова, Станиславского.) [Трауберг 1938б: 17].

Проблема традиций в искусстве могла решаться иначе. Так, вынужденное наследование кино другим искусствам трактовалось как естественная предпосылка синтетичности:

В […] молодом искусстве чудесно сплетены синтез великих многовековых культур – литературы, театра, живописи, музыки – с […] передовой техникой века. […] Советская литература […] обязана реалистическим традициям русской классической литературы […]. Советская кинематография не имела достойного предшественника. […] Но, охваченные пафосом новой жизни, они [советские кинематографисты. – А. Г.] настолько своеобразно использовали драгоценный опыт своих, известных всему миру, национальной литературы, театра, живописи, что уже на восьмом-десятом году […] создали произведения всемирного значения [Назаров 1940: 2].

Назаров приводил в пример «Броненосец „Потемкин“», «Мать» и «Арсенал», но эти фильмы столь радикализировали эстетику кино, что часто критиковались все 1930-е. Характерны слова Владимира Киршона:

«Чапаев» […] противостоит формалистскому крылу […]. …сопоставляйте «Ивана» Довженко, сопоставляйте «Арсенал» и «Чапаева». Здесь вы увидите линию социалистического реализма над линиями формалистских уклонов […], над линией тех людей, которые в ущерб показу подлинных героев и настоящих реалистических образов занялись романтическим порханием в ущерб политическому и партийному содержанию фильм [Чапаев 1934: 7].

Даже успех авангардистских фильмов объясняли литературными традициями. Так пытались оценивать документалистику Дзиги Вертова и Эсфирь Шуб. В следовании литературе, ее драматургическим принципам видели причину вертовских успехов. Раскритиковав дилетантский симфонизм, скачкообразный монтаж, киноребусы и субъективный произвол «Человека с киноаппаратом», Борис Алперс писал:

Но в нем есть тенденция, по всей вероятности, бессознательная, к отходу от чистого «симфонизма». […] В ней есть подобие сюжета, вносящего некоторый порядок в общую постройку фильмы. Это «подобие» создается благодаря фигуре кинооператора, рассказывающего зрителю о своей работе [Алперс 1929б: 114].

Порядок в произвольный симфонизм Вертова вносят сюжетность и концентрация на герое-рассказчике – качества, имплицитно отсылающие к литературным свойствам повествования – рассказу.

В ажиотаже вокруг «Чапаева» – ключевого произведения соцреализма – Константин Юков фокусировался на музыкальных и пластических достижениях картины, но началом, объединившим опыт искусств, критик назвал драматургию:

Если до этого мы имели только отдельные фрагменты синтетического искусства, то фильм «Чапаев» является наиболее цельным выразителем новой драматургии, синтетического киноискусства. Над фильмом «Чапаев» нужно еще много работать, чтобы раскрыть все богатство его драматургии [Юков 1935б: 3].

Иосиф Гринберг конкретизировал роль «Чапаева» и следующих за ним «Юности Максима» и «Крестьян»:

Несколько лет назад […] еще имели распространение теории, отрицающие всякую возможность взаимовлияний кино и литературы. В пресловутом «Монтаже аттракционов» иные видели специфику киноискусства. […] ложность этих утверждений стала особенно очевидной после зимы 1934–1935 года. […] Кино своими успехами в немалой мере обязано литературе. Можно сказать даже более точно: именно советский роман оказал весьма значительное влияние на развитие нашей кинематографии. Фильмы с совершенно самостоятельным сценарием, написанным не литераторами, а режиссерами, свидетельствуют о силе влияния «романных» принципов. […] не хотим […] поставить под сомнение самостоятельность кино или обвинить […] в «литературности». Речь идет о том, что работники нашей кинематографии решительно объявили войну бессюжетности, «бесчеловечности», дурной символичности, эстетскому «обыгрыванию» вещей. […] поступили совершенно правильно, «взяв» у романа драматичность действия, содержательность сюжета, глубину и выразительность человеческих образов. […] «образцами» […] послужили отнюдь не произведения Олеши или Эренбурга, а скорее книги Фурманова, Фадеева, Шолохова […], которым в равной степени чужды и «монологизм», и расплывчатая хроникальность и которые дают […] эпически широкую картину общественных отношений, раскрывают драматизм социальных процессов. […] поэтому-то и возможно обратное влияние кинематографии на литературу; поэтому-то и могут теперь работники кино с гордостью говорить о том, что писатели, работающие в кинематографии, овладевают искусством «брать в лоб», давать прямое изображение […] тем современности [Гринберг 1937: 222–223].

Популярную формулу, по которой кино влияет на литературу, критик объяснил изначальным влиянием литературы и в частности – романа.

Если Гринберг не хотел усомниться в самостоятельности кино, то Юков, важный чиновник ГУКФ, был уверен:

Только самонадеянные люди, имеющие очень отдаленное отношение к советскому искусству, могут говорить о «самобытности» и независимости [кино. – А. Г.], могут отбрасывать […] тысячелетнее наследство различных видов искусства. Ограниченность кинематографа, стремящегося построить только свое, «самобытное» искусство, потерпела и потерпит крах [Юков 1936: 3].

Подобные мысли Юков развивал на съезде ССП:

…наряду со всеми этими положительными фактами, связанными с приходом писателей в кино, нужно обратить внимание писателей на вопросы техники кино. Кинематография имеет большие возможности, но есть и границы этих возможностей. Часто замыслы писателя не укладываются даже в границах кино, так как кинематография имеет свою специфику [Съезд 1934: 642].

Границы, мешающие замыслам писателей, критики видели различно. Например, неудача с фильмом «Золотое озеро» объяснялась тем, что

Возможности […] искусств в той или иной мере ограничены. Это относится и к синтетическому искусству кино. Ограниченность времени демонстрации фильма также влияет на драматургию […], как влияет на драматургию театра ограниченность театральной площадки. […] В сценарий был некритически перенесен материал литературного произведения Перегудова. Но литературное произведение отличается большей сюжетной емкостью, нежели кинематографическое [Эсбург 1936: 51].

Гораздо реже указывали на преимущества искусств по сравнению с емкостной ограниченностью литературы. Так, Иван Виноградов писал:

Живопись, скульптура, музыка используют чувственный материал непосредственно […]. Литературный образ уступает […] в смысле чувственной яркости, непосредственной ощутимости. Это […] образ, сотканный из общих представлений, из мысленных слепков […]. Какое бы мы ни придавали значение фантазии в процессе восприятия художественного текста, но все же она не может конкурировать с непосредственным чувственным восприятием. Но зато литература гораздо шире по своему охвату. Слово отражает все сферы действительности. При помощи слова […] идеи передаются не только через расположение и освещение образов, но и прямо, непосредственно [Виноградов 1932а: 17].

В абстрактности литературы Виноградов видит преимущество перед пластическими искусствами в передаче динамики не только чувственно-мыслительной, но и материальной:

Слово отражает не только покоящиеся предметы, но и […] изменяющиеся. Живопись тоже может изобразить движение, в […] жесте мы улавливаем его […] исходный пункт и его направление […]. Но здесь оба эти момента показаны через настоящее. Литература же прямо говорит о движении: «лошадь бежит», «она очень изменилась за это время: […] румянец поблек и глаза потухли» [Там же].

Указав коммуникативные преимущества литературы, Виноградов снисходительно добавил: «Только кино, сохраняя непосредственную чувственную ощутимость, приближается к литературе в смысле изображения движения» [Там же: 18]. То есть кино, чьей главной медиальной особенностью является фиксация движения, в изображении движения лишь приближается к литературе.

Различие литературы и кино в содержательной емкости активно обсуждали во второй половине 1930-х. Гринберг заявлял:

Обратитесь к большинству фильмов […], и вы убедитесь в том, что, к сожалению, объем сценариев не учитывает емкости установленного метража и что следствием этого является «перестройка на ходу» – исключение отдельных эпизодов уже во время съемок, а иногда уже и в процессе монтажа картины. […] причиной «этого конфликта» между сценарием и метражом нередко является неумение широту драматургического действия сочетать с его компактностью […] в этом случае сценаристы и режиссеры неизбежно увлекаются выразительностью, остротой отдельных эпизодов, […] забывая о ритме, о логике развития произведения [Гринберг 1938а: 218].

Сравнив первую серию «Великого гражданина» и ее сценарий, опубликованный под названием «Повесть для кино», критик заявил, что авторы не потеряли ритм, сократив важные линии сюжета; успех фильма Гринберг видел в разговорности и актерской игре.

Емкостные несоответствия литературы и кино активно дискутировали в связи с «Учителем». Драматург и сценарист Леонид Малюгин замечал:

Уже писалось о том, что Герасимов работает в кинематографе методом, родственным работе романиста. Но кинофильм не дает той свободы в описании подробностей характера и обстановки, которая осуществима в беллетристическом произведении. Герасимов напоминает рассказчика, который может рассказать множество увлекательных вещей, но которого ограничили временем [Малюгин 1939: 33].

Ту же мысль развивали Ефим Добин и Сократ Кара, не потрудившись уточнить, жанром чего являлось кино:

Существует мнение, что кинематографический жанр ближе всего к роману. Сторонник ли Герасимов этой точки зрения или нет – […] не важно. Важно то, что в этом стремлении развернуть на экране роман заключается горькая и трагическая невыполнимость. […] Один час и пятьдесят минут демонстрации на экране. Эти цифры неумолимы. […] Не может войти роман в эти две тысячи восемьсот метров, что бы ни говорили теоретики [Добин 1939: 32].

Интересно, что роман рассматривается как большое количество текста, но не как особый способ его организации.

Ни Гринберг в размышлении в связи с «Великим гражданином», ни критики Сергея Герасимова не поясняли метод кинороманиста, так как считали его очевидным. Сам режиссер комментировал «романность» своего метода в самокритике «Комсомольска» и перед работой над «Учителем»:

Стремление создать кинематографический роман не оставляет меня. Форма его, по-видимому, должна быть отлична от формы литературной, но ответственность – не меньшей. Хочется достичь той высокой последовательности, которую мы привыкли требовать от литературы, где каждая сцена необходима по соображениям высшей логики искусства [Герасимов 1939: 7].

Режиссер понимал, что прямо сравнивать принципы композиции в литературе и кино ошибочно, поэтому о соответствии роману он сказал, сместив акцент с формы на ответственность, то есть прибегнул к метафоре. Но и в словах Герасимова о последовательности, требуемой от литературы, видна ориентация на чтимую соцреализмом повествовательность и причинность линейной организации, свойственную текстоцентризму.

Редкий случай сравнения кино с поэзией, но не с прозой или драматургией, есть в статье Николая Коварского об «Александре Невском»:

Наш сценарий живет либо ориентацией на драму, либо ориентацией на роман, чаще всего на роман, – следовательно, прежде всего на прозу. Фильм Эйзенштейна живет прежде всего ориентацией на поэзию. В этом смысле он возвращает создателя к опыту «Броненосца „Потемкина“». […] Но где и когда Эйзенштейн брал на себя обязательства избегать «жанра»? Где и когда говорил он, что будет строить фильм, как строилась поэма в литературе классицизма – только на приподнятой возвышенной декламации, только как героическая эпопея? Если уж проводить здесь какие-то аналогии, то только с поэмой Маяковского «150 000 000», в которой «жанр» превосходно уживается с патетикой. Все дело в том, что «Александр Невский» чрезвычайно сложен по составу отдельных стилистических линий […] и отнюдь не ограничен только одной какой-либо художественной тенденцией. Вот почему так трудно сопоставлять его с каким-либо определенным литературным жанром [Коварский 1938б: 26].

Автор убеждал, что жанровый синтетизм «Александра Невского» не ошибка. Разговор о жанровой природе фильма автор завершил утверждением его поэтичности:

Когда-то Эйзенштейн проповедовал смысловую нейтральность кадра. В «Александре Невском» каждый кадр настолько насыщен смыслом, вбирает в себя такое огромное число ассоциаций, что он как бы равен строке стиха [Там же: 27].

Сторонники синтетизма кино сравнивали его с театром – еще одним синтетическим искусством, совместившим средства других искусств. При этом сопоставления кино и театра уже в 1920‐х годах назывались старомодными и архаическими, как было сделано в рецензии на книгу Рудольфа Гармса «Философия фильма» [Жардинье 1927: 238].

Однако сравнения композиций сценариев или фильмов с драматургией остались актуальны. Борис Эйхенбаум обсуждал сложность постановки гоголевской «Женитьбы»:

Кино обладает гораздо большими средствами и возможностями для переосмысления, чем театр. […] Динамизация пьесы ограничена в театре рамками сценической площадки и необходимостью давать полный текст. Звуковое кино, свободное от этих рамок и условий, могло использовать открытость «Женитьбы» […] для освобождения ее и от «квартального», и от островско-гончаровской бытовой традиции [Эйхенбаум 1936: 24].

Малюгин, полемизируя с театроведом Сергеем Цимбалом, одобрившим театральную постановку герасимовского «Учителя» [Цимбал 1939], буквально по сценам выяснил, чем спектакль уступил картине. В основном причины сводились к тому, что на сцену пытались перенести сценарий, предназначенный для кино, что, на первый взгляд, опровергает мысли об универсальности тематизма. В то же время Малюгин подчеркивал своеобразие разных текстовых воплощений одной и той же темы: «сцены „Учителя“ написаны так, что они с наибольшей выразительностью могут быть показаны именно на экране, а не на сцене» [Малюгин 1939: 33]. То есть если бы тема «Учителя», под которой следует понимать фабулу как последовательность конфликтов, была изложена иным образом, произведение могло бы зазвучать и на сцене.

Роль текста в сравнении театра и кино отражена в редакционной статье журнала «Театр» о «Депутате Балтики»:

Успех этого фильма очень поучителен для театра. Театральная драматургия – самое слабое наше место. Она тормозит развитие театра. И в это же самое время кино одерживает победы: «Чапаев», «Мы из Кронштадта», «Депутат Балтики». Материал – тот же, актеры – те же, зрители – те же […]. …почему не удается театру то, что получается у кинематографии? Неужели причина в пресловутой «специфике кино»? Не думаем… «Депутат Балтики» построен, в значительной мере, театрально. […] нет ничего такого, что технически было бы неосуществимо в театре […]. Следовательно, остановка за драматургией! [Серьезный урок 1937: 11]

Но были и другие отзывы. Коварский счел фабулу фильма сфокусированной на центральном герое и бедной на второстепенные линии. Автор рассуждал:

Можно было опасаться, что при подобном драматургическом построении сценария фильма выйдет очень театральной. Этого не случилось. […] Очевидно, специфика кино заключается не только в рваном монтаже, возможностях молниеносных перебросок действия в самые различные места, в массовках и суете, которую почему-то принято считать невероятно динамичной. […] кинематографичность фильмы обусловлена прежде всего необыкновенным умением режиссеров использовать различные планы, в щедром обращении к крупному плану [Коварский 1937: 199].

При этом критик заявил, что добиться успеха и – косвенно – избежать театральности помогла именно литературность: в фильме

есть целый ряд крупных планов, которые можно сравнить с «внутренним монологом» в литературе (это особенно относится к крупному плану Полежаева в его лаборатории в день рождения) [Там же].

В 1940 году редакционный совет ВГИК рекомендовал к публикации книгу профессора кафедры операторского мастерства Николая Анощенко «Основы кинотехники»; даже в ней нашлось место сравнению с литературой:

Прием последовательно-временного монтажа, т. е. такого, в котором действие развертывается последовательным рядом событий соответственно их действительной последовательности во времени. Этот наиболее старый прием показывает на экране все так, как это было бы в жизни. […] Этот тип монтажа соответствует простой повествовательной форме рассказа в литературе [Анощенко 1940: 300].

Последнее предложение никак не развивает доступно изложенную мысль и не несет новой информации, но является данью времени и литературоцентризму. Ведь если автор хотел найти аналог линейного монтажа и не желал обращаться к прямым предшественникам кино вроде фенакистископа или хронофотографии из‐за их малой известности и необходимых пояснений, он мог воспользоваться примерами из музыки с ее преимущественно линейными сюжетами опер. Он мог обратиться и к живописи, где линейная сюжетность была разработана в триптихах, многочастных иконах с клеймами на полях или в прямых перспективах картин вроде «Похищения Европы» Паоло Веронезе или «Танца Саломеи» Беноццо Гоццоли. Но Анощенко использовал сравнение с литературой, хотя рассказ – чрезвычайно сложный в плане художественного времени жанр.

Трудности перевода: как и что можно экранизировать?

Хотя в первой половине XX века синтетичность кино признавалась повсеместно, в 1920‐х советское кино часто стремилось отмежеваться от литературы и иных искусств. Это настроение передал Леон Муссинак, посетивший СССР в 1927 году:

Что же касается фильмов, создаваемых по литературным произведениям, то их […] следует рассматривать как крайнее средство. Нехватка оригинальных сценариев восполняется «экранизацией» известного романа. Но это делается вовсе не для популяризации выбранного произведения, ибо эти фильмы не похожи на экранизации, которые навязаны, на несчастье кинематографа, остальному миру всякими торгашами […]. …не следует сохранять при этом оригинальное название книги, вместо того чтобы дать картине другое название, с вполне справедливым указанием, что «данный фильм создан по мотивам…». […] Книга, как правило, только предлог. […] Вопрос о киноэкранизации литературного шедевра или рассказа из газеты (для кинематографиста тут нет существенной разницы), вопрос, вызвавший столько бесполезных споров, по-настоящему решен в СССР не столько в пользу литературы, которая тут ни при чем, сколько в интересах нынешнего кинематографа [Муссинак 1981: 107–108].

Показательно пояснение комментаторов в издании 1981 года:

Л. Муссинак ошибочно трактует репертуарную политику Госкино тех лет. Вопросам экранизации […] уделялось большое внимание, в 1923 году из 26 произведенных фильмов 13 были экранизациями […]. Соотношение оригинальных и экранизированных сценариев в последующие годы оставалось таким же [Абрамов 1981: 264].

Комментаторы отстаивали литературоцентрическую парадигму, влиятельную в советском обществе и в 1980‐х, тогда как Муссинак фиксировал культурную интенцию описываемого времени вне зависимости от ее фактической реализации.

Вопрос о литературных первоисточниках фильмов действительно звучал остро в авангардном десятилетии. Киноведы-слависты Стивен Хатчингс и Анат Верницки специально использовали вместо screen adaptation будто бы эквивалентную по смыслу транслитерацию слова ekranizatsiia, принятого в советском кино. Этим авторы подчеркивали своеобразие роли экранизации в русской и, в частности, советской культуре и замечали:

Центральным для одной из ветвей авангарда было согласование марксистского материализма с выразительностью материальной специфики каждого из художественных медиа; так, кино было освобождено от подчинения литературе, в то время как литература перестала быть служанкой философии [Hutchings 2005: xxi].

Авторы отметили парадокс: влияние литературы на кино в период авангарда было большим, чем в какое-либо другое время. Но по-настоящему парадоксально то, что выведенную закономерность историки аргументировали двумя противоречащими ей явлениями. Первым примером они упомянули беспокойство Шкловского за позиции литературы перед набирающей популярность документалистикой в духе Вертова. Вторым – декларативный прогноз Перцова 1927 года, по которому литература послужит главным источником сырья для кино [Ibid: xxiii].

Кажущаяся непоследовательность между наблюдениями и заключениями Хатчингса и Верницки объяснима: авангард видел в свойствах литературы критерии для определения киноспецифики апофатически, тогда как соцреализм считал литературу позитивным прообразом любых искусств, в том числе кинематографа.

В инерционно-авангардное первое пореволюционное десятилетие негативность в определениях кино через другие искусства вполне уживалась с постулированием его синтетизма. Так, Тынянов в 1926 году утверждал:

Даже «инсценировка» в кино «классиков» не должна быть иллюстрационной – литературные приемы и стили могут быть только возбудителями, ферментами для приемов и стилей кино (разумеется, не всякие литературные приемы; и, разумеется, не всякий «классик» может дать материал для кино). Кино может давать аналогию литературного стиля в своем плане [Тынянов 1977б: 324].

Подобное различение литературы и кино есть у Тынянова в полемическом контексте. В 1929 году он вспоминал о критиках «Шинели», снятой в 1926 году по его сценарию:

Другой рассуждал так: классики – народное достояние; сценарист и режиссеры исказили классика – прокуратура должна их привлечь за расхищение народного достояния. Где этот критик сейчас, я не знаю, но боюсь, что он жив и работает [Тынянов 1977в: 347].

Во-первых, автор смеялся над трепетным отношением к литературному оригиналу при его киноинтерпретации. Во-вторых, Тынянов опасался, что высмеиваемая позиция до сих пор актуальна. И опасался не зря, так как мысли, которые на рубеже 1920–1930‐х обсуждались в порядке дискуссии, в 1938 году стали методическими указаниями, что отражает их широкое признание:

Кинодраматургам не следует пренебрегать обращением к литературе за сюжетами […]. кинодраматург […], работая над волнующим его литературным сюжетом, может достигнуть многого: он ощутит его органическую структуру, взаимосвязь характеров и событий, организующее и направляющее сюжет значение идеи; поймет разницу между более привычной для него литературной формой и кинодраматургической; освобожденный от необходимости выдумывать сюжет, он всю свою энергию вложит в овладение кинодраматургической формой [Туркин 2007: 117].

Многое в проблемах экранизаций сводилось к спору о композиции. Например, Всеволод Пудовкин замечал:

Балаш […] отмечает, что неудача большинства инсценировок […] обязана главным образом тому, что авторы сценариев пытались втиснуть много материала в узкие рамки картины. […] кинематографисту для убедительного изложения мысли требуется гораздо больше материала, чем, скажем, литератору или драматургу. В одном слове часто заключается целый комплекс сложных понятий. Видимых же образов, имеющих такое символическое значение, весьма немного, и кинематографист поэтому принужден к пространному и детальному изложению […]. …это требование […] является, быть может, временным, но при настоящем запасе приемов кинематографического изложения оно неизбежно [Пудовкин 1974б: 56–57].

Уже в 1926 году режиссер ощущал, что взгляду на кино как на искусство, не способное к семантической компрессии, отмерен малый срок. Но у большинства современников эта позиция не вызывала сомнений.

Тем не менее в вопросах экранизаций нередко звучали призывы к эмансипации кино. Так, например, Сергей Третьяков заявлял, что литераторы помогут кино, только если

поймут, что кино – это не придаток к типографиям, где печатаются их романы, не способ размножения их литературной продукции на пленке. Кино совершенно особый вид искусства, с особыми […] методами воздействия, требующий от работника совершенно других свойств […]. Воображаю, каким убожеством были бы «честно поставленные» в кино «Ревизор» или «Горе от ума». «Недоросля» на экране мы видели, на «Живой труп» уже радовались, от «Цемента» выли. «Железный поток» до сих пор плавает по литотделам, и режиссеры отдергивают от него пальцы с тревогой. А «Бела», а «Казаки», а «Амок» […]. Это в кинематографии неощутимо [Третьяков 1929: 7].

Литературным фильмам Третьяков противопоставил монтажных Эйзенштейна и Вертова, Клера и Рутманна, Чаплина и Гриффита, сочтя удачу «Матери» Пудовкина исключением [Там же: 8]. Спустя пять лет ему вторил Брик, говоря о «Грозе» и «Иудушке Головлеве»:

Очень приятно посмотреть на игру Тарасовой или на то, как Гардин изображает Иудушку Головлева, но можно посмотреть на это где-нибудь в клубе. Фильм играет в данном случае роль книгопечатания, т. е. печатания «Иудушки Головлева» – Гардина в энном количестве экземпляров. […] не это нам нужно [Совещание кинокритиков 1934: 153].

Мыслям Третьякова созвучна рецензия на книгу Шкловского «Их настоящее»:

«Глава о том, что наиболее примитивны и наиболее далеки от литературы именно инсценировки классиков», – само название главы уже определяет правильный взгляд автора на пресловутый «классический» репертуар в кино. […] как сама фактура, так и принципы семантической организации ее являются в литературе и кинематографии совершенно различными […]. Единственно правильным отношением к литературе следует считать такое использование […] материала, когда тема автора служит импульсом [Жардинье 1928: 193–194].

Успешными экранизациями автор называл «По закону» Кулешова и «Мать», где «творчество Лондона или Горького узнать почти невозможно» [Там же: 194]. Здесь слышен отзвук теории эмоционального сценария – импульса для съемок – и ее сторонников, Эйзенштейна и Ржешевского. Эмансипация кино являлась прерогативой критиков, которые до покаяния Шкловского в апреле 1930‐го открыто симпатизировали формализму. И Жардинье развивал подобные мысли вслед за Шкловским.

В 1930‐х такой подход к экранизациям затихал, иногда проявляясь в существенно деформированном виде. Например, арсенал обращения кинематографистов с первоисточниками выдавался за прогрессивность Страны Советов по сравнению с западным миром:

Наши картины, построенные на материале литературных классических произведений, – «Петербургская ночь», «Гроза», «Иудушка», […] при переводе на киноязык углубляют замысел писателя, в других случаях оставляют его неприкосновенным или отталкиваются от автора для создания нового произведения в кино. Американские (и английские, кстати) попытки […] – это […] наивное рабское следование далеко не первосортным образцам [Рошаль 1935: 108].

Как сценарий выступал эталонной формой кино, фиксирующей идейное содержание, так и адаптируемая книга являлась гарантом идеологической верности. Парадоксально, но иногда точность передачи заложенных в книге идей могла быть достигнута лишь отдалением от литературы. На уровне теории советская критика в лице Ермилова и Шатова признавала эту парадоксальность.

Схему «книга – идеологический идентификатор фильма» продемонстрировал Эдгар Арнольди:

В Америке выпущена грандиозная инсценировка […] «На Западе без перемен». Нам в достаточной мере знакомо это литературное произведение, что позволяет уяснить место фильмы по идеологической направленности [Арнольди 1931: 132].

Сложнее было соотносить адаптацию и источник. Удивительный пример литературоцентрического мышления оставил Владимир Немирович-Данченко:

Роман настолько огромен во всех отношениях […], что вовсю может быть только в литературном произведении. Ни театр, ни кино не в силах передать все сцены, все картины, все краски, всю последовательность, все переживания, все параллели (Ленин), всю эпоху. Кино неминуемо перетянет все во внешние выражения. И здесь даже обгонит роман. […] Но для целого ряда важных идейных и психологических, а тем более философских задач кино останется бессильно. Театру во внешних картинах жизни не угнаться ни за кино, ни за романом […]. Зато в создании характеров, живых человеческих образов, в передаче драматических коллизий и сложнейших драматических узлов ни кино, ни роман не угонятся за искусством театра [Немирович-Данченко 1936: 20].

Немирович-Данченко расчленил роман на области, в которых искусства могут более-менее соответствовать оригиналу. Смысловая многоплановость романа принимается за целое, тогда как возможности искусств остаются лишь дробными числами.

Книга больше (объемнее, глубже, сложнее, изобретательнее и т. д. до бесконечности) ее экранизации – это убеждение советской критики звучало в сравнениях «Чапаева» Васильевых с романом Фурманова, который регулярно называли первопричиной успеха фильма. Эту тенденцию выразил Марк Серебрянский: «Великое обаяние фильма идет не только от мастерства постановщиков – братьев Васильевых. Оно идет также от романа Дм. Фурманова, от книги, которая не умрет в памяти читателей» [Серебрянский 1935: 238]. И даже столь важный для соцреализма фильм не избежал снисходительных сравнений с романом:

Не устраняя и не снижая острой проблематики произведения Фурманова и раскрыв ее в тех пределах, в которых возможно было показать в кинообразах взаимоотношения представителя пролетариата и его партии, комиссара Фурманова и партизанского вождя Чапаева, фильм сосредотачивает внимание на образе Чапаева как на образе народного героя [Гоффеншефер 1938: 128].

Важное сравнение «Чапаевых» дал Яков Эльсберг, разобрав то, как братья Васильевы актуализировали историю 15-летней давности:

Они показали Чапаева-партизана и вместе с тем будущего Чапаева. […] Пришлось не раз изменять те ударения, которые в свое время расставил Фурманов. Получилось, однако, не изменение и искажение замысла Фурманова и образа, им созданного, а продолжение естественное и органическое. Продолжение, которое гораздо больше говорит о таланте Фурманова, чем говорила бы ученическая и эпигонская копия – инсценировка. Гигантский рост нашей страны, единство большой идеи, идеи социализма и замечательный талант писателя, актера и режиссеров создали это редкое сотрудничество, победившее смерть [Эльсберг 1936: 228].

В словах Эльсберга – как и в подобных мыслях о продолжении/развитии идей книг в экранизациях – заметно широчайше растиражированное отечественным коммунизмом противопоставление ученического догматизма и эпигонского начетничества самостоятельно-творческому продолжению революционной работы. Достаточно вспомнить классическую статью Ленина «О некоторых особенностях исторического развития марксизма» 1910 года:

Наше учение – говорил Энгельс про себя и про своего знаменитого друга – не догма, а руководство для действия. В этом классическом положении с замечательной силой и выразительностью подчеркнута та сторона марксизма, которая сплошь да рядом упускается из виду. А упуская ее из виду, мы делаем марксизм односторонним, уродливым, мертвым, мы вынимаем из него его душу живу, мы подрываем его коренные теоретические основания – диалектику, учение о всестороннем и полном противоречий историческом развитии; мы подрываем его связь с определенными практическими задачами эпохи, которые могут меняться при каждом новом повороте истории [Ленин 1973: 84].

Мысль Энгельса – Ленина использовал Сталин для внутрипартийной борьбы с Зиновьевым в заключительном слове VII пленума ИККИ 13 декабря 1926 года [Сталин 1948: 100].

Характерное и в то же время нетривиальное – за счет отсылки к Платону – развитие тезиса о творческом продолжении есть у режиссера и театроведа Валентина Смышляева:

Драматург создает литературное произведение не для чтения, а для театра. […] И первый, кто встречает драматурга у входа в театр, это – режиссер. Режиссер, как платоновский «рапсод должен быть истолкователем мыслей поэта; но делать это хорошо нельзя, когда не знаешь, о чем у него речь» (диалог «Ион» […]). Режиссер […] должен сам изучить источник […]. Толкуя драматургическую форму, режиссер может и сузить, и раздвинуть рамки «речи» и понимание предложенной литературной композиции [Смышляев 1936: 271].

Требования заслуженного артиста СССР Смышляева к театру были актуальны и для кино, и для других искусств. Иллюстрации Кукрыниксов к Салтыкову-Щедрину, которые экспонировались на Шестой выставке Московского союза художников 1939 года, вызвали аналогичную критику:

иллюстративная работа может быть подлинной иллюстрацией только в том случае, когда художник, помимо изображения фабулы, умеет прочитать ее существо, найти то основное, что определяет данное литературное произведение и его автора. […] Кукрыниксы так увлеклись голой фабульной ситуацией, что все второстепенное превратили в главное […]. Не вскрыв смысла литературного произведения, художники, естественно, неправильно изобразили события, людей, обстановку [Алексеев 1939: 22–23].

Вскрытие смысла было особенно важно при работе с досоветской литературой, которую следовало интерпретировать как предвестницу революции. Но и в постановке советских книг предпочитались произведения о прошлом, а не настоящем. Сергей Васильев, один из режиссеров «Чапаева», заметил:

Сценариев-то писать некому, ибо писатели тему Красной армии наших дней и тему будущих битв обходят. Содружество […] есть, но главным образом по историческим темам. Мы видели полезный результат содружества Фурманова – в виде его повести – с нами, Фадеева – с Бересневым, Вишневского – с Дзиганом [Васильев 1938: 120].

В том же ключе рассуждал сценарист Леонид Глазычев, объясняя свой не сохранившийся сценарий «Призраки» по Салтыкову-Щедрину: «Эта вещь работалась в плане освоения литературного наследства больше, чем в плане применения С-Щедрина к современности» [Глазычев 1933: 264]. Ему парировал Николай Оттен:

Это неудача и кинематографическая, и неудача в смысле канонизации классиков. Тут есть […] две традиции. […] одна идет по линии переноса на экран сюжетной ткани произведения, и это приводит к тому, что из классика все, что делало его классиком – и глубина психологической зарисовки основных тенденций эпохи, которые найдены в данном произведении, гиперболизация, – [изымается. – А. Г.] [Там же: 267].

В пример оратор привел постановку «Отцов и детей» 1919 года и продолжал:

Вторая линия – это когда не сюжетная линия дается, а основная эпоха, и, ставя такую задачу, драматург имел полную свободу обращения с сюжетом. Здесь терминология Щедрина рассказана златовратски [Глазычев 1933: 267].

В разных формулировках эти два способа регулярно задавали координаты обсуждениям экранизаций исторических романов. Милькин говорил о так и не реализованном сценарии Георгия Гребнера по роману Алексея Новикова-Прибоя «Цусима»:

Экранизации больших художественных произведений страдают […] недостатками. Создались даже теории […], которые утверждали неправомерность вообще какой бы то ни было экранизации [Гребнер 1934: 177].

Критик утверждал, что для экранизации можно выбирать либо драматургические узлы, либо основные идеи, – подобно тому, как Оттен противопоставлял экранизации сюжета или эпохи. После чтения сценария Гребнер объяснял свою работу:

Каждый из вас, кто читал «Цусиму», вероятно, убедился в том, что она трудна для сценарной реализации. Там нет ни романа, ни мемуаров. Это просто плывет эскадра. Это воспоминание очевидцев. […] Сюжета там нет. Сюжет – это судьба кораблей: идут корабли, заранее обреченные на гибель [Там же: 186].

Участники обсуждения исходили из невозможности передать эпопею Новикова-Прибоя и предлагали не только акцентировать вневременное значение романа, но и дать экранизации актуальное звучание. Сценарист утверждал:

Поражение под Цусимой должно вызывать не демобилизационные настроения, а эмоциональное сознание зрителя, протест зрителя, что ничего подобного больше не повторится, что никогда не могут быть посланы никуда не годные корабли, что никогда не могут быть посланы тысячи людей на заведомую гибель […]. …я думал бы дать […] комментарий с точки зрения 35‐го года, чтобы нам все было ясно [Там же: 188–189].

Собравшиеся одобряли такую трактовку романа, но не знали, как именно ее поставить. Гребнер рассматривал введение хоров – подобный ход он разрабатывал в немом сценарии «Черное и белое» вместе с Эрвином Пискатором, но сам признавал неудачу: «хоры не вышли, […] потому что они были придуманы вопреки природе кинематографии, не были учтены возможности воздействия на зрителя» [Там же: 190]. Гребнер согласился и с выкриком из зала: «Греческий Пролеткульт!» [Там же: 189]

Критик Милькин подчеркивал сложность работы с «Цусимой»:

Время от времени наша литература порождает такие произведения, к которым приступиться для экранизации […] чрезвычайно боязно, потому что эти произведения принимаются […] не только литературной средой, но всей народной массой, как эпохальные. К ним необходимо такое же бережное отношение, какое бывает у пушкинистов к Пушкину – там запятая или не там [Там же: 197].

Критик склонялся к идее актуализации:

надо подавать материал таким образом, чтобы […] и у недогадливого [зрителя – А. Г.], вылезала мысль: теперь совсем не так. Если этого не будет, это будет пораженческая вещь, […] как японцы однажды раскатали нас [Там же: 199].

Этой мысли вторил Александр Курс:

Конец должен быть чисто оборонным. […] было бы хорошо показать наш флот и закончить эту вещь публицистически […], показав наши морские силы [Там же: 201].

Эту позицию оспаривал Павлюченко:

Два товарища сделали предложения превратить эту вещь в […] оборонную фильму. […] толкать на это дело т. Гребнера очень опасно. Я не представляю себе, как это кинематографическим способом, сохраняя высокохудожественное качество, провести в жизнь [Там же: 202].

Гребнер же хотел сделать и высокохудожественную, и оборонную картину [Там же: 213]. Несопоставимость медиа литературы и кино вела собеседников к упрощению: многосложность литературного материала сократить, сняв лишь актуальную идею. Возникал замкнутый круг: как снять идею романа, многократно сокращая материал, воплощающий ее в романе? Случай «Цусимы» не дал ответа: работа не увенчалась успехом. Возможно, решение удавалось найти в успешных постановках.

Требование глубины разработки литературного произведения на экране понималось различно. Владимир Петров вспоминал работу с Алексеем Толстым над «Петром Первым»:

Мы пришли к выводу, что фильм […] должен стать самостоятельным […]. Не могло быть и речи об экранизации романа с его бесчисленным количеством персонажей и событий. […] В интересах художественной правды и наилучшего драматургического развития действия нам пришлось кое-где поступиться точностью и последовательностью [Петров 1937: 151–152].

Подобная вольность в трактовке допускалась только при условии верности идеям книги. Об этом – замечания главного редактора журнала «Литературный критик» Федора Левина:

Если фильм «Детство Горького» и нельзя назвать конгениальным горьковской повести, то, во всяком случае, дух Горького витает над картиной. Вряд ли может быть что-либо выше этой похвалы [Левин 1938а: 162].

По мнению критика, Марк Донской

проникся стилем горьковского произведения. […] не впадает в сентиментальность, не пытается вызвать жалость. Он не дает места натуралистической трактовке […]. Вслед за Горьким он просто и сурово рассказывает страшную правду […] с предельно скупым реализмом и объективностью [Там же: 170].

Видно, что Донской добился успеха в реализме лишь следованием Горькому.

Отдаление от Горького одобрялось лишь в исключительном случае – в «Матери». В обзорной статье «Горький на экране» утверждается:

Отталкиваясь от Горького, Зархи создавал свои литературные образы; он не только переводил Горького на язык киноискусства, он стремился развить и дополнить тему горьковской повести специфическими средствами кино. Такое отношение к горьковскому творчеству […] законно при условии, если эту работу проделывает подлинный художник. […] закономерен другой путь – непосредственное воплощение горьковских образов на экране […]. В этом глубокое различие двух […] ярких горьковских картин […]. «Мать» – самостоятельное произведение, созданное на материале Горького; «Детство Горького» – тонкое, умелое и культурное кинематографическое воспроизведение горьковской автобиографической повести. К сожалению, не все наши кинематографисты, работающие над горьковским материалом, идут по этому […] наиболее приемлемому пути. И получается так, что Горький оказывается «исправленным и дополненным» неумелыми руками, горьковские образы теряют свою художественную выразительность, произведение Горького – свою идейную направленность [Соловьев 1938: 32].

Прямо указав предпочтительный способ экранизации – по Донскому, автор разобрал нежелательный пример:

А. Ивановский, ставивший картину «Враги», не стремился создать свое литературное произведение на горьковском материале. Перед лицом Горького автор этой картины оказался злейшим врагом Ивановского-режиссера. […] Ивановский решил дополнить Горького, частично заимствуя, конечно, без особой системы, из других произведений писателя, частично додумывая от себя [Там же].

Критик косвенно обвинил режиссера в формализме, уличив в следовании раннему Эйзенштейну и теории типажа:

Ивановский не чувствует различия отдельных горьковских героев, так как все они оказались на одно лицо, и рабочая масса получилась какой-то неживой, безликой. Такой стандарт рабочего коллектива создан был когда-то Эйзенштейном в «Стачке» […], и вот теперь такую же стандартную рабочую толпу мы видим в горьковской картине. Между тем Горький всегда боролся с этой обезличкой под флагом коллективизма, «стандарт» бесконечно далек от горьковского миропонимания, от горьковского литературного стиля [Там же].

История работы над «Матерью» позволяет рассмотреть положительный пример экранизации. В 1926 году Пудовкин весьма категорично говорил о переделке книг:

Для этой картины роман Горького «Мать» был использован только как тема с очень грубой последовательностью событий [Пудовкин 1975б: 48].

Тема – это почти всегда максимум того, что может быть взято из литературного произведения при переделке его в сценарий [Пудовкин 1975а: 49].

…беря роман Горького в основу […], пришлось использовать главным образом тему и схему сюжетного развития романа. […] Книга Горького содержит до 600 страниц текста. Точно придерживаться текстуально-сюжетного развития немыслимо [Пудовкин 1975в: 50].

Так Пудовкин говорил в конце съемок. В других статьях он упоминал книгу только для того, чтобы подчеркнуть отличие сцен фильма от романа. Через шесть лет, выступая по случаю 40-летия литературной и общественной деятельности Горького, Пудовкин мыслил совершенно иначе:

Когда пробуют, переделывая литературную вещь, механически перенести в сценарий всю сложность ее фабульной канвы, неизбежно впадают в безобразную область приемов формально сокращенного пересказа. Мерзкие, рахитичные результаты этих переделок ([…] вызывающие справедливые протесты авторов – литераторов) представляют собой нечто вроде […] тупой, протокольной описи по пунктам. Зархи не мог и сознательно не хотел идти по этому пути […]. Задача […] была иной. Мы хотели […] питаться романом в […] работе над созданием сценария и картины. […] В работах Горького жить можно и даже должно. […] в этом замечательном свойстве Горького-писателя и нужно искать корни органической слитности нашей работы над картиной. У нас было единое направление, даваемое жизнью романа. […] Горький-писатель прежде всего правдив. Я говорю, конечно, не о бездарном правдоподобии, копирующем действительность, цепляющемся за детали и всегда теряющем целое. Я говорю о той правде, которая делает произведение искусства во всей бесконечной сложности равноценным действительности. Горький обладает именно этой правдивостью. Вот почему его романы могут дать […] понимание и ощущение эпохи, вот почему мы могли уверенно увидеть и почувствовать мать и сына в обстановке, которая иной раз в романе непосредственно и не была дана [Пудовкин 1975г: 51–52].

Различие позиций Пудовкина объяснима не только изменением статуса Горького – эмигранта в 1926‐м и классика соцреализма в 1932-м. Куда важнее эстетико-политическая конъюнктура – в 1926 году она позволяла, забыв о книге, думать об операторских решениях, но в 1932 году становление соцреализма заставляло объяснять качеством романа понимание даже тех вещей, которых в романе нет. Конечно, в дифирамбах Горькому Пудовкин был не самым громким. Куда прямолинейнее звучат слова Юкова:

Горький – бесспорный авторитет в деле пролетарского искусства. Поэтому в задачу творческой деятельности советской кинематографии входит не только экранизировать все лучшее из творчества Горького, но усвоить и творческий метод Горького [Юков 1932: 18].

Подобные взгляды на экранизацию остались у авторов, сформировавшихся в 1930-е. Сергей Герасимов писал в 1970-х:

Обращение Пудовкина и Зархи к повести Горького дало им понимание сюжетного строя, как средства, по горьковской формуле, прежде всего раскрытия характера в реальной жизненной среде. Пудовкин и Зархи использовали литературу как основу, вне которой не может родиться диалектика характеров [Герасимов 1974: 19].

Но действительный ход работы над «Матерью» свидетельствует об ином. В книге о Пудовкине Александр Караганов подробно описал адаптацию горьковской прозы и основную линию работы представил так:

По мере приближения к окончательному варианту […] материал повести подвергается все более решительной драматургической обработке, […] сжимается, концентрируется. […] Все сюжетные сокращения, как и введение в сценарий новых […] эпизодов, имеют общую логику: Зархи подчиняет развитие сценария законам драмы. […] Создатели фильма не гонятся за тем, чтобы подметить, проследить – в их индивидуальной неповторимости – мельчайшие движения души при переходе человека из одного состояния в другое: в первую очередь их интересует как раз повторяемость процесса, какой проходит Ниловна, повторяемость, типичность поведения и мотивов действий героев фильма [Караганов 1973: 51–55].

Из процитированного отрывка можно вывести различение кино, фиксирующего типичное, обобщенное, абстрактное, и литературы, фиксирующей индивидуальное, частное, конкретное. При этом критики не могли игнорировать то, что кино использует уникальные изображения, тогда как литература оперирует лексикой и синтаксисом, общими для любого носителя языка. Видимо, в этом противоречии крылись причины большинства трудностей, с которыми сталкивались в 1930‐х годах и сталкиваются до сих пор. Но в 1930‐х эти противоречия усугублялись литературоцентрическими требованиями.

Важной проблемой экранизаций являлось то, что от них требовалось транслировать значимость адаптируемого произведения. Режиссеров считали толкователями литераторов, но это не проясняло, в чем именно заключается значение литературного оригинала: в идеологии, в проблематике ли, в эстетике, сюжете или теме.

«Сценарий – это заснятая, но не проявленная пленка»

Приступая к теме «Сценарий – прообраз фильма», надо упомянуть другой вид текстов, имевший куда больше прав называться вербальным эквивалентом фильма, – монтажные листы с посекундным описанием действий в кадре и его ключевыми характеристиками. Монтажные листы сопровождали каждую копию фильма и предъявлялись репертуарному контролю и НКВД. По ним проверяли и цензурировали копии в связи с меняющейся повесткой. Эти документы почти никогда не обсуждались в печати и на дискуссиях по двум причинам. С одной стороны, их текст повторял изображение и звук ленты. С другой – их обсуждение имело смысл лишь в цензурных случаях, что не могло быть публичным. Монтажные листы фильмов 1930‐х (например, [Чапаев 1937], [Аэроград 1935], [Заключенные 1937], [Партийный билет 1936]) и некоторые переписки партийных и киночиновников о цензурах по монтажным листам хранятся в Госфильмофонде и архиве ВГИКа.

Сценарные проблемы, напротив, обсуждались оживленно. В середине 1920‐х годов существовал взгляд на сценарий как на перечисление кадров. Такие сценарии называли номерными, техническими или «железными». В конце 1920‐х «железному» сценарию была противопоставлена теория эмоционального сценария, который должен был давать импульс режиссерской фантазии. При этом эмоциональный сценарий мог не иметь конкретных описаний планов, их длительностей и прочих технических характеристик. Обе концепции развивались самыми разными деятелями, что осложняет институциональную или групповую идентификацию.

Разногласия сводились к следующему. «Железный» сценарий продуктивен в производстве: в нем есть количество, длинноты, ракурсы и освещения кадров, перечень персонажей, актеров и декораций/натур и требования к ним, метраж, стоимость постановки и т. п. Но сценарий-план, согласно его противникам, не давал эмоционального представления о фильме, ограничивая свободу и режиссера, и сценариста: первого – строгостью указаний, второго – необходимостью учета производственных моментов.

В начале 1930‐х, видя усталость кинообщественности от многолетних споров о сценарии (см. статьи дискуссии [Третьяков 1929; Капустин 1932; Соколов 1929] или современное исследование [Ковалова 2013: 41–45]), Михаил Блейман критиковал ошибочность как железного, так и эмоционального сценариев. Определяя теории как крайние, Блейман словно вторил сталинскому совету: «Оба они хуже, и первый и второй уклоны. […] нельзя говорить, какой из них опаснее» [Сталин 1952: 337]. Занимая центристскую позицию, Блейман все же предпочитал ту из крайностей, где «подчеркнуто идейное значение сценария» [Блейман 1973: 150], и заключал: «Чем выразительнее сценарий литературно, тем он выразительнее и зрительно […]. Тут противоречия нет» [Там же: 151]. Вывод декларативен: качество текста, литературность принимались за гарантию качества будущего фильма.

Блейман примирял враждующие теории. Раз соцреализм строил композиционно-жанровые характеристики вокруг тематики, вербализация темы обретала особое значение. В 1930‐х регулярно встречаются абсолютизации этого принципа, называющие сценарий эквивалентом идеологии фильма. Красноречивее многих высказался А. Милькин в связи с докладом Белы Балаша: «Можно ли увидеть органическое идейное значение фильма? Конечно, нет» [Балаш 1933: 272].

Если претензии власти к неподконтрольности эмоционального сценария ясны, то недовольство техническим сценарием, дающим точное представление о картине, понять сложно. Действительно, к железному сценарию, наиболее распространенному в эпоху расцвета немого кино, не раз призывали вернуться. Оттен заявлял:

…за последнее время прочел десятка три сценариев, которые находятся в производстве, и у меня возникает вопрос общего порядка: не следовало ли вернуться к раскадрованным и нумерованным сценариям, потому что такой сценарий настолько приучает к точности, […] лишает вас возможности идти на эту речевую литературную интонацию на воле у прилагательных и глаголов и заставляет разговаривать существительными, а не эпитетами [Крейн 1933: 335].

Сравнив с 1925–1927 годами, критик отметил снижение ремесла в 1933-м: «те же самые люди, которые должны были за это время вырасти, начинают писать так, что 30–40 кадров надо написать, чтобы расшифровать» [Там же]. Ему вторил Туркин:

…почему бы нам и не вернуться к […] старой форме сценария. Ведь […] все дальнейшие искания пошли по линии заговаривания зубов, и авторы свое неумение строить вещь прикрывали всякого рода словами […]. Они не писали для экрана. Они творили вещь, облекая ее в какую-то неизвестную литературную форму, считая, что режиссер должен из этого что-то извлечь. На этом пути стоял и Всеволод Илларионович, который говорил, что нужно меньше фабулы и больше литературы, […] чтобы из этого можно было бы извлечь какой-то остов для экспериментирования. Авторы писали в полном расчете на постановщика [Бляхин 1934: 154].

Оба критика подразумевали теорию эмоционального сценария и упрекали ее за излишнюю литературность. Но позже они сами заняли сторону литературности. Борьба железного и эмоционального сценариев решилась с появлением звука. Ее итогом стало появление и признание во второй половине 1930‐х типа сценария, который следует назвать идеологическим.

В 1927 году критик Сольский утверждал: «надо говорить не только о законченных картинах, но и о картинах […] в кинопроизводстве. […] ряд картин […] можно оценить уже и по сценарию» [Сольский 1927: 59]. Через 11 лет Раиса Мессер сместила акцент: «Масштаб фильма „Друзья“ […] нельзя понять без реальной оценки возможностей, заключенных в его сценарии» [Мессер 1938б: 38]. Сольский говорил о неснятых фильмах, а Мессер – о готовом, но они исходили из одной установки: сценарий – идентификатор идейности.

Во второй половине 1920‐х Осип Брик заведовал литотделом «Межрабпом-Русь» и написал ряд сценариев (в том числе – «Потомок Чингисхана»). Он рассуждал:

Благодаря огромной политико-просветительской нагрузке […] сценарий перестал быть тем, чем он должен быть […] в фабричном деле, а стал каким-то самостоятельным литературным произведением. Когда я говорю, – стал, то имею в виду – должен стать по плану; на самом деле, – он ничем не стал, потому что эта нагрузка его раздавила [Брик 2004а: 312].

Идеологическая нагрузка, «раздавившая» сценарий, и есть ответственность сценариста перед руководителями партии и производства. Технический сценарий должен был удовлетворять производственников, эмоциональный – пропагандистов. И в этом конфликте интересов идейная емкость сценария выходила на первый план.

В 1930 году заговорили о необходимости реконструировать кино, «чтобы оно помогало реконструировать страну». В связи с этим Ипполит Соколов сделал, пожалуй, самое громкое заявление по теме: «Киносценарий, как один из видов искусства, – это особая форма общественного сознания» [Соколов 1930г: 9]. Подобные суждения и создавали представление, по которому сценарий есть самодостаточное произведение, не нуждающееся в съемке фильма.

На сценарном совещании в марте 1929‐го Владимир Сутырин говорил:

Сценарий – это кинокартина, находящаяся в потенциальной форме […]. Сценарий – это «заснятая», но «не проявленная» «пленка», и задача режиссера заключается только в том, чтобы проявить ее [Сутырин 1929].

Этот образ мысли демонстрировали и театральные обозреватели. Они постоянно говорили о «борьбе театра с пьесой, режиссера – с драматургом» [Бачелис 1929: 84] и утверждали, что «пьеса прежде всего в своем основном бытии – жанр литературный, а не театральный» [Тальников 1936: 184]. На втором пленуме оргкомитета ССП 12–19 февраля 1933 года Иван Гронский заявлял: «Мы требуем, чтобы театр без мудрствований довел это правдивое произведение драматурга до зрителя» [Гронский 1933: 252]. Требования автономии литературного произведения, предназначенного для реализации в другом искусстве, не уникальны. Так, по наблюдению современного историка, в первой половине XIX века

литературные достоинства драмы нередко ставились выше сценических. […] Получила распространение так называемая Lesedrama (драма для чтения), создаваемая с установкой прежде всего на восприятие в чтении. Таковы «Фауст» Гете, драматические произведения Байрона, маленькие трагедии Пушкина [Хализев 2002: 344].

Но о сценарии то же говорили решительнее. В беседе сценарного актива с руководством кинофабрик 19 апреля 1932 года Павлюченко утверждал:

Фабрике нужно принять все конкретные меры к тому, чтобы сценарий стал настоящим ведущим элементом. […] у режиссера широчайшее поле деятельности – осуществить замысел, который дает ему сценарист, как это делает хороший режиссер в театре. Режиссер […] является посредником между автором сценария и зрителем [Сценарный актив 1932: 439].

Та же мысль у Бориса Бродянского:

сценарист – это композитор, записавший свое произведение в виде определенных нотных значков. Режиссер при этом получает роль пианиста-исполнителя. Как известно, пианист-исполнитель индивидуально окрашивает исполняемое им произведение, толкует его и т. д. [Бродянский 1929: 19].

Полемизируя с антивербальной позицией Балаша, критик утверждал: «с материалом слова в конечном счете приходится иметь дело и музыканту, и скульптору даже, и художнику» [Там же: 20].

В 1930 году Шкловский сказал о кинообразовании: «Технику кино гораздо проще показать в кино, чем в книге» [Шкловский 1930: 11]. Четыре года спустя Григорий Болтянский предложил проект «Выставки-сеанса кинодраматургии» к готовящемуся съезду ССП. Одной из частей выставки планировалась лента «Как превращается сценарий в фильму», вот ее содержание:

Выступает крупный кинодраматург, инсценировавший произведение крупного писателя для кино […]. …зачитывает […] яркий фрагмент […], по которому инсценирована фильма, затем читает тот же фрагмент в сценарной раскадровке и после нескольких пояснительных слов […] о принципах киноискусства и монтажа показывается тот же эпизод – фрагмент из осуществленной (лучше всего звуковой) фильмы [Секция драматургов 1934: 5].

В фантастическом проекте Болтянского отражено описанное возвышение роли сценария в кино 1930-х. На этом фоне слова Николая Островского, по которым сценарий – треть работы над фильмом [Островский 1937: 152], звучат еще вполне реалистично.

Схожих взглядов держался Сутырин, предлагая оптимизировать кино за счет фокусировки на досъемочном, по Сутырину – на творческом периоде. Тогда производственно-технический период не составит проблем [Сутырин 1932: 2]. Статья Сутырина вызвала реакцию, в которой важна рубрика в № 7 «Советского кино» 1933 года [Шклярович 1933; Жемчужный 1933; Яворский 1933]. В схемах и таблицах авторы доказывали заявленную формулу: художественная ценность определяется досъемочной работой. Этот подход столь явно укреплял позиции отвергаемого ранее железного сценария, что одна из статей так и называлась – «Железный сценарий». Но дальнейшие события показали, что куда большее влияние имел литературный сценарий, скрыто наследующий принципы эмоционального.

«Авторский сценарий – кино, осуществляемое внекинематографическими средствами» – утверждал [Шнейдер 1934: 6]. Автор исходил из убеждения: «Слово в кино – это одна из крепчайших связей кино с культурой» [Там же: 16]. Между сценарием и фильмом устанавливались строгие соотношения «оригинал – версия».

Это проявилось в связи с важным институциональным событием – первым сборником сценариев. Рецензент писал о нем:

При издании сценариев, возможно, исчезнет «закон» однократности их постановки. […] лучшие из сценариев будут в новой режиссерской интерпретации так же интересовать зрителя, как новая постановка «Пиковой дамы» или «Леса» [Экк 1935: 249].

Самодостаточность сценария рельефно показана в связи с публикацией «Чкалова»:

Фильм о Чкалове еще только снимается. Насколько удастся режиссеру и актеру образ Чкалова, сейчас трудно сказать. Но хочется говорить о Чкалове – герое литературного произведения, сценария, о герое, который, независимо от будущего фильма, уже существует в драматургии и должен быть оценен как принципиальное явление в советском искусстве [Кара 1940: 7].

Мысль об автономии сценария находила и более радикальные формы. Шатов писал о «Партийном билете»:

литературные достоинства сценария Виноградской снижены […] «чрезмерной» оглядкой на кинематограф. Это – не в порядке дешевого парадокса – наносит ущерб и кинематографическим возможностям сценария [Шатов 1935: 44].

Критик оставил утверждение без аргументов. В то же время на прениях по сценарию Екатерины Виноградской «Анна» (рабочее название «Партийного билета») основной претензией была неразвитость именно кинорешений. Особо критиковались актерские задания – об этом говорили Климентий Минц, Всеволод Павловский, Михаил Лишин и Александр Ржешевский. В свою очередь, сценарист Олег Леонидов обобщил причины недостатков, защитив литературные навыки автора и упрекнув недоразвитость кино:

Виноградская во всех своих сценариях […] всегда старается взять тему широко, но не всегда с ней справляется, и не потому, что не умеет, […] а потому, что с нашими кинематографическими возможностями нельзя справиться [Виноградская 1933: 287].

Литературовед Владимир Ермилов поддержал Шатова:

кино не должно подражать литературе […]. Открывать в себе самом все новые возможности – такова перспектива развития кино. Чем ближе к самому себе, тем ближе и к литературе [Ермилов 1935: 50–51].

Ни ссылки на Гегеля, ни сравнение потенциалов кино и театра по адаптации литературы не проясняли ермиловскую позицию. Критик соотносил искусства на основе тематики. Шатов и – особенно – Ермилов ретранслировали принцип, по которому литература выступает первоисточником идеи, а иные искусства исполняют роли копий, инсценировок, интерпретаций.

Сценарий предстает в качестве прообраза на прениях по сценарию Юрия Олеши «Строгий юноша». Актер Николай Волков говорил: вещь

хороша уже тем, что я не нуждаюсь в экране. Может, для кино это и будет неприятно. Олеша овладел прекрасной способностью показывать в словах то, что потом глаз увидит на экране и, может быть, увидит не совсем так. […] мы слышали не сценарий […]. …это фильма, поставленная сценаристом в слове. Фильма, которая будет поставлена режиссером в образах. […] Что такое пьеса Олеши для кино? Это уже осуществленное кино, и в этом сила его конкретного мышления [Олеша 1934а: 3–5].

На других прениях Михаил Шнейдер говорил:

…сценарий есть уравнение со многими неизвестными […]. Сценарий есть кинематограф в литературе, на бумаге, кинематография в идеальном своем воплощении […], ибо момент его постановки есть момент введения той специфики, которая является кинематографической дополняющей и преобразующей сценарий [Туркин 1933: 300].

Обсуждая сценарий Николая Погодина «Заключенные», Оттен заметил:

Литературный сценарий […] является словесным изложением будущего фильма так, как его видит сценарист. Сценарий может быть законченным художественным произведением […], если сценаристу удалось наиболее интересно и точно записать этот будущий фильм [Погодин 1934: 43].

Здесь фильм хоть и представляется целью работы, но уже существует как нечто, что сценарист может записать с той или иной точностью.

Это проблемное поле послужило почвой для появления программной «Драматургии кино» Туркина. На ее формирование повлияли и взгляды Шумяцкого, спорившего с эйзенштейновской терминологией:

Сценарий – не «шифр», а […] художественно обоснованный проект будущего фильма. В сценарии должна быть […] ясная тема, и чем целеустремленнее тематически сценарий […], тем четче его образы. В сценарии советского фильма должны быть даны […] большие идеи, определяющие такие же большие образы [Шумяцкий 1935а: 96].

В отличие от большинства теоретиков свои взгляды на сценарий Шумяцкий мог базировать на высшем административном опыте. Из его записей бесед со Сталиным и членами политбюро во время кремлевских просмотров видно, что когда генсек спрашивал о производстве, воспитательной работе режиссера и критике его работ, Шумяцкий чаще всего отвечал о досъемочном – сценарном – этапе [Сталин 1934].

В 1938 году профессор и сооснователь ВГИКа Валентин Туркин выпустил «Драматургию кино». Ей предстояло стать третейским судьей в сценарных спорах. Книга создавалась два года и могла испытать влияние Шумяцкого. Туркин писал:

киносценарий – […] полноценный идеологический продукт, художественное литературное произведение, […] отношение к нему как к сырью, «полуфабрикату» должно быть категорически осуждено [Туркин 2007: 13].

Текстоцентричность концепции Туркина основана и на его искренней увлеченности сценарным мастерством, о которой известно из мемуаров Юренева, учившегося у него во ВГИКе в середине 1930-х:

С любовью и вдохновением читал изящные, превосходно написанные и зримые, кинематографичные сценарии Луи Деллюка, а также, непонятно для чего, сценариусы комедий дель арте, отрывки из оперных и балетных либретто. Вероятно, хотел ознакомить нас с предысторией киносценария, с его литературными предшественниками. Это было скучно [Юренев 2007: 158].

Монография Туркина воплотила апогей литературоцентрического понимания кино:

Картина может быть лучше и хуже сценария, но рядом с ней существует сценарий, с которым ее можно сравнить. […] по этому сценарию еще и еще раз можно снимать картину. Наконец, его можно напечатать, […] дать зрителю возможность сравнивать картину со сценарием, прочитать сценарий, не смотря картины […]. Сценарий всегда может и должен быть «контрольным художественным документом», с которым следует «сверять» кинокартину [Туркин 2007: 14].

Влияние туркинской книги не заставило ждать. Первую из серии статей «О киносценарии» авторы начали почти с прямой цитаты:

Литературный сценарий как один из видов художественной литературы существует и независимо от кинематографического воплощения, как существует пьеса независимо от ее исполнения на сцене. […] Чем четче, логичнее и правдивее (без кинематографических наворотов) будет разрешена в сценарии ситуация, тем вернее дойдет она до зрителя и тем лучше будет звучать она в общей композиции вещи [Кравченко 1939: 121–122].

Раболепие перед сценарием очевидно и в воспоминаниях другого выпускника ВГИКа 1930-х – кинодраматурга и сценарного редактора Иосифа Маневича:

…чтобы прийти во ВГИК, я […] ушел на практику в большой кинематограф. […] стал ощущать то, что называется «спецификой», – что-то неуловимое, но определенное, из чего выкристаллизовывается плоть сценария, а затем и фильма. […] По хорошему сценарию можно снять плохой фильм, но плохой сценарий почти никогда не становился хорошим фильмом, при всем блеске режиссуры [Маневич 2006: 130–131].

Заключением собранному в главе материалу послужат указания Сталина по сценарию «Георгия Саакадзе». Признав художественные достоинства и выбрав для постановки вариант Анны Антоновской и Бориса Черного, Сталин приказал изменить финал. Сугубо сюжетные переделки позволили бы, по мысли Сталина, исправить политический смысл картины с ложной трактовки истории на единственно верную, то есть восстановить историческую правду. «И если она будет восстановлена, сценарий […] можно будет квалифицировать как одно из лучших произведений советской кинематографии» [Марьямов 1992: 103]. Сценарий еще не снятого фильма – произведение литературы – признавалось достижением кино. Фильм сняли, и через три года он получил за каждую серию по Сталинской премии – похоже, сценаристы заслужили ее еще до съемок.

Звук подчинил кино слову

После премьеры первого звукового фильма «Певец джаза» в 1927 году начались ожесточенные споры. Сначала громче всего в них звучала резко отрицательная реакция многих деятелей по всему свету. Одним из ярых противников звука был Чарли Чаплин – редкая фигура западного кино, безоговорочно одобряемая в СССР. Об этом периоде его творчества Жорж Садуль писал:

Новое изобретение внушало ему тревогу; каждый вечер он отправлялся как простой зритель в большие кинотеатры Лос-Анджелеса, где шли звуковые фильмы. Он следил за реакцией публики. В своей студии он произвел несколько пробных звуковых съемок. После такого изучения и собственных опытов он сделал следующее заявление в печати: «Я ненавижу „говорящие“ фильмы. […] Кино – это искусство живописное. […] В „Огнях большого города“ я не стану пользоваться словом. Я никогда не буду им пользоваться ни в одном фильме. […] он разрушил бы иллюзию, которую я стремлюсь создать; ведь мой герой – это не реальный человек, а юмористическая идея, комическая абстракция» [Садуль 1965: 155].

Чаплин противился речи на экране и в 1930-х: в «Новых временах» голосу позволено звучать лишь в пении. На фоне агрессивно-ретроградной позиции Чаплина советская кинообщественность выглядела прогрессивно в единодушном принятии звука или, по крайней мере, в выжидательно-уважительном нейтралитете.

В 1928 году Александров, Пудовкин и Эйзенштейн – режиссеры, снявшие два из двух общепризнанных советских шедевра на тот момент («Броненосец „Потемкин“» и «Мать»), – опубликовали текст «Будущее звуковой фильмы. Заявка». По крайней мере в двух моментах он требует внимания и сейчас. «Заявка» справедливо предостерегала от иллюстративного использования звука и слова, выступая против превращения кино в заснятый спектакль. В то же время «Заявка» недооценивала многообразие аудиальных решений, сужая их спектр до контрапунктической асинхронности.

В этой распространенной оценке важны два момента. С одной стороны, иллюстративное использование звука не только определило вектор развития кино в 1930–1940‐х, но и влияет на киноэстетику до сих пор. Причем это влияние поддерживается мировым истеблишментом – достаточно оценить удельный вес кинопремий и призов, вручаемых фильмам с большим количеством диалогов. С другой стороны, исследование асинхронных возможностей звука по сей день вынесено на периферию и отдано на откуп авторскому кино и авангардистам. Эта схематически описанная тенденция проявлялась в отечественном кино наиболее концентрированно из‐за специфических историко-культурных и политических условий, о которых чуть позже.

Таким образом, предостережения «Заявки» стали неуслышанным предсказанием ситуации как минимум следующей трети века, а все позитивное, что режиссеры ждали от звука, оказалось наивной переоценкой скорости и изобретательности развития киноязыка:

Звук, трактуемый как новый монтажный элемент (как самостоятельное слагаемое со зрительным образом), неизбежно внесет новые средства огромной силы к выражению и разрешению сложнейших задач […]. При таком методе построения фильма не будет заперта в национальные рынки [Александров 1964: 315].

Случилось как раз наоборот: звук десятилетиями оставался преимущественно иллюстративным элементом, а проблемы межнациональной дистрибуции стали разрешаться только с развитием субтитров и дубляжа, которые долго использовались лишь для популярных лент.

Неукоснительному господству речи в аудиовизуальной схеме советских фильмов есть ряд причин. Наиболее правдоподобным видится следующий их комплекс. Прежде всего – низкое качество советской звукозаписывающей техники: только к концу 1930‐х стали появляться фильмы, в которых аудиальная различимость воспринимается без скидки на время. Во вторую очередь, своевременному развитию звукозаписи мешали обстоятельства: у промышленности и науки СССР в 1930‐х были более серьезные проблемы – продолжение индустриализации, ее издержки и последствия и милитаристская паранойя. В-третьих, хотя теоретики и критики порой вспоминали о том, что аудиальный канал должен строиться на равноправии звуков, в текстоцентрической парадигме главной задачей было обеспечить различимость голоса и слова на фоне любых звуков или без таковых. Это противоречие заметно у Ипполита Соколова, который в 1930 году писал о необходимости равноправия между музыкой, словом и шумами и в той же статье заявил: «Специфика (своеобразие) звукового кино – преобладание звукового образа над зрительным» [Соколов 1930а: 5].

При этом нет смысла усматривать особое влияние именно русскоязычного текстоцентризма на роль звучащей речи в советском кино. Та же тенденция – подчинение видео- и аудиоканалов речи – очевидна для всего мирового кино до начала 1950-х.

Обсуждая то, как использовать звук, критики не смущались проводить параллели между советской и западной пропагандой, подчеркивая их общую цель – борьбу за настроения граждан. В 1930 году Николай Анощенко сообщал:

Один из крупных американских кинодельцов заявил, что «в области религии использование звуковых фильм должно иметь громадное значение, так как возможность слышать и видеть больших проповедников и религиозных лидеров вызовет пробуждение (?!.) религиозного чувства у прихожан мелких церквей […]». …мы можем со всей категоричностью утверждать, что выступление при помощи тонфильмы наших политических вождей и ученых в самых глухих местах Союза безусловно вызовет оживление в общественной и политической жизни страны [Анощенко 1930а: 16].

Речи вождей оказались на первом плане в статье о первом советском звуковом фильме – «Плане великих работ», повествующем о первой пятилетке. Полстатьи автор отвел музыкальному оформлению, над которым работали Николай Тимофеев, Николай Малаховский, Арсений Авраамов и др., и немало написал о работе последнего над 48-ступенным строем и имитацией индустриальных шумов. Тем не менее статья завершалась так:

Самое главное в «Плане великих работ» – слово. Речь основного докладчика и вождей революции – Куйбышева, Ярославского и Буденного – преобладает над музыкой. Цифры, которые в докладах кажутся «сухими», слушаются с колоссальным вниманием и напряжением [Соколов 1930б: 6].

О значении звукового кино для вербальной культуры немало материала в № 14 «Кино и жизни» 1930 года – выпуск был посвящен тонфильме. Например, в звуке находили решение распространенной проблеме – разные по возрасту и образованию зрители с разной легкостью воспринимали информацию из интертитров в немом кино:

С приходом же звукового кино […] мы получаем твердую уверенность в том, что каждую надпись в полном объеме воспримет каждый из зрителей. […] Во всех этих случаях все зрители с экранов будут слышать всегда самую правильную речь, что, безусловно, будет способствовать созданию у нас правильного «говора» во всех частях нашего необъятного Союза [Нат 1930: 16].

Унификация была равно важна и для неигровых, и для игровых картин, ведь и те и другие транслировали стандарт произношения. Различия в решении межъязыковых нюансов в советских художественных фильмах разобрал [Марголит 2005]. К его работе сегодня можно добавить сведения из неопубликованной стенограммы обсуждения сценария «Пепо» 9 января 1934 года. Режиссер Амо Бек-Назаров называл проблему многоязычия ключевой еще на этапе сценарной работы. Автор понимал, что выпуск на армянском сократит аудиторию, на русском – повредит аутентичности, тогда как русско-армянский вариант рискован: Бек-Назаров вспоминал в качестве неудачного примера «Ивана» Довженко [Бек-Назаров 1934: 219].

Звук против формализма и натурализма

В звуке видели проводника литературных принципов в кино. В 1933 году Бела Балаш утверждал:

После открытия звукового кино было выяснено, что кино имеет большое литературное значение, что кино – это не только техника создания образа, но и создание литературного произведения, и, если писать сценарий, то нужно писать его так же серьезно, так же литературно обрабатывать, как роман или пьесу [Балаш 1933: 262].

Те же мысли развернуты им в «Духе фильмы» [Балаш 1935: 157].

Сравнительная емкость литературы и кино была важна для сценария Николая Погодина «Заключенные», якобы не вмещающегося в предполагаемый метраж. Сценарист и оператор Сергей Скытев предложил сравнение сценария с формой романа:

Мы свои рассуждения о сценарии часто строим, отправляясь от политики немого сценария […]. …слово в немом кино никогда не играло доминирующей роли. Поэтому […] был затруднен приход писателя в кино. […] когда у нас имеется звуковое кино, совершенно естественно, что приход писателя независим от качества руководства […]. Если писатель сейчас в кинематографию принесет много интересного, то это интересное мне не хотелось бы ставить в заслугу кинопроизводства. […] Если в немом кино мы отвергли романную технику, то с приходом звукового кино эта романная техника построена по-новому, и сейчас могут быть даны более выразительные полотна. […] В ближайшее время мы будем отправляться в нашей кинематографической работе не только от опыта чистой драматургии, но и от опыта многих других жанров, в частности и от романа и лирических жанров. Именно с этой точки зрения надо подойти к тому, что сделал Погодин. […] На работу Погодина мы должны смотреть как на начинание, на большое движение, которое уже определяется в звуковом кинематографе и будет выражено в ближайшие годы определенным течением, в смысле овладения, освоения опыта литературы, в связи с изменившимся существом самого звукового кино как искусства. Поэтому неверно говорить о том, что будет ли это на 500 м больше или меньше. […] здесь вопрос более сложный, более принципиальный [Погодин 1934: 60–64].

Трудно сказать, появилось ли в кино то большое движение, которое Скытев связывал с освоением литературы, но легко заметить закрепление в русском языке слов «киноэпопея», «кинороман» и «киноповесть», не несущих новой информации о жанровой или стилистической природе фильмов. Они лишь подчеркивают преемственность молодого искусства по отношению к главенствующей литературе.

Советские литераторы видели в звучащей речи панацею в борьбе с формализмом и натурализмом. Речь, транслирующую идейность, журнал «Пролетарское кино» противопоставлял речи, используемой как деформируемый аудиальный материал:

для Андриевского проблема речи, как проблема углубления идейного содержания, не существует, хотя он не может не знать дискуссии […] по этому поводу. Для него это лишь удобный для деформации и организации материал [Разоблачать 1932: 3].

Пренебрежение идейностью заставило авторов разоблачить троцкистский генезис «рецептуры Андриевского» и вынести приговор:

Быть может, еще […] кое-кому она кажется полезным технологическим справочником. На самом же деле это дикое знахарство и шаманство, и все его вымышленные, оторванные от живого содержания искусства […] законы и приемы – […] попытка обокрасть неисчислимые богатства творческого арсенала звукового кино […]. Приемы рождаются в практике. Практика искусства – общественная критика. Содержание этой общественной практики определяет, развивает форму искусства […]. Подлинное, живое искусство не может не быть враждебно формализму [Там же: 4].

Журнал упоминал дискуссию о возможностях звукового кино, которая восходила к спорам о потенциале контрапунктического и асинхронного звука, заявленном в «Будущем звуковой фильмы». Уже обсуждалось, почему путь, намеченный в «Заявке», был надолго забыт советским (и не только) кино. И сами теоретики в конце 1930-х – 1940‐х стали снимать фильмы, игнорирующие собственные теоретизирования 1920-х. Так или иначе, все способы работы со звуком, которые с 1960‐х годов развивают киноискусство, были отвергнуты уже к 1932 году и клеймились как формалистические извращения.

Сложнее было с натурализмом звука. Иосиф Кринкин критиковал «Крестьян» так:

На протяжении десятков метров зрителю показывается подготовка убийства, его выполнение, повешение трупа. Все это […] талантливо. И именно вследствие этого, вместо того чтобы работать для идеи произведения […], эта сцена от главной идеи отвлекает […]. Сила следующей сцены, одной из самых блестящих в картине (речь над трупом), в которой во весь рост встает образ большевика […], ослабляется самодовлеющим натурализмом предыдущей. […] Неумение определить центр тяжести и сосредоточить на нем свой талант […] объясняется непреодоленными еще натуралистическими тенденциями. Опасность натурализма заключается […] в его свойстве маскировать мелкое правдоподобие под подлинную правду жизни [Кринкин 1936: 16–17].

Кринкин не пояснил, почему первая из двух сюжетно взаимосвязанных сцен обретает «самодовлеющий натурализм» и ослабляет вторую. Однако несложно проследить противопоставление визуальной доминанты натуралистической сцены (убийство) аудиально-текстовой доминанте лучшей сцены (речь над трупом). Подчеркнутая визуальность и детализация сцены убийства – однозначно отрицательное событие. Текстовая аудиальность речи над трупом, «в которой во весь рост встает образ большевика», – однозначно положительное событие. Оппозиция отрицательности и положительности сцен (зло кулака-убийцы и добро коммуниста) строго распределяла негативность и позитивность между медиальными каналами, средствами которых эти сцены воплощены в фильме, то есть между визуальностью и речевой аудиальностью. Аудиальность приравнивалась к добру и большевизму, визуальность – ко злу и натурализму, который мыслился враждебным большевизму.

Однако аудиальность была положительна отнюдь не априори и не без исключений. В ее структуре также имелось место для дихотомии натурализма и правды. Эту дилемму и попытки ее разрешения наглядно показал Брик в докладе о соотношении звукового и немого кино и в последующих прениях. Брик утверждал: фото —

условное изображение действительности. […] Действительность претворяется фотографическим аппаратом, так как в действительности такого изображения нет. Звук натурален, речь человека натуралистична. Аппарат не деформирует эту речь, а просто передает ее так, как она записана на пленке. Это та же речь, которая звучит в действительности, только особым образом аппаратом переданная. Всякое искажение этой речи рассматривается как технический дефект [Совещание кинокритиков 1934: 120].

Во-первых, качество звукозаписи 1930‐х заставляет видеть в бриковском натуральном звуке лишь абстракцию (вроде математической модели идеального газа, не существующего в природе). Во-вторых, Брик не объяснил, почему он противопоставил условность фото натуралистичности звука, ведь если рассуждение требует абстрагироваться от технических несовершенств звукозаписи, то так же надо сделать и для фото. К тому же, в отличие от звукозаписи в 1930‐х, фотография уже достигла качества, которое не позволяло объяснять эстетические недостатки дефектами техники. В-третьих, заявление об условности фотографии противоречило крайне популярному мнению о ее натуралистичности. В докладе Брика нет намека на причины столь нетривиальной позиции.

Необоснованная условность фото нужна критику, чтобы противопоставить ей натуралистичность звука, в которой Брик не сомневался:

Получается соединение деформированного зрительного образа, так как фотография – это игра светотеней и не является натуралистическим изображением, плюс совершенно натуралистический звук, шум, речь. […] Есть люди (я сам принадлежу к их числу), которые звуковой фильм просто не воспринимают как художественное произведение. Когда я смотрю звуковой фильм, он для меня определенно распадается на составные компоненты, т. е. на условный зрительный образ, на речь и шум [Там же].

При этом к апрелю 1934 года Брик мог иметь представление об отечественных «Путевке в жизнь», «Одной», «Иване», «Встречном» и о зарубежных «М», «Голубом ангеле», «Уродцах». То есть он мог оценить художественные возможности звука в кино, пусть и явленные в малочисленных образцах. Критик пояснил свое восприятие звукового фильма:

Что сразу бросается в глаза, это несоответствие темпов […] восприятия – зрительный образ, благодаря своей условности […] воспринимается значительно быстрее […]. Потому что шум и речь весомее и требуют гораздо больше усилий и сознания для восприятия, чем привычно и быстро мелькающий зрительный образ [Там же: 121].

Здесь Брик созвучен Балашу, писавшему о том, что различие в скоростях восприятия изображений и произношения не позволит монтировать разные каналы с одной динамикой [Балаш 1933: 279].

Эта мысль, как и предыдущие, не объясняет бриковскую условность фотографии, но позволяет предположить, что критик называл визуальность условной и доступной для понимания только для того, чтобы закрепить за звуком и речью весомость и высокие требования к сознательности. Далее Брик обсуждал несоответствие интенсивностей аудиальных и визуальных артикуляций: «Человек, например, говорит очень возмущенно, а зрительный образ этого человека делает еле заметные движения». Брика также не удовлетворяло и «то, что не все звучит. Совершенно невозможно в звуковом кино понять, почему одна вещь в звуковом кино звучит, а другая не звучит». В этих двух высказываниях Брик требовал натурализма, но позже вернулся к требованиям условности:

Довести же фильм до того, что все будет звучать, – это пойти по линии натурализма или копирования действительности, и тогда, вместо того чтобы смотреть фильм, можно открыть окно и смотреть, что происходит на улице [Совещание кинокритиков 1934: 121].

Обвиняя такой подход к звуковому фильму в натурализме, Брик приводил в пример технику коллажа:

…были у футуристов картины, где нарисованы всякие квадраты, черточки, где просто прикалывали, скажем, рваный башмак, но никому в голову не приходило, что будет новое искусство. […] это был полемический выпад против существовавших живописных уклонов. […] Соединение условных зрительных образов в кино, плюс натуральный шум и натуральная речь ничем не отличается от соединения живописной поверхности с реальной подошвой и куском железа [Там же: 121–122].

Аналогичные сравнения натурализма звука с коллажами футуристов за год до Брика делал Туркин [Балаш 1933: 274]. Коль скоро известно, что футуристы едва ли не синонимически считались формалистами, высказывания Брика и Туркина в очередной раз подтверждают то, что натурализм и формализм виделся в сталинской культуре не только родственными, но и обратимыми явлениями.

Противоречивый доклад Брика вызвал в аудитории немало споров. Скытев, например, соглашался с тем, что основная опасность звука в натурализме. Хрисанф Херсонский думал о том, в каких условиях аудиальный образ будет доминировать над визуальным. В пример он привел интереснейшие, но не слишком показательные эксперименты группы мультипликаторов ИВВОСТОН Александра Иванова, Николая Воинова и Пантелеймона Сазонова (об их деятельности см. [Изволов 2005]). Гладков спорил с Бриком о том, есть ли мистика в звучании речи независимо от действий персонажей [Совещание кинокритиков 1934: 141] – проблема, разрешенная Пудовкиным еще в 1929 году [Пудовкин 1974а: 135].

Ход дискуссии изменил кинодраматург и критик Константин Фельдман – его реплики расставили отчетливые литературоцентристские акценты:

Прежде всего, звуковое кино подымет идейный уровень в искусстве. Слово – это очень много. […] Почему мы искали звуковое кино? Потому что звук помогает наполнить кинопостановки большим содержанием, поднять их на идейную высоту, а ведь кино было до сих пор довольно бедным искусством в этом смысле [Там же: 144].

Ему вторил Михаил Шнейдер:

Должно быть безгранично меньше слов, чем сейчас, потому что слова есть результат громадного процесса, и мне кажется, что слова должны быть тем экстрактом, той солью, без которой нельзя обедать. В звуковой картине слова являются той солью, той решающей приправой, без которой вся эта музыка несъедобная [Там же: 147].

В конце обсуждения Брик обратился к значению слова напрямую:

…что касается достижений <звукового кино. – А. Г.>, то вам удалось вспомнить только Довженко, и то, за что? За паузу. За умение умалчивать. Это, конечно, большое достоинство человека, когда он умеет смолчать, но выставлять его блестящим оратором за это нельзя [Там же: 153].

Звук и актер

Если звуковое кино увеличило вес вербальности в фильме, то прямо пропорционально возросло значение актера. В этой ситуации звучащая речь понималась соцреалистической критикой как избавление от еще одного формалистского, по ее мнению, уклона – теории типажа. В конце 1920‐х непрофессиональных актеров использовали многие режиссеры разных стран, в СССР наиболее рьяным приверженцем этой практики был Эйзенштейн. Такой кастинг был ярчайше реализован в фильме «Старое и новое» 1929 года, теоретически Эйзенштейн обосновал типажность еще в 1927 году [Эйзенштейн 1964: 30]. Разрабатывая точку зрения, согласно которой «только рабочие могут играть рабочих», Эйзенштейн упоминал давно разгромленную методику Пролеткульта. Режиссер писал о ней то ли иронично, то ли критично, но вполне открыто вел к ее реабилитации. Подобный ход не мог быть одобрен властью, поэтому печать обходила вниманием теорию типажа, а фильмы, ее реализующие, получали настороженные или отрицательные отзывы.

Положение вещей начало стабилизироваться лишь тогда, когда вербальный потенциал звукового кино перестал быть только многообещающими технологическими возможностями и воплотился в «Чапаеве», «Юности Максима» и «Депутате Балтики». Особая роль фильма Васильевых очевидна: в объемных статьях мая – июня 1936‐го о разгроме формализма и путях соцреализма «Чапаева» называли произведением, на простоту и народность которого следует ориентироваться советскому искусству [Лежнев 1936: 211–212; Кирпотин 1936: 221].

Три указанных фильма используются как позитивные примеры в книге Вадима Юнаковского «Построение киносценария», где подчеркивается внимание к проработке персонажей:

Из-за интереса к процессу драматической борьбы нельзя забывать о самих борющихся, о человеческих образах, характерах: «типичные характеры в типичных обстоятельствах» – таков принцип подлинного и глубокого реалистического искусства [Юнаковский 1940: 9–10].

Энгельсова формула реализма с типичными характерами [Лифшиц 1957: 11] трактовалась соцреалистическими критиками как антипод типажности: типичный характер требует всесторонней и подробной детализации, и в кино для этого нужна профессиональная актерская игра с опорой на выверенное актерское задание в сценарии, тогда как типаж может сыграть и человек с улицы.

Наиболее резкие высказывания против типажности и за концентрацию на актерском профессионализме приходятся именно на вторую половину 1930-х. В обзоре книги «Лицо советского актера» монтажность (читай – формализм) прямо противопоставлялась актерскому профессионализму:

предпосылка теории ликвидации киноактера – это переоценка значения монтажа. […] В порыве увлечения монтаж был объявлен основным и чуть ли не единственным выразительным средством киноискусства […]. Результаты этой ошибочной и вредной теории были таковы, что советские киноактеры очень долго не имели возможности творческого роста [Экк 1936: 219].

При этом звуковое (точнее – говорящее) кино воспринималось поводом улучшить и собственно литературные техники. Так, Адриан Пиотровский считал:

…в кинематографическом сценарии, в котором каждое слово, сказанное с экрана, обладает огромной, ни с чем не сравнимой силой воздействия, диалог не может не быть особенно лаконичным и выразительным. Диалоги «Депутата Балтики» лаконичностью и меткостью крылатых слов очень выгодно отличаются от разговорных текстов многих пьес. Сюжетность, требования которой особенно обязательны в кинематографическом сценарии, вынуждает авторов отказываться от того медлительного и разбросанного повествования, которое так свойственно нашей прозе [Пиотровский 1937: 194].

Редакционная статья журнала «Театр» заявляла: «Уберите из „Депутата Балтики“ статью Полежаева, его книгу – и ничего не останется от сюжета, от произведения». Так авторы противопоставляли фильм Зархи – Хейфица «Последней ночи», из которой, по их мнению, можно убрать любых персонажей, но

картина Октябрьских боев останется. […] в нем основное – массы, а не единицы. Нет, и в «Депутате Балтики» мы видим вооруженный народ, и там идет война не на жизнь, а на смерть. Но там и Полежаев, и Воробьев, и Куприянов, и Бочаров, и вооруженные массы – все даны как образы, а в «Последней ночи» и Михайлов, и Леонтьевы, и Захаркины, кроме Петра, и массы даны как типаж, как иллюстрации, а не как глубокие, продуманные живые образы [Серьезный урок 1937: 9].

В начале 1938 года появился фильм, оправдавший все надежды на вербальность и актерскую игру. Создатели «Великого гражданина» рассказывали о работе над сценарием:

мы […] идем в еще неоткрытую в кино область – в область чисто разговорного кинематографа. Мы сами ужасались обилию текста в сценарии, мы пытались его сокращать, […] пока мы не поняли, что в этой вещи речь – основной игровой элемент [Блейман 1974: 136].

Разговорности «Великого гражданина» Иосиф Гринберг посвятил огромную статью с центральным тезисом: «Успех этого фильма, как никакого другого из вышедших до сих пор, зависел от качества текста» [Гринберг 1938а: 221]. Критик убеждал:

Хорошо написанный текст дойдет до зрителя, правильный режиссерский замысел будет осуществлен только в том случае, если образы, созданные актерами, будут законченны, глубоки и выразительны. […] следует только вспомнить о теориях, господствовавших в кино сравнительно недавно и окончательно разбитых только «Чапаевым», чтобы понять, что эта истина стала очевидной и бесспорной совсем недавно. […] роль актера в кинематографе колоссально возросла [Там же: 224–225].

Здесь важен не только фокус на актерской игре, но и хвала «Чапаеву» за разгром формалистской типажности.

Подобным образом сценарность и разговорность «Великого гражданина» Илья Трауберг противопоставлял интеллектуальному и монтажному кино (а именно – «Октябрю» и «Очень хорошо живется»). Его мысль примечательна и тем, как изощренно советская критика могла провозглашать своеобразие кино, подчиняя его другим искусствам, особенно – литературе. Трауберг называл формы киноповести и театрального представления гарантами идейно-художественного уровня фильма: «ни в литературе, ни в театре нет на сегодня художественного произведения, трактующего эту тему в том масштабе, с какой идейной ясностью и интеллектуальной глубиной, как „Великий гражданин“» [Трауберг 1938а: 24]. Но чуть позже Трауберг прямо объяснил ясность и глубину ленты опорой на текст, указав форму киноповести основой художественного уровня картины:

…в этой картине, как ни в какой иной, существенное значение имел текст и актерское его использование. […] Высококачественный литературный и не просто литературный, а драматургический материал текста позволяет актерам работать с полноценным, впечатляющим словом. Монолог и диалог как основные композиционные формы характеризуют построение действия. […] Конструктивная форма этой своеобразной киноповести легко и доходчиво развертывает сложную и глубокую тему произведения [Там же: 27].

Литературность «Великого гражданина» подчеркивал и Николай Коварский:

Эрмлер делает зрителя не только свидетелем деятельности Шахова, – он превращает его в соглядатая, которому раскрыто каждое душевное движение, каждая мысль и сам процесс мышления героя. […] Задача эта считалась разрешимой только средствами литературы, только прямой речью от автора, который анализирует переживания героя [Коварский 1939: 19].

Он же писал о творческих поисках режиссера на рубеже 1920–1930-х:

Эрмлер не раз с завистью говорил о тех преимуществах, которыми обладает литература […]. Прямая авторская речь – вот чего не хватает кинематографии. Та прямая речь, которая позволяет автору характеризовать душевную жизнь героев […]. …стремление Эрмлера перенести в кино те возможности, которые, казалось бы, являются неотъемлемой специфической принадлежностью только литературы, – это стремление заслуживает самого пристального внимания. Именно оно помогло Эрмлеру в последних его фильмах создать такую систему драматургии, мизансцен, съемки, работы с актером, построения кадра, которая бесконечно расширяет возможности кино […]. Эрмлеру необходимо было прежде всего слово, – живое, звучащее, произносимое слово. Вот почему переход к работе в звуковом кино был для Эрмлера значительно более органичным, чем для большинства мастеров советской кинематографии [Коварский 1940: 9].

Редукция звука до разговорности приводила к тому, что и актерская игра воспринималась ограниченно, так как ее остальные аспекты (мимика, жестикуляция, грим, костюм и проч.) отходили на второй план или как минимум подчинялись главной задаче – фокусе на речи.

Еще в 1931 году роль речи в звуковом кино возвысил Петр Павленко, рассуждая об оборонной пропаганде:

Будущие же войны капиталистических стран между собой и войны против СССР будут поначалу развертываться как войны империалистические и уже в своем процессе переходить в гражданские. […] оперативно-политические задачи искусства (кино, театра, книги, газеты) явятся важнейшими элементами стратегии. Роль слова вообще сейчас раздвинута до масштабов невиданных в результате достижений радиовещания и изобретения говорящего кино [Павленко 1931: 109].

Ту же мысль Павленко выразил художественными средствами – в кульминации фантастического (утопического?) романа «На Востоке» 1936 года:

Ольга […] включила радио и прилегла на постель. […] И в это время заговорил Сталин. Слова его вошли в пограничный бой, мешаясь с огнем и грохотом снарядов, будя еще не проснувшиеся колхозы на севере и заставляя плакать от радости мужества дехкан в оазисах на Аму-Дарье. Голос Сталина был в самом пекле боя. Радиорупор у разбитой снарядами хаты Василия Лузы, простреленный пулями, долго сражался. Сталин говорил с бойцами в подземных казематах и с летчиками в вышине. Раненые на перевязочных пунктах приходили в сознание под негромкий и душевный голос этот. Это был голос нашей родины, простой и ясный, и бесконечно честный, и безгранично добрый, отечески-неторопливый сталинский голос [Павленко 1953].

Речь вождя, останавливающая врага и исцеляющая советских солдат, – один из ярчайших художественных образов веры в силу слова.

Фотография – метафора безыдейности искусств

Многие нюансы текстоцентричности советской культуры конца 1920-х – 1930‐х годов проявляются даже на лексико-семантическом уровне; в данном случае речь об отношении критиков к медиально-технологической основе кино – фотографии.

Технология кино, как известно, базируется на скоростном фотографировании и проецировании снимков, создающих иллюзию движения. Какой бы ни была технология (аналоговая или цифровая) и скорость съемки (от 16 кадров в секунду на заре кино до 60 в современных камерах), в основе кино лежит последовательность неподвижных изображений – фотографий – вне зависимости от терминологии (кадры, снимки, фотограммы, фреймы и т. д.). Это обстоятельство было очевидно в любое время; в изучаемом периоде это максимально лаконично и однозначно выразил Осип Брик:

Основа кинематографии – фотография. Вне фотографии нет кино. […] об этой азбуке забывают те, кто слишком увлекается […] проблемами киноактера, кинорежиссера, кинолибретто. Центральная фигура кинопроизводства – оператор. База всей кинематографии – засъемка. Можно легко представить себе фильму, сделанную трудом одного только оператора, но нельзя вообразить киноленты, сделанной одним лишь режиссером, или актером, или сценаристом [Брик 2004б: 296].

Понятно, что семиотика кино, тем более с появлением звука, отнюдь не исчерпывается визуальной, тем более – фотографической выразительностью. Однако вместе с фототехнологией кино переняло и существенные семиотические особенности, прежде всего – сложность в разграничении описания и повествования. И действительно, в большинстве планов диегетическое содержание кадра неразрывно переплетено с его миметическим смыслом.

Раз фотография составляет технологическую основу кино, то оно переняло и часть ее сообщения как медиа, а именно – изобразительную емкость, позволяющую передавать в изображении огромный объем информации единым целым и в мельчайших деталях одновременно. Если фотография – медиальная основа кино, то отношение советских критиков к фото косвенно свидетельствовало и об их отношении к кино. Помимо опосредованных и сложных смысловых пересечений, это отражалось и в очевидных контаминациях; так, в первой половине XX века результат операторской работы – качество изображения, то, что сейчас на сленге зовут картинкой, – было принято называть фотографией. Впрочем, порой так говорят и сегодня.

Нам неизвестны специальные исследования этой проблемы. Известные работы дают достаточное представление об эстетике [Пондопуло 1982] и социологии [Бурдье 2014] фотографии, о фотодискуссиях в СССР 1920–1930‐х [Заковыркина 2006; Фоменко 2009; Вальран 2016]. Например, продемонстрирована смена авангардистской динамичной фактографии соцреалистическим лубочным [Орлова 2005] монументализмом [Сарторти 2005] в начале 1930‐х, когда присущую фотографии объективность вытеснили ретушь и псевдореалистический монтаж. Фотография находится в центре этих сюжетов, ее качества трактуют в различных творческо-идеологических оптиках, но вне поля зрения остаются фотографические метафоры как инструменты анализа. В них соцреалистическая критика наделила фотографию устойчиво-негативным значением.

Изучаемая здесь метафоризация фотографии наиболее созвучна (но только типологически) высказываниям Анри Бергсона, популярного среди советских гуманитариев в 1920–1930‐х годах. Аркадий Блюмбаум показал, как Брик, отталкиваясь от бергсоновской дихотомии прерывности и длительности, парадоксально закрепил способность видеть органическую длительность именно за механической прерывностью фотофиксации [Блюмбаум 2017]. При этом, как заметил Михаил Ямпольский, «Бергсон очень любит фотографическую метафору» [Ямпольский 2015: 258], отнюдь не ограничиваясь ее помощью в описании дискретно-прагматического восприятия [Бергсон 1998]. В «Материи и памяти» философ проблематизировал сравнение восприятия с фотографией так: «Как не видеть, что фотография, если тут есть фотография, уже снята внутри вещей и для всех точек пространства? Ни метафизика, ни физика не могут избегнуть этого заключения».

Сохраняя недоверие к фотографии, Бергсон все же признавал ее релевантность в фиксации визуального, образно приписав сфотографированность самому пространству. Но если Бергсон видел в фотографической метафоре подспорье в понимании действительности (пусть и недостаточное), то текстоцентрически настроенные соцреалисты считали фотографичность тем, что следует преодолеть. Собранные ниже примеры показывают, как и почему советские критики использовали фотометафоры в выпадах против нежелательных явлений искусства.

Фотобезыдейность зарубежных писателей

Первый срез высказываний состоит из отзывов о зарубежной литературе, не отвечающей соцреалистическим требованиям, но написанной авторами, критикующими капитализм или же сочувствующими коммунизму. Основной пласт материалов приходится на конец 1920-х – первую половину 1930‐х годов.

Говоря о романах Пьера Ампа (псевдоним Анри Бурильона, одного из создателей жанра производственного романа), Альфред Курелла допускает следующее противопоставление: «Все это не натурализм, не моментальная фотография. […] Как в кинематографии, так и здесь правильный „разрез“ снимков является одной из центральных задач» [Курелла 1928а: 23–24]. Под правильным разрезом Курелла, видимо, имеет в виду монтаж снимков, их расположение относительно друг друга.

Это противопоставление натурализма и фотографии по другому случаю пояснил Иван Виноградов:

…смысл […] определяется не только ближайшим окружением, но и предшествовавшими чертами, сценами. Это можно иллюстрировать на примере кино. Всем нам случалось […] смотреть фотографии, вывешенные в витрине. […] трудно часто догадаться, в чем тут дело. Но взгляните на ту же самую фотографию после того, как вы посмотрели картину. Мы совсем по-новому понимаем ее, мы знаем, кто эти лица, […] что означает ситуация [Виноградов 1932а: 17].

Смысл фотографии неясен без контекста, так как ее действие лишь подразумевается домысливанием предыдущих и грядущих моментов. Поэтому для Куреллы фотография, вырванная из цепи событий, натуралистична – в ней нивелирована наррация. Напротив, кино, собирающее из снимков последовательность, реалистично, так как сообщает о действии.

Но критика натуралистичности (конкретности) фотографии легко распространялась и на кино. О сценарии Олеши «Строгий юноша» Николай Волков говорил:

Эта фильма без центрального образа, в ней не написана женская роль. Олеша заявляет, что […] каждый зритель подставит под эту мечту о любви […] свой женский образ. Но на экране женский образ будет поставлен. В таком случае женский образ на экране будет дискутировать с бесплотной мечтой Олеши, а я хочу посмотреть, как актриса конкретизирует ту женщину […]. Во многих женских образах есть эта дискуссионность. […] Бабель написал пьесу «Мария», причем эта Мария не появляется […], играя в то же время главную роль. У Олеши появляется Маша, которая остается бесплотной мечтой [Олеша 1934а: 4].

В глазах советской критики фотография и технологически основанное на ней кино безмерно уступали литературе и – шире – любому тексту в передаче абстрактных идей. Здесь критика не учитывала известные разработки: уже в 1926 году Пудовкин предпочитал письму кинообраз на основе следующего наблюдения:

В финале «Стачки» расстрел рабочих перебивается моментами убийства быка на бойне. Сценарист как бы хочет сказать: «Подобно тому, как мясник ударом молота валит быка, хладнокровно и жестоко были расстреляны рабочие». Прием […] вводит путем монтажа в сознание зрителя чисто отвлеченное понятие, не пользуясь надписью [Пудовкин 1974б: 73].

Ольга Немеровская рассуждала о роли пейзажа-фона у Джона Дос Пассоса и об отсутствии концентрации на герое в духе XIX века:

«Манхэттен» построен по принципу киноленты с меняющимися кадрами первого и второго плана […]. Именно это сложное содержание Нью-Йорка как реального факта и составляет так наз. литературное содержание романа, где все лица – главные и второстепенные – осмысливаются только на фоне Манхэттена, им одним связанные и объединенные в цельность литературной конструкции. Смелого оператора этот размах не смущает: он вертит свою ленту, завязывая новые интриги, […] где нужно – убивая своих героев, где нужно – сталкивая их между собою [Немеровская 1928: 29].

Во-первых, кино наделялось способностью фиксировать масштабные социальные и урбанистические процессы: город как целое. Во-вторых, оператор охарактеризован как отстраненный техник: вертит ленту, не смущаясь ни сложностью своей работы, ни этикой – снимает, убивая/сталкивая героев. Критик продолжала:

Кинематографический характер «Манхэттена», пожалуй, является главным источником конструктивного своеобразия романа. Дос Пассос совершенно отказывается от литературной экспозиции, от объяснения последовательности в описании и фактов. […] Каждый эпизод проходит перед читателем бледнее или яснее в зависимости от прихоти автора, но без всякого объяснения этого эпизода с прошлым, как отдельные кадры киноленты. […] В «Манхэттене» нет фабулы, нет литературной экспозиции [Там же: 30].

Здесь важны два взаимосвязанных момента. Во-первых, кино присуща авторская прихоть, с одной стороны, в непоследовательности повествования, а с другой – в отказе от его толкования. Иначе говоря, с одной стороны – произвол и субъективность, с другой – избегание трактовки, то есть объективность. Именно за этот синтез субъективности ракурса и объективности технологии советские критики крайне недоверчиво относились к кино.

Во-вторых, Немеровская отрицала наличие в романе литературной экспозиции, причем неясно, идет ли речь именно о такой экспозиции, которая свойственна только литературе, или об экспозиции как об элементе повествовательных искусств. Тем не менее Немеровская закрепила за литературной экспозицией такие рационализирующие свойства, как последовательность, связность, объяснимость, оставив кино иррациональную непоследовательность и прихоть. Взаимосвязь этих моментов показывает, что критик игнорировала то, что качества последовательности и непоследовательности зависят не от медиа или вида искусства, но от творческого решения, создающего роман или фильм бессвязно-обрывочным или логически-стройным. Немеровская же хотела объявить непоследовательность свойством, чуждым литературе и характерным кино.

Обсуждая сценарий «Товар площадей» Виктора Гусева и Михаила Ромма, Александр Новогрудский говорил:

живописью ужасов загнивающего капитализма большей частью фотографически, но мало художественно-убедительно показывают субъективно внутренний рост пролетариата. […] Среди унылых фотографически-ремесленных кинопроизведений на западную тематику […] выделяется «Товар площадей» [Гусев 1931: 1–2].

Пересказав сценарий, критик упрекнул авторов во фрагментарности и посетовал на то, что сценаристы не прибегли к равномерному сочетанию индукции и дедукции, что издревле считалось качеством диалектического мышления (Платон, Федр, 265d–266bc). Новогрудский привел пример: «В последнее время очень увлекаются у нас книгами Дос Пассоса, […] но Дос Пассос – типичный фрагментарист, что, однако, не делает его диалектиком» [Там же: 4–5]. Новогрудского настораживало в прозе Дос Пассоса как раз то, за что американского писателя ругали многие советские критики, например Немеровская. Это и пристальное внимание к деталям, и создание абстрактного образа. То есть, по Новогрудскому, Дос Пассос воспринимал и общее, и детали фрагментарно, поэтому он не диалектик.

Для советского литературоведения не составило труда объяснить недиалектичность американского писателя:

Излюбленный мир Дос Пассоса – это мелкие люди большого американского города […]. Он разламывается современной капиталистической машиной. […] Раздробленное обезличенное существование, сознание, бессильное объяснить мир и свое положение в нем, дробит мир на детали, […] видит лишь отдельных, не связанных между собой людей. […] Это раздробленное мелкобуржуазное сознание и порождает мозаику образных осколков кинохроники и киноглаза [Кирпотин 1933: 37–38].

Обнадеживали лишь политические взгляды писателя:

Дос Пассос нашел путь преодоления этой реакционной тенденции. Этот путь – любовь к человеку и ненависть к капитализму. Дос Пассос далеко не коммунист, хотя он и стал поддерживать коммунистов [Там же].

Характерные мысли не только в метафоризации фотографии, но и в дискуссии о Дос Пассосе высказал Корнелий Зелинский:

Бергсон и Дос Пассос – это тема, которая попутно дает нам почувствовать и глубину философского распада буржуазии. Заданная холодность и описательное равнодушие […] идейно приводят к релятивизму. […] Это станет нам ясно, если мы углубимся в природу информации в ее истолковании Дос Пассосом. […] Повествовательное информирование Дос Пассоса […] несет следы влияния репортажа американских газет. […] Хроника и информация – это не одно и то же. За хроникой стоит история, тома в кожаных переплетах, осознание человеческой жизни как целого. За информацией стоит происшествие, случай, сводимые к равнодействующей только статистикой, – теорией вероятности, центрографией. События, информационные точки, сами складываются в рисунок. В них нельзя разобраться, их можно только «геометрировать» для удобства ориентации [Зелинский 1933: 96–97].

Литературе и тексту – «томам в кожаных переплетах» – как чему-то положительному Зелинский противопоставляет ряд визуальных метафор – рисунок, геометрирование, – который вполне можно было дополнить фотографией.

О холодности к событиям, релятивизме и внелитературности Дос Пассоса писали и другие. Киноглаз и фотографичность являлись излюбленными целями критиков западной прогрессивной прозы. Их самые обычные употребления отметила Рашель Миллер-Будницкая в 1935 году:

Образ человека потерянного поколения дан в «киноглазе» и натуралистических новеллах. […] Многопланный «киноглаз» – мироощущение человека потерянного поколения, его «видение мира» [Миллер-Будницкая 1935: 231–232].

Примером Дос Пассоса автор иллюстрировала манеру столь разных писателей, как Селин, Кестнер, Муссинак, Хемингуэй, именуя их персонажей потерянным поколением. Для некоторых Миллер-Будницкая даже указала общий источник вдохновения: «„Смерть героя“ Олдингтона и „киноглаз“ в трилогии Дос Пассоса написаны в стиле натурализма джойсианского» [Там же: 235].

Итог критики зарубежных писателей подвели на I съезде ССП. Лапидарную формулу отношения к фотографии дал главный редактор журнала «Большевик» Алексей Стецкий: «Пример челюскинцев учит художника, что нельзя ограничиваться одной фотографией, нельзя ограничиваться внешним описанием событий» [Съезд 1934: 616]. Похожую мысль иначе развил Валентин Волошинов:

Никакое слово абсолютно точно («объективно») не отражает своего предмета, своего содержания. Ведь слово не фотография того, что оно означает. Слово – это звучащий звук, сказанный или подуманный […] человеком в определенный момент действительной истории, и являющийся, следовательно, целым высказыванием или его составной частью […]. Вне такого живого высказывания слово существует лишь в словарях, но там оно мертвое слово, только совокупность каких-то прямых и полукруглых линий [Волошинов 1931: 48].

Волошинов провел не очевидную параллель между фотографией и текстом. Фотография объективна в технике / форме фиксации, но конкретна (то есть субъективна) в содержании фиксируемого – в уникальной комбинации предмета, ракурса, освещения и прочих обстоятельств. В то же время слово также объективно в универсализме своей формы, не связанной, однако, с физической действительностью. И слово также имеет уникальное (субъективное) значение в момент его использования тем или иным человеком, но подчинено унификации лексической традицией. Таким образом, объективность слова признавалась только в его мертвом, словарном бытовании.

Советские критики так настойчиво предпочитали слово фотографии (вербальность – визуальности) из‐за сплава абстрактно-унифицирующего смысла с конкретикой контекста. Фотографическая объективность же была решительно отвергнута Горьким:

«объективная истина» даже не фотография, а нечто гораздо хуже, – хуже потому, что она двулична, – «дуалистична», как говорят люди, читавшие философические книжки [Горький 1935а: 1].

Фотобезыдейность формализма

Соцреалистическая фотография должна была быть в известной степени живописной и театральной [Добренко 2007: 363–399]. В иных случаях фото метафорически обвинялось в противостоянии соцреализму. Это происходило относительно равномерно на протяжении всего периода между Гражданской и Второй мировой войнами, но особо концентрированно – на рубеже 1920–1930‐х и в конце 1930‐х годов. Вторая группа материалов вызвана борьбой с натурализмом. Первая – борьбой с левыми тенденциями в советском искусстве, в частности с позициями журналов ЛЕФ и «Литфронт».

В выпадах против левых тенденций фото часто понималось крайне расширительно. Речь скорее велась о фотографичности – либо о технически-объективной фиксации действительности, либо о метафоре этого свойства. Поэтому критика фотографичности часто соседствовала или чередовалась с критикой документализма, фактографии и формализма. А, как известно, «борьба с формализмом – это есть борьба за социалистический реализм, за литературу социализма» [Усилить 1933: 1]. Сольский писал:

Работы Вертова в кино – формализм с примесью энчменизма. […] картины строятся на основании имеющегося материала без предварительного сценария – во-первых, и что снимается только жизнь, как она есть, без актеров и режиссеров – во-вторых. […] это течение ни в коем случае революционным считать нельзя. […] марксисты никогда не увлекались сверхреализмом. Художественная выдумка […] является неотъемлемым элементом творчества [Сольский 1928: 66].

Требование Сольским художественности творчества (казалось бы, тавтологичное) коренится в эстетических поисках, предшествующих соцреализму. На Московской конференции пролетарских писателей 8 апреля 1928 года Леопольд Авербах высказался о психологизме терминов «живой человек» и «живой рабочий»:

Всех героев произведения следует рисовать живыми, что отнюдь не означает фотографирования тех или иных знакомых! Только стараясь каждого из своих персонажей сделать чувственно-наглядными, живыми и законченными, можно сделать литературный тип [Авербах 1928: 14].

Постоянно провозглашаемая соцреализмом типичность требовала значительной художественной деформации действительности, что противоречило фотографичности.

После фактического распада ЛЕФ в августе 1928‐го его непримиримый оппонент, рапповец Иуда Гроссман-Рощин настаивал на продолжении критического обстрела:

…у нас нет гарантии невозможности рецидива. […] Значит ли, что мы должны амнистировать теоретически ошибки «Лефа»? Отказался разве Маяковский от неверной и вредной мысли заменить художество фотографией? Асеев призывает на выучку к Пушкину! Отказался ли Асеев от ребяческого и неряшливо-размашистого уверения, что художество-вымысел – место стока общественных нечистот? [Гроссман-Рощин 1928: 13].

Фотография резко противопоставляется художеству и Пушкину, чуть позже сделанному эталоном соцреализма. Два месяца спустя критик описал роли вымысла и реализма в советском художественном проекте:

Художник не только оценивает, но дважды изменяет мир: во-первых, определенной организацией впечатлений и, во-вторых, определенным воздействием на читателя, которому этот, с начала до конца обработанный материал лукаво преподносится как запись житейских событий и фактов. […] Художник видит мир, но это видение не есть фотография мира [Гроссман-Рощин 1929: 21].

Он разъяснял: вопрос объективности

решается не тем, что художник […] превращается в фотографический аппарат. […] Вопрос об объективности решается в зависимости от того, какой общественный класс […] дает мандат художнику [Там же].

Устами персонажа «Маленького солдата» (1960) Жан-Люк Годар заявлял: «Фотография – это правда. А кино – это правда 24 раза в секунду». Тогда как соцреализм выдвигал позицию, согласно которой фотография – это реальность, но правдой ее может сделать только советский художник, не фотограф. В фотожурнале утверждалось: «только тогда фоторепортерский снимок приближается к своему назначению, когда на помощь репортеру приходит сознательный художник» [Межеричер 1932: 22].

Распространенное клише – обвинение фотографии в субъективизме. Например, Михаил Лузгин, разбираясь в литературной групповой борьбе, писал:

Да здравствуют «малые формы», очерк, не обобщающая, поверхностная субъективистская фотография – такие лозунги выбрасывали еще вчера теоретики и практики «Литфронта», проповедники «авангардизма» [Лузгин 1931б: 25].

Ряд стилистических характеристик – очеркизм, фактография, фотографичность – именовался левым уклоном. Но Лузгин так же нетерпим и к недооценке малых форм:

Оборотной стороной такого пренебрежения является закрепление худших сторон старого очерка – его описательности, эмпиризма, поверхностности и субъективизма [Лузгин 1931а: 9].

Вся дискуссия об очерке начала 1930‐х дает понять, что критика как левых, так и правых позиций сводилась к уличению в описательной субъективности, и ее метафорой часто являлась фотография. Появление описательной субъективности в синонимическом ряду с эмпиризмом указывает на идейную основу их критики – ленинскую работу «Материализм и эмпириокритицизм», разоблачающую смесь естествознания и солипсизма. Ранее Сольский сравнивал документалистику Вертова с антиинтеллектуализмом биологии Эммануила Енчмена, который был разгромлен именно под знаменем упомянутой ленинской книги [Гиринис 1924: 6].

Георгий Лебедев мыслил отличие фото от искусства так:

Искусство воспроизводит детали жизни в иной последовательности, […] удаляясь от подробностей, подставляя на их место зачастую совершенно другие подробности, воспроизводит совсем не как фотографию, но делает это только для того, чтобы воспроизвести смысл, суть дела, уловить тенденцию, дать обобщение. […] фотография при всей своей точности не есть наиболее точное воспроизведение жизни. Ибо она ограничена очень небольшим отрезком пространства и страшно коротким отрезком времени, а для того, чтобы понять смысл явлений, нужно видеть тенденцию его развития […]. Фотография этого не даст, для этого нужно отойти от фотографии. Точно так же и искусство не воспроизводит всех деталей жизни, но (если оно подлинное) воспроизводит жизнь гораздо глубже и полнее, чем ее детальная фотография [Лебедев 1933: 19].

Разумеется, условие «если подлинное» означает «если социалистическое».

Но отойти от фотографии следовало не только ради концентрации на смысле. Художественно-преломленное воспроизведение действительности, замещающее одни детали другими, напоминает физиологию человеческого восприятия, в котором здоровые органы чувств могут компенсировать поврежденные. Александр (Эзра) Марьямов критиковал «бесстрастный подход протоколиста-фотографа»:

Глаз очеркиста – вопреки распространенному пресловутому сравнению его с объективом фотографического аппарата – должен быть прежде всего именно глазом, одним из органов чувств, обладающим нервной системой и связанными нервами с мозгом, с аппаратом мышления [Марьямов 1934: 187].

Здесь заметна развиваемая соцреализмом апология витальности, выступающая против авангардистского техницизма первого советского десятилетия.

Еще один исток пренебрежения фотографией кроется в распространенных суждениях об изобразительном искусстве. Лев Кассиль пересказывал объяснение экскурсоводом нефигуративной живописи:

Такой художник считает вот как: просто скопировать вещь и фотография может. А художник может проникнуть и в строение предмета, увидеть и показать его и снаружи, и изнутри. […] Тут художник рисует не самую вещь, а выражает свою мысль о вещи […]. Это уже не обычная живопись. Это художественная планиметрия. Это уже не картина, а почти теорема [Кассиль 1933: 9].

Нефигуративное искусство преподносилось снисходительно, абстракционисты (не названные в статье) изображались далекими от масс кабинетными учеными. Кассиль описывал восторг зрителей от реалистических полотен: «Руками яблоки взять охота. […] Будто снова живого Ленина повидал. Ведь какое получаешь впечатление!» [Там же]

В то же время среди иллюстраций статьи нет ни одной работы абстракционистов, их живопись полностью замещена примитивным пересказом. Статья формирует удобный соцреализму образ абстракционизма, иллюстрациями же служат реалистические работы, вполне заменяемые фотографией – по логике смоделированного экскурсоводом художника-абстракциониста. Но Кассиль вложил ответ на абстракционистскую позицию в восторги зрителей, тянущихся к яблокам, словно птицы, клюющие виноград Зевкиса: «такие картины нравятся, где все, как в жизни, происходит. Одним словом, – реализм!» [Там же] – так критик избежал определения соцреализма и, противопоставив его абстракционизму, заключил его превосходство по причине предпочтения народом.

Фотобезыдейность натурализма

Соцреализму требовалось отграничить себя не только от формализма (что было нетрудно), но и от натурализма. Этому сюжету посвящена вторая группа материалов преимущественно второй половины 1930-х.

Характеристика «натуралистическая» закрепляется за фотографией в конце 1920-х. Так, Роберт Пельше, называя Вертова «родоначальником кинофотографизма», писал:

Вертов […] отрицая игровую фильму, делает установку на факт и на вещь в жизни. Он ничего […] не инсценирует, а только фотографирует подлинные факты […]. Знаменитая «Шестая часть мира» является, таким образом, действительным фотоснимком фактов жизни […]. Это своеобразный чрезвычайно концентрированный натуралистический фотографизм [Пельше 1927: 11–12].

Критик объявил документалистику Вертова натурализмом из‐за отсутствия художественного вымысла – инсценировки. Тот же конфликт между документальностью и художественностью Адриан Пиотровский снял в столкновении антонимов: переусердствовав в дифирамбах, он назвал «Юность Максима» и «Крестьян» «документальными художественными полотнами» [Пиотровский 1935: 2].

О том же конфликте рассуждал однофамилец знаменитого актера, критик Чирков, в связи с киновоплощениями Ленина:

Неудачной была попытка Дзиги Вертова вмонтировать в фильм «Три песни о Ленине» куски подлинной хроники, на которой снят Ленин. Ведь хроника дает тоже только представление о внешности человека и не может раскрыть всей глубины образа [Чирков 1938: 53].

Вертовской неудаче Чирков противопоставил художественную глубину «Ленина в Октябре».

Вениамин Гоффеншефер наметил сложности, с которыми искусство столкнулось в отражении невиданной советской жизни:

причина этого – также и в величии нашей действительности и ее людей. Но […] ограничиваться фотографированием реальных героев действительности – значит выполнить, хотя и насущный, но все же минимум [Гоффеншефер 1934: 79].

Критик предлагал художнику распространенное в 1930‐е решение:

в каждой крупице того, что есть, он должен разглядеть то, что будет. […] наша романтика органически вытекает из реалистического вскрытия явлений нашей действительности [Там же: 74].

Ограничение фиксацией настоящего расценивалось натурализмом и фотографичностью. Этот мыслительный ход обрел популярность в партийной кампании против формализма и натурализма. Владимир Кеменов отмечал:

Натуралистов обычно упрекают в фотографичности. Но […] их картины гораздо хуже, чем хорошая фотография, от которой натурализм заимствовал лишь неестественную напряженность поз, […] прикованный к объективу взгляд, замену композиции простой расстановкой фигур в рамке видоискателя и механическое равнодушие объектива ко всему, что падает в поле его зрения [Кеменов 1937: 25].

Кампания была направлена против отклонений во всех искусствах, кроме литературы и кино. Конкретизации были сделаны и для них, но 12 текстов, изданных десятитысячным тиражом в конце 1937 года, касались литературы и кино лишь поверхностно. Литература же вовсе была изъята из критикуемого поля. Это фиксировала уже первая статья кампании:

Левацкое уродство в опере растет из того же источника, что и […] в живописи, в поэзии, в педагогике, в науке. Мелкобуржуазное «новаторство» ведет к отрыву от подлинного искусства, от подлинной науки, от подлинной литературы [Сумбур 1937: 6].

Отрыв музыки от искусства, как вида от видовой общности, еще может звучать убедительно. Но отрыв музыки от науки (другого рода деятельности) и от литературы (другого вида искусства) не может расцениваться как что-то угрожающее. Но если применить литературоцентрическую оптику, то очевидно, что отчуждение любой деятельности от литературы недопустимо – ведь именно литература предоставляла инструмент художественной фантазии любым искусствам. К тому же доминирование литературы удалось обосновать суждением Горького:

«Искусство словесного творчества, искусство создания характеров и „типов“ требует воображения […]. Описав одного знакомого […], литератор сделает более или менее удачную фотографию именно одного человека, но это будет лишь фотография, лишенная социально-воспитательного значения, и она почти ничего не даст для расширения, углубления нашего познания о человеке, о жизни». Эти слова A. М. Горького должны услышать не только писатели, но и наши художники: они целиком относятся и к изобразительному искусству [Вдали 1937: 40].

Авторы статьи пришли к следующим выводам: фотографичность враждебна в равной степени всем искусствам, но избегать ее они должны по примеру именно литературы, наделяя произведения дидактикой.

Горький часто отзывался о фотографии негативно. Ключевое высказывание:

Точное изображение свойственно фотографии, – в тех случаях, когда оригинал не замечает, что с него снимают копию. Литература – зеркало неверное, всегда несколько кривое, оно или преувеличивает, или уменьшает [Горький 1953в: 492].

С бесконечными оговорками о том, что литература должна служить интересам рабочего класса, Горький был однозначно нетерпим к фотографии:

Фотографировать судороги агонии, может быть, и полезно в интересах медицины, но это занятие не имеет отношения к искусству. […] Фотографии успешно служат для уловления преступников, но чаще для порчи стен снимками […] симпатичных барышень, знаменитых артистов и прочих редкостей. В литературе фотографии еще более неуместны [Горький 1953а: 278].

Горький последовательно использовал фотографию для сравнения искусств на совещании писателей, композиторов, художников и режиссеров весной 1935-го:

Я не буду говорить об успехах советского искусства, достигнутых […] нашей литературой, нашей кинематографией, нашей музыкой… Хотелось бы то же самое сказать и о живописи, но […] она слишком фотографична [Михайлов 1936: 255].

Год спустя, в разгар кампании против натурализма, художник Александр Михайлов трактовал классика так:

Горький указывает в качестве такой творческой причины фотографичность, т. е. сильное распространение в нашей живописи пассивно-натуралистических методов работы. […] ни в одной области советского искусства натурализм не получил такого широкого распространения, как в живописи [Там же].

Крен в натурализм был обратной стороной обвинений авангардистского и, в частности, абстракционистского искусства. Михайлов заключал:

художник может пользоваться фотографией как вспомогательным средством, но «фотографическая натуралистичность» картины представляет уже совсем иное, нежели «вспомогательное средство» [Там же: 256].

Перебрав цитаты из Гегеля, Фейербаха и Чернышевского, Михайлов вгляделся в картину Василия Яковлева «В операционной»:

Художник превратился в бесстрастный фотообъектив: выбрав определенную жизненную сцену (операция), он скопировал ее со всем возможным усердием […]. Но разве призвание художника в том, чтобы копировать действительность? Для этого достаточно было бы фотографии […]. И вот оказывается, что художник, который убил много времени и таланта […], произвел мертвое в идейно-познавательном и художественном отношении произведение [Там же: 263].

Так в партийной печати, высказываниях Горького и в пояснениях Михайлова уже к марту 1936 года обозначен весь спектр возможностей, какими до конца 1930‐х фотография синонимизировала безыдейность натурализма.

Фотографичность часто противопоставлялась витальности: «эти герои являются не художественно обобщенными образами живых людей социалистической действительности, а бледными фотографиями наших современников» [Молодежь 1938: 3]. Характерно, что в примерах назвали упоминаемого ранее «Строгого юношу» с акцентом на сценарии Олеши.

Наряду с сентенциями Горького авторитетным считалось и мнение Константина Станиславского:

между художественной и нехудожественной правдой такая же разница, какая существует между картиной и фотографией: последняя передает все, а первая – только существенное [Станиславский 2008: 208].

Например, Бродянский, цитируя эту мысль, хвалил советское кино так: «С такой философской широтой, далекой от фотографичности, рисует советский актер исторический образ» [Бродянский 1940: 7].

Нескончаемые атаки на фотографичность не помешали в январе 1939 года посвятить столетию фотографии отдельную полосу в газете «Кино»: фотоискусство представлялось борьбой за правду, летописью современности, прославлением жизни и т. п. Но и в юбилейном благополучии затаился емкий фрагмент, словно изящный мизанабим, отразивший всю описанную выше неприязнь:

Развитию советского фоторепортажа немало препятствий чинили фашистские агенты – троцкистско-бухаринские вредители. Пробравшись кое-где в печать и к руководству фотоорганизациями, они пытались протащить свои подлые «теорейки» о «голой информативности» снимка [Морозов 1939: 2].

Обличение порождает пугающие сомнения: неужели врагами народа оказались все цитированные персонажи, вплоть до Горького и Станиславского? Ведь и они писали о голой информативности снимка.

Если сопоставить собранные в главе фотометафоры из критики других искусств с реальной фотографической практикой тех же лет, то создается впечатление, что у этих двух процессов нет ничего общего. Ведь понимание фотографии как искусства безыдейного, не осмысляющего и не преломляющего фиксируемую действительность, с одной стороны, нельзя отнести ни к авангардистской фотографии (Борис Игнатович, Александр Родченко), ни к фотомонтажу (Густав Клуцис, Юрий Рожков), ибо в них диктат смысла подчеркивался всеми средствами – от ракурса до коллажа. С другой стороны, схема «фотография есть безыдейность» чужда доминирующему с начала 1930‐х соцреалистическому репортажу, поскольку в нем идейное отношение к предмету было необходимым условием. Об этом говорят такие клише, как: «Задачи советской спортивной съемки определяются сущностью советского физкультурного движения» [Покровский 1933: 6]. Или: «Развиваются технические методы […] при идейном, тематическом убожестве» [Шанов 1932: 53].

Фотографию авангарда и соцреализма объединяла сконструированность конечных работ: фотографы обоих стилей уделяли огромное внимание постановке снимаемого, кадрированию и монтажу готовых снимков. Художественность всех этих приемов игнорируется в разобранных выше фотометафорах, будто бы их авторы, привлекая фото для критики, абстрагировались от практик его использования. Они словно обращались к сообщению самого медиа, но видели в нем не беньяминовскую проблематику ауры и репродуцируемости, но «несимпатичную репутацию самого реалистического, а следовательно, самого поверхностного из миметических искусств» [Сонтаг 2013: 72].

IV. Ответ кино. Почему в соцреалистических фильмах не верили письменному слову?

В книге о текстоцентризме эта глава – своеобразный постскриптум, который движется в обратном направлении: если основное исследование складывало мозаику из проявлений тексто- и литературоцентризма в текстах, то здесь собраны сцены недоверия к тексту, замеченные в фильмах.

Я смотрел их с 2016 по 2019 год, занимаясь диссертацией, переработанной в эту книгу. Сцены недоверия к разным формам вербальности стали привлекать внимание почти сразу, и я начал фиксировать их в заметках, оставляя их краткими по двум причинам. Во-первых, во многих случаях замечаемые эпизоды играли второстепенную и/или вспомогательную роль в сюжетах фильмов, поэтому для их достаточного понимания часто не требовалось подробно пересказывать фабулу и связи между персонажами. Во-вторых, я почти сразу решил не включать эти заметки в диссертацию – материалы казались слишком разнородными для квалификационной работы, считающейся и так объемной по меркам ВГИКа. Когда в 2021 году я предложил сделать на ее основе книгу редактору серии «Кинотексты» в НЛО Яну Левченко, он одобрил идею добавить дополнительную траекторию, идущую вразрез с остальной книгой.

Поэтому разнородность материала захотелось подчеркнуть и формой набросков, сохранив их фрагментарными, слабо связанными между собой и сгруппированными по темам весьма условно. Если в трех предыдущих главах я искал связующие нарративы для исследуемых текстов, то в четвертой главе я словно вторю тем соцреалистам, что отказывали фотоизображению в идейности: за исключением небольшой преамбулы книгу завершает произвольный коллаж сцен, а порой и отдельных кадров. Если они и складываются в картину, то логика ее сборки подобна расфокусированному калейдоскопу.

Сталин против архивных крыс

В соцреалистических фильмах текст и письменность часто стоят на стороне положительных героев. Например, в «Буднях» радиограммы, записки и метеорологические отчеты исправно помогают работникам аэропорта как в службе, так и в личной жизни. В «Федьке» грамотность – обязательное условие для принятия мальчика в буденовцы. Особым благоговением к словесности проникнута трилогия Донского о Горьком, где будущий соцреалист то читает в лунном свете, отраженном кастрюлей, то сооружает себе пюпитр, чтобы делиться стихами Николая Щербины с товарищами по хлебопекарне.

Ценность текста и доверие к нему резко возрастают в фильмах, снятых во время войны, особенно в фильмах на военную тематику. За вычетом инерционных исключений вербальность в ту пору стала сакральным медиатором всей страны – и государства, и народа как совокупности судеб его жителей. Ярчайший пример – сон героини «Жила-была девочка»: в нем долгожданное письмо от отца ребенок получает из рук Снегурочки у новогодней елки.

Но в лентах 1920‐х и особенно 1930‐х годов письменность чаще играла крайне двусмысленную, неоднозначную роль. В просмотренных во время написания книги 150 фильмах я встретил сцены недоверия к письменности в каждом четвертом. Она могла служить атрибутом кабинетного ученого и быть метафорой бесплодных теоретизаций, блокирующих революционную практику. Тексты могли расстроить любовные связи или оказаться опасными уликами в руках многочисленных врагов СССР.

Но прежде чем обратиться к фильмам, я остановлюсь на двух обстоятельствах, которые послужат рамкой дальнейшим наблюдениям. Одно касается отношения Сталина к грамотности, другое – его же языковедческих взглядов. Первое имеет биографический характер:

Выполняя свои обязанности, он внимательно присматривался прежде всего к членам Политбюро, другим авторитетным товарищам из ЦК. Для себя он отметил, что самую влиятельную часть ядра составили те, кого он про себя называл «литераторами». Так он именовал бывших эмигрантов. Он не мог не признать для себя, что все они отличались высокой интеллектуальностью, теоретической подготовленностью, общей эрудицией. Это вызывало у Сталина внутреннее раздражение: «Пока мы тут готовили революцию, они там читали да писали…»

Однажды об этом он сказал почти открыто. При утверждении уполномоченного ЦК при одном из губкомов выяснилось, что товарищ едва умеет читать и писать. Но Сталин бросил на весы решения свое мнение:

– За границей не был, где же ему было выучиться… Справится [Волкогонов 1998: 124].

Цитированный отрывок легко счесть беллетризированным или, по крайней мере, не подтвержденным документами. Но Сталин действительно недоверчиво относился к письменности – это подтверждает его письмо в журнал «Пролетарская революция» «О некоторых вопросах истории большевизма». Главным аргументом против трактовки историком рабочего движения Анатолием Слуцким тех или иных документов или их недостаточности Сталин выдвигал следующее (самое эмоциональное в статье) рассуждение:

Значит ли это, что наличия только лишь бумажных документов достаточно для того, чтобы демонстрировать действительную революционность и действительную непримиримость большевиков по отношению к центризму? Кто же, кроме безнадежных бюрократов, может полагаться на одни лишь бумажные документы? Кто же, кроме архивных крыс, не понимает, что партии и лидеров надо проверять по их делам, прежде всего, а не только по их декларациям? История знает немало социалистов, которые с готовностью подписывали любые революционные резолюции, чтобы отписаться от назойливых критиков. Но это еще не значит, что они проводили в жизнь эти резолюции. История знает, далее, немало социалистов, которые с пеной у рта требовали от рабочих партий других стран самых что ни на есть революционных действий. Но это еще не значит, что они не пасовали в своей собственной партии или в своей собственной стране перед своими оппортунистами, перед своей буржуазией. Не потому ли учил нас Ленин проверять революционные партии, течения, лидеров не по их декларациям и резолюциям, а по их делам? [Сталин 1951б: 96]

В классическом требовании баланса теории и практики Сталин сместил акцент к практике, в его терминах – к делам, а не документам.

В неоднозначном созвучии с этим предпочтением дела письму находятся языковедческие взгляды генсека. В сталинский период в языкознании главенствовало новое учение о языке. Николай Марр развивал его с 1923 года, но и после его смерти в 1934 году яфетидология сохранила влияние вплоть до 1950-го. Ее центром была следующая мысль.

Марр возражал традиционным представлениям о постепенном распаде праязыков на отдельные, но генетически родственные языки. Он утверждал, что языки, напротив, развиваются от многих к одному. Возникая независимо друг от друга, языки развивались разными темпами, но всегда проходили одни и те же стадии – их определяли закономерности социально-экономического развития. Так Марр снабдил свое учение необходимым марксистским фундаментом, объявив язык «сложнейшей и содержательнейшей категорией надстройки» [Марр 1936а: 452]. Во второй половине 1920‐х эти тезисы позволили Марру провозглашать:

Будущий единый всемирный язык будет языком новой системы, особой, доселе не существовавшей […] Таким языком, естественно, не может быть ни один из самых распространенных живых языков мира [Марр 1936б: 25].

Если […] революция не сон, то не может быть речи ни о какой паллиативной реформе ни языка, ни грамматики, ни, следовательно, письма или орфографии. Не реформа, а коренная перестройка, а сдвиг всего этого надстроечного мира […] на новую ступень развития человеческой речи […] и созидания нового языка [Марр 1936в: 370–371].

Причем на XVI съезде ВКП(б) 1930 года Сталин говорил о грядущем едином языке так, будто бы пересказывал эти заявления Марра [Сталин 1951а: 5].

Но в 1950 году ситуация изменилась, и Сталин выступил в «Правде» с безоговорочным разгромом марризма. О причинах, как и обо всем разжаловании яфетидологии, подробно см. [Алпатов 2004: 173–189]. Но тут важнее идеологические следствия, отмеченные Алексеем Юрчаком:

Из сталинской критики теории Марра и других «вульгарно-марксистских» моделей языка следовало два неожиданных вывода. С одной стороны, поскольку язык не является частью надстройки, он не может автоматически меняться революционными скачками, как обещал Марр. С другой стороны, поскольку язык не является средством производства (базисом), манипулирование языком в политических целях не способно напрямую привести к возникновению коммунистического сознания, как надеялись футуристы и поэтический авангард [Юрчак 2014: 105].

Действительно, статьи Сталина и эхом отозвавшихся языковедов [Александров 1951; Несмеянов 1951] развенчивали не только специально-лингвистические положения марризма, но и мысль о том, что язык – это «содержательнейшая категория надстройки» и, следовательно, ее структурообразующее начало. Вероятно, этот тезис Марра как раз и был одной из наиболее влиятельных и в то же время неявных манифестаций текстоцентризма. Ее опровержение и отделение языка как от базиса, так и от надстройки выводило языкознание из сферы общественных наук.

Когда Сталин утверждал, что «язык <…> связан <…> со всякой <…> деятельностью человека во всех сферах его работы – от производства до базиса, от базиса до надстройки» [Сталин 1953: 11], но не исчерпывается функционированием базиса и надстройки, он опирался на мысли Маркса, согласно которым язык есть непосредственная действительность мысли. Сталин считал: «…оголенных мыслей, не связанных с языковым материалом, не существует у людей, владеющих языком» [Там же: 45]; обратную позицию генсек обвинял в идеализме. При этом Сталин признавал иные формы мышления у людей с ограниченными возможностями:

…глухонемые лишены языка, их мысли не могут возникать на базе языкового материала. […] Мысли глухонемых возникают и могут существовать лишь на базе тех образов, восприятий, представлений, которые складываются у них в быту о предметах внешнего мира и их отношениях между собой благодаря чувствам зрения, осязания, вкуса, обоняния. Вне этих образов, восприятий, представлений мысль пуста [Там же: 47].

Одних Сталин считал «нормальными людьми, владеющими языком», других – «аномальными, глухонемыми, не имеющими языка» [Там же: 46]. Таким образом, у нормальных людей мысль существует не в образах восприятия, а только в языке, у аномальных, напротив, мысль существует только в образах восприятия. Не вдаваясь в лингвистические и анатомические нюансы этой схемы, легко увидеть, что в ней язык заменяет «нормальным людям» данные восприятия, следовательно, преломляет/искажает действительность ровно как качество зрения или слуха.

Наконец, критикуя марризм, Сталин в сотый раз вернулся к обличению догматизма, традиционному еще для дореволюционного большевизма. На этот раз вождь отвечал некоему А. Холопову:

Из статьи Вашей я понял, что от скрещивания языков никогда не может получиться новый какой-то язык, а до статьи твердо был уверен, согласно Вашему выступлению на XVI съезде ВКП(б), что при коммунизме языки сольются в один общий […] Товарищ Холопов и не догадывается, что обе формулы могут быть правильными, – каждая для своего времени. Так бывает всегда с начетчиками и талмудистами, которые, не вникая в существо дела и цитируя формально, безотносительно к тем историческим условиям, о которых трактуют цитаты, неизменно попадают в безвыходное положение [Там же].

Далее генсек разъяснял, как и почему цитаты, сталкиваемые Холоповым, не содержат противоречия, но важно другое: Сталин говорил о принципиальной относительности слов, их решающей зависимости от контекста.

Языковедческий релятивизм вождя нашел отражение в советской повседневности: передовицы восхищались изобилием плановой экономики, но все сталинское правление – от индустриализации, раскулачивания и голода ранних 1930‐х через пред- и военную мобилизацию и до послевоенной разрухи рубежа 1940–1950-х – в СССР царил тотальный дефицит любых продовольственных и бытовых товаров. И здесь вариативность в понимании слов возвращалась на новом витке: все жители знали, что пустые полки магазинов и/или исчерпанность своей карточной нормы на тот или иной продукт вовсе не означают, что его нельзя достать втридорога на черном рынке, по блату или за взятку.

Смысл слов определяет контекст или наоборот?

Герой «Частной жизни Петра Виноградова» читает одно и то же стихотворение в разных обстоятельствах: в начале его, обычного парня, осмеивают за неумелый стих, в конце фильма ему же, производственнику-орденоносцу, аплодируют за те же строки. Он удивлен, и его приятель объясняет, что стихи так и остались плохими, как бы подбадривая героя тем, что реальное качество его поэзии неважно по сравнению с его же трудовыми достижениями.

Подобный момент есть в «Иване»: герой разгневанно и порывисто выкрикивает фразу о том, что одной силы в строительстве недостаточно, нужна и «школа». Наставник Ивана показывает, как нужно произносить фразу – отчетливо, с равномерной громкостью. Эпизод метафорически отражает мысль, к которой персонажа подводит весь сюжет фильма: сила без умений бесполезна и даже вредна – здесь воплощается большевистское противопоставление стихийности и сознательности. В этой метафоре стихийным материалом, требующим сознательного оформления, является высказывание, причем высказывание, несущее верный смысл. Однако его верность определяет именно форма высказывания – то есть способ его произнесения. Здесь вспоминается, как Алексей Юрчак описал

результат перформативного сдвига, произошедшего в советском авторитетном дискурсе в период позднего социализма. Значительная часть эффективности этого языка – то, что производило наибольшее впечатление на слушателей, – формировалась на уровне фразеологической структуры и синтаксической формы высказывания, а не на уровне буквального смысла. […] Авторитетный язык был способен повлиять на слушателей даже тогда, когда его не понимали. Выражаясь терминами Романа Якобсона, этот язык воздействовал на аудиторию в первую очередь на уровне своей «поэтической функции», на уровне того, как высказывание звучит, а не что в нем говорится [Юрчак 2014: 167].

При этом замечания Юрчака о времени позднего социализма актуальны не только для пропаганды сталинского периода, но и для механизмов любой политической риторики, – недаром следующим примером антрополог разобрал лозунг предвыборной кампании Дуайта Эйзенхауэра в США начала 1950‐х годов.

Прочтение одного и того же текста с разной уверенностью в читаемом встречается и в «Любви и ненависти». Инженер, сочувствующий красным, не может складно прочитать белогвардейское заявление о разгроме большевистских банд, которое за него бойко читает белый офицер.

В «Совершеннолетии» немецкий солдат знакомится с русским языком по словарю и большевистской листовке. Разумеется, слово «товарищ», сказанное героине-подпольщице, находящейся под надзором солдата, звучит двусмысленно.

Сюжет «Стожаров» строится вокруг того, что Андрей Стожар занимает в строю место своего брата Максима. Вместо того чтобы отправиться в военкомат и требовать/просить назначения в соответствующую часть, Андрей сочиняет телеграмму с этой просьбой «первому красному офицеру» Клименту Ворошилову. При этом в разговоре с телеграфистом Андрей, ссылаясь на тайну переписки, гарантируемую «нашей Конституцией», просит никому не говорить об этом до тех пор, пока (но важнее – на случай, если) Ворошилов не ответит. О просьбе Андрея и положительном решении наркома обороны сообщает голос диктора из репродуктора. То есть успешность закрепляется за устной, коллективно-слышимой речью, тогда как честолюбивые желания соотносятся с индивидуализированной интимностью письменного текста, хоть и обретшего фактически коллективное бытование в посредничестве телеграфистов.

Схожим эпизодом начинается «Волга-Волга», где чиновник Бывалов ждет телеграмму о вызове в Москву, но письмоносица Стрелка застревает на пароме. Он подходит к берегу, просит прокричать текст телеграммы, радуется, что все слышат первое предложение «Вызываем в Москву», но расстраивается, когда понимает, что речь о конкурсе самодеятельности. Он пытается прокричать ответ с отказом участвовать в конкурсе, дескать, в его городе нет талантов. Позже Стрелка встречает чиновника и заявляет, что отказывается передавать его телеграмму: «Таланты у нас есть!». Чтобы его переубедить, она подговаривает всех жителей, участвующих в ее кружке самодеятельности, петь и плясать, окружая Бывалова непрерывным эстрадным шоу, от которого он тщетно пытается сбежать, как от кошмарного сна. Все же решив отправиться в Москву, хоть и на конкурс талантов, чиновник предпочитает фольклорному коллективу академический, но ссорится и с его руководителем. Бывалов зачитывает музыкантам набросок выступления, дирижер просит его не мешать репетиции, и тот обижается: «Не считаете ли вы, что момент моего руководства менее значителен, чем ваш музыкальный момент Шульберта?!»

Плывущие в столицу наперегонки фольклорный и академический коллективы примиряются, когда академисты решают аранжировать и исполнить на конкурсе песенку Стрелки, которую она стеснительно приписывает другой письмоносице Дуне (отсылка к фамилии Дунаевского, композитора фильма). Но на теплоходе у музыкантов нет нотной бумаги, и они расчерчивают именные бланки Бывалова. Шторм разносит листки с нотами и текстом над рекой, и Волга против течения доносит их до Москвы быстрее, чем музыканты добираются до нее на теплоходе «Иосиф Сталин». С бываловских бланков песню разучила и поет вся Москва, и коллективы обескуражены – им не с чем выступать, а Стрелку подозревают в плагиате. Песню атрибутируют Бывалову, ведь его имя значится на листках, но бесталанный чиновник испуганно открещивается от сочинительства: «Я, товарищи, ничего не сочиняю, я правду говорю». В итоге Стрелка признает авторство, доказывает его уверенным исполнением и получает заслуженный приз.

События «Маски» происходят во время бала-маскарада в царской России рубежа XIX–XX веков. В веселящемся особняке читальная зала – единственное тихое место. Тихое настолько, что один из аристократов засыпает за чтением газеты так крепко, что его удается разбудить, только выплеснув бокал на голову. В читальню врываются пара барышень и мужчина в маске, сначала он приглашает чопорных читающих господ выпить и отказаться от чтения. Затем балагур высмеивает их, мол, те читают потому, что у них нет денег выпить, насмехается над тем, что печатают в газетах – факты ли? Задетые чтецы поднимают скандал, один из них оказывается директором банка; скоро собираются все участники маскарада и пытаются усмирить хулигана. Когда им это почти удается, герой срывает маску – и все узнают миллионера-благодетеля. Люди мгновенно умолкают, полицейский требует немедленно покинуть читальную залу в угоду миллионеру. Дальнейший сюжет на разные лады демонстрирует угодничество и подхалимство персонажей в страхе перед влиянием и деньгами. При этом для разжигания потехи пьяный богач-самодур выбрал весьма тонкий способ. Он высмеивал традиции и порядки знати, воплощенные в благородной тишине читального зала. Но раз традиции основаны на иерархическом подчинении, то они и заставляют общество отдать зал в распоряжение дебошира, когда тот показывает свой статус.

Тексты в подполье и на листовках

В начале «Марионеток» кадры с нитями кукловода с помощью двойной экспозиции сменяются телеграфной лентой в руках политика, плетущего интриги в Европе. Новоиспеченный принц выпадает из самолета, и его задерживают на границе, приняв за шпиона-большевика. У него находят им же отданный приказ произвести его парикмахера в камердинеры, и монарха принимают за его слугу, которого в это время встречают в аэропорту как монарха. Пока слуга, занявший трон, спит, к его советнику приходят писатель с патриотическим стихотворением и мыслитель с трактатом «Фашизм как философия». Позже глава правительства приносит на подпись слуге-монарху резолюцию на декларацию фашистского большинства. Тот ее подписывает, и далее опечатка в слове «рез(в)олюция» приводит к переполоху. Путаница в паронимах демонстрирует произвольность слов по отношению к описываемым событиям.

Политическая грамотность, непрестанно и разнообразно обсуждаемая в Стране Советов, почти всегда сводится к некоему единственно верному следованию ленинскому пути, заветам Ильича, учению Маркса, курсу партии и т. п. Эту тенденцию Маяковский отразил в поэме «Владимир Ильич Ленин»: «Я знал рабочего. / Он был безграмотный. / Не разжевал / даже азбуки соль. / Но он слышал, / как говорил Ленин, / и он / знал – всё». Подобный момент есть в «Чапаеве». Фурманов спрашивает Чапаева, за какой тот Интернационал. Хитро задумавшись, герой спрашивает: «А Ленин в каком?» Фурманов отвечает: «В Третьем». – «Вот и я за Третий».

Но политграмотность можно заменить не только слепой верой Ленину, но и искренней народностью. Так, в фильме «Кендлиляр» пренебрежение грамотностью дано в том, что герой славен своими умениями петь и музицировать взамен навыкам письма и чтения. Подобный мотив есть в «Гармони»: Тимофей решает бороться с кулаками игрой на гармони, которую только что хотел исключить из коммунистического быта как предрассудок. Здесь можно усмотреть перекличку с вышедшим в те же годы романом Николая Островского «Как закалялась сталь», где игра на гармони Корчагина была важным звеном в работе с молодежью.

В фильме Александра Довженко герой Гражданской войны Николай Щорс получает указ о переброске украинских солдат под Самару, не соглашается и заявляет, что надо посоветоваться с Лениным. Позже Щорс просит своего соратника Василия Боженко показать на карте Винницу, тот заявляет, что дойдет туда и без карты. Щорс и Боженко образуют пару, схожую с тандемом Фурманова и Чапаева: взаимовлияющие герои олицетворяют сознательность и стихийность революционной борьбы. Щорс и Фурманов – политически мудрые наставники, пытающиеся заботливо огранить народную импульсивную энергию Боженко и Чапаева. Важный контекст этого мотива ключевых соцреалистических картин указал Евгений Добренко: «Шла трансформация истории Гражданской войны, когда те, кто действительно привел к победе в ней, оказались <…> заменены на „народных героев“, „талантливых самородков“, которые, подобно Чапаеву, „академиев не кончали“» [Добренко 2008: 391]. Но для прояснения отношений соцреалистических героев с текстом уместнее обратиться к противопоставлению карты и маршрута, развитому Виктором Вахштайном[1] вслед за Мишелем де Серто:

Карта – это нарратив типа «Гостиная находится через коридор от кухни». Маршрут – это повествование в духе «вы спускаетесь по лестнице, поворачиваете направо и оказываетесь в подвале». […] маршрут не только обладает своего рода онтологическим приоритетом перед картой (как атрибут проживаемого пространства перед слепком пространства географического); карта исторически – производная от маршрута. […] В XV–XVII веках карта становится более автономной от породивших ее маршрутов, хотя на ней сохраняются «нарративные» фигуры (изображения кораблей, животных и персонажей); они выполняют функцию указания на предшествовавшие ее появлению операции – транспортные, военные, архитектурные, политические или коммерческие. […] Однако карта постепенно берет верх над этими фигурами, колонизируя пространство и мало-помалу избавляясь от иллюстративных указаний на породившие ее практики. Маршрутные дескрипторы исчезают, рациональность практического действия отступает под натиском рациональности формальной [Вахштайн 2022: 205–207].

Боженко воплощает практическую рациональность – он знает, как добираться до нужных мест без систематизированной топонимии. Щорс представляет более сложный тип рациональности: он уважает интуицию Боженко, сам же больше ценит карты и письменность и хочет пристрастить к ним и своего соратника. Однако и над ними он ставит главную идеологическую инстанцию – позицию Ленина, чей совет необходим в самый ответственный момент.

В соцреалистических картинах печатный и рукописный текст особенно ценен в подполье. Изощренно передаваемые записки и самоотверженно тиражируемые листовки порой кажутся отнюдь не средством, но главной целью и конечным результатом революционной борьбы. Например, один из главарей немецких коммунистов в «Профессоре Мамлоке» заявляет об издаваемой газете: «Это не простой лист бумаги, это гнев, ярость и боль немецкого народа».

Но и в типографской работе, окутанной революционной романтикой, письменность порой сомнительна. В «Поколении победителей» подпольщики, передавая друг другу листовки, с придыханием говорят о том, что эта партия написана самим Ильичом. Это напоминает ситуацию сакральной причастности к Ленину, подобно путанице Чапаева в Интернационалах: не так важно, что именно написано в листовках, главное – кем они созданы. В «Совершеннолетии» листовка подпольщиков висит в паре сантиметров от листовки нацистских оккупантов, сообщающей о появлении нелегальной коммунистической организации и их незаконных листовках. То есть либо сам факт нахождения нелегальной листовки маловажен, либо для оккупантов необходимо всего лишь объявить о незаконности листовок, но не бороться с ними физически – срывать, закрашивать и проч.

В первой части роммовской дилогии Ленин передает своему помощнику и телохранителю Василию письмо Крупской, статью для «Правды» и сообщает поручения. Тот хочет записать, но Ленин прерывает – надо запомнить. Видимо, тактические распоряжения революционной борьбы вызывали большие опасения как потенциальные улики в руках властей или контрреволюции. И действительно – текст могли использовать как угодно. Особенно явно это проявляется в сюжетах с юридическими перипетиями.

В «Потомке Чингисхана» сюжет построен на случайно оказавшейся у партизана грамоте, якобы свидетельствующей о его прямом родстве с великим властителем. Характерно, что наличие грамоты начинает играть роль только в руках злодеев-капиталистов – английских интервентов, которые решают использовать документ и приговоренного к расстрелу революционера в примитивной политической стратегии.

Фабула «Пепо» держится на потерянной расписке, без которой Пепо не может получить от купца Зимзимова деньги, когда-то одолженные его отцом. Отсутствие потерянной бумаги и невозврат денег Зимзимовым расстраивает свадьбу сестры Пепо. После чтения сценария Леонидов критиковал неразработанность любовных отношений девушки и ее жениха:

я […] не уловил нарастающей драматической линии в судьбе этих двух персонажей. […] только тогда эта ситуация будет держать зрителя в большом напряжении, если это будут своеобразные Ромео и Джульетта, между которыми лежит эта история с 1000 рублей.

Также он посоветовал режиссеру обострить конфликт Пепо и Зимзимова вокруг расписки, чтобы купец не был пассивен в деле с долгом [Бек-Назаров 1934: 15]. Вероятно, благодаря этой и/или подобным рекомендациям Бек-Назаров добавил в фильм эпизод, в котором, найдя расписку, опозоренный Пепо отказывается брать деньги у Зимзимова без огласки и решает восстановить справедливость в суде. Тогда подкупленный судья подменяет расписку, и Пепо осуждают за подлог доказательств. Таким образом, документ не является гарантом договоренности, так как без доверия сторон потеря бумаг ведет к обману, тогда как и найденная расписка не спасает беззащитного рыбака.

В «Дубровском» документы сопутствуют несправедливому отъему поместья у главного героя. Сначала адвокат Троекурова спрашивает у своего клиента, есть ли у него какие-либо документы, хоть записка от соседа – якобы это может быть легким подспорьем в судебном крючкотворстве. Но и отсутствие сгоревших документов помогает адвокату решить дело в свою пользу. Позже бумажного обмана не чурается и Дубровский. Чтобы проникнуть в дом Троекурова, он выкупает паспорт учителя французского, с которым Троекуров договорился «за глаза», зная только его имя.

В «Крестьянах» Эрмлера героиня сочиняет заявление, где пытается эмоционально объяснить правлению, что не может «вытерпеть кулацкой политики от главных людей, которые губят колхоз и меня <…> грозятся выгнать. Мне без колхозу одна дорога в петлю». Позже она с радостью сообщает мужу о своей беременности, а он в ответ делится с ней своими взглядами, которые она расценивает кулацкими. В ссоре он убивает ее и, увидев в не отправленном заявлении суицидальную метафору, решает инсценировать ее самоубийство.

Башня из словесной кости

На протяжении «Изящной жизни» англичанин, оказавшийся в иноязычной среде, постоянно смотрит в словарь-разговорник или записную книжку, чтобы подобрать нужные слова. Во время аварии на Днепрострое герой по привычке ищет в книжке призыв о помощи, но в отчаянии кидает ее в воду и решает действовать самостоятельно.

«Чудесница» критична к отношению между словом и действительностью. Последняя колдунья Ульяна расстраивается пересчету расстояния часто проходимой ею дороги с 11 на 16 верст – так больше идти. Переходящее знамя труда у колхоза, держащего его четыре года подряд, с правильным названием «Заря победы» перехватывает колхоз «Белые пески», чье название отсылает не только к белым контрреволюционерам, но и к бесплодной пустыне.

Письма исправно работают в «Аэлите», хотя и там Наташа не решается отправить открытку, ставящую под сомнения отношения с мужем, и рвет ее. В финале муж, обнаруживший жену живой, а свое путешествие на Марс – грезой, сжигает свои чертежи и работы о космосе и заявляет: «Хватит грез, у нас много другой важной работы». Таким образом, письменная работа приравнивается к праздным мечтаниям.

В другом фантастическом фильме – «Гибель сенсации» – незнакомцы в ресторане пытаются угадать причины задумчиво-напряженной отстраненности Рипля и называют его «сумасшедшим или писателем». В другой сцене после конфликта с Риплем инженеры пытаются восстановить его сломанного робота и сокрушаются документам, оставленным конструктором: «Хоть бы один чертеж уцелел, а то одни черновые заметки». Письменный текст предстает менее информативным, нежели графическое изображение.

В «Черной пасти» ученый Николай Шацких олицетворяет разобщение теории и практики: он увлечен проектированием солнечного опреснителя и не видит жажду рабочих. Об этом прямо говорит комиссар Ганс Миллер – человек дела. Ему удается завоевать уважение аборигенов победой в народном состязании и подавить бунт.

Отмежеванию кабинетным трудом от политической сознательности и проблем народа посвящены фильмы «Жизнь в цитадели», «Профессор Мамлок» и «Семья Оппенгейм». Их сняли с оглядкой на успех «Депутата Балтики», где естественник Полежаев отправляется «читать лекцию матросне», стыдясь за свой университет, где говорят красивые слова, но ничего не делают. Заброшенная рукопись профессора из «Жизни в цитадели» приобретает смысл только с приходом советской власти: проект осушения болот был не нужен дворянам, тогда как большевикам обилие земель для народа только на руку.

В «Лунном камне» недоверие в экспедиции и даже угроза ее провала возникают из‐за найденного у Ивана Попова письма от шпиона Джефферсона – оно заставляет участников экспедиции подозревать ученого в предательстве.

Писари фильма «По щучьему веленью» карикатурно трясут перьями над трясущимися свитками, являясь самыми бесполезными фигурами в сатирически изображенных владениях царя Гороха. В «Иудушке Головлеве» книга и счеты символизируют бесплодную скупость – Иудушка листает толстый фолиант и передвигает счеты, в то время как слуга Улита обсуждает его в досужей беседе: «Уткнется в цифры, а из-под носа-то добро и воруют».

Любовная лодка разбилась о текст

В «Моей родине» солдат дальневосточной части спрашивает другого, напишет ли тот письмо возлюбленной, и сам себе отвечает: «У него девушка рядом, поцеловал ее, обнял – вот и письмо». Письмо предстает избыточным, лишним видом деятельности.

Необязательность письма отражена в «Машеньке»: Алексей пишет героине письмо, та не читает, но узнает его содержание из пересказов солдат. В сцене встречи влюбленных и долгожданного поцелуя зрителю еще неизвестно, что Маша знает содержание письма; таким образом, до обмена репликами о письме в глазах зрителя Маша принимает решение вне его контекста.

Письмо угрожает и счастью героев «Горячих денечков» – героиня ложно уверяет героя, что не любит его, и удивляется его непониманию современной молодежи. Но когда письмо доставлено, все мнимые конфликты между персонажами разрешены, и героиня хочет не допустить чтения героем уже не актуального, проявившего свою ложность и этим опасного письма.

В «Сердцах четырех» записка без адресата играет традиционную роль для комедии положений: ее получает не та героиня и приходит на свидание вместо сестры. Но интереснее второстепенный эпизод, в котором лейтенант учит солдата писать любовную записку и диктует в ней текст, расходящийся с действительностью: мол, солдат успешен в учебе. Тот и возражает старшему по званию, на что лейтенант отвечает, что исправиться в достижениях – в его силах. Далее он оставляет солдату завершить письмо самому, «но не сильно размазывать».

Недоверие к письму отражено в ключевой линии картины «Свинарка и пастух»: Клава не может прочитать письмо на дагестанском, его текст якобы переводит, а на самом деле выдумывает в своих интересах Козьма, настырный ухажер Клавы, чем и склоняет ее к женитьбе. После появления Мусаиб герой просит отца спеть Клаве истинный текст письма, но тот отказывается: зачем – она и так видит твою любовь. Таким образом, письма и их тексты оказываются лишними и даже опасными для отношений возлюбленных – требовалось лишь довериться данному обещанию и дождаться встречи в Москве через год.

Манипуляции с письмами есть и в «Музыкальной истории», где Альфред, вероломный поклонник главной героини, подслушал ее рассказ о переписке, в которой с ней пытался помириться ее возлюбленный, оперный певец-самоучка Петя. В антракте важного выступления Альфред говорит Пете, что Клава просит не писать ей, после чего Петя забывает текст на сцене и проваливает постановку.

В фильме «О странностях любви» отношения двух пар строятся на безобидном, казалось бы, обмане. Планерист Берг и поэт Грибов узнают, что Ирина, симпатизирующая Бергу, мечтает выйти за поэта, а Маша, симпатизирующая Грибову, – за летчика. Приятели решают поменяться профессиями, представляясь ими перед девушками. Многие перипетии лирической комедии связаны с разного рода текстами, а ключевую роль играет стихотворение поэта о лодке с названием «Катя». Берг, представившийся Ирине поэтом Грибовым, вынужден читать по листу написанный товарищем стих. Заменяя в тексте имя «Катя» на «Ирина» Берг на мгновение достигает ожидаемого эффекта – смущает и прельщает Ирину, но далее замена разносложных слов рушит строй стиха, и Берг не может дочитать его до конца. Позже Ирина находит выпавшую из его пиджака записную книжку, где читает оригинал с именем «Катя». Стихотворение с антропоморфной образностью не позволяет догадаться, что оно посвящено лодке, но не девушке. Узнав, что стих писал не Берг, Ирина понимает, что ревновать нет оснований, тогда как Маша эти основания приобретает. Уже уплывая на корабле, Маша видит лодку с названием «Катя» на борту. Интересно, что обман героев начинает разоблачаться после оплошности лжепоэта Берга, тогда как выдавать себя за планериста Алексею удается вполне успешно.

Сложное взаимодействие письменного текста и фотографии есть в «Девушке с характером». Из-за найденного билета на то же имя Катю Иванову признают за ее тезку и однофамилицу. Позже Катя, увидев в газете фотографию возлюбленного рядом с девушкой и с ребенком на руках, считает его женатым. Эти коллизии зеркальны, но с важным различием: если фотография искажает социальные отношения, точнее – оставляет вариативность в их понимании, то документ подменяет судьбу одного человека судьбой другого. Катя (Серова) говорит другой Кате (Цесарской): «Это вы та самая, я – совсем другая», при этом она добивается успеха – увольнения бюрократа-директора совхоза и занятия его должности – благодаря тому, что вместо однофамилицы едет жаловаться в Москву, а не в райцентр.

В пырьевском мюзикле «В шесть часов вечера после войны» артиллеристы получают письмо от детей и их воспитательницы Вари: они приглашают солдат в детский сад, когда те окажутся в Москве. Когда это случилось, героев застают у детского сада как подозрительных и допрашивают о их намерениях. Они заявляют, что дети с Варей (Ладыниной) сами звали их к себе, но ни Варя, ни ее коллеги в это не верят и требуют документы. Их альтернативой и решающим доказательством благих намерений военные предъявляют не письмо, но вложенную в него фотографию Вари с детьми, и тогда она сразу сменяет гнев на милость.

Сны усталости и писем

Субъективными камерами, редким легким расфокусом и частыми рапидами «Интриган» создает сновидческий художественный мир, в котором все близко. Апогеем становится кормление коня с самолета. Столь же метко, как еду, герои сбрасывают коню записку с просьбой вернуться в конюшню – тот ее ловит, читает и слушается. Сами персонажи уважают письменное слово куда слабее: когда летчику-курсанту не выдают диплом за нарушение летной дисциплины, его куда больше расстраивает скука, которой и были вызваны проказы в воздухе и последующая ссора с подругой. Примиряясь же, парочки рвут, не читая, записки с любовными объяснениями.

Кульминационный эпизод поисков сбежавшего коня Интригана, которые поручают Ярочкину как шанс замолить грехи, начинается со сцены, в которой коневоды тщетно бегают по лесам и полям, призывая коня. Сцену резкой склейкой сменяет громкий телефонный звонок, пробуждающий начальника совхоза, задремавшего под ворохом газет и бумаг. Создается впечатление, будто увиденные ранее тревожные события пропажи дорогого коня приснились разбуженному персонажу. По телефону ему сообщают о пропаже коня. Таким образом, сцена с пропажей может рассматриваться трояко – и как предшествующее следующей сцене событие, и как вещий сон, и как и то и другое одновременно: событие снилось герою и в то же время происходило в действительности, о чем сновидцу позже сообщили по телефону наяву.

Героиню ленты «Одна» будит будильник, та закрывает его тканью, не желая просыпаться, и продолжает спать. Позже, во время прогулки с женихом и песни «Какая хорошая будет жизнь», героине видятся картины будущей (предполагаемой, желаемой) жизни, но эти грезы разбиваются распределением преподавать на Алтай. Во время работы в суровых алтайских условиях сны и песни исчезают. Кузьмина перековывается из не имеющей дела «до ваших баранов» в активного борца с кулаком.

«Новый Гулливер» весь построен на сне мальчика, переносящем его в страну лилипутов. Подобное использование сна как рамочной конструкции, сейчас столь привычное для киноповествования, редко встречается в соцреалистических фильмах. Их герои чаще спят без сновидений – это краткие сцены или даже их фрагменты, акцентирующие предельное физическое напряжение.

Персонаж «Возвращения Нейтана Беккера» после изнурительного соцсоревнования по кладке кирпичей бредит во сне и повторяет движения упражняющихся по системе ЦИТ. Главный герой «Я люблю», пьяный Остап Никанорович, расталкивает людей, спящих среди дня в бараке. В «Совершеннолетии» герой засыпает за работой от усталости. Герой «Изящной жизни» засыпает на скамейке в незнакомом городе, его спящим пытаются ограбить, но вора останавливает девушка-милиционер, будущая жена героя.

В «Любви и ненависти» от изнеможения засыпают как красные – жена в ожидании мужа в начале фильма, так и белые – часовой на карауле шахты. В «Кендлиляре» сначала засыпают часовые одной стороны, что приводит к захвату поселения, тут же засыпают часовые захватчиков, что позволяет пленным вырваться на свободу.

В «Выборгской стороне» Ленин и Сталин работают, что-то записывая на доске над спящим солдатом. Телеграфист Смольного в «Депутате Балтики» сонно моргает, набирая ленинскую статью «За хлеб и за мир».

В «Федьке» Николая Лебедева мальчик-буденовец засыпает в тачанке на ходу, сложив голову на руки. Старший напарник будит его: «Спишь?» – «Нет… думаю!» Персонажи «Моей родины» то и дело засыпают от усталости – даже на морозе во время колки льда. В одном эпизоде героиня предлагает еду солдату, думая, что он спит, но тот мертв.

Довженковский Щорс диктует солдату письмо жене об изнурительных боях за Братищев, начиная его со слов: «Ты знаешь, я не люблю писать, но раз пишу, то вообрази!» Едва закончив диктовать, он отключается. В следующей сцене (проснувшись или во сне?) он слушает рассказы солдат об их героических снах.

В «Космическом рейсе» Андрюшка засыпает от усталости на борту космического корабля и, просыпаясь, говорит Маринке: «Как же я хорошо спал», имея в виду прекрасные сновидения. В следующий момент он понимает, что будто бы приснившееся ему – действительность.

В «Последнем таборе» герой пишет на стене объявление с просьбой не тревожить сон между сменами для более продуктивной работы. Но сам герой не спит и замечает, как другой персонаж передвигает стрелки на часах, чтобы раньше разбудить притворщика.

«Поручик Киже» начинается с перешептываний во дворце: «Император спит». Во время императорского сна адъютант Каблуков и компаньонка царской фаворитки крадутся на свидание, переговариваясь имитацией гавканья и мяуканья. Ни эта перекличка, ни дребезжащее падение адъютанта с лестницы императора не пробуждает. Когда в любовной игре фрейлина щипает адъютанта и тот вскрикивает: «Караул!», Павел I приказывает выяснить, кто посмел кричать в его дворце. В то же время писарь допускает ту самую описку, которая порождает несуществующего поручика Киже. Граф Пален подсказывает адъютанту назвать Киже тем самым кричащим «караул!» вольнодумцем. Далее следует абсурдистская вереница перипетий, происходящих с поручиком-фантазмом по хаотическим приказаниям императора. Поручика – то есть буквально пустое место – секут плетьми, конвоируют в Сибирь, возвращают в Петербург, повышают в званиях и женят на фрейлине. Скрывать его отсутствие становится невозможным, лишь когда Павел I вызывает Киже к себе, чтобы доверить ему командование всей армией. Поручика объявляют тяжелобольным и – почти сразу же – умершим. Пока открытый гроб с пустотой везут по Петербургу, император узнает, что деньги, переданные Киже, разворованы. Их, напившись после свадьбы, украл адъютант, и он же обвиняет Киже в воровстве. В итоге Павел I разжаловал Киже в рядовые и отменил его похороны, а адъютанта повысил до генерала. Тот прерывает похоронную процессию, находит в ней фрейлину, сообщает о своем повышении, и они радостно целуются. Павел I говорит: «Как же тяжело управлять государством», и фильм заканчивается шепотами «император спит».

Таким образом, все изменения с персонажами «Поручика Киже» сводятся к тому, что адъютант стремительно взлетает по карьерной лестнице, украв казенные деньги, предназначенные персонажу-фикции. То есть Киже оказывается случайно созданным олицетворением отмывания денег. Политический смысл этой метафоры очевиден: при самодержавии коррупцию и произвол рождает не только злой умысел или самодурство монарха, но и сон его разума.

Впрочем, и то и другое служит лишь благоприятными обстоятельствами, в которых придворные могут использовать ошибку писаря в своих целях: для нахождения фиктивного виновного сначала в крике «караул!», а позже – в воровстве казенных денег. Значит, сделанная в спешке описка не страшна сама по себе – ее тут же замечают, но писарь не успевает ее исправить, а адъютант и граф решают извлечь из нее выгоду. И когда ошибка обретает силу благодаря эксплуатирующим ее придворным, слово – имя несуществующего человека – торжествует над визуальностью, то есть над видимым отсутствием поручика-фантазма [Смирнов 2009: 138]. Ярче всего это демонстрирует сцена представления заключенного Киже коменданту сибирской крепости: он не видит арестанта меж двух конвоиров, он не видит его и после изумленного прочтения сопроводительной грамоты о том, что «арестант секретный и фигуры не имеет». После долгих и тщетных попыток увидеть Киже он сдается непреклонной вере столичных солдат и в ответ на просьбу дать водки, будто бы поступившую от Киже, испуганно велит добавить «ветчины и всякой снеди».

В «Сибиряках» сон и действительность находятся в размытых отношениях истинности/ложности, точнее – варианты можно признать равноценными. Во сне Вали Сталин, признавая найденную трубку своей, говорит: «Трубку друга курить будешь – друга помнить будешь», то есть себя в прошлом Сталин воспринимает другим человеком – другом. Пробуждаясь ото сна, Валя говорит: «Какой чудесный сон – как правда!» До этого перед встречей со Сталиным она просыпается во сне, что означает иллюзорную истинность последующих событий. Когда Валя просыпается по-настоящему, ей читают письмо (в ее сне мальчики тоже рассказывают Сталину о своих делах, прося прочитать написанное ими письмо, так как «в письме складнее»), из которого она узнаёт, что Сталин приглашает ее в Москву, то есть случится та же встреча, что ранее произошла во сне, а письма будто связывают сон с явью. Перед отъездом в Москву Валя навещает старика Дошиндона, который говорит: «Старый Дошиндон тебе хороший сон-сказку говорил, а ты меня ругать-бранить хотела». Валя не слышала сказку от самого Дошиндона, но знала ее в пересказе мальчиков, о чем свидетельствует титр после того, как она достает для них трубку.

***

Обзор вводящих в замешательство сцен письма из соцреалистических фильмов хочется завершить картиной «Учитель». Ее центральный персонаж расхваливает жителей села, так как среди них был славный герой Гражданской войны – комбриг Иван Кутяков. И вот соратник Чапаева прислал письмо в родное село. Но к премьере фильма 10 декабря 1939 года Кутяков уже полтора года как был расстрелян по процессу против командования Красной армии. Остается только гадать, почему его упоминание не вырезали из фильма…

Список цитируемой литературы

Абрамов 1981 – Абрамов Н. Дорошевич А. Комментарий // Муссинак Л. Избранное. М.: Искусство, 1981. С. 256–274.

Авдеенко 1989 – Авдеенко А. Отлучение. Окончание // Знамя. 1989. № 4. С. 78–133.

Авербах 1928 – Авербах Л. «Левая» оппозиция и творческие вопросы пролетарской литературы // На литературном посту. 1928. № 10. С. 10–15.

Авербах 1931 – Авербах Л. За большое искусство большевизма // ЛОКАФ. 1931. № 7. С. 143–155.

Айзенштат 1964 – Айзенштат О. и др. Комментарий / Айзенштат О., Вартанов А., Карягин, Клейман Н., Козлов Л., Красовский Ю., Левин Е. // Эйзенштейн С. Избранные произведения: В 6 т. Т. 2. М.: Искусство, 1964. С. 485–557.

Александров 1951 – Вопросы диалектического исторического материализма в труде И. Сталина «Марксизм и вопросы языкознания» / Ред. колл.: Г. Александров и др. М.: Изд-во АН СССР, 1951.

Александров 1964 – Александров Г., Пудовкин В., Эйзенштейн С. Будущее звуковой фильмы // Эйзенштейн С. Избранные произведения: В 6 т. Т. 2. М.: Искусство, 1964. С. 315–316.

Алексеев 1939 – Алексеев Б. Шестая выставка Московского союза художников // Творчество. 1939. № 3. С. 14–23.

Алпатов 2004 — Алпатов В. История одного мифа: Марр и марризм. М.: Едиториал УРСС, 2004.

Алперс 1929а – Алперс Б. Новые пути и новые обличья // Молодая гвардия. 1929. № 11–12. С. 80–86.

Алперс 1929б – Алперс Б. Эксперименты и стандарты // Молодая гвардия. 1929. № 7–8. С. 113–118.

Альтшулер 1928 – Альтшулер Б. Сценарист и актеры // Советский экран. 1928. № 48. С. 6.

Аннинский 1971 – Аннинский Л. «Как закалялась сталь» Николая Островского. М.: Худож. лит., 1971.

Анощенко 1930а – Анощенко Н. Звуковое кино на службе культурной революции // Кино и жизнь. 1930. № 7. С. 15–16.

Анощенко 1930б – Анощенко Н. Общий курс кинематографии. Т. 3. М.: Теакинопечать, 1930.

Анощенко 1940 – Анощенко Н. Основы кинотехники. М.: Главкиноиздат, 1940.

Арриги 2006 – Арриги Д. Долгий двадцатый век: Деньги, власть и истоки нашего времени. М.: Территория будущего, 2006.

Аристарко 1966 – Аристарко Г. История теорий кино. М.: Искусство, 1966.

Арнольди 1931 – Арнольди Э. Подготовка новых войн и кино // Литература и искусство. 1931. № 1. С. 129–133.

Артемьева 2015 – Артемьева Е. Типология образов подростков в отечественной кинодраматургии 1960–1980‐х годов: Дис. … канд. филол. наук. М.: МГУ, 2015.

Аэроград 1935 – Монтажный лист к звуковому фильму «Аэроград». [Киев], 1935.

Балаш 1933 – Заседание киносекции по докладу Бела Балаш «Проблемы формы в звуковом кино». 13.5.1933 // ОР ИМЛИ. Ф. 52. Оп. 1. Ед. хр. 223. Ч. 7. С. 252–283.

Балаш 1935 – Балаш Б. Дух фильмы. М.: Худож. лит., 1935.

Бачелис 1929 – Бачелис И. Театр и драматург // Молодая гвардия. 1929. № 24. С. 84–87.

Бейлин 1939 – Бейлин И. Синтетическое изучение искусства и звуковое кино // Литературное обозрение. 1939. № 6. С. 58–67.

Бек-Назаров 1934 – Обсуждение сценария А. Бек-Назарова «Пепо». 9.1.1934 // ОР ИМЛИ. Ф. 52. Оп. 1. Ед. хр. 224. Ч. 8–9. С. 216–260.

Белая 1990 – Белая Г. Угрожающая реальность // С разных точек зрения: Избавление от миражей: Соцреализм сегодня / Сост. Е. Добренко. М.: Сов. писатель, 1990.

Белицкий 1935 – Белицкий Г. Заметки о советской кинематографии // Литературный критик. 1935. № 3. С. 130–149.

Берг 2000 – Берг М. Литературократия: Проблема присвоения и перераспределения власти в литературе. М.: Новое литературное обозрение, 2000.

Бергсон 1998 – Бергсон А. Творческая эволюция. М.: КАНОН-пресс, Кучково поле, 1998.

Бескин 1928а – Бескин О. Идеологические кинодирективы // Советское кино. 1928. № 2–3. С. 3–5.

Бескин 1928б – Бескин О. О совещании по вопросам кино // Там же. С. 1–5.

Блейман 1933 – Блейман М. Недооцененная профессия // Советское кино. 1933. № 1–2. С. 11–16.

Блейман 1973 – Блейман М. Что такое сценарий? // Блейман М. О кино – свидетельские показания. М.: Искусство, 1973. С. 147–151.

Блейман 1974 – Блейман М., Большинцов М., Эрмлер Ф. Работа над сценарием // Эрмлер Ф. Документы, статьи, воспоминания. Л.: Искусство, 1974. С. 135–137.

Блок 1986 – Блок М. Апология истории, или Ремесло историка. М.: Наука, 1986.

Блюмбаум 2017 – Блюмбаум А. Осип Брик и фотография: Еще раз о бергсонианстве в «Новом ЛЕФе» // Новое литературное обозрение. 2017. № 5. С. 18–27.

Бляхин 1934 – Обсуждение сценария П. Бляхина «Наместник Будды». 26.2.1934. // ОР ИМЛИ. Ф. 52. Оп. 1. Ед. хр. 224. Ч. 6. С. 136–173.

Болтянский 1929 – Киносправочник / Сост., ред. Г. Болтянский. М.; Л.: Теакинопечать, 1929.

Большинцов 1935 – Большинцов М. Крестьяне. М.: Кинофотоиздат, 1935.

Бранденбергер 2014 – «Краткий курс истории ВКП(б)». Текст и его история: В 2 ч. Ч. 1 / Сост. Д. Бранденбергер, М. Зеленов. М.: РОССПЭН; Фонд «Президентский центр Б. Н. Ельцина», 2014.

Брик 2004а – Брик О. По существу сценарного кризиса // Киноведческие записки. 2004. № 69. С. 311–315.

Брик 2004б – Брик О. Фото и кино // Там же. С. 296–297.

Бродянский 1929 – Бродянский Б. Сценарист и режиссер // Кино и культура. 1929. № 7–8. С. 19–20.

Бродянский 1931 – Бродянский Б. Борьба за литературные кадры в кино // Литературная учеба. 1931. № 1. С. 29–34.

Бродянский 1932 – Бродянский Б. Угроза войны и оборонная кинематография // Литературная учеба. 1932. № 5. С. 69–80.

Бродянский 1940 – Бродянский Б. Пора мужества // Искусство и жизнь. 1940. № 11. С. 6–8.

Булавкин 1930 – Булавкин Ф. Белка в колесе // Кино и жизнь. 1930. № 24. С. 17–18.

Булгакова 2010 – Булгакова О. Советский слухоглаз: кино и его органы чувств. М.: Новое литературное обозрение, 2010.

Булгакова 2015 – Булгакова О. Голос как культурный феномен. М.: Новое литературное обозрение, 2015.

Бурдье 2014 – Бурдье П., Болтански Л., Кастель Р., Шамборедон Ж.‐К. Общедоступное искусство: Опыт о социальном использовании фотографии. М.: Праксис, 2014.

Вайскопф 2001 – Вайскопф М. Писатель Сталин. М.: Новое литературное обозрение, 2001.

Вакс 1928 – Вакс Бор. О художественной критике театрального искусства // Советское искусство. 1928. № 2. С. 5–8.

Вальран 2016 – Вальран В. Советская фотография. 1917–1955. СПб.: Лимбус-пресс, 2016.

Валюженич 2006 – Валюженич А. Предисловие публикатора к кинопублицистике Осипа Брика 1930–1940-х // Киноведческие записки. 2006. № 78. URL: http://www.kinozapiski.ru/ru/article/sendvalues/851/ (дата обращения 15.07.2022).

Васильев 1938 – Васильев С. Оборонная кинематография // Звезда. 1938. № 2. С. 117–123.

Вахштайн 2022 – Вахштайн В. Воображая город: Введение в теорию концептуализации. М.: Новое литературное обозрение, 2022.

Вдали 1937 – Вдали от жизни // Против формализма и натурализма в искусстве. М.: ОГИЗ, 1937. С. 35–40.

Вертов 1966 – Вертов Д. О фильме «Киноглаз» // Вертов Д. Статьи, дневники, замыслы. М.: Искусство, 1966. С. 68–69.

Вертов 2008а – Вертов Д. Абсолютный киноязык // Вертов Д. Из наследия: В 2 т. Т. 2. М.: Эйзенштейн-Центр, 2008. С. 150–154.

Вертов 2008б – Вертов Д. Киноглаз // Там же. С. 69–84.

Вертов 2008в – Вертов Д. Мы. Варианты манифеста // Там же. С. 15–18.

Вертов 2008г – Вертов Д. Художественная драма и «Киноглаз» // Там же. С. 53–55.

Виноградов 1932а – Виноградов И. Беседы о литературной форме // Литературная учеба. 1932. № 5. С. 10–20.

Виноградов 1932б – Виноградов С. Гиганты культуры // 30 дней. 1932. № 6. С. 58–62.

Виноградская 1933 – Обсуждение сценария Е. Виноградской «Анна». 11.10.1933 // ОР ИМЛИ. Ф. 52. Оп. 1. Ед. хр. 224. Ч. 10.

Виноградская 1935 – Виноградская Е. Анна. М.: Кинофотоиздат, 1935.

Винокур 1935 – Винокур Г. Комментарий к «Борису Годунову» // Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 17 т. Т. 7. Л.: Изд-во АН СССР, 1935. С. 385–505.

Вишневский 1932 – Вишневский Вен. Максим Горький и кино // Пролетарское кино. 1932. № 19–20. С. 17–25.

Внимание 1932 – Внимание обороне – на первое место // Пролетарское кино. 1932. № 8. С. 2–9.

Волкогонов 1998 – Волкогонов Д. Сталин: Политический портрет: В 2 кн. Кн. 1. М.: АСТ, Новости, 1998.

Волошинов 1931 – Волошинов В. Слово и его социальная функция // Литературная учеба. 1931. № 5. С. 43–59.

Волощенко 1932 – Волощенко В. Урок «Товара площадей» // Пролетарское кино. 1932. № 7.

Вьюгин 2013 – Вьюгин В. «Способностей не имею…»: Читатель «Литературной учебы», 1930–1934: социальный портрет в письмах // Неприкосновенный запас. 2013. № 4 (90).

Гваттари 2010 – Гваттари Ф., Делез Ж. Тысяча плато: Капитализм и шизофрения. Екатеринбург, М.: У-Фактория, Астрель, 2010.

Гегель 1968 – Гегель Г. В. Ф. Эстетика: В 4 т. Т. 1. М.: Искусство, 1968.

Геллер 2000 – Геллер Л., Боден А. Институциональный комплекс соцреализма // Соцреалистический канон / Под ред. Х. Гюнтера, Е. Добренко. СПб.: Академический проект, 2000. С. 289–319.

Герасимов 1939 – Герасимов С. Художник и современность // Искусство и жизнь. 1939. № 4. С. 5–7.

Герасимов 1974 – Герасимов С. Слово о Пудовкине // Пудовкин В. Собр. соч.: В 3 т. Т. 1. М.: Искусство, 1974. С. 12–26.

Гинзбург 1989 – Гинзбург Л. Записи 1920–1930‐х годов // Гинзбург Л. Человек за письменным столом. Л.: Сов. писатель, 1989.

Гиринис 1924 – Очередное извращение марксизма: о «теории» Енчмена / Под ред. С. Гириниса. М.: Новая Москва, 1924.

Глазычев 1933 – Обсуждение сценария Л. Глазычева «Призраки». 15.11.1933 // ОР ИМЛИ. Ф. 52. Оп. 1. Ед. хр. 224. Ч. 10. С. 262–274.

Горький 1934 – Горький М. Открытое письмо А. С. Серафимовичу // Литературная учеба. 1934. № 2. С. 3–7.

Горький 1935а – Горький М. Литературные забавы // Литературная газета. 1935. № 4. С. 1.

Горький 1935б – Максим Горький о советском кино // Кино. 1935. № 17. С. 1.

Горький 1953а – Горький М. Заметки читателя // Горький А. М. Собр. соч. в 30 т. Т. 24. М.: ГИХЛ, 1953. 576 с. С. 270–284.

Горький 1953б – Горький М. Литература и кино // Горький А. М. Там же. Т. 27. С. 433–441.

Горький 1953в – Горький М. Предисловие к «Книге для чтения по истории литературы для красноармейцев и краснофлотцев» // Там же. С. 489–493.

Горький 1953г – Горький М. Синематограф Люмьера // Там же. Т. 23. М.: ГИХЛ, 1953. С. 242–246.

Горький 2020 – Максим Горький: «Я побывал в царстве теней…» Впечатления Максима Горького от первого киносеанса братьев Люмьер // Год литературы. 06.02.2020. https://godliteratury.ru/articles/2020/02/06/maksim-gorkiy-ya-pobyval-v-carstve-te (дата обращения 05.08.2023).

Гоффеншефер 1934 – Гоффеншефер В. Соревнование с действительностью // Литературный критик. 1934. № 11. С. 70–93.

Гоффеншефер 1938 – Гоффеншефер В. Повесть о народном герое // Литературный критик. 1938. № 1. С. 126–147.

Гращенкова 1977 – Гращенкова И. Абрам Роом. М.: Искусство, 1977.

Гребнер 1934 – Обсуждение сценария Г. Гребнера «Цусима». 25.1.1934 // ОР ИМЛИ. Ф. 52. Оп. 1. Ед. хр. 224. Ч. 7. С. 174–215.

Гринберг 1937 – Гринберг И. Путь Максима // Звезда. 1937. № 8. С. 222–228.

Гринберг 1938а – Гринберг И. «Великий гражданин» // Звезда. 1938. № 5. С. 218–227.

Гринберг 1938б – Гринберг И. Поэзия жизни // Звезда. 1938. № 7. С. 208–214.

Гройс 2007 – Гройс Б. Коммунистический постскриптум. М.: Ад Маргинем, 2007.

Гройс 2013 — Гройс Б. Gesamtkunstwerk Сталин. М.: Ад Маргинем, 2013.

Громов 2003 – Громов Е. Сталин: искусство и власть. М.: Эксмо, 2003.

Громова 2016 – Громова Н. Узел. Поэты. Дружбы. Разрывы: Из литературного быта конца 1920-х – 1930‐х гг. М.: АСТ, 2016.

Гронский 1933 – Гронский И. Литература и искусство // Новый мир. 1933. № 2. С. 248–260.

Гроссман-Рощин 1928 – Гроссман-Рощин И. Преступление и наказание (ликвидация ликвидаторов) // На литературном посту. 1928. № 22. С. 13–24.

Гроссман-Рощин 1929 – Гроссман-Рощин И. Искусство изменять мир // На литературном посту. 1929. № 1. С. 21–26.

Гудков 1994 – Гудков Л., Дубин Б. Литература как социальный институт: Статьи по социологии литературы. М.: Новое литературное обозрение, 1994.

Гусев 1931 – Стенограмма читки и обсуждения сценария В. Гусева и М. Ромма «Товар площадей». 26.12.1931 // ОР ИМЛИ. Ф. 52. Оп. 1. Ед. хр. 138.

Дискуссия 1936 – Дискуссия в доме кино // Советское искусство. 1936. № 10. С. 4.

Диспут 1936 – Диспут в Доме кино «О формализме в искусстве» 3.3.1936 // РГАЛИ. Ф. 962. Оп. 3. Ед. хр. 69.

Дмитриев 2007 – Дмитриев А. «Академический марксизм» 1920–1930‐х годов: заданный контекст и советские обстоятельства // Новое литературное обозрение. 2007. № 88. URL: http://magazines.russ.ru/nlo/2007/88/dm2.html (дата обращения 17.08.2017).

Добин 1939 – Добин Е., Кара С. Тема художника // Искусство и жизнь. 1939. № 10. С. 32–34.

Добренко 2007 – Добренко Е. Политэкономия соцреализма. М.: Новое литературное обозрение, 2007.

Добренко 2008 – Добренко Е. Музей революции: Советское кино и сталинский исторический нарратив. М.: Новое литературное обозрение, 2008.

Добренко 2011 – История русской литературной критики: советская и постсоветская эпохи / Под ред. Е. Добренко, Г. Тиханова. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Довженко 1934 – Довженко А. Аэроград: Литературный сценарий // Советское кино. 1934. № 5. С. 9–20.

Довженко 1966 – Довженко А. За большое киноискусство // Довженко А. «Я принадлежу к лагерю поэтическому…»: Статьи, выступления, заметки. М.: Сов. писатель, 1966. С. 3–38.

Драматурги 1932 – Заседание секции драматургов с активом 17.11.1932 // ОР ИМЛИ Ф. 52. Оп. 1. Ед. хр. 168.

Дрейден 1939 – Дрейден Сим. Киров и искусство // Искусство и жизнь. 1939. № 11–12. С. 13–18.

Евстигнеев 2016 – Кино: организация управления и власть. 1917–1938 гг.: Документы / Сост., предисл. и примеч. А. Евстигнеева. М.: РОССПЭН; РГАЛИ, 2016.

Ермилов 1935 – Ермилов В. Читая сценарий // Советское кино. 1935. № 5. С. 50–51.

Жардинье 1927 – Жардинье А. Рецензия на книгу Р. Гармса «Философия фильма» // Печать и революция. 1927. № 5. С. 238–239.

Жардинье 1928 – Жардинье А. Отзыв на книгу В. Шкловского «Их настоящее» // Печать и революция. 1928. № 3. С. 193–194.

Жемчужный 1933 – Жемчужный В. «Железный сценарий» // Советское кино. 1933. № 7. С. 31–40.

Жирмунский 1931 — Жирмунский В. Как не надо писать стихи // Литературная учеба. 1931. № 4. С. 96–110.

Заболоцкий 2014 – Заболоцкий Н. Метаморфозы. М.: ОГИ, 2014.

Заключенные 1937 – Монтажный лист звукового фильма «Заключенные». [М.], 1937.

Заковыркина 2006 – Заковыркина Н. Дискуссия о формализме и натурализме в фотографии в середине 1930-х // Вестник ЮУрГУ. 2006. № 8. С. 31–35.

Заламбани 2006 – Заламбани М. Литература факта: От авангарда к соцреализму. СПб.: Академический проект, 2006.

Зебер 1929 — Зебер Г. Техника кинотрюка. М.: Теакинопечать, 1929.

Зелинский 1933 – Зелинский К. Дневник происшествий (1919 Пассоса) // Литературный критик. 1933. № 3. С. 87–99.

Земскова 2016 – Земскова Д. Советский производственный роман. Эволюция и художественные особенности жанра: Дис. … канд. филол. наук. М., 2016.

Зильвер 1936 – Зильвер Э. К проблеме сюжета // Искусство кино. 1936. № 3. С. 12–15.

Золотоносов 2013 – Золотоносов М. Гадюшник. Ленинградская писательская организация: Избранные стенограммы с комментариями (Из истории советского литературного быта 1940–1960‐х годов). М.: Новое литературное обозрение, 2013.

Зорче взгляд 1936 – Зорче взгляд, тверже рука! // Театр и драматургия. 1936. № 8. С. 453–356.

И. Н. 1930 – И. Н. В стороне // Кино. 1930. № 7. С. 2.

И. Р. 1929 — И. Р. Нет книг о кино // Кино. 1929. № 24. С. 3.

Иванов 1994 – Иванов А. Философия по краям: Интервью с Валерием Подорогой и Михаилом Ямпольским // Ad Marginem’93: Ежегодник лаборатории постклассических исследований Института философии Российской академии наук. М.: Ad Marginem, 1994. С. 9–20.

Иванова 2002 – Иванова Т. О фольклорной и псевдофольклорной природе советского эпоса // Рукописи, которых не было / Ред. А. Топорков и др. М.: Ладомир, 2002. С. 403–431.

Изволов 2005 – Изволов Н. Из истории рисованного звука в СССР, или Медиа без медиума // Советская власть и медиа: Сб. статей / Под ред. Х. Гюнтера и С. Хэнсген. СПб.: Академический проект, 2005. С. 350–364.

Ильф 1932 – Ильф И., Петров Е. Однажды летом: Сценарий звуковой комедии // Красная новь. 1932. № 8. С. 127–156.

Иоффе 2010 – Иоффе И. Избранное. Часть 1. Синтетическая история искусств. Введение в историю художественного мышления. M.: Говорящая Книга, 2010.

Искусство 1938 – Искусство принадлежит народу // Творчество. 1938. № 10. С. 2–3.

Капустин 1932 – Капустин А. Еще о профессиональной гордости сценариста // Пролетарское кино. 1932. № 19–20. С. 26–31.

Кара 1940 – Кара С. Заметки о герое // Искусство и жизнь. 1940. № 10. С. 6–8.

Караганов 1973 – Караганов А. Всеволод Пудовкин. М.: Искусство, 1973.

Кассиль 1933 – Кассиль Л. Записи впечатлений (Юбилейные выставки «Художники РСФСР за 15 лет» и «15 лет РККА») // Тридцать дней. 1933. № 9. С. 3–16.

Кассиль 1935 – Кассиль Л. Вратарь республики. Л.: артель «Стеклограф», 1935.

Кац-Нельсон 1930 – Кац-Нельсон Гр. Культурный фронт и кино // Кино и жизнь. 1930. № 29–30.

Кеменов 1937 – Кеменов В. Против формализма и натурализма в живописи // Против формализма и натурализма в искусстве. М.: ОГИЗ, 1937. С. 20–28.

Кива 1931 – Кива Н. Комсомол – лицом к кино // Молодая гвардия. 1931. № 23–24. С. 132–133.

Кинодраматургия 1934 – Беседа о кинодраматургии в связи с XVII партсъездом. 11.4.1934 // ОР ИМЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 223. Ч. 5. С. 157–195.

Кинокритика 1930 – За марксистскую кинокритику // Кино и жизнь. 1930. № 14. С. 6–7.

Кирпотин 1932 – Кирпотин В. Письмо тов. Сталина в редакцию журнала «Пролетарская революция» «О некоторых вопросах истории большевизма» и задачи литературоведения // Литературная учеба. 1932. № 4. С. 12–21.

Кирпотин 1933 – Кирпотин В. О социалистическом реализме // Литературный критик. 1933. № 1. С. 32–48.

Кирпотин 1936 – Кирпотин В. Литература и советский народ // Октябрь. 1936. № 6. С. 210–225.

Киршон 1967а – Киршон В. Счет критике // О литературе и искусстве. М.: Худож. лит., 1967. С. 192–206.

Киршон 1967б – Киршон В. «Чапаев» // Там же. С. 186–191.

Клейн 2005 – Клейн И. Беломорканал: литература и пропаганда в сталинское время / Пер. с нем. Н. Шульмана под ред. автора // Новое литературное обозрение. 2005. № 1. https://magazines.gorky.media/nlo/2005/1/belomorkanal-literatura-i-propaganda-v-stalinskoe-vremya.html (дата обращения 05.08.2023).

Ковалова 2013 – Ковалова А. Сценарий в русском кино 1910–1920‐х годов: К истории вопроса // Вестник СПбГУ. Серия 15: Искусствоведение. 2013. № 3. С. 33–47.

Коварский 1936 – Коварский Н. О сценарии «Друзья» // Звезда. 1936. № 12. С. 194–205.

Коварский 1937 – Коварский Н. «Депутат Балтики» // Звезда. 1937. № 3. С. 196–202.

Коварский 1938а – Коварский Н. Волочаевские дни // Литературный современник. 1938. № 2. С. 234–247.

Коварский 1938б – Коварский Н. Новый фильм С. Эйзенштейна // Искусство и жизнь. 1938. № 11–12. С. 25–27.

Коварский 1939 – Коварский Н. «Великий гражданин» // Искусство и жизнь. 1939. № 11–12. С. 19–22.

Коварский 1940 – Коварский Н. Фридрих Эрмлер // Искусство и жизнь. 1940. № 1. С. 7–10.

Козинцев 1983 – Козинцев Г. О сценарии «Сын Монголии» // Козинцев Г. Собр. соч.: В 5 т. Т. 2. Л.: Искусство, 1983. С. 29–34.

Кондаков 2011 – Цивилизационная идентичность в переходную эпоху: культурологический, социологический и искусствоведческий аспекты / И. Кондаков, К. Соколов, Н. Хренов. М.: Прогресс-Традиция, 2011.

Конституция 1936 – Сталинская Конституция и советская литература // Литературная учеба. 1936. № 12. С. 3–8.

Корев 1927 – Корев С. О музыкальной критике // Советское искусство. 1927. № 8. С. 9–16.

КПСС в резолюциях 1985 – КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1986). Т. 6. 1933–1937. М.: Политиздат, 1985.

Кравченко 1939 – Кравченко Б., Кравченко Ф. О киносценарии // Литературная учеба. 1939. № 8–9. С. 121–133.

Крейн 1933 – Диспут по читке сценария Крейна «Одна дорога». 27.6.1933 // ОР ИМЛИ. Ф. 52. Оп. 1. Ед. хр. 224. Ч. 13. С. 329–357.

Кржижановский 1936 – Кржижановский Г. Сорок лет кино // Кржижановский Г. Сочинения: В 3 т. Т. 3. М., Л.: Объединенное научно-технич. изд-во, 1936. С. 480–487.

Кринкин 1936 – Кринкин И. Реализм и натурализм в творчестве художников кино // Искусство кино. 1936. № 1. С. 15–20.

Кулешов 1987 – Кулешов Л. Писатель-сценарист // Кулешов Л. Собр. соч.: В 3 т. Т. 1. М.: Искусство, 1987. С. 135–136.

Куприянов 1938 – Куприянов С. Творческое содружество драматурга и театра // Искусство и жизнь. 1938. № 8. С. 14–15.

Курелла 1928а – Курелла А. Против психологизма // На литературном посту. 1928. № 6. С. 22–26.

Курелла 1928б – Курелла А. Пути изоискусства // На литературном посту. 1928. № 10. С. 52–57.

Лапин 1935 – Лапин Б. На большой дороге. [Л.]: [Ленфильм], [1935].

Лебедев 1933 – Лебедев Г. Формализм и социалистический реализм // Литературный критик. 1933. № 3. С. 15–25.

Лебедев 1935 – Лебедев Н. Предисловие // Балаш Б. Дух фильмы. М.: Худож. лит., 1935.

Левидов 1934а – Левидов М. Тема мастера. О кино вообще и в частности // Литературный критик. 1934. № 10. С. 175–191.

Левидов 1934б – Обсуждение доклада М. Левидова «Писатели и кино». 20.11.1934 // ОР ИМЛИ. Ф. 52. Оп. 1. Ед. хр. 224. Ч. 1.

Левин 1938а – Левин Ф. «Детство» Горького // Литературный критик. 1938. № 7. С. 161–173.

Левин 1938б – Левин Ф. «Ленин в Октябре» // Литературный критик. 1938. № 2. С. 134–145.

Лежнев 1936 — Лежнев А. Простота и величавость // Октябрь. 1936. № 5. С. 204–212.

Лелевич 1931 – Лелевич Г. Дмитрий Фурманов // ЛОКАФ. 1931. № 2. С. 142–145.

Ленин 1926 – Личное дело члена РКП(б) В. И. Ульянова (Ленина). М., 1926. URL: https://diletant.media/articles/39314533/ (дата обращения 05.08.2023).

Ленин 1973 – Ленин В. О некоторых особенностях исторического развития марксизма // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 20. М.: Изд-во полит. лит., 1973. С. 84–89.

Ленобль 1929 – Ленобль Г. Залеченные сценарии // Советский экран. 1929. № 4. С. 3.

Либединский 1927 – Либединский Ю. О художественной платформе ВАПП // Октябрь. 1927. № 3. С. 175–189.

Лифшиц 1957 – К. Маркс и Ф. Энгельс об искусстве. В 2 т. / Сост. М. А. Лифшиц. М.: Искусство, 1957.

ЛОКАФ 1932 – Второй расширенный пленум ЛОКАФ. Утреннее заседание 15.2.1932 // ОР ИМЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 23.

Лотман 1992 – Лотман Ю. К построению теории взаимодействия культур (семиотический аспект) // Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Т. 1. Таллин: Александра, 1992. С. 110–121.

Лузгин 1931а – Лузгин М. За боевой пролетарский очерк // На литературном посту. 1931. № 4. С. 9–12.

Лузгин 1931б – Лузгин М. За подлинную перестройку // На литературном посту. 1931. № 13. С. 24–27.

Луначарский 1929 – Луначарский А. Классовая борьба в искусстве // Искусство. 1929. № 1. С. 7–24.

Мазаев 2007 – Мазаев А. О «Литературном критике» и его эстетической программе // Мазаев А. Искусство и большевизм (1920–1930‐е гг.). М.: КомКнига, 2007. С. 201–227.

Макарьев 1932 – Макарьев И. Пути перестройки // Молодая гвардия. 1932. № 1. С. 122–128.

Маклюэн 2003 – Маклюэн М. Понимание медиа. М.; Жуковский: КАНОН-пресс-Ц, Кучково поле, 2003.

Маклюэн 2004 – Маклюэн М. Галактика Гутенберга: Сотворение человека печатной культуры. Киев: Ника-Центр, 2004.

Максименков 1997 — Максименков Л. Сумбур вместо музыки: Сталинская культурная революция 1936–1938. М.: Юридическая книга, 1997.

Малюгин 1939 – Малюгин А. Театр и кинематограф // Искусство и жизнь. 1939. № 11–12. С. 33–36.

Маневич 2006 – Маневич И. За экраном. М.: Новое изд-во, 2006.

Марголит 2005 – Марголит Е. Проблема многоязычия в раннем советском звуковом кино (1930–1935) // Советская власть и медиа / Под ред. Х. Гюнтера и С. Хэнсген. СПб.: Академический проект, 2005. С. 378–387.

Марр 1936а – Марр Н. Маркс и проблемы языка // Марр Н. Избранные труды: В 5 т. Т. 2. М.; Л.: Гос. соц.-эк. изд-во, 1936. С. 444–459.

Марр 1936б – Марр Н. Общий курс учения об языке // Марр Н. Избранные труды: В 5 т. Т. 2. М.; Л.: Гос. соц.-эк. изд-во, 1936. С. 23–126.

Марр 1936в – Марр Н. Язык и письмо // Там же. С. 352–371.

Мартен 1959 – Мартен М. Язык кино. М.: Искусство, 1959.

Мартынов 2005 – Мартынов В. 3она opus posth, или Рождение новой реальности. М.: Классика-XXI, 2005.

Марьямов 1934 – Марьямов А. Путь к герою // Наши достижения. 1934. № 7–8. С. 185–187.

Марьямов 1992 — Марьямов Г. Кремлевский цензор. М.: Киноцентр, 1992.

Маца 1930 – Маца И. Творческий метод в пролетарском искусстве // Литература и искусство. 1930. № 3–4. С. 25–39.

Маяковский 1959 – Маяковский В. О киноработе // Собр. соч.: В 13 т. Т. 12. М.: ГИХЛ, 1959. С. 125.

Межеричер 1932 – Межеричер Л. Репортер и художник // Пролетарское фото. 1932. № 5. С. 21–23.

Мейясу 2014 – Мейясу К. Число и сирена. Чтение «Броска костей» Малларме // Носорог. 2014–2015. № 2. С. 177–223.

Мессер 1938а – Мессер Р. Трилогия о большевике Максиме // Искусство и жизнь. 1938. № 11–12. С. 34–36.

Мессер 1938б – Мессер Р. Эпичность или оперность // Искусство и жизнь. 1938. № 7. С. 38–40.

Миллер-Будницкая 1935 — Миллер-Будницкая Р. Исповедь потерянного поколения // Знамя. 1935. № 3. С. 218–237.

Мильдон 2014 – Мильдон В. Настоящее и будущее русской литературы // Гуманитарное знание и вызовы времени / Отв. ред. и сост. С. Левит. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив; Университетская книга, 2014. С. 393–407. https://culture.wikireading.ru/74637 (дата обращения 05.08.2023).

Михайлов 1936 – Михайлов А. О советской живописи // Новый мир. 1936. № 3. С. 238–265.

Молодежь 1938 – Молодежь на фронте искусств // Искусство и жизнь. 1938. № 10. С. 2–3.

Молчанская 2018 – Молчанская Д. Известные продюсеры обсудили в Омске причины сценарного кризиса в кино // Омск здесь. 2018. 28 сентября. https://omskzdes.ru/culture/59228.html (дата обращения 05.08.2023).

Мордовченко 1936 – Мордовченко Н. Белинский и Пушкин // Литературный современник. 1936. № 7. С. 238–248.

Морозов 1939 – Морозов C. Пригожин Ю. Социалистическое фотоискусство // Кино. 1939. № 1. C. 2.

Морозов 1995 – Морозов А. Конец утопии. Из истории искусства в СССР 1930‐х годов. М.: Галарт, 1995.

Муссинак 1981 – Муссинак Л. Советское кино // Муссинак Л. Избранное. М.: Искусство, 1981. С. 100–132.

Мы 1932 – Мы продолжаем борьбу // Пролетарское кино. 1932. № 5. С. 1–2.

Назаров 1940 – Назаров Д. Праздник советской кинематографии // Искусство и жизнь. 1940. № 1. С. 2.

Найшуллер 2017 – Илья Найшуллер – о Ленинграде, Ла-Ла Ленде и Тарантино: Интервью Юрию Дудю. https://youtu.be/_ll854TBNlE?t=31m21s (дата обращения 05.08.2023).

Наступление 1932 – За развернутое социалистическое наступление на кинофронте // Пролетарское кино. 1932. № 1. С. 1–4.

Нат 1930 – Нат А-ко. За детское звуковое кино // Кино и жизнь. 1930. № 14. С. 16.

Немеровская 1928 – Немеровская О. Роман кинолента // На литературном посту. 1928. № 2. С. 26–32.

Немирович-Данченко 1936 – Немирович-Данченко В. Об инсценировках в театре и кино // Искусство кино. 1936. № 3. С. 20–21.

Несмеянов 1951 – Сессия отделений общественных наук АН СССР, посвященная годовщине опубликования гениального произведения И. Сталина «Марксизм и вопросы языкознания» / Ред. колл.: А. Несмеянов и др. М.: Изд-во АН СССР, 1951. 225 с.

Никольский 1936 – Никольский Д. Вопросы кинолитературы // Искусство кино. 1936. № 12. С. 59–61.

Нинов 1990 – Нинов А. Мастер и прокуратор. Неопубликованные письма М. Чехова и И. Сталина с необходимыми комментариями к некоторым фактам и событиям 1927–1929 гг. // Знамя. 1990. № 1. С. 192–200.

Новогрудский 1930 – Новогрудский А. В ряды кино – ЛОКАФ! // Кино и жизнь. 1930. № 31. С. 14–15.

О характере критики 1927 – О характере критики // Советский экран. 1927. № 49. С. 1.

Об актере 1936 – Снова об актере в кино // Искусство кино. 1936. № 2. С. 16.

Обеспечим 1932 – Обеспечим все условия творческой работе литературных кружков // Литературная газета. 1932. № 23. С. 1.

Олеша 1934а – Прения по сценарию Ю. Олеши «Дискобол» [«Строгий юноша»] 21.7.1934 // ОР ИМЛИ. Ф. 52. Оп. 1. Ед. хр. 224. Ч. 1.

Олеша 1934б – Олеша Ю. Строгий юноша. Пьеса для кинематографа // Новый мир. 1934. № 8. С. 66–89.

Ольховый 1929 – Пути кино. 1‐е Всесоюзное партийное совещание по кинематографии / Ред. Б. Ольховый. М.: Теакинопечать, 1929.

Орлова 2005 – Орлова Г. «Воочию видим» // Советская власть и медиа. СПб.: Академический проект, 2005. С. 188–203.

Оружие 1938 – Мощное идейное оружие большевизма // Большевик. 1938. № 17–18. С. 1–6.

Островский 1937 – Островский Н. Творческому коллективу Одесской кинофабрики // Молодая гвардия. 1937. № 5. С. 152.

Оттен 1935 – Оттен Н. Драматургия фильма. Три варианта сценария «Чапаева» // Советское кино. 1935. № 7. С. 58–66.

Оттен 1936 – Оттен Н. Искусство политического памфлета // Искусство кино. 1936. № 2. С. 35–36.

Павленко 1931 – Павленко П. Писатели и война // ЛОКАФ. 1931. № 4. С. 104–112.

Павленко 1938 – Павленко П. Александр Невский. М.: Госкиноиздат, 1938.

Павленко 1953 — Павленко П. Собр. соч.: В 6 т. Т. 1. М.: ГИХЛ, 1953. URL: http://publ.lib.ru/ARCHIVES/P/PAVLENKO_Petr_Andreevich/Pavlenko_P.A._Sobranie_sochineniy_v_6_tt._T.1.(1953).[fb2-ocr].zip] (дата обращения 05.08.2023).

Паперный 2011 – Паперный В. Культура Два. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Паперный 2013 – Культуролог Владимир Паперный: американский национализм тоже очень неприятен, всплеск наблюдался после 11 сентября. URL: https://tvrain.ru/teleshow/makeeva/kulturolog_vladimir_papernyj_amerikanskij_natsionalizm_tozhe_ochen_neprijaten_vsplesk_nabljudalsja_posle_11_go_sentjabrja-355985/ (дата обращения 05.08.2023).

Партийный билет 1936 – Монтажный лист звукового фильма «Партийный билет» (немой вариант). [М.], 1936.

Паушкин 2013 – Паушкин М. Темпы и показатели кинофикации РСФСР // Публика кино в России: Социологические свидетельства 1910–1930‐х годов / Вступ. статья, сост., примеч. Ю. Фохт-Бабушкина. М.: ГИИ; Канон+, 2013. С. 295–299.

Пельше 1927 – Пельше Р. Художественные течения в кино // Советское искусство. 1927. № 7. С. 5–15.

Перцов 1927 – Перцов В. Литература и кино // Советское кино. 1927. № 5–6. С. 10–11.

Перцов 1935 – Перцов В. Литература и пятилетка // Красная новь. 1935. № 4. С. 225–243.

Перцов 1938 – Перцов В. «Дальний Восток» («Волочаевские дни») // Литературное обозрение. 1938. № 5. С. 10–15.

Петров 1937 – Петров В. О фильме «Петр I» // Звезда. 1937. № 9. С. 151–157.

Печать 1936 – Печать и искусство // Советское искусство. 1936. № 21. С. 1.

Пидмогильный 1930 – Пидмогильный В. Город. М.; Л.: Госиздат, 1930.

Пиотровский 1928 — Пиотровский А. Кино и писатели // Жизнь искусства. 1928. № 3. С. 6.

Пиотровский 1935 — Пиотровский А. Вооруженная кинематография // Кино. 1935. № 11. С. 2.

Пиотровский 1937 – Пиотровский А. Сценарии ленинградских писателей // Звезда. 1937. № 4. С. 192–195.

Письмо 1931 – Письмо тов. Сталина и задачи ВОАПП // На литературном посту. 1931. № 35–36. С. 1–3.

Платонов 2011 – Платонов А. Пушкин и Горький // Платонов А. П. Фабрика литературы: Литературная критика, публицистика. М.: Время, 2011.

Платт 2017 – Платт Д. Здравствуй, Пушкин! Сталинская культурная политика и русский национальный поэт. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2017.

Погодин 1934 – Обсуждение сценария Н. Погодина «Заключенные» 14.5.1934 // ОР ИМЛИ. Ф. 52. Оп. 1. Ед. хр. 224. Ч. 2. С. 41–84.

Погодин 1938 – Н. Погодин о работе над пьесой «Человек с ружьем» // Литературная учеба. 1938. № 1. С. 124–132.

Подготовка 1930 – Подготовка и воспитание кинокадров // Кино и жизнь. 1930. № 8. С. 3.

Покровский 1933 — Покровский Ю. ЧТЗ и Уралмаш – первенцы второй пятилетки // Пролетарское фото. 1933. № 4. С. 6–7.

Пондопуло 1982 – Пондопуло Г. Фотография и современность. М.: Искусство, 1982.

Попов 1936 – Попов И. Предисловие // Как мы работаем над сценарием. М.: Кинофотоиздат, 1936.

Пославский 1936 – Пославский Б. О «мелочах» // Искусство кино. 1936. № 2. С. 10–11.

Последний миллиардер 1936 – «Последний миллиардер» // Там же. С. 17–34.

Постановление 1936 – Постановление треста «Украинфильм» о запрещении фильма «Строгий юноша». 10 июня 1936 года // Кино. 1936. 28 июля.

Пудовкин 1974а – Пудовкин В. К вопросу звукового начала в фильме // Пудовкин В. Собр. соч.: В 3 т. Т. 1. М.: Искусство, 1974. С. 133–136.

Пудовкин 1974б – Пудовкин В. Киносценарий // Там же. С. 53–74.

Пудовкин 1975а — Пудовкин В. Мать // Там же. Т. 2. М.: Искусство, 1975. С. 49–50.

Пудовкин 1975б – Пудовкин В. Мать / Беседа с режиссером В. Пудовкиным // Там же. С. 48–49.

Пудовкин 1975в – Пудовкин В. Новая фильма // Там же. С. 50–51.

Пудовкин 1975г – Пудовкин В. Первая фильма // Там же. С. 51–52.

Пудовкин 1976 – Пудовкин В. Выступление на прениях по докладу А. Федорова-Давыдова «О творчестве Пудовкина» в научно-исследовательском секторе ГИКа // Пудовкин В. Собр. соч.: В 3 т. Т. 3. М.: Искусство, 1976. С. 32–40.

Пушкинские дни 1937 – Пушкинские дни – смотр советских культурных сил // Большевик. 1937. № 4. С. 1–8.

Работники 1935 – Работники искусств о задачах кинокритики // Советское кино. 1935. № 3. С. 11–22.

Разоблачать 1932 – Разоблачать без пощады, разоблачать до конца! // Пролетарское кино. 1932. № 2. С. 1–4.

Рапорт 1934 – Рапорт литературы // Вечерняя Москва. 1934. № 188. С. 1.

Раппапорт 2004 – Раппапорт А. Библиотека имени Ленина // Звезда. 2004. № 4. https://zvezdaspb.ru/index.php?page=8&nput=75 (дата обращения 05.08.2023).

Рауниг 2012 – Рауниг Г. Искусство и революция. Художественный активизм в долгом двадцатом веке. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2012.

Роднянский 2017 – Соловьева К. Александр Роднянский: интервью Tatler / Герои. 19.05.2017. https://www.tatler.ru/geroi/aleksandr-rodnyanskij-intervyu-tatler-s-prodyuserom-otkryvshego-kanny-2017-filma-nelyubov (дата обращения 05.08.2023).

Розанов 1995 – Розанов В. С вершины тысячелетней пирамиды // Розанов В. Собр. соч. Т. 4. О писательстве и писателях. М.: Республика, 1995. С. 659–673.

Рошаль 1935 – Рошаль Г. Актеры и образы в иностранных фильмах // Литературный критик. 1935. № 4. С. 101–112.

Садуль 1965 – Садуль Ж. Жизнь Чарли. М.: Прогресс, 1965. 319 с.

Самойлов 1937 – Самойлов Б. Право на Пушкина // Наши достижения. 1937. № 1. С. 145–149.

Сандрар 1988 — Сандрар Б. Азбука кино // Из истории французской киномысли. Немое кино (1911–1933) / Сост., комм., вступ. ст. М. Б. Ямпольского. М.: Искусство, 1988. С. 38–42.

Сарторти 2005 – Сарторти Р. Фотокультура II, или «верное видение» // Советская власть и медиа. С. 145–163.

Секретариат 1930 – Протокол заседания фракции секретариата РАППа 1.4.1930 // ОР ИМЛИ. Ф. 40. Оп. 1. Ед. хр. 25.

Секция драматургов 1934 – Протоколы заседаний бюро п/секции кино автономной секции драматургов. 1934 // ОР ИМЛИ. Ф. 52. Оп. 1. Ед. хр. 265.

Серебрянский 1935 – Серебрянский М. Тема Гражданской войны в советской литературе // Знамя. 1935. № 3. С. 238.

Серто 2013 – Серто М. де. Изобретение повседневности. 1. Искусство делать / Пер. с фр. Д. Калугина, Н. Мовниной. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2013.

Серьезный урок 1937 – Серьезный урок // Театр. 1937. № 2. С. 8–12.

Симонов 2004 – Симонов К. Стихотворения и поэмы. Повести разных лет. Последняя работа. М.: Олма-Пресс, 2004.

Славин 1934 — Славин Л. Частная жизнь Петра Виноградова: Эпизоды из фильма // Тридцать дней. 1934. № 4. С. 23–28.

Смирнов 2009 – Смирнов И. Видеоряд. Историческая семантика кино. СПб.: Петрополис, 2009.

Смышляев 1936 – Смышляев В. Драматург и режиссер // Театр и драматургия. 1936. № 3. С. 271.

Снигирева 1999 – Снигирева Т. Подчиненов А. «Толстый» журнал в России как текст и сверхтекст // Известия Уральского государственного университета. 1999. № 13. С. 5–13. URL: http://elar.urfu.ru/handle/10995/23477 (дата обращения 05.08.2023).

Совещание кинокритиков 1934 – Совещание кинокритиков от 11.4.1934. ОР ИМЛИ. Ф. 52. Оп. 1. Ед. хр. 223. Ч. 4. С. 116–156.

Создадим 1931 – Создадим сценарий о комсомоле // Молодая гвардия. 1931. № 23–24.

Соколов 1929 — Соколов И. За интересный сюжет // Советский экран. 1929. № 22. С. 8.

Соколов 1930а – Соколов И. Звуковое кино как искусство // Кино. 1930. № 27. С. 5.

Соколов 1930б — Соколов И. «План великих работ» // Кино и жизнь. 1930. № 10. С. 5–6.

Соколов 1930в — Соколов И. Реорганизовать сценарное дело // Кино. 1930. № 12. С. 2–3.

Соколов 1930г – Соколов И. Сценарий периода реконструкции // Кино и жизнь. 1930. № 7. С. 9.

Соколов 1932 – Соколов В. Поставим кино на службу обороны Советской страны // Пролетарское кино. 1932. № 1. С. 24–29.

Соловьев 1938 – Соловьев Д. Горький на экране // Искусство и жизнь. 1938. № 9. С. 32.

Сольский 1927 — Сольский В. Кризис в кино // На литературном посту. 1927. № 11–12. С. 59–60.

Сольский 1928 – Сольский В. Некоторые итоги кинодискуссии // На литературном посту. 1928. № 1. С. 65–70.

Сонтаг 2013 — Сонтаг С. О фотографии. М.: Ад Маргинем Пресс, 2013.

Ставский 1937 – Ставский В. После пленума ССП // Знамя. 1937. № 4. С. 270–280.

Сталин 1934 – Замечания И. Сталина об экстренном выпуске хроники и фильме «Любовь Алены» на кинопросмотре, состоявшемся 7–8.5.1934. URL: http://www.alexanderyakovlev.org/almanah/inside/almanah-doc/54732 (дата обращения 05.08.2023).

Сталин 1948 – Сталин И. Заключительное слово по докладу на VII расширенном пленуме ИККИ 13 декабря 1926 г. / Сталин И. Сочинения. Т. 9. М.: ОГИЗ; Политиздат, 1948. С. 62–151.

Сталин 1951 – Сталин И. О некоторых вопросах истории большевизма: Письмо в редакцию журнала «Пролетарская Революция» // Сталин И. Соч.: В 18 т. Т. 13. М.: Политиздат, 1951. С. 84–102.

Сталин 1951а – Сталин И. Заключительное слово по политическому отчету ЦК XVI съезду ВКП(б) 2 июля 1930 г. // Там же. С. 1–16.

Сталин 1952 – Сталин И. Политический отчет ЦК XIV съезду ВКП(б) 18.12.1925 // Там же. Т. 7. М., 1952. С. 261–352.

Сталин 1953 – Сталин И. Марксизм и вопросы языкознания. М.: Госполитиздат, 1953. 56 с.

Станиславский 2008 – Станиславский К. Работа актера над собой // Работа актера над собой / К. Станиславский; О технике актера / М. Чехов. М.: Артист. Режиссер. Театр, 2008. С. 13–370.

Сумбур 1937 – Сумбур вместо музыки // Против формализма и натурализма в искусстве. М.: ОГИЗ, 1937. C. 5–8.

Сутырин 1929 – Сутырин В. Литература, театр, кино // На литературном посту. 1929. № 10. С. 35–45.

Сутырин 1932 – Сутырин В. Как быстро и дешево делать хорошие картины // Пролетарское кино. 1932. № 15–16. С. 2.

Сценарный актив 1932 – Беседа сценарного актива с руководством кинофабрик. 19.6.1932. ОР ИМЛИ // Ф. 52. Оп. 1. Ед. хр. 223. Ч. 12. С. 399–477.

Съезд 1934 – Первый Всесоюзный съезд советских писателей: Стенографический отчет. М.: ГИХЛ, 1934.

Съезд 1936 – Чрезвычайный VIII Всесоюзный съезд Советов: Стенографический отчет. 25 ноября – 5 декабря 1936 г. М.: Изд. ЦИК СССР, 1936.

Сыченкова 2010 – Сыченкова Л. О книгах И. И. Иоффе // Иоффе И. Избранное. Ч. 1. M.: Говорящая Книга, 2010. С. 623–653.

Тальников 1936 – Тальников Д. Театр автора // Литературный современник. 1936. № 2. С. 183–212.

Творческий рост 1934 – Творческий рост советского кино // Советское кино. 1934. № 10. С. 5–19.

Тер-Оганьян 2018 – Тер-Оганьян А. Школа для современных дураков, или Назад к искусству! // Гулаг расходящихся тропок. Семь текстов о будущем российского современного искусства. СПб.: Асебия, 2018. С. 45–50.

Толстой 1935 – Толстой А. Петр I. [М.]: [Кинофотоиздат], 1935.

Трауберг 1936 – Трауберг Л. Освоение Америки // Искусство кино. 1936. № 2.

Трауберг 1938а – Трауберг И. Картина о Великом гражданине // Искусство и жизнь. 1938. № 2. С. 24–27.

Трауберг 1938б – Трауберг Л. Полотно или драма? // Искусство и жизнь. 1938. № 4. С. 17–20.

Третьяков 1929 — Третьяков С. Сценарный кризис // Кино и культура. 1929. № 3. С. 6–10.

Туркин 1933 – Заседание киносекции по докладу В. Туркина «Кинодраматургия авангарда». 8.5.1933 // ОР ИМЛИ. Ф. 52. Оп. 1. Ед. хр. 223. Ч. 8. С. 283–312.

Туркин 2007 — Туркин В. Драматургия кино. М.: ВГИК, 2007.

Туровская 2015 – Туровская М. Зубы дракона. М.: АСТ: Corpus, 2015.

Тынянов 1977а — Тынянов Ю. Журнал, критик, читатель и писатель // Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977. С. 147–150.

Тынянов 1977а – Тынянов Ю. О сценарии // Там же. С. 323–324.

Тынянов 1977б – Тынянов Ю. О фэксах // Там же. С. 346–348.

Тютькин 2013 – Тютькин А. Говорить и показывать. Voice off и монтажная арифметика. http://cineticle.com/texts/854-speak-and-show-voice-off-cut.html (дата обращения 05.08.2023).

Укрепить 1929 – Укрепить кадры киноработников. Постановление ЦК ВКП(б) // Кино. 1929. № 7. С. 2.

Усилить 1933 – Усилить борьбу с формализмом // Литературная газета. 1933. № 17. С. 1.

Федоров-Давыдов 1928 – Федоров-Давыдов А. Задачи и методы в области пространственных искусств // Советское искусство. 1928. № 5. С. 51–59.

Фицпатрик 2008 – Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30‐е годы: Город. М.: РОССПЭН, 2001.

Фоменко 2009 – Фоменко А. Авангард и критика фотографии // Вестник Томского гос. ун-та. 2009. № 329. С. 73–76.

Фомин 2012 – Фомин В. и др. История киноотрасли в России. М., 2012.

Хавин 1934 – Хавин П. Большевистская публицистика и литературный язык // Литературная учеба. 1934. № 8. С. 75–91.

Хализев 2002 – Хализев В. Теория литературы. М.: Высшая школа, 2002.

Хобсбаум 2004 – Хобсбаум Э. Эпоха крайностей. Короткий двадцатый век (1914–1991). М.: Независимая газета, 2004.

Цимбал 1939 – Цимбал С. Вешние воды // Искусство и жизнь. 1939. № 11–12. С. 30–32.

Чапаев 1934 – Обсуждение фильма «Чапаев». 29.11.1934 // ОР ИМЛИ. Ф. 52. Оп. 1. Ед. хр. 220.

Чапаев 1937 – Монтажный лист к немой кинокартине «Чапаев». [Л.], 1937.

Четунова 1938 – Четунова Н. Горький и социалистическая эстетика // Литературный критик. 1938. № 6. С. 11–40.

Чирков 1936 – Чирков Б. Разговоры за чайным столом // Искусство кино. 1936. № 2. С. 11.

Чирков 1938 — Чирков А. Образ в кинофильме // Искусство и жизнь. 1938. № 11–12. С. 51–53.

Читатель 1937 – Читатель о советской литературе // Литературное обозрение. 1937. № 19–20. С. 63–74.

Чичерин 2019 – Чичерин А. «Большие» и «маленькие» // Чичерин А. Конструктивизм воскрешения. Декларации, конструэмы, поэзия, мемуары / Сост., статья, коммент. А. Гончаренко. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2019. С. 91–96.

Шанов 1932 – Шанов Г. Германская «художественная» фотография // Пролетарское фото. 1932. № 11. С. 53–55.

Шатов 1935 – Шатов Л. Сценарий и фильм «Пышка» // Советское кино. 1935. № 1. С. 43–47.

Шершеневич 1928 – Шершеневич В. Руководство, как стать сценаристом // Советский экран. 1928. № 44. С. 6.

Шильникова 2011 – Шильникова О. Литературно-художественный журнал как «большая литературная форма»: теоретико-прагматическая концепция русских формалистов // Вестник ВолГУ. Серия 8. Литературоведение. Журналистика. 2011. № 10. С. 65–72.

Шкловский 1930 – Шкловский В. Рукавица за поясом // Кино и жизнь. 1930. № 7. С. 11.

Шкловский 1935 – Шкловский В. О кино и о литературе // Знамя. 1935. № 5. С. 204–208.

Шкловский 1938 – Шкловский В. О новых путях кино // Знамя. 1938. № 3. С. 264–271.

Шкловский 1990 – Шкловский В. Журнал как литературная форма // Шкловский В. Гамбургский счет: статьи – воспоминания – эссе (1914–1933). М.: Сов. писатель, 1990. С. 384–387.

Шклярович 1933 – Шклярович А. Что такое «предварительный период» // Советское кино. 1933. №7. С. 27–30.

Шмидт 1929 – Шмидт П. Кино и биология // Кино и культура. 1929. № 2. С. 25–27.

Шнейдер 1934 — Шнейдер М. Авторский сценарий // Советское кино. 1934. № 7. С. 6–16.

Шнейдер 1934 – Шнейдер М. Лирическое отступление // На литературном посту. 1928. № 22. С. 45–48.

Шумский 1932 – Шумский В. Историко-оборонная фильма // Пролетарское кино. 1932. № 8. С. 17–22.

Шумяцкий 1935а – Шумяцкий Б. Кинематография миллионов. М., 1935.

Шумяцкий 1935б – Шумяцкий Б. Пути мастерства. М.: Кинофотоиздат, 1935.

Эйзенштейн 1929 – Эйзенштейн С. Перспективы // Искусство. 1929. № 1–2. С. 116–122.

Эйзенштейн 1964 – Эйзенштейн С. Будущее советского кино // Эйзенштейн. Избранные произведения: В 6 т. Т. 5. М.: Искусство, 1964. С. 29–31.

Эйхенбаум 1936 – Эйхенбаум Б. «Женитьба» Гоголя на экране // Искусство кино. 1936. № 3. С. 24–25.

Экк 1935 — Экк А. «Книга сценариев» // Звезда. 1935. № 12. С. 247–249.

Экк 1936 — Экк А. Рецензия на книгу «Лицо советского киноактера» // Литературный современник. 1936. № 2. С. 219.

Эльсберг 1936 – Эльсберг Я. «Чапаев» и советское искусство // Знамя. 1936. № 3. С. 225–244.

Эрмлер 1932 – Эрмлер Ф. Юткевич С. Встречный. Отрывки из сценария звуковой картины // Пролетарское кино. 1932. № 13–14. С. 14–26.

Эсбург 1936 – Эсбург С. О жанре, заслуживающем уважение // Искусство кино. 1936. № 2. С. 50–52.

Эстетика 1934 – «Эстетика Гегеля» // Литературный критик. 1934. № 10. С. 3–7.

Юков 1927 — Юков К. Идеологический центр мещанства // На литературном посту. 1927. № 24. С. 71–78.

Юков 1932 — Юков К. Творчество Горького на экран! // Пролетарское кино. 1932. № 17–18. С. 1–18.

Юков 1935а – Юков К. Активно организующая роль критики // Советское кино. 1935. № 1. С. 13–15.

Юков 1935б — Юков К. Кино как синтетическое искусство // Кино. 1935. № 9. С. 3.

Юков 1936 – Юков К. Новый Лаокоон // Искусство кино. 1936. № 4. С. 3.

Юренев 1964а — Юренев Р. Советская кинокомедия. М.: Наука, 1964.

Юренев 1964б – Юренев Р. Эйзенштейн // Эйзенштейн С. М. Избр. произведения: В 6 т. Т. 1. М.: Искусство, 1964. С. 25–68.

Юренев 2007 — Юренев Р. В оправдание этой жизни. М.: Материк, 2007.

Юрчак 2014 — Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

Яворский 1933 – Яворский Е. Проектировка художественных фильм // Советское кино. 1933. № 7. С. 41–45.

Яковлев 1999 – Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917–1953 / Под ред. А. Яковлева. М.: Международный фонд «Демократия», 1999.

Ямпольский 2015 – Ямпольский М. Из хаоса. СПб.: Сеанс, 2015.

Янгиров 2011 – Янгиров Р. Другое кино: Статьи по истории отечественного кино первой трети XX века. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Cavendish 2013 – Cavendish P. The men with the movie camera: the poetics of visual style in Soviet avant-garde cinema of the 1920s. New York: Berghahn Books, 2013.

Gillespie 2000 — Gillespie D. Early Soviet Cinema. London: Wallflower, 2000.

Hamilton 2016 – Hamilton G. The World of Failing Machines: Speculative Realism and Literature. Winchester; Washington: ZeroBooks, 2016.

Hutchings 2005 – Russian and Soviet Film Adaptations of Literature, 1900–2001 / (Ed.) Stephen Hutchings and Anat Vernitski. London, New York: Taylor & Francis e-Library, 2005.

Kenez 2001 – Kenez P. Cinema and Soviet Society: From the Revolution to the Death of Stalin. New York: I. B. Tauris, 2001.

Mallarmé 1895 — Mallarmé S. Le Livre, Instrument Spirituel. URL: https://fr.wikisource.org/wiki/Variations_sur_un_sujet/Le_Livre,_Instrument_spirituel (дата обращения 05.08.2023).

Morton 2013 – Morton T. Hyperobjects: Philosophy and Ecology after the End of the World. Minneapolis; London: The University of Minnesota Press, 2013.

Motron 2012 – Motron T. An Object-Oriented Defense of Poetry // New Literary History. 2012. № 2. P. 205–224.

Youngblood 2005 – Youngblood D. J. The return of the native: Yakov Protazanov and Soviet cinema // Inside the Film Factory / Ed. Richard Taylor, Ian Christie. Taylor & Francis e-Library, 2005.

Список первых публикаций

Грех литературщины: взаимодействие кино и литературы в переходе от модернизма к соцреализму в 1920–1930‐х годах // Историческая и социально-образовательная мысль. 2016. Т. 8. № 5/1. С. 150–155.

Звуковая фильма и становление советского литературоцентризма // Транслит. 2017. № 20. С. 47–54.

Горький и кино: наставник искусств в системе советского литературоцентризма 1930‐х годов // Ученые записки Крымского федерального ун-та им. В. И. Вернадского. Филологические науки. 2017. Т. 69. № 1. С. 68–80.

Круги литературоцентризма в советском кино 1930-х. Консультанты, худотделы, цензоры // Вестник Адыгейского государственного университета. 2018. № 212. С. 197–202.

Фильм братьев Васильевых «Чапаев» как произведение социалистического реализма: по материалам обсуждения 29 ноября 1934 г. // Россия и современный мир. 2018. № 100. С. 174–180.

Институт критики искусств в СССР 1930‐х годов // Художественное образование и наука. 2018. № 16. С. 112–116.

Фотография – метафора безыдейности искусств в соцреалистической критике 1930-х // Новое литературное обозрение. 2018. № 152. С. 159–173.

Глаза партии. Одно обсуждение фильма «Чапаев» в 1934 году // Киноведческие записки. 2018. № 111. С. 503–515.

Между идеологией и литературой: споры о сценарии в СССР 1930‐х годов // Вестник ВГИК. 2019. № 39. С. 15–23.

Фильмография

Александр Невский (1938, Сергей Эйзенштейн)

Арсенал (1928, Александр Довженко)

Аэлита (1924, Яков Протазанов)

Аэроград (1935, Александр Довженко)

Броненосец «Потемкин» (1925, Сергей Эйзенштейн)

В шесть часов вечера после войны (1944, Иван Пырьев)

Великий гражданин (1939, Фридрих Эрмлер)

Великий утешитель (1933, Лев Кулешов)

Возвращение Максима (1936, Григорий Козинцев, Леонид Трауберг)

Возвращение Нейтана Беккера (1932, Рашель Мильман-Кример, Борис Шпис)

Волга-Волга (1938, Григорий Александров)

Волочаевские дни (1938, Георгий Васильев, Сергей Васильев)

Вратарь (1936, Сергей Тимошенко)

Встречный (1932, Фридрих Эрмлер)

Выборгская сторона (1938, Григорий Козинцев, Леонид Трауберг)

Гармонь (1934, Игорь Савченко)

Гибель сенсации (1935, Александр Андриевский)

Голубой ангел (1930, Джозеф фон Штернберг)

Горячие денечки (1935, Александр Зархи, Иосиф Хейфиц)

Гроза (1933, Владимир Петров)

Девушка с характером (1939, Константин Юдин)

Дезертир (1933, Всеволод Пудовкин)

Депутат Балтики (1936, Александр Зархи, Иосиф Хейфиц)

Детство Горького (1938, Марк Донской)

Друзья (1938, Лео Арнштам, Виктор Эйсымонт)

Дубровский (1936, Александр Ивановский)

Еврейское счастье (1925, Александр Грановский)

Женитьба (1937, Эраст Гарин, Хеся Локшина)

Жизнь в цитадели (1947, Герберт Раппапорт)

Заключенные (1936, Евгений Червяков)

Закон жизни (1940, Борис Иванов, Александр Столпнер)

Золотое озеро (1935, Владимир Шнейдеров)

Иван (1932, Александр Довженко)

Изящная жизнь (1932, Борис Юрцев)

Интриган (1935, Яков Уринов)

Иудушка Головлев (1933, Александр Ивановский)

Кендлиляр (1939, Самед Марданов)

Колыбельная (1936, Дзига Вертов)

Комсомольск (1938, Сергей Герасимов)

Конвейер смерти (1933, Иван Пырьев)

Космический рейс (1935, Василий Журавлев)

Крестьяне (1935, Фридрих Эрмлер)

Ленин в Октябре (1938, Михаил Ромм)

Летчики (1935, Юлий Райзман)

Лунный камень (1935, Адольф Минкин, Игорь Сорохтин)

Любовь и ненависть (1935, Альберт Гендельштейн)

М: История убийцы (1931, Фриц Ланг)

Маленький солдат (1960, Жан-Люк Годар)

Марионетки (1934, Порфирий Подобед, Яков Протазанов)

Маска (1938, Сергей Сплошнов)

Мать (1926, Всеволод Пудовкин)

Машенька (1942, Юлий Райзман)

Моя родина (1933, Александр Зархи, Иосиф Хейфиц)

Музыкальная история (1940, Александр Ивановский, Герберт Раппапорт)

Мы из Кронштадта (1936, Ефим Дзиган)

На Западном фронте без перемен (1930, Льюис Майлстоун)

Новые времена (1936, Чарли Чаплин)

Новый Гулливер (1935, Александр Птушко)

О странностях любви (1935, Яков Протазанов)

Огни большого города (1931, Чарли Чаплин)

Одна (1931, Григорий Козинцев, Леонид Трауберг)

Однажды летом (1936, Игорь Ильинский, Ханан Шмаин)

Окраина (1933, Борис Барнет)

Октябрь (1928, Сергей Эйзенштейн)

Партийный билет (1936, Иван Пырьев)

Певец джаза (1927, Алан Кросленд)

Пепо (1935, Амо Бек-Назаров)

Петр I (1937, Владимир Петров)

План великих работ (1930, Абрам Роом)

По закону (1926, Лев Кулешов)

По щучьему велению (1938, Александр Роу)

Поручик Киже (1934, Александр Файнциммер)

Последний табор (1935, Моисей Голдблат, Евгений Шнейдер)

Потомок Чингисхана (1928, Всеволод Пудовкин)

Профессор Мамлок (1938, Адольф Минкин, Герберт Раппапорт)

Путевка в жизнь (1931, Николай Экк)

Рваные башмачки (1933, Маргарита Барская)

Свинарка и пастух (1941, Иван Пырьев)

Семья Оппенгейм (1938, Григорий Рошаль)

Сердца четырех (1941, Константин Юдин)

Сибиряки (1940, Лев Кулешов)

Совершеннолетие (1935, Борис Шрейбер)

Старое и новое (1929, Сергей Эйзенштейн)

Стачка (1924, Сергей Эйзенштейн)

Стожары (1939, Иван Кавалеридзе)

Строгий юноша (1935, Абрам Роом)

Три песни о Ленине (1935, Дзига Вертов)

Уродцы (1932, Тодд Браунинг)

Учитель (1939, Сергей Герасимов)

Федька (1936, Николай Лебедев)

Чапаев (1934, Георгий Васильев, Сергей Васильев)

Частная жизнь Петра Виноградова (1934, Александр Мачерет)

Человек с киноаппаратом (1929, Дзига Вертов)

Черная пасть (1935, Александр Разумный)

Чудесница (1936, Александр Медведкин)

Шинель (1926, Григорий Козинцев, Леонид Трауберг)

Щорс (1939, Александр Довженко)

Юность Максима (1934, Григорий Козинцев, Леонид Трауберг)

Я люблю (1936, Леонид Луков)

Список сокращений

Агитпроп – Отдел агитации и пропаганды при ЦК ВКП(б)

АППО – Отдел агитации, пропаганды и печати при ЦК ВКП(б)

АРРК – Ассоциация работников революционной кинематографии

ВАПП – Всероссийская ассоциация пролетарских писателей

ВГИК – Всесоюзный государственный институт кинематографии

ГИК – Государственный институт кинематографии с 1930 по 1938 год

ВКП(б) – Всесоюзная Коммунистическая партия (большевиков)

Всероскомдрам – Всероссийское общество композиторов и драматических писателей

ВСНХ – Высший совет народного хозяйства

Главискусство – Главное управление по делам художественной литературы и искусства 1928–1933

ГРК – Главный комитет по контролю за репертуаром при Народном комиссариате по просвещению РСФСР

ГУКФ – Государственное управление кинофотопромышленности

КДИ – Комитет по делам искусств

Киносовещание 1928 года – Всесоюзное партийное совещание по кинематографии при ЦК ВКП(б) 15–21 марта 1928 года

ЛЕФ – Левый фронт искусств

ЛОКАФ – Литературное объединение Красной армии и флота

МАПП – Московская ассоциация пролетарских писателей

НЛО – Новое литературное обозрение

ОДСК – Общество друзей советской кинематографии

ОЗПКФ – Общество за пролетарское кино и фото

ОР ИМЛИ – Отдел рукописей Института мировой литературы им. А. М. Горького Российской академии наук

РАБИС – Союз работников искусств

РАПП – Российская ассоциация пролетарских писателей

РГАЛИ – Российский государственный архив литературы и искусств

РКИ – Рабоче-крестьянская инспекция

РККА – Рабоче-крестьянская Красная армия

СНК – Совет народных комиссаров

ССП – Союз советских писателей

СССР – Союз Советских Социалистических Республик

Съезд ССП – Первый Всесоюзный съезд советских писателей 17 августа – 1 сентября 1934 года

ФЭКС – Фабрика эксцентрического актера

Александр Гончаренко

ТЕКСТОЦЕНТРИЗМ В КИНОКРИТИКЕ ПРЕДВОЕННОГО СССР

Дизайнер обложки Д. Черногаев

Редактор Я. Левченко

Корректор О. Пономарёв

Верстка Д. Макаровский

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229-91-03

e-mail: real@nlobooks.ru

сайт: nlobooks.ru

Присоединяйтесь к нам в социальных сетях:

Телеграм

VK

Яндекс.Дзен

Youtube

Новое литературное обозрение

1

Внесен Минюстом в реестр иноагентов.

Content

Александр Гончаренко
Текстоцентризм в кинокритике предвоенного СССР

Введение. Да кто такой этот ваш текстоцентризм?!

Гиперобъект в расфокусе. Вопросы методологии

От ликбез-графоманов к инженерам душ. Историко-культурные особенности

Каждое слово – как если завтра война. Хронология

I. Статус писателя и литературы в культуре СССР

Текстопочитание по заветам Гегеля

Литературоцентризм в лицах: Горький и Пушкин

Вожди и их учение – основа советской эстетики

II. Сценарий и писатель в кинопроцессе

«Литература – в кино!» Лозунг 1925 года повторяли до конца 1930-х

Конфликт интересов сценариста, режиссера и актеров

Текстократия: консультанты, худотделы, цензоры

Институт периодики в системе контроля искусств

Кино – в печать! Инструменты текстоцентризма в кино

III. Теоретические споры о кино как медиа

Специфика кино – штамп теоретических дискуссий

Трудности перевода: как и что можно экранизировать?

«Сценарий – это заснятая, но не проявленная пленка»

Звук подчинил кино слову

Фотография – метафора безыдейности искусств

IV. Ответ кино. Почему в соцреалистических фильмах не верили письменному слову?

Сталин против архивных крыс

Смысл слов определяет контекст или наоборот?

Тексты в подполье и на листовках

Башня из словесной кости

Любовная лодка разбилась о текст

Сны усталости и писем

Список цитируемой литературы

Список первых публикаций

Фильмография

Список сокращений

1