Лана Барсукова

Ничего, кроме личного

© Барсукова С., 2022

© Оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Пролог

За год до основных событий

Осень была капризна, как избалованный ребенок. Погода менялась по десять раз на день. С утра осень милостиво соглашалась погреться в лучах уставшего и выдохнувшегося за лето солнца, но уже к обеду капризно надувала губки и закутывалась в шаль облаков. Под вечер и вовсе впадала в истеричные рыдания, забивая в крыши домов водяные гвозди.

Тихон Ерофеевич, чиновник федерального ведомства, не любил осень. Он подозревал, что поэты просто оригинальничают, восхваляя в багрец и золото одетые леса. Леса вдали, а вблизи раскисшая грязь и лужи. И чтобы в них не наступить, нужно внимательно смотреть под ноги. Не до багреца.

Вот и сегодня нужно пересечься с одним человечком.

В кафе звать не хотелось. Там, конечно, тепло и сухо, но ведь надо о чем-то говорить. А что можно обсуждать с человеком, который величиной с горошину? Мелкий предприниматель, погрязший в неудачах, не способен поддерживать светскую беседу. Его тянет поделиться проблемами, озвучить хронику битвы за выживание. Это как-то бестактно с его стороны. Особенно в такую погоду.

Пригласить к себе в кабинет – даже не обсуждалось. Их тандем не для публичного пространства. Тихон Ерофеевич периодически использовал мелкого предпринимателя Антона Петухова для своих схем, которые предпочитал хранить в секрете.

Чиновник был человеком неленивым и неглупым, а потому умел творчески обрабатывать возможности, связанные с потоком федеральных денег. Свое положение в должностной иерархии Тихон Ерофеевич определял как слишком ничтожное, чтобы определять русла денежных рек, но довольно приемлемое, чтобы стоять рядом и купаться в их брызгах. Словом, он был забрызган бюджетными деньгами по самые уши.

Вот и на этот раз Антон Петухов предоставил мелкие услуги, позволив использовать свою фирму как прокладку в сложной схеме. Предстояло с ним рассчитаться. Деньги небольшие, но банковским переводом не отправить. Только лично в руки, чтобы не оставлять следов.

Тихон Ерофеевич решил назначить встречу в лесопарке на окраине Москвы. Он собирался навестить сестру, давно зазывающую к себе на дачу. Как раз по дороге получится. Свернет с трассы, немного углубится в лесопарк и отдаст деньги. И место укромное, и беседовать не придется. Можно вообще из машины не выходить, через опущенное стекло деньги передать. Похвалив себя за идеальный план, он позвонил:

– Антон, привет!

– Добрый день, Тихон Ерофеевич. – Голос предпринимателя всегда звучал немного понуро.

– Я, как волшебник, могу сделать его еще добрее.

– Простите, не понял.

«Вот потому ты сопли на кулак и мотаешь, что соображаешь медленно», – усмехнулся Тихон Ерофеевич.

– Готов с тобой сегодня расплатиться. В смысле денег.

– Ух, это очень хорошо. У меня как раз у дочери завтра день рождения, она смешная, коляску для куклы хочет.

«Кому это интересно? И вообще зачем плодиться, если нет денег даже на коляску?» – скривился чиновник.

– Слушай сюда! – властно сказал он. – В восемь вечера я буду ждать тебя недалеко от кольцевой трассы, сверну там в сторону Лосиного острова. Короче, подъезжай по МКАДу до съезда в сторону лесопарка, там встретимся. Только не опаздывай, у меня еще дел полно.

Собеседник молчал.

– Ты понял? – уточнил Тихон Ерофеевич.

– А может вы к какой-нибудь станции метро подъедете? – неуверенно предложил Антон.

«Блин! У него машины, что ли, нет?» – презрительно заподозрил чиновник.

– Нет, мне неудобно это. Я же сказал, поеду на север по МКАДу. Какие там станции метро? Короче, мы можем в другой день, если ты никак.

– Нет, я доберусь. У дочки же день рождения…

– Тогда все! Жду! – И короткие гудки.

Антон Петухов потер нелепо свисающий нос, придающий ему уныло-печальный вид, и полез в гугл-карты. Он разобрался с маршрутом, прикинул, сколько может стоить такси, и пошел искать резиновые сапоги.

– Лена, ты не помнишь, где у нас сапоги лежат? – крикнул он в сторону кухни.

– Какие сапоги? – донеслось в ответ.

– Резиновые.

– На балконе, кажется. А зачем тебе?

– Нужно.

– Тогда ищи. – Лена зашла в комнату. – Застеклили бы балкон, так полочки какие прибили бы, разложили бы все в порядке. А так там черт ногу сломит.

Антон понял, что это намек. На благоустройство балкона не было денег. Точнее они были, но каждый раз какая-то другая трата оказывалась актуальнее. Балкон терпеливо ждал своего часа.

Из тепла комнаты Антон шагнул под дождь и начал рыться в домашнем хламе. Балкон напоминал изолятор для вещей перед их отправкой на свалку. Он шарил рукой в поисках гладкой поверхности и думал о том, что в детстве его резиновые сапоги всю осень стояли у порога. Они были такой же приметой осени, как запах мандаринов на Новый год. Теперь резиновые сапоги выручают лишь изредка. Да и мандарины уже не так пахнут.

Сапоги нашлись, настроение поднялось. А может и хорошо, что Тихон Ерофеевич его вытащил? Лес, дождь, грязь, а ему все нипочем. Он идет в сапогах за деньгами!

Завтра они с дочкой пойдут выбирать коляску для куклы. Любую. Он так и скажет: «Выбирай любую». Ему не придется загораживать спиной дорогие модели. Он просто отойдет в сторону и насладится моментом отцовской щедрости.

Жена Лена всплеснет руками и отругает их за дорогую коляску. Но лучше, когда жена ругает за мотовство, чем молчит из жалости.

Антон прокручивал в голове завтрашние сцены, бодро шагая в сторону лесопарка.

Позади остались метро и переполненная маршрутка. Предстояло углубиться в лес, чтобы срезать путь до места встречи с Тихоном Ерофеевичем.

Антон избегал давать оценку тому, чем с его помощью занимается федеральный чиновник. Себя он успокаивал тем, что он мелкая сошка, крошечный винтик странной экономической системы, которую можно считать русским чудом. Вроде бы власти воруют, но люди не в обиде. И вообще, размышления на эту тему он пресекал как бесплодные, печальные и опасные.

«Все так живут», – думал он, поскальзываясь на мокрой грязи.

Вдали показался контур машины, застывшей в ожидании. Антон заторопился. Будучи внутренне интеллигентным человеком, он стеснялся опаздывать.

– Добрый вечер. – Он постучал в окошко автомобиля.

Тихон Ерофеевич опустил стекло и оттуда дохнуло теплым воздухом с едва уловимой ноткой цитрусового аромата. Тихо звучала незнакомая музыка.

Антон многое бы отдал, чтобы посидеть в таком салоне. Его машина переживала очередную реанимацию в автомастерской, но даже при благоприятном исходе его старенький «Форд» был полон других запахов и других ощущений.

Тихон Ерофеевич хотел выйти и даже приоткрыл дверцу, но, взглянув под ноги, передумал. Месить грязь не хотелось. В багрец и золото одетые леса, говорите? Темно и сыро. Мерзко, одним словом. Его лицо отразило всю эту гамму чувств и усилием воли вернулось к выражению доброжелательного покровительства.

– Вот, Антон, заслужил. Что причитается, то твое, я слово держу. – И он протянул пачку денег.

Антон протянул руку, заметил, что она вся мокрая, попытался вытереть о куртку, но по ней тоже стекала вода.

В голове Тихона Ерофеевича мелькнула шальная мысль: «Может подвезти бедолагу? До какого-нибудь метро подбросить…» Но он представил себе, как запотеют стекла от мокрой одежды и сколько грязи останется на ковриках в салоне, и решительно прогнал эту бредовую мысль.

Однако Тихон Ерофеевич был человеком, не лишенным сострадания к ближнему. Порылся в бардачке и достал пакет. Засунул туда деньги и протянул Антону.

– Держи! Чтоб не намокли!

– Спасибо, Тихон Ерофеевич, – с чувством сказал Петухов. – Простите, что заставил вас ждать.

– Пустяки. Ну, бывай!

Машина зарычала благородным басом и, светясь красными улыбками задних фар, плавно тронулась с места. Ее путь лежал в Подмосковье, где уже топилась баня и сестра накрывала на стол. Где пахло очередным кулинарным шедевром. Где было тепло, сухо, вкусно, весело и расслабленно. Чиновник, рассчитавшись с Антоном, поставил точку в очередной сложной схеме и мог позволить себе немного отдохнуть.

Антон двинулся в обратный путь.

Идти с деньгами оказалось легче. Ноги тверже стояли на земле. Антон реже поскальзывался и чаще смотрел не в грязь, а в небо. Оно было таким же черным, но отличалось кардинально. Это была разница черного платья Шанель и черного халата уборщицы. Антон размышлял о таинстве цвета, когда его окликнули.

До конечной остановки маршруток оставалось совсем немного. Буквально еще один изгиб лесной дорожки. Троих парней, двигающихся по боковой тропинке, он принял за заплутавших пассажиров. Парни скользили по грязи и отчаянно матерились.

Когда они подошли ближе, стало ясно, что держать равновесие им мешает алкоголь. Он был в крови, а дополнительные дозы ждали своего часа в оттопыренных бутылками карманах.

Парни остановились полукругом и без предисловий спросили:

– Мужик, ты че борзый?

Антон подумал, что какую-то начальную фразу они явно пропустили. Не с того начали.

Парни так не думали.

– А че тут такое? – Один, весь какой-то верткий и крученый, примерился к пакету в руках Антона. – Хавчик? Поделишься?

Парни загоготали. У Антона стало жарко и тесно под курткой. Он стал поспешно прятать пакет в карман, но было поздно.

– Парни, он, по ходу, жадина, – продолжал кривляться верткий. – Он сам не отдаст, ему помочь надо. – И совсем другим голосом добавил: – Делись, сука.

Даже сквозь полумрак Антон заметил, как изменились их лица. Озорной кураж сменился озлобленностью, остервенелостью.

Тот, что стоял сбоку, дернул Антона за воротник, словно пробуя на прочность его куртку. Рефлекторно Антон ударил по руке. Этот жест сыграл роль спускового крючка. Завязалась драка.

На стороне Антона было преимущество в ловкости, восходящей к трезвости, и животная готовность драться за свой пакет до последнего. Но парней было трое, и, что хуже, алкоголь лишал их страха, освобождал от здравого смысла.

В какой-то момент тот самый юркий, исчез из поля зрения и только пыхтение за спиной заставило Антона обернуться. Смазано, даже не зрением, а каким-то наитием Антон понял, что на его голову опускается бутылка. Свист рассекаемого воздуха, горячая волна, смывшая все чувства, и полная тишина. Покой.

Когда Антон очнулся, дождь уже стих. Это была единственная хорошая новость. Остальные – так себе. Пакет с деньгами исчез. Из головы сочилась кровь и сильно мутило.

На подкашивающихся ногах Антон добрался до остановки маршрутки. Окровавленный, вывалянный в грязи, он не вызывал сострадания, лишь брезгливость и презрение. И только когда он упал, некрасиво размазывая слезы, милостивые соотечественники вызвали «Скорую помощь».

Так бесславно завершилось для предпринимателя Антона Петухова коммерческое сотрудничество с Тихоном Ерофеевичем.

Ни один из них – ни летящий в шикарной машине по Рублевскому шоссе Тихон Ерофеевич, ни лежащий на больничной койке Антон Петухов – не знал в тот день, что главная их сделка впереди. И ставка в ней будет куда крупнее.

Тихон Ерофеевич

У Тихона Ерофеевича были все данные сделать блестящую карьеру. Помимо ума и упорства он обладал редким даром подстраиваться под собеседника. Этому он научился не на курсах личностного роста, к которым питал брезгливую неприязнь. Так распорядилась природа. Тихон Ерофеевич был прирожденным хамелеоном, что проявилось раньше, чем он узнал это слово.

Правда, в отличие от глупого хамелеона, Тихон с детства питал слабость к иерархии. Его физиология имела свойство блаженствовать, когда он соглашался с теми, кто стоял на социальной лестнице выше его. Хоть на ступеньку, но повыше. По отношению к таким людям кивать, улыбаться и сигналить всеми изгибами тела о своем безоговорочном восхищении было не то чтобы не затруднительно, а приятно. Он доставлял вышестоящему собеседнику удовольствие, не напрягаясь, не насилуя себя, а лишь плывя по течению собственных душевных позывов.

Однако те, кто по каким-то причинам оказались ниже, знали, что Тихон может быть резким, порой дерзким и почти всегда грубым. Можно сказать, что Тихон был хамелеоном, но усовершенствованным, генно-модифицированным: у него мимикрировала только спинка, которую видели те, кто сидел на древе жизни на верхних ветках. Остальным же доставался неприглядный и однообразный вид его брюшка, окрашенного в тот редкий цвет, который не имеет названия в русском языке. И лишь поэтичные японцы, различающие сотни цветовых оттенков, назвали бы его цветом равнодушия, переходящего в презрение.

Можно лишь догадываться о причинах такой странной селективности и избирательной любезности. Возможно, в лабиринтах нейронных сетей у Тихона выстраивались сложные цепочки смыслов, типа того, что раз человек чего-то достиг, значит, не дурак, соответственно, он глаголет истину, внимай и благодари за доставленное удовольствие. Или, наоборот, рассуждения лузера не заслуживают внимания, раз он собственной жизнью доказал свою глупость. Но этот сложный мыслительный процесс пролетал так скоротечно, что Тихон не успевал его зафиксировать и потому искренне считал, что один человек вызывает у него неотвратимые позывы согласиться с ним, а другой безотчетно противен. Словом, Тихон не изводил себя сложными вопросами, а лишь поступал так, как ему велела его природа.

С детства он с удовольствием подчинялся воле учителей, испытывая радость от чувства единения с высшей волей. Так же восторженно он внимал словам начальников всех калибров, под руководством которых пролегал его путь наверх. Начальники хвалили его и продвигали со словами: «Очень приятный молодой человек. К тому же специалист неплохой». Правда, потом, оказавшись в его подчинении, недоуменно пожимали плечами и сетовали: «Как подменили мужика, будто с цепи сорвался».

Тихон Ерофеевич действительно сорвался с цепи. Он несся вперед и выше, предвкушая тот сладкий миг, когда вручит цепь от своего ошейника еще более высокому начальнику. И тот уже стоял, протягивал руки, ослепленный радужными переливами спинки ручного хамелеона. На каждой новой ступени карьерной лестницы Тихон заливался застенчивым смехом полного и безоговорочного согласия.

К сорока годам Тихон Ерофеевич достиг вполне весомого положения в обществе. Используя строительные аналогии, можно сказать, что он достиг нижних ступеней самого высокого этажа чиновничьей башни, откуда проглядывали небеса верховной власти, а люди внизу казались маленькими муравьями, упорно строившими свои смешные жилища. Тихон иногда разорял эти муравейники своими решениями, но без злобы. Просто интересно было посмотреть, как начнут бегать муравьи, спасая свое жалкое имущество. Но вообще-то муравьи его не интересовали. Тихон питал слабость к людям бизнеса.

Только в страшном сне он мог бы поменяться с ними местами. Предприниматели напоминали ему волков, которых ноги кормят. Себя же Тихон Ерофеевич считал волкодавом. То есть почти волком, но доминантного, исключительного положения. Ему всегда была гарантирована полная миска еды, и если идти к ней неспешной походкой сытого зверя, то звяканье цепи почти не слышно.

Тихон давно понял, что предприниматель – фигура несамостоятельная. Все, что у него есть, всего лишь деньги. И что? Деньги, как любил говорить Тихон, это «вообще ни о чем». Куда важнее тот, кто способен прорывать русла для денежных рек. Ключевая фигура – человек с киркой, на острие которой сияет печать. Взмахнул киркой, и разрешили устраивать казино. Потекли деньги по этому руслу. Но вот новый взмах властной кирки, и русло перегораживает дамба: тучный игорный бизнес отправлен в резервацию, в особо выделенные места. Такие противоречивые изгибы начальственной логики носили профилактический характер, чтобы помнили о важности тех, кто не покладая рук машет начальственной киркой.

Может, у тех, кто зарабатывает на «Ладу», бизнес как-то иначе устроен. Про эту шелупонь даже думать лень. Но применительно к крупному бизнесу у Тихона Ерофеевича сомнений не было. Предприниматели жались к его ногам, как слепые щенки. Только он мог «порешать вопросы», открывающие перед бизнесом заманчивые горизонты. Благодарность бизнесменов зачаровывала количеством нулей. Называть это пошлым словом «взятка» мог только тупой обыватель или обкуренный журналист, свихнувшийся на свободе слова. Тихон Ерофеевич слыл величайшим мастером «решать вопросы», поскольку всегда удовлетворял интересы заказчика, не вступая в прямой конфликт с законом. Кирка, на конце которой грозовой тучей темнела печать, в его руках была подобна ювелирному инструменту.

Он знал, что без его поддержки многие свободолюбивые и гордые бизнес-империи могли в одночасье превратиться в простую кучу денег. И чтобы такие кучи не захламляли деловые просторы, их быстренько вывезли бы в особые места под видом конфискованного имущества. Волки понимали это и потому преданно смотрели в глаза своему волкодаву, умирая от мысли, что в этом взгляде может полыхнуть ненависть, которую они питали к нему.

В узком кругу бизнесмены в бессильной злобе называли Тихона Ерофеевича «пидором», выражая тем самым свое неуважение к его нетрадиционной ориентации. Хотя понимали, что плюют против ветра. Даже тут Тихон сделал их, заблаговременно вписавшись в модный тренд исключительности. Все гадали, как это помогло ему сделать карьеру, но точными сведениями никто не располагал. Нехватку фактов, как водится, компенсировали домыслами. Достоверно было известно лишь то, что Тихон Ерофеевич ни разу не был женат.

Вспоминали случай, как на одном экономическом форуме благодарный банкир уговорил своего благодетеля заехать в Дом рыбака. Тихон согласился. Но к рыбалке, как водится, прилагалась баня, а к бане проститутки. Тихон выскочил, как ошпаренный. Сколько потом хлебосольный банкир ни оправдывался, называя девушек массажистками, Тихон его не простил. Вскоре банк был санирован. Впрочем, может, это простое совпадение. Однако никто не хотел проверять, совпадение ли это, и впредь никаких массажисток Тихону Ерофеевичу не предлагали.

Единственная женщина, которую Тихон Ерофеевич иногда брал с собой на светские мероприятия, была его сестра Ольга. Пара смотрелась странно, и непосвященные недоуменно разглядывали их. Среднего роста сорокалетний мужчина в безупречной физической форме и рядом она, полноватая немолодая женщина, повисшая на его руке. Не красавица, но и не чудовище. Одета без лоска, но дорого. Ни с кем не общается, но внимательно рассматривает присутствующих.

И пока непосвященные пялились, недоуменно сводя вместе его дорогой костюм и ее уплывшую в молодость талию, умные и знающие люди наперегонки подбегали к странной паре, чтобы засвидетельствовать почтение. Целовали ручку и отвешивали комплимент спутнице Тихона Ерофеевича. Она щурилась, тихо смеялась низким голосом и говорила неизменное: «Да будет вам». В ее глазах читалось: «Прогиб засчитан, вольно». После чего посетитель светского мероприятия облегченно выпивал шампанское и с чувством выполненного долга уходил домой. Главное было сделано. В определенных кругах знали, что Ольга Петровна является фигурой весьма значительной. Это единственная женщина, имеющая влияние на Тихона Ерофеевича.

Ольга

У каждой женщины в жизни есть главный мужчина. У кого-то муж, у кого-то отец, у кого-то сын. У Ольги таким мужчиной был сводный брат Тиша. Все остальные – отец, муж и сын – присутствовали в ее судьбе, но не затмевали, а лишь оттеняли его достоинства.

Наверное, какой-нибудь дорогой психолог посчитал бы этот случай интересным и за очень солидный гонорар распутал бы историю отношений брата и сестры. Но Ольга на выстрел не подпускала к себе психологов, считая их всех без разбору шарлатанами. У нее хватало собственного ума, чтобы понять: отношение к брату основано на том, что она его сделала сама, собственными руками. Будучи женщиной рационального склада ума, она считала, что ценишь лишь то, во что вкладываешься. Самой крупной инвестицией в ее жизни был брат Тихон.

Когда его принесли из роддома, Оле исполнилось целых двенадцать лет. В этом возрасте девочки уже не хотят играть в кукол, даже в живых. Им интересны сверстники и мальчики постарше. Но Оля не пользовалась спросом на жестоком подростковом рынке романтических отношений. Вместо признаний в любви ей доставались смешки, почти всегда намекающие на ее полноту и неуклюжесть.

Девочке нужны глаза, в которых она видит себя принцессой. Обычно так на дочерей смотрят отцы: и на толстых, и на курносых, и на веснушчатых. Но проблема состояла в том, что Оля жила с отчимом. Когда-то ее мама решила, что пора сменить мужа. Маленькая Оля не поняла, чем новый дядя со странным именем Ерофей лучше старого папы, но ее никто не спрашивал. Отчим проявлял заботу об Оле весьма конкретно и, как ему казалось, конструктивно. При каждом удобном и неудобном случае он напоминал ей о пользе занятия спортом и призывал отказаться от сладкого. Даже записал ее в секцию бадминтона. С отчимом Оля вела партизанскую войну, пытаясь назло фашистам отморозить уши. Она прогуливала тренировки и всегда при Ерофее пила чай с пятью ложками сахара.

И тут в ее не самую радостную жизнь пришел брат. Оля влюбилась в него безоговорочно. Теплый, маленький, смешной и кривоногий, он состоял из сплошных достоинств. Тиша не мог над ней посмеяться. Не мог погнать на тренировку. Не мог отобрать сахар. Он вообще ничего не мог без нее. Все свободное время Оля проводила рядом с братом, переплавляя в любовь к нему все свои страхи и обиды на мир.

Деятельная натура Ольги выбрала Тишу своей мишенью. Она вообразила себя творцом, создающим лучший образец мужчины. Тихону предстояло стать эталонным экземпляром. Оля шлифовала его характер, затачивая Тишу под успех. Это была не просто дружба брата и сестры, но патронаж с ее стороны, опыт выведения лучшего парня на земле. Он будет не как зануда-отчим, и не как эти придурки, которые сопровождают ее прогулки с коляской криками: «Жирная бочка родила сыночка». Нет, он станет самым галантным и обаятельным. Но не просто так, а пользы ради.

Если другие мальчишки грубили учителю, щеголяя смелостью перед одноклассниками, то ее Тиша знал от умной Оли, что одноклассники с годами отвалятся, а оценки в аттестате останутся. Оля снабдила его верной навигационной системой, с помощью которой можно лететь к звездам. Но не к тем, что мерцают в ночи. Такие звезды не стоили усилий: путь дальний, а польза сомнительная. Нужны были вполне конкретные и осязаемые звезды в виде убедительной визитки и весомого счета в банке.

Оля была первой, кто узнал о нетрадиционной ориентации Тиши. Он признался ей в этом, пользуясь смягченной формулировкой «мне кажется». Мир рухнул, придавив своими обломками ее мечты о звездном брате. От досады Оля чуть было не крикнула: «Кажется? Креститься надо». Но подумала: а таким креститься можно? Удержала крик в себе, только боднула брата в плечо и ушла в свою комнату. Предстояло переварить эту новость.

При спокойном размышлении признание брата не показалось ей таким уж страшным. Оправившись от неожиданности, Оля разглядела новые перспективы. Порывшись в интернете, она с радостью открыла, что среди геев полно гениев. Тихон, конечно, не гений. Но, как выяснилось, что-то общее у него с гениями есть. Это не могло не радовать. Кроме того, на западе гейство уже давно никого не шокирует и даже тонизирует. Значит, рано или поздно каток прогресса проедет и по нашей улице. И пока изумленные натуралы будут копить злобу или призывать к толерантности, они с Тишей окажутся в пикантном сегменте людей, несущих похожий на радугу флаг нового времени.

«Они с Тишей». В этой фразе заключался еще один приятный бонус. Олю давно мучила тревога по поводу женщины, которая рано или поздно уведет у нее брата. В один миг тревога лопнула, как проткнутый шарик, наступила блаженная успокоенность.

Фигушки вам, дамы и мадамы, фрау и сеньориты. Даже забавно будет наблюдать за вашими обреченными на провал стараниями соблазнить Тишу и въехать на его загривке в рай. Ольга останется для него самой близкой, значимой женщиной на свете. Все останется как прежде. Ни одна стройная, длинноногая красотка не потеснит ее. Есть в этом какая-то высшая справедливость, ведь никто не сделал для Тихона так много, как Ольга. Его успех – это ее заслуга.

И хотя, конечно, с годами Тиша превратился в Тихона Ерофеевича, стал деловым и влиятельным, но по-прежнему самые серьезные вопросы он обсуждал с сестрой. Сначала в этом была необходимость, потом вошло в привычку. Без Ольги он не принимал ни одного важного решения, как верующий человек не начинает серьезное дело, не помолившись.

С годами Ольга еще сильнее располнела, но так естественно и даже благородно, будто само довольство жизнью распирало ее изнутри. Отчим, запрещающий есть сладкое, давно умер, и никто не мог омрачить ее рандеву с тортиком. Муж Михаил не имел на то прав. Сын тем более. Они жили в квартире, которую им подарил дядя Тихон, и прекрасно понимали, что этим они обязаны ей, Ольге.

Так толстая девочка Оля, искренне любившая брата Тишу, стала влиятельной женщиной, перед которой заискивали персонажи деловых хроник. Правда, она осталась толстой, но теперь Ольгу это ничуть не огорчало.

В добрый путь!

Тхон позвонил сестре в пятницу поздним вечером.

– Привет! Не поздно?

– Смотря для чего, – ответила Ольга. – Если спокойной ночи пожелать, то ты опоздал, я уже сплю.

Брат хохотнул.

– Слушай, мне бы завтра с тобой пересечься. Дело есть.

– Что за дело?

– Не по телефону.

– Ну раз не по телефону, приезжай завтра к нам. Мой благоверный плов собрался делать, курдючный жир купил. Ты же знаешь, что лучше Михаила плов делают только в Бухаре. Слушай, он говорит, что зашел на рынок, а там настоящий кишлак…

– Оль, мне бы спокойно поговорить, без лишних ушей, – прервал ее Тихон.

– Даже так? Что-то случилось? – напряглась Ольга.

– Нет, все хорошо, но хочу посоветоваться… Короче, не по телефону. Давай в парке погуляем, рядом с твоим домом. Я часам к трем подъеду, нормально? Обсудить кое-что хочу.

– Ну тогда до завтра. Надеюсь, от меня не будет нести бараньим жиром на всю округу.

– От тебя всегда несет только оптимизмом и разумностью. Мне завтра это очень понадобится. Пока. Спокойной ночи. – И длинные гудки.

Ольга призадумалась. Тихон не был склонен к комплиментам. Отсылка к ее оптимизму и разумности сулила серьезный разговор. Впрочем, чем выше была должность Тиши, тем реже он беспокоил ее по пустякам. Значит, надо хорошо выспаться.

Ольга начала считать слонов и примерно на сороковом заснула спокойным сном человека, уверенного в успехе предстоящего дела. Еще ни разу она не подводила брата. Не подведет и на этот раз.

Лето в этом году выступило с места в карьер. В июне установилась бескомпромиссная жара, и люди сбегали из квартир в парк. Пришлось договориться о встрече в задней части лесистого массива, где было мало посетителей, зато много кустов сирени. Воздух пропитался сиреневым ароматом, и весь мир казался восторженно-возвышенным.

Ольга радостно вбирала в себя аромат начала лета и наслаждалась гармоничностью бытия. Вот сейчас погуляет с братом, обсудит его дела, а потом вернется домой, где муж Михаил приготовил плов. Кухня была местом его священнодействия. Даже манная каша в его исполнении претендовала на медленную дегустацию. Отчасти в своей полноте Ольга винила мужа, потому что остановиться в поедании его шедевров было решительно невозможно.

Мужа Ольга считала тылом, а с Тихоном чувствовала себя на передовой. Оба мужчины были любимы и необходимы, но у каждого своя роль. Ольга умела четко определять суть отношений и функционал каждого персонажа, которого она впускала в свою жизнь. Муж был для души и тела, а Тихон для социального позиционирования. Один успокаивал, другой тонизировал. Муж призывал остановиться и уловить радость, растворенную в каждом мгновении. Брат гнал ее вперед в жизненной гонке, внушая презрение к лузерам.

Муж – эстет, философ, кулинар, но по профессии обычный инженер. Фирмы, в которых он работал, по очереди шли ко дну. Его карьерная траектория напоминала серпантин заячьих следов, убегающих от волка. Михаил был зайцем, который убегал от волчьего оскала рынка. Тихон, наоборот, вошел в рынок, как нож в масло. Он не просто зарабатывал деньги, а получал удовольствие от процесса нахождения ситуаций, чреватых обогащением.

Разительный контраст мужа и брата вовсе не отменял искренней привязанности Ольги к ним обоим. В каждом она видела неоспоримые достоинства, которые делали ее жизнь максимально комфортной. Такое разумное отношение к жизни Ольга считала залогом душевного равновесия, хорошего цвета лица и прочного материального положения.

Ольга увидела Тихона издалека и помахала ему рукой. Она с удовольствием отметила его подтянутую фигуру, немного щеголеватую осанку. Даже на расстоянии чувствовалось, что идет мужчина, у которого все в порядке.

Ольга сорвала соцветие сирени, хотелось запастись запахом надолго. Пока Тихон будет рассказывать ей о неведомой проблеме, запах сирени удержит Ольгу в радостном возбуждении. В этом состоянии ей хорошо думалось.

– Привет, сестренка. – Тихон поцеловал в щеку. – Я тебя от плова увел?

– Плов не убежит. У тебя что-то стряслось?

– Да нет. Все стабильно, то есть хорошо.

Прошли пару метров молча. Вопрос «Зачем звал?» был таким очевидным, что Ольга даже не стала его задавать. Просто ждала.

– Видишь ли, – начал Тихон, – наклевывается весьма симпатичное окно возможностей, и было бы жаль им не воспользоваться.

Ольга не любила, когда брат начинал издалека, а такая привычка за ним водилась.

– Давай без поэзии, Тиша.

– Какая уж тут поэзия? Грубая проза жизни. Можно даже сказать ее изнанка.

– А можно конкретнее? – Ольга понюхала сирень.

– Видишь ли, бывает так, что карман прохудился, туда завалился пятак, и никто этого не заметил. А пятак-то оказался ценным, антикварным. И кто подкладку вспорет, тому он и достанется. – Тихон задумчиво разглядывал парковые виды.

– Можно без твоих образных сравнений? Что за пятак? Чей карман прохудился?

– Узнаю сестру. Даже сирень не может настроить тебя на поэтический лад. – Тихон улыбнулся. – Ну тогда совсем конкретно: в одной области губернатор когда-то закурковал, то есть приберег некий объект, не выставил его на приватизационные торги. Для себя решил сберечь. Но неувязочка вышла. Пока готовил прокладочную фирму, чтобы от ее лица купить объект, нечаянно помер. Остался объект на балансе области. Новый губернатор сильно обрадовался и тоже решил на этом руки погреть, но тоже не успел. Не поделил чего-то с местным бизнесом, как-то жестко они схлестнулись. Бизнес сильно обиделся, и в итоге губера подставили. Разыграли, как по нотам, коррупционное дело. Сейчас, сама знаешь, это модная тема. Все как положено, со спецназом, с мордой в грязь. Короче, губернатор присел лет на восемь, а объект-то остался. И сильно он в цене подрос, прямо как тот антикварный пятак.

– Ты его себе хочешь взять? – Ольга определила самую суть проблемы.

– Хочу, сестренка, очень хочу. Надоело мне по мелочи, как курочке по зернышку клевать.

– Ну допустим, курочка по зернышку клюет, а весь двор в дерьме, – утешила Ольга.

– Согласен. Но мне сорок исполнилось. Может так кризис среднего возраста проявляется, но душа просит крупного куша. Очень уж объект хорош, прямо золотая жила.

– Что за объект?

– Элеватор в прибрежной зоне. На берегу Черного моря. Улавливаешь? С моими-то возможностями его запросто можно включить в логистику экспорта, там же порт рядом. Ну и заодно порешать вопрос с хранением госрезервов зерна. Это гарантированные контракты, сама понимаешь. При хорошем административном патронаже объект станет лакомым куском, это я тебе точно говорю.

– Правильно ли я понимаю, – задумчиво протянула Ольга, – что ты не хочешь на этот раз, как обычно, работать за комиссионные? Не хочешь просто сопровождать сделку и отдавать кому-то объект за скромное или не очень скромное вознаграждение? Хочешь целиком проглотить?

– Да, хочу в одну харю, – натужно засмеялся Тихон.

– Не подавишься?

– Я прикинул. Денег на покупку у меня хватит. Понятно, что нужно так все организовать, чтобы объект ушел по остаточной балансовой стоимости. Остаточная цена с учетом износа. Это примерно десятая часть от его рыночной цены.

Он выждал эффектную паузу.

– Десятая! Понимаешь?

– Конкуренты не набегут? Они же могут цену поднять.

– Не набегут. Задача трудная, но решаемая. Административный ресурс еще никто не отменял: потенциальных конкурентов или припугну, или посулю в дальнейшем как-то отблагодарить. Это все технические проблемы, я с ними справлюсь. На торги выйду единственным претендентом. Есть проблема посущественнее… – Тихон вздохнул.

Ольга кивнула, она давно все поняла.

– Ясно. Проблема тут одна: как чиновник ты не можешь владеть крупной коммерческой собственностью. Хочешь на меня оформить?

– На тебя было бы шикарно. Но сама знаешь, в какое время живем. Не хочется блогерам такой лакомый кусок кидать: у чиновника федерального уровня сестра владеет элеватором, на котором хранят госрезервы зерна. Они ж от возбуждения из штанов выпрыгнут. Я бы этим блогерам пальцы, которыми они по компьютерам тыкают, прямо молотком плющил.

Ольга аккуратно погладила руку брата, чтобы унять поднимающийся гнев. К блогерам Тихон питал глубокую неприязнь. Хорошо, что ему никто не давал в руки молоток.

– Тогда остается одно: уйти с должности, – невинным голосом сказала Ольга. – Пишешь заявление об уходе и переходишь в разряд предпринимателей. Тебя это не устраивает?

– Хватит издеваться, – Тихон укоризненно посмотрел на сестру. – Ты прекрасно знаешь, что если я напишу заявление об уходе, то куплю этот объект втридорога и никогда его не окуплю.

– Хочешь рыбку поймать и штаны не замочить?

– Хочу, сестренка, очень хочу.

Ольга еще раз поглубже втянула запах сирени и, подумав, сказала:

– Значит, что мы имеем? Есть потенциально привлекательный объект, но как чиновник ты его купить не можешь.

– Не могу. Вони не оберешься.

Ольга скривилась. Грубые выражения ее раздражали, а брат иногда злоупотреблял ими.

– Отказ от должности тебя не устраивает, – продолжила она сухо, – потому что объект будет прибыльным только при твоем административном патронаже. Я правильно излагаю?

– Я больше тебе скажу: без должности я вообще не смогу его купить. Кто его на торги по правильной цене выставит? Кто конкурентов уберет? Только я, пока служу отечеству. Такое по силам только государевым слугам.

Ольга улыбнулась и продолжила:

– Есть такая детская загадка: на одном берегу находятся волк, коза и капуста. Их надо перевезти на другой берег. Но в лодку входит только два пассажира…

– Знаю, там надо кого-то туда-сюда возить. Кажется, капусту. Или не капусту. Мне лень думать, но задачка не сложная.

– Можно подумать, что твоя сложнее. Ты хочешь и объект купить, и должность сохранить. Вариантов не много, ребенку ясно, что ты задумал.

– Что же я задумал? – Тихон с интересом посмотрел на сестру.

– Ой, только не делай вид, что ты придумал аферу века. Даже в вязании крючком больше вариантов, чем в ваших схемах. Ты решил купить этот несчастный элеватор на имя другой фирмы. То есть ты организуешь торги, а покупает некий Иванов Иван Иванович. Так?

– Так, – Тихон смотрел на сестру с восхищением.

– Риски понятны. Иван Иванович может ведь и забыть про тебя, как только получит объект в собственность. Чем думаешь подстраховаться?

– Деньгами. Он купит элеватор на мои деньги, которые возьмет у меня в долг.

– Ну это понятно. Договор займа. А еще?

– Еще? Пообещаю отписать ему часть собственности. Чтобы была замануха на будущее.

– Отпишешь?

– Это рано обсуждать. Посмотрю на поведение, – уклончиво ответил Тихон.

– Ладно, Иван Иванович Иванов на твои деньги покупает элеватор. Что потом?

– Потом? Потом я порешаю все вопросы, под завязку обеспечу элеватор выгодными контрактами. Обеспечу ему процветание на долгие годы вперед, пока там стены от старости не рухнут. И вот тогда, когда я выполню эту задачу, можно и с должностью распрощаться. Написать заявление об уходе по состоянию здоровья и уже на правах вольного человека забрать себе актив.

Ольга задумчиво понюхала сирень.

– Ну что ж, схема рабочая. Но она требует человека, которому ты полностью доверяешь. И достаточно трусливого, чтобы без резких телодвижений.

– Знаю. Об этом и хотел посоветоваться. Помнишь такого Антона Петухова? Я, кажется, о нем рассказывал. Он в схеме по обналичке участвовал.

– Фамилию помню, а Антона нет.

– Я его сто лет знаю. Разные общие дела были по мелочи, ни разу не кинул.

– Честный, что ли? – Ольга едва заметно усмехнулась.

– Не в честности дело. У него на кидалово ни амбиций, ни возможностей нет. Кучу проектов начинал, ничего не выгорело. Нормальной бизнес-темы так и не нашел, хотя не дурак и не лентяй. Сам понимает, что время первоначального накопления капитала закончилось. Кто успел накопить, того и тапки. Без меня у него особо вариантов-то и нет. Он, как бы сказать, немного недотепистый. Короче, генетический лузер. На кидалово у него кишка тонка.

Ольга слушала убежденную речь брата и чем больше он храбрился, тем отчетливее понимала, что Тихон трусит. Его можно понять. Действительно, риск велик. Некий Петухов занимает деньги и на них за смешную цену покупает элеватор, а потом без особых забот управляет им, обслуживая контракты, которые подгоняет Тихон. Петухов как хронический неудачник должен жить и радоваться такому варианту, чтобы в положенный момент с благодарностью вернуть элеватор его истинному хозяину. А если у Петухова в мозгу произойдет короткое замыкание? Вдруг он решит продать объект втридорога и вернуть Тихону первоначальную сумму? Все-таки Тихон не мафиози, чтобы страх перед ним был сильнее жадности.

А с другой стороны, схема-то рабочая. Жаль от такого варианта отказываться. Действительно, не всю же жизнь брату на работу в министерство ходить. Это же светская каторга. Они же, как каторжане, живут в своем изолированном пространстве, разъединенные с обычной жизнью. Любое их слово или злит, или смешит народ. Нет, прав Тихон, пора уже позаботиться о старости, прибрать к рукам какой-нибудь доходный актив. Так сказать, создать запасную площадку для будущей вольной жизни.

И Ольга решила дать «добро». Но ни в коем случае не пускать это дело на самотек.

– Что ж… Приводи своего Курочкина на чай.

– Петухова, – поправил Тихон.

– Пусть будет Петухов, лишь бы вел себя правильно.

Увядшее соцветие сирени полетело в урну. Решение принято, настала пора действовать.

– В добрый путь! – подвела Ольга итог встречи.

Тихон благодарно улыбнулся. Он не сомневался, что Ольга подставит плечо под его затею с элеватором. Они, как атлант и кариатида, выстоят вместе, чтобы в один прекрасный момент стрясти с небосвода звезды прямо в банковские ячейки. Ведь если звезды зажигают, значит это кому-нибудь нужно? Например, им.

– Кто не рискует, тот не пьет шампанское, – сказал Тихон.

Ольга скривилась. Банальности она не любила.

– Я пригласила не на шампанское, а на чай. Можно завтра. Посмотрим, что за птица этот Петухов.

Она, как в детстве, боднула брата в плечо и направилась к выходу из парка. Ее ждал плов. Пора возвращаться в свой тыл, где сытно, уютно, но немножко скучно. И как же хорошо, что рядом есть Тихон, подкидывающий ей такие задачки.

Чаепитие с Петуховым

Тихону не терпелось познакомить Ольгу с потенциальным владельцем элеватора. Буквально на следующий день он припарковал свой «Мерседес» около ее дома и нарочито небрежно обратился к спутнику:

– Слушай, Антон, раз уж оказались в этом районе, может зайдем, чаю выпьем? У меня тут сестренка живет.

Спутник неопределенно пожал плечами. Он производил впечатление скромного и печального человека, что подчеркивали узкие плечи и низко опущенный кончик носа.

– Да неудобно как-то, Тихон Ерофеевич. Незваный гость хуже татарина.

– Ну, это спорно. По мне так лучше, – Тихон дружелюбно хохотнул. – Сестра у меня классная, к ней можно просто так нагрянуть, без предупреждения.

Не дожидаясь возражений, Тихон набрал номер:

– Оль, ты дома? Я сейчас с товарищем поднимусь к тебе? Ну и славно!

Спутник вздохнул и вышел из машины.

Они пересекли двор, который вполне мог участвовать в конкурсе самых благоустроенных московских двориков. Его содержание входило в пакет услуг, предоставляемых жильцам управляющей компанией. Тихон в очередной раз похвалил себя за правильный выбор дома для Ольги. Старый московский центр. Новомодные бизнес-кварталы раздражали его своей крикливой отделкой, напоминая нуворишей. Настоящие аристократы живут в старых домах, которые прячутся от плебеев в тихих московских переулках.

Но додумать эту мысль не хватило времени. Спутник заволновался:

– Как-то неудобно с пустыми руками. Может, в магазин заскочим?

– И что ты собираешься там купить?

– Ну, печенье какое-нибудь. Моя жена овсяное любит. – Окончательно смутился спутник. Двор не вязался с овсяным печеньем.

– Не кипешуй. Мы ненадолго.

– Кипешуй? Слово-то какое! Давно хотел спросить вас, Тихон Ерофеевич. Вы вроде всю жизнь по ковровым дорожкам ходили, тяжелее ручки ничего не держали, а в разговоре у вас иногда проскальзывает что-то…

– Пацанское?

– Ну типа того.

– Так ведь по ковровым дорожкам разные люди ходят, – многозначительно подмигнул Тихон Ерофеевич. – Все, пришли.

Он потянул массивную дверь, и они вошли в солидный подъезд. Впрочем, подъезды бывают в хрущевках, здесь же раскинулось то, что называют забытым словом «парадное». На полу серые и черные плитки были выложены в шахматном порядке. Тихон непроизвольно старался наступать только на черные плитки. И с удивлением заметил, что его товарищ тоже семенит, подбирает шаг под серую плитку. «Как будто в шахматы играем», – подумал Тихон.

Сравнение неприятно поразило его, потому что в этой игре один другому должен непременно поставить мат. Его же сценарий не предполагал проигравших.

Петухов хорошо заработает, временно совмещая роли собственника и директора. Управлять активом Петухову труда не составит, ведь в министерстве стараниями Тихона Ерофеевича будет обеспечена поддержка. Петухову будут выпадать сплошные козыри: разные субсидии, невозвратные кредиты и прочие приятные мелочи. Это уж забота Тихона. А потом истинный хозяин заберет себе то, что по праву ему принадлежит. Возможно, он даже оставит Петухова директором. Или не оставит. Даст ему долю в бизнесе. Или не даст. Это уж как Тихон решит. Вообще знать, что чья-то судьба зажата в твоем кулаке, это удовольствие особого рода.

Успокоив себя этими мыслями, он вдавил кнопку дверного звонка. Спутник смешно попытался причесаться растопыренными пальцами и заранее улыбнулся.

Дверь открылась.

Приятная полная женщина радушно поприветствовала их:

– Милости просим. Хорошо, что зашли. Такую жару лучше под крышей переждать.

Гости переступили порог, и прохлада приятной негой обволокла их. Видимо, кондиционер работал на полную мощность.

– Знакомьтесь. Ольга, моя сестра, – с явной гордостью сказал Тихон.

Ольга протянула руку, и незнакомец растерянно ее пожал. Может, тут принято целовать ручку? Но целовать не хотелось. Хотелось пить.

– А это Антон Петухов, мой старый приятель.

От такого представления тот явно смутился.

Ольга приветливо улыбнулась Антону и пожурила брата:

– Что же ты не предупредил, что заедешь?

– Да мы и сами не рассчитывали. По делам ездили, а тут навигатор повел через центр, рядом с тобой оказались.

Антон Петухов явно чувствовал себя не в своей тарелке:

– Вы не волнуйтесь, мы только водички попьем, реально жарко.

– Ну уж нет, время обеденное. У меня плов вчерашний, мойте руки, – не терпящим возражения тоном объявила Ольга. – Муж готовил. А это значит, что вас ждет лучший плов в вашей жизни.

Мужчины побрели в ванную. Антон стеснялся остаться наедине с Ольгой и хвостиком следовал за Тихоном.

– Оль, а муж где? И где мой долговязый племянник? – из ванной прокричал Тихон.

– Гулять ушли. Кто ж знал, что вы заедете…

От воспоминаний, как она выталкивала из дома мужа и сына, Ольга улыбнулась. Особенно возмущался сын, он вообще плохо переносил жару, но мама твердо запретила им возвращаться домой в течение ближайшего часа. «В кафе отсидитесь», – велела она.

Пока в ванной журчала вода, Ольга подвела краткий итог первому впечатлению. Кроме дурацкой фамилии у Петухова вполне заурядная внешность и, похоже, совсем не геройский характер. То есть первое впечатление было исключительно положительное.

Плов на второй день стал даже вкуснее. Мужчины ели с аппетитом. Петухов до того осмелел, что попросил добавки. Он немного размяк и уже не прятался за Тихоном.

Ольга внимательно наблюдала за гостем. Его опущенный кончик носа иногда напоминал ей унылую каплю на конце тающей сосульки, и тогда Ольгу охватывало почти материнское чувство сострадания к недотепе. Но вдруг Антон поворачивал голову, и его нос казался Ольге загибом клюва коршуна, отчего ей становилось неприятно и тревожно.

– Антон, а вы чем занимаетесь? – как бы между прочим поинтересовалась Ольга.

– Я? – он слегка подавился. – Бизнесом.

– Каким?

– Разным. – Антон слегка покраснел.

На помощь пришел Тихон:

– Оль, у Антона много разных интересных проектов было. Правда, в настоящий момент все лопнули. Но ничего, все впереди. Мы сейчас с ним ведем переговоры по поводу одной схемы. Да ведь?

Антон кивнул, не поднимая глаз на Ольгу.

– Ой, мальчики, при мне ни слова о бизнесе, – прервала Ольга. – Терпеть не могу ваших деловых бесед. Я в них ничего не понимаю. Давайте лучше я кофе сварю. Или вы, Антон, предпочитаете чай?

– Я предпочитаю воду. У меня жена за здоровое питание, и меня приучила.

«Бедняга, у него еще и жена с приветом», – подумала Ольга. Впрочем, это хорошо, что женат, значит, не из этих.

Ольга из деликатности не спрашивала у Тиши, не гей ли Петухов, хотя фамилия ее насторожила. Теперь своим женским чутьем она уловила, что он натурал, обычный непривлекательный мужчина. Это тоже легло в копилку его достоинств, поскольку любовные страсти в деловых отношениях недопустимы.

Когда гости ушли, Ольга позвонила мужу Михаилу и велела возвращаться. Нечего в кафе деньги тратить, когда дома плов есть.

Вечером она связалась с Тихоном и вынесла вердикт:

– Ну что ж, это неплохой вариант. Пожалуй, можно начинать атаку на элеватор. Только ухо востро держать надо.

– Не ссы, сестренка, прорвемся.

Ольга скривилась.

– Да, хотела с тобой один момент обсудить. Когда все завертится и этот Петухов вступит в свои права, начнет рулить объектом… Ему, я так понимаю, люди понадобятся, – задумчиво продолжила она.

– Это да, до фига народу понадобится. Там же продажи зерна, приемка, технические службы…

– Это мне неинтересно, – прервала его Ольга. – Разных техников и бригадиров пусть набирает, сколько душе угодно. Мне хотелось бы, чтобы рядом с ним оказался наш человек. Совсем близко, в радиусе вытянутой руки. Например, в роли помощника по связям с региональной властью или что-то в этом духе. Короче, эдакий помощник по широкому кругу вопросов. Петухов обязательно должен взять на работу нашего человека.

– Так ты бы ему сказала, что за человек и на какую позицию его взять. Антон добрый, когда плов ест. Слушай, как в него столько лезет? Ты заметила? Его жена, наверное, совсем не кормит. Она его водой поит, здоровые пищевые привычки формирует, – Тихон громко засмеялся.

Ольга чуть отстранила трубку, переждала хохот и вернулась к серьезному тону:

– Ты не понял. Человек этот должен прийти как бы с улицы. Петухов никак не должен связывать его с нами.

– Засланный казачок? Ну ты голова! – восхитился Тихон. – Почему у нас в министерстве таких нет?

Вопрос был риторический, и Ольга его проигнорировала. Зато у нее созрел свой вопрос:

– Кстати, кто у Петухова жена?

– Фиг его знает, она какая-то мутная. Психолог, кажется. Знаю только, что Леной зовут. Четверых ему родила, он вечно без денег, так она фактически семью содержит, теток на какие-то психологические тренинги разводит. Вроде неплохо зарабатывает на этом.

Ольга облегченно вздохнула. Психологию она считала лженаукой. Да и многодетность в ее понимании не свидетельствовала о большом уме. Все! Кандидатура Петухова утверждена и обсуждению не подлежит.

Вечером, нежась в широкой кровати, Ольга проводила в небытии, как ей казалось, обычный день своей жизни. Потом она будет вспоминать этот день и удивляться, почему интуиция не нажала стоп-кран.

Антон и Лена

В детстве друзья звали его Тохой и относились к нему, как к расходному материалу. Если в компании кто-то отказывался пойти в кино, то лишний билет вручали Тохе. Если на дне рождения был пустой стул, то вспоминали о Тохе и в последний момент приглашали. Он был вечным запасным игроком. И радовался этому, потому что быть на виду на первой линии жизни казалось ему мукой. Хуже только лечить зубы.

Его стеснительность не была врожденной. Родители вспоминали, что в раннем детстве он даже с удовольствием вставал на стул, декламируя стихи гостям. Но потом случилось ЧП.

Маленький Антон гулял во дворе, когда туда заскочила огромная овчарка. Дети разбежались. Антон рванул в подъезд и там, держась за дверную ручку, заметил, как крупно дрожат руки, а по ногам течет что-то теплое. Тогда же он впервые услышал, как бухает в груди сердце.

Через щель в двери Антон видел, как подоспевший хозяин спокойно прицепил поводок и увел собаку. С балкона на него кричала какая-то женщина, но мужик только сплюнул и громко сказал: «Эта сука за всю свою жизнь никого не покусала». И все.

Антон пришел домой и хотел рассказать о случившемся родителям. И про то, какая собака огромная. И какой она казалась злой. А оказалась доброй. И еще хотел спросить, почему дядя назвал собаку сукой, если так сосед называет жену. Он открыл рот, но вместо слов, которые обычно катятся как горошины, нанизанные на нитку, получились рваные звуки. Нитка лопнула, бусинки катились вразнобой.

Он стал заикаться. Сколько родители не водили его по врачам, толку не было. Его заставляли петь слова, тянуть слоги. Петь получалось, а говорить, как прежде, нет.

Пока он был один в комнате, то мог говорить с мебелью. Получалось вполне сносно. Иногда и вовсе нормально. Но стоило переключиться с мебели на людей, как слова опять превращались в неподъемные кирпичи, которые застревали в гортани. От волнения он впадал в состояние речевой беспомощности.

Школа стала местом пытки. Учителя спрашивали его редко, и в этом Антон видел свою постыдную неполноценность. Он мог не учить стихотворений наизусть, его все равно не спрашивали. А если и спрашивали, то смущенно опускали глаза, стараясь на него не смотреть. Как будто он измазан нечистотами.

Так бы и просидел он на скамейке запасных всю жизнь, если бы не Лена.

Эта девушка появилась в его жизни, когда он учился на первом курсе политехнического института. Инженерную специальность он выбрал за то, что в ней предполагалось общение с машинами, а не с людьми. Учиться ему нравилось, письменные работы он сдавал на неизменное «отлично». А вот остальные проявления студенческой жизни были для него мучительны. Он избегал тусовок всеми силами. Но иногда друзья все же затаскивали его на какие-то вечеринки.

На очередном дне рождения кто-то решил пошутить и познакомить Антона с Леной. Их специально посадили вместе, чтобы лишить возможности не заметить друг друга. Шутка состояла в том, что у Лены от нервного тика дергался правый глаз. Юмористу показалось смешным, если два дефективных человека начнут гулять вместе.

Лена училась на экономическом факультете и, в отличие от Антона, имела мечту. Мечта была скромная и очень личная. Лена хотела излечиться от нервного тика. Антон тоже не прочь был избавиться от заикания. Но он мечтал пассивно, ему просто хотелось проснуться здоровым. А Лена хотела активно, не покладая рук.

Сначала она еще верила в помощь врачей. Это быстро прошло.

Потом окунулась в мир знахарей, которые шептали над ней странные слова и поплевывали в правый глаз. Было противно и бесполезно. Даже ездила к шаману, покупала ему жертвенного барана, но глазу это не помогло. Вера в знахарей и шаманов продержались не дольше, чем во врачей.

Свет в конце туннеля забрезжил, когда Лена стала читать книги по клинической психологии. Книги высокого профессионального уровня читать было трудно, практически невозможно, ведь Лена училась на бухгалтера. Но нашлись книги, где умные мысли пересказывались простым языком, в жанре научно-популярной литературы. Их-то Лена и стала поглощать в чудовищных объемах.

Особенно ей понравилась идея, что все болезни происходят от душевных переживаний и только настройка души может изменить физическую оболочку. Лена открывала мир заново. Оказывается, человек страдает полнотой, потому что изнутри его распирает чувство обиды. Путь к стройности пролегал через прощение. А худоба означала, что человек пытается спрятаться ото всех, стать невидимым, что говорит о его чувстве вины. Избавься от этого комплекса, прости себе все и начнешь набирать заветные килограммы.

Читая такую литературу, Лена освоила терминологию. Особенно чарующе звучало «прожить боль», «открыться удару и последовать за его импульсом», «войти в поток»… Это означало нечто смутное, но многообещающее. А про тантрический секс она вообще могла говорить часами. Антон пытался уточнить этот момент, все-таки вопрос секса его интересовал сильнее, чем «проживание боли». Лена объяснила, что это когда твоя энергия соединяется с энергией другого человека, что дает наивысшее наслаждение. Антон сделал вид, что понял.

Тандем Антона и Лены получился довольно крепким. Все время они проводили вместе. Лена обрела слушателя, который ее не перебивал. А Антон нашел собеседника, с которым можно было молчать.

Прежде чем помочь себе, Лена решила попрактиковаться на Антоне. Все, о чем она читала в книгах, все техники медитаций и ухода в астрал, примерялись на Антона. Из уважения к Лене, а может из-за боязни ее обидеть, он честно пытался следовать ее рецептам. Увы, практической пользы это не принесло.

Летом они поехали в Тибет. Там их разъединили, определив жить на мужскую и женскую половины ашрама, и запретили разговаривать. Обет молчания должен был помочь сконцентрировать внутреннюю энергию. Лене молчание давалось с трудом, а Антон блаженствовал. Даже вегетарианство и многочасовые медитации не показались ему тяжелым испытанием.

Однажды, сидя в позе лотоса, Антон впал к странное состояние. Что-то вроде дремы, но с яркими ощущениями. Он почувствовал странный запах и сразу его узнал: так в детстве пахло из гаража соседа, который варил там брагу. Правда, двора того давно нет, на его месте вырыли котлован для нового дома. Но в Антоне каким-то образом слились воедино и знание о котловане, и стойкое присутствие двора во всех его проявлениях. Запахи, звуки, шероховатость стола, по которому он катает свою машинку. Ту самую, с отломанной фарой. Он видит себя мальчиком и одновременно осознает себя взрослым, что кажется таким естественным. Разглядывать себя маленьким очень интересно. У Антона растет внутри что-то теплое и большое, растекается по телу и ему становится так хорошо, как никогда не было.

Но тут во двор вбегает овчарка. Все с визгом разбегаются, кто куда. И только Тоха остается на месте. Взрослый Антон кричит ему: «Беги!» – но маленький Тоха его не слышит, он продолжает катать машинку. Антон рвется вперед, загораживает собой малыша, но собака проходит сквозь него. Она подходит к мальчику и, свесив язык, смотрит на него. Ее глаза похожи на большие черные камушки, вставленные в меховую оправу. Взгляд такой серьезный и внимательный, что Антон ловит себя на непреодолимом желании погладить собаку. Но его руки проваливаются в пустоту. Тогда он просит Тоху: «Погладь ее, не бойся». На этот раз мальчик слышит его, он отрывается от машинки и бережно гладит собаку. Антон видит это как будто со стороны, но при этом чувствует на своей руке каждый упругий волосок на ее загривке, улавливает запах псины и теплоту собачьей шеи. Нет страха, есть счастье единения со зверем, у которого почти человеческий взгляд.

Потом картинка рассыпается, Антон начинает различать запахи местной кухни, слышит, как зовут к обеду, и разгибает тело, возвращая его в привычное положение.

Через несколько дней обет молчания закончился. Их пребывание в ашраме подошло к концу. Антон и Лена поблагодарили странных людей, создавших в горах такие приюты для искателей новых ощущений, оставили им немного долларов и, взявшись за руки, вышли на тропинку, ведущую к ближайшему селению. Лена, упиваясь возможностью говорить, не оставляла паузы для Антона. Она подробно рассказала про реакцию организма на растительную пищу, на долгое сидение в одной позе, на сон на тонюсенькой циновке. И про то, как новые физические ощущения повлияли на ее духовное развитие. Наконец, иссякнув, она спросила:

– Ты как, нормально?

– Вполне. Хотя от сочного куска мяса я бы не отказался.

Антон не сразу понял, почему Лена встала как вкопанная, приоткрыв рот.

– Скажи еще что-нибудь.

– Зачем? – не понял Антон. – Ты хотела, чтобы я в первую очередь вспомнил про постель? Нет, дорогая, сначала я поем мяса, – засмеялся Антон.

– Антон, – как-то испуганно прошептала Лена, – ты же не заикаешься.

Антон потрясенно замолчал. Он только сейчас осознал случившееся. Несколько часов он боялся говорить, чтобы все не испортить. Однако боялся зря, возврата к заиканию не было.

У Лены же тик не прошел. Выходило, что она вытащила Антона, а сама не смогла. Все ее техники, умные теории, чакры и инсайты, Тибет и ашрам, – все это чудесным образом переплавилось в исцеление Антона. Ее же глаз ответил полной неблагодарностью на затраченные усилия.

Выходило как-то несправедливо. Антон чувствовал себя бойцом, которого медсестра на себе вытащила с поля боя, а сама получила ранение. Потом он выздоровел, а ей отняли ноги. Что в таком случае делает честный боец? Правильно, женится на медсестре. Ну, это в идеале.

Антон женился на Лене.

Правда, фамилию Лена оставила свою, девичью. Антона это слегка напрягло, но молодая жена объяснила, что так нужно для сохранения собственных энергетических отсеков. И что низкая продолжительность жизни мужчин связана с тем, что они бездумно делятся своей фамилией с женами, которые вместе с фамилией забирают часть их энергии. Антон успокоился. Он понял, что Лена отказалась от его фамилии по идейным соображениям. Он их не разделял, но глубоко скрывал свой скепсис.

Помимо чувства благодарности Антона связывало с Леной доброе приятельство, а также то немаловажное обстоятельство, что за долгие годы затворничества он разучился общаться с девушками. Антон привык их избегать. Речь вернулась, а навыки флиртовать и ухаживать напрочь отсутствовали. Стеснительность прочно взяла его в свой плен. Сутулость стала побочным следствием его застенчивости. Молодой человек старался забиться в угол и бледнел, когда женщины проявляли к нему интерес.

Лена это поняла и не очень расстроилась. По правде говоря, даже обрадовалась. Она стала для него единственной женщиной, главным другом и советчиком. А еще матерью его детей.

Рожать первого ребенка Лена боялась: вдруг нервный тик передается по наследству. Врачам Лена не верила по определению. Но ребенок родился здоровым. Это так воодушевило молодую маму, что через год она родила еще одну девочку. А потом еще одну. Четвертым ребенком стал сын.

И все бы хорошо, но дети просили есть. А стеснительный папа не имел успеха на рынке труда. Проще говоря, он мало зарабатывал. Премии и новые должности доставались коллегам, которые умели пить с шефом и танцевать на корпоративах.

И тогда Лена решила, что муж пойдет в бизнес. Раз Антона не ценят в качестве наемного сотрудника, он станет самостоятельным предпринимателем.

Эта идея прочно засела в ее голове. Антон пытался отбиться, но Лена объяснила ему, что это не он противится новому опыту, а его страхи не пускают его в даль светлую. Словом, надо страхам показать большой кукиш. И она ему в этом поможет.

Антон не спорил, он вообще доверял Лене в вопросах разных инсайтов и тонких материй. Но началась какая-то фигня: Антон показывал кукиш своим страхам, а в ответ бизнес показывал ему еще более непристойные знаки. И так год за годом.

На каких-то этапах этого бесславного пути Антон познакомился с Тихоном Ерофеевичем. Тот иногда использовал фирму Антона в своих хитрых схемах, и Антону удавалось с этого что-то заработать. Но в целом с бизнесом у Антона не заладилось.

Вместо того чтобы посидеть над сметой или бухгалтерским отчетом, Лена читала книги про то, как завлечь деньги путем правильной расстановки мебели. Антон не восставал, поскольку считал, что с четырьмя детьми должна же быть у женщины какая-то отдушина. Кто-то скандалит, кто-то на диетах сидит, а Лена верит в ерунду.

Время шло, бизнес не давался в руки Антону. Лена испробовала все методы, но тщетно. Между тем несознательные дети просили есть, причем с возрастающим энтузиазмом.

И тут на помощь пришел интернет. Лена завела страничку в социальной сети и стала выкладывать тексты философско-мистического содержания. Фотографии были исключительно позитивные: жизнерадостная женщина в окружении моря детей. Фотографии не передавали нервного тика. Лена внушала аудитории, что знает, как открывают дверцу к счастью и здоровью.

Оказалось, что интернет наводнен страждущими. Толпы женщин готовы были платить за то, чтобы Лена провела их по извилистому жизненному пути. Одна не могла смириться с разводом, другая хотела отомстить любовнице мужа. Лена предлагала им осмыслить жизнь по аналогии с ковром: орнамент виден лишь издалека, а вблизи красоты нет, есть лишь переплетение пыльных нитей. «Взлетите над собой и увидите красоту бытия», – писала им Лена. Помня о нервном тике, она консультировала своих клиентов только дистанционно, никаких личных контактов. Такие советы ввергали женщин в благоговейный транс, они платили деньги и честно пытались посмотреть на свой ковер с высоты. Некоторым помогало.

Постепенно Лена уверовала в свой профессионализм. Она «прокачала» свои навыки настолько, что клиенты выстраивались к ней в очередь. Чем больше незнакомых слов использовала Лена, тем выше был ее ценник. А на тренинг по «проживанию боли» вообще стояла очередь.

Единственным клиентом, которому она не смогла помочь, был ее собственный муж. Вывести его на путь удачи не получалось. Порой Лена останавливала задумчивый взгляд на Антоне. Не стоит ли попробовать еще разок? Может, новая попытка под ее руководством приведет мужа к финансовому успеху?

Антон от такого взгляда прятался за детской кроваткой и просил высшие силы сделать его невидимым. Он очень хотел стать простым наемным сотрудником, выполнять поручения шефа и получать за это фиксированную зарплату. Пусть небольшую, но стабильную. Жаль, что Лена считала, что такой образ жизни закрывает путь к просветлению и плохо влияет на энергию чакр. Она упорно желала видеть его предпринимателем.

Именно в такой момент на горизонте их жизни вновь возник Тихон Ерофеевич.

Операция «Золотой элеватор»

Получив «добро» от Ольги, Тихон Ерофеевич начал действовать. Он позвонил Антону Петухову и пригласил его на беседу. Но не к себе в кабинет, а в кафе. Место было известное, модное, приписывающее нолик к цене чисто как профилактическую меру для отпугивания неправильного контингента.

Антон напрягся, это чувствовалось даже по телефону. «Нищеброд», – презрительно подумал Тихон.

– Расслабься, я приглашаю. Заезд на парковку слева по переулку.

– Я на метро поеду.

«О господи, – закатил глаза Тихон. – С кем приходится иметь дело. Да хоть на ишаке, только приезжай, дорогой».

В назначенный час Тихон Ерофеевич гостеприимно похлопывал гостя по плечу.

– Привет! А я тут похозяйничал немного. Заказал нам каре ягненка. Ты как? Не возражаешь?

– Вообще-то я вегетарианец, – смутился Антон.

– Стоп! Так ты ж плов у моей сестры только так наяривал!

– Это был исключительный случай. Чтоб не обижать хозяйку, – смутился Антон.

– Ну вот и сейчас исключительный случай. Чтобы не обижать меня, – Тихон захохотал. Было видно, что он сегодня в хорошем настроении. – Слушай, а как ты в вегетарианство вляпался?

– Это долгая история. Когда мы с женой жили на Тибете…

– Да иди ты! На Тибете? Как тебя туда занесло?

– У меня жена этим увлекается, – смутился Антон. – Говорит, что все болезни от внутренних переживаний.

– Стопудово! – поддержал Тихон Ерофеевич.

– Она практикует, через социальные сети набирает клиентуру, лечит людей, корректируя их душевный настрой.

– Это как?

– Ну вроде как худоба от чувства вины, когда человеку хочется спрятаться от всех. А полнота от чувства обиды, она изнутри распирает человека.

– Ловко! Типа если у человека геморрой, то это потому, что он по жизни задний ход дает? Геморрой от заднего хода? – Тихон Ерофеевич засмеялся так громко, что за соседним столиком неодобрительно посмотрели на них.

Антон еще больше ссутулился, а Тихон Ерофеевич продолжал смеяться. Антон с завистью посмотрел на него: сразу видно, что геморрой Тихону Ерофеевичу не грозит, он никогда не даст задний ход. Не то что он, Антон. Странно, что у него до сих пор нет геморроя.

Словно прочитав его мысли, Тихон Ерофеевич без всякого перехода спросил:

– А тебе, Антоша, не надоело задний ход включать? Так и до геморроя недалеко.

– Что вы имеете в виду?

– Твою карьеру, деньги и вообще. – Тихон Ерофеевич резко стал серьезным. – Может, пора уже серьезным бизнесом заняться?

– Меня там только и ждут, – усмехнулся Антон.

– А если ждут?

Повисла пауза. Антон внимательно смотрел на Тихона Ерофеевича, но не заметил подвоха или иронии.

– Вы что-то конкретное имеете в виду?

– А я когда-нибудь тебя на пустые разговоры звал? – Тихон Ерофеевич перешел на шепот. – Помнишь, как ты подзаработал на моих схемах?

– Помню, я вам благодарен…

– Не мельтеши! Я про то, что у нас с тобой получался неплохой тандем. Почему бы нам не продолжить?

– Сейчас с обналичкой строго стало, я в этом больше не хочу участвовать, слишком рискованно, – сгорая от стыда за свою неблагодарность, ответил Антон.

– Без тебя знаю. Не о том речь. Я предлагаю тебе абсолютно законную тему. От первой до последней буквы.

Их прервал официант, устанавливая блюдо с каре ягненка. К нему прилагалась батарея разных закусок и салатов. Вино решили не заказывать из-за жары.

Антон подумал, что случай исключительный, и вегетарианство не обидится, если его отправят погулять на день. Он радостно втягивал аромат жареного мяса. Тихон Ерофеевич наблюдал за ним с легкой усмешкой. «Все вы такие, вегетарианцы хреновы: за свои деньги капусту грызете, а на халяву и мясо не грех пожрать».

– Готов выслушать?

Антон кивнул. Рот был занят мясом. Лена приучила его тщательно пережевывать пищу.

– Опускаю подробности, как так вышло, но в закромах Родины остался один неоприходованный объект. И это неправильно, потому что линия партии, не колеблясь, направлена в сторону рынка. Объект должен стать частной собственностью. Таково веление времени.

Антон снова кивнул.

– И весь вопрос в том, кому он достанется. Как думаешь, кому?

Антон спешно проглотил и неуверенно ответил:

– Тому, кто победит на конкурсных торгах. Кто даст большую цену.

– Садись, пять! А если на торгах не будет желающих? Если только одной фирме интересен этот объект? Тогда по какой цене?

– По стартовой. По остаточной балансовой стоимости. Но только, Тихон Ерофеевич, это значит, что объект непривлекательный. Раз он никому не нужен.

– Вот тут ты не спеши. Объект нормальный. Можно сказать, козырный.

– Почему тогда на него покупателей нет?

– Это тебя не касается. Нет и все. Это не твоя забота и не твоя область ответственности. В мире разделение труда еще никто не отменял.

– А моя зона ответственности тогда какая? Чем я могу вам помочь?

– Ты его купишь.

Антон закашлялся.

Он выпучил глаза и начал беспомощно бить себя по загривку.

Тихон Ерофеевич брезгливо отвернулся и сделал знак официанту. Тот подбежал и хорошенько треснул Антона по спине. Это помогло. Тяжело дыша, Антон приходил в себя, переваривая услышанное.

– Ты водички попей, – сказал ему Тихон Ерофеевич. – Можно продолжить? Так на чем мы остановились?

– На том, что я куплю объект, на который не будет других претендентов. Но у меня нет денег, – обрадовался Антон. – А кредит моей фирме ни один банк не даст, потому что я на грани банкротства.

– Кредит не понадобится. Я тебе займу.

Антон потрясенно молчал. Его нос удрученно повис. Его «самоотвод» не сработал.

Тихон Ерофеевич продолжил:

– На мои деньги ты купишь объект. И начнешь им рулить. Я тебя вниманием не оставлю, не боись. Все бюрократические решения будут приниматься исключительно в твою пользу. Твоя задача будет держать паруса, а моя – нагнать в них ветра. Бизнес будет прибыльным, в этом даже не сомневайся. Как-то так. Понял?

Антон кивнул, но как-то неуверенно.

– А потом?

– Потом, когда придет срок, ты мне его вернешь. И все. Я стану законным владельцем, а ты свободным и, заметь, небедным человеком.

Антон налил себе воды, медленно выпил, растягивая каждый глоток. «Думает», – сообразил чиновник.

– Тихон Ерофеевич, зачем вам я? Купите сами!

– Я – слуга государев, мне не положено, – усмехнулся тот.

– Тогда на жену оформите.

– Я не женат, – холодно ответил собеседник.

– Тогда на сестру.

– Чтобы меня разные блогеры на части порвали? Сестра чиновника, домохозяйка, купила по начальной стартовой цене прибыльный промышленный объект. А торги курировал ее брат. Какое совпадение! Пять миллионов просмотров! Ты на что меня подписываешь?

– Я не подписываю, просто предлагаю варианты.

– А не надо ничего предлагать, надо исполнять.

Антон еще ниже опустил нос и сказал исподлобья:

– Тихон Ерофеевич, я очень ценю ваше доверие, но, пожалуй, вам лучше найти для этой роли другого человека.

Он бы ушел, но побоялся показаться невежливым. Все-таки его пригласили, каре ягненка заказали. И Антон остался сидеть, повесив нос.

– Смешной ты человек, – легко и небрежно начал Тихон Ерофеевич, – отказываешься от предложения, даже не дослушав его.

У Антона немного покраснел кончик носа. То ли от стыда за свою недотепистость, то ли от первых признаков жадности.

– Условия таковы, – продолжил Тихон Ерофеевич, – пока объект числится за тобой, ты получаешь пятую часть прибыли. Остальное – мое, это честно.

Антон округлил глаза.

– Это то, что касается прибыли. Теперь о твоей зарплате как генерального директора.

Тихон Ерофеевич, совсем как в кино, взял со стола салфетку и что-то написал на ней. Свернул салфетку и придвинул к Антону. Тот смущенно взял ее и, предварительно оглянувшись по сторонам, раскрыл.

На салфетке был нарисовал Волк из «Ну, погоди!».

Тихон Ерофеевич взорвался от смеха.

– Ты бы… себя… видел, – утирал он слезы, – как Штирлиц… ой, не могу.

Антон в замешательстве убрал салфетку в карман. Он не знал, смеяться ему или плакать.

– Зарплату твою потом обсудим, не обижу, – отсмеявшись, сказал Тихон Ерофеевич.

– И все-таки вынужден отказаться, – задумчиво сказал Антон. – Вот вы сказали, что в нужный час я вам объект верну и стану вольным человеком. Так я и сейчас вольный. Какой мне смысл огород городить?

– Вот знал я, что ты умный парень! Значит, торговаться решил? Это правильно. Я тебе больше скажу, если бы ты с ходу согласился, я бы еще сто раз подумал, доверять ли тебе. Потому что за одну зарплату, какой бы она ни была, только дураки работают. Важна перспектива, вид на будущее. Зарплата – это вообще ни о чем.

Тихон Ерофеевич налил воды и маленькими глотками стал пить. «Думает или делает вид, что думает», – прочитал его намерения Антон.

Наконец тот закончил пить, промокнул рот и склонился к Антону.

– Слушай сюда, если сможешь вывести объект на передовые позиции в смысле прибыли и технического перевооружения, то я поделюсь с тобой собственностью. Акционерное общество нам ни к чему. Акции – это вообще ни о чем. Одна морока. Все оформим как общество с ограниченной ответственностью. Самая простая и понятная схема. За ударный труд я выделю тебе долю, четверть отойдет тебе. Ты станешь совладельцем.

Он откинулся на спинку кресла.

– Вот что ты мне теперь ответишь? Легкое «да» или мучительное «нет»?

С видом человека, которого ударили пыльным мешком из-за угла, Антон, не мигая, смотрел на Тихона Ерофеевича. Тот понял, что полностью завладел вниманием собеседника, выдержал паузу и продолжил:

– Смотри, что выходит. Ты берешь мои деньги и покупаешь на них объект. Формально – ты становишься его полновластным хозяином. Но если в каком-то припадке невменяемости ты решишь его на сторону продать, то я тебя из-под земли найду. И ты лишишься всего. Короче, если включишь задний ход, то геморроем не обойдешься, – подмигнул он.

Антон сделал неопределенный жест, дескать, к черту геморрой.

– Другой вариант: ты ведешь себя правильно, – продолжил Тихон Ерофеевич, – старательно работаешь на наше общее благо, заметь, за весьма хорошие деньги, а потом по моей отмашке переписываешь объект на меня, оставляя себе четверть. Согласись, этот вариант куда как менее травматичный.

Пришла очередь Антона попить воду. Он выпил один стакан, посидел задумчиво, словно прислушиваясь к себе, и налил второй.

Тихон Ерофеевич запаниковал. А вдруг откажется? От внутреннего беспокойства, чтобы занять себя чем-то, пока Антон, как верблюд, пьет воду, Тихон Ерофеевич снова взял салфетку и нарисовал на ней круг. Не очень ровный, но все же. Потом выделил его четвертушку и подписал «25 %». И даже расписался. У него была красивая подпись, он любил ею украшать государственные бланки.

Молча он придвинул салфетку к Антону. Тот машинально протянул руку, внимательно осмотрел круг и засунул салфетку в карман. Выпил еще один стакан воды. Наконец протянул Тихону Ерофеевичу руку.

– Согласен.

Они скрепили договоренность рукопожатием.

– Только один вопрос: почему я?

– Потому что доверяю тебе, Антон, – серьезно и даже душевно ответил Тихон Ерофеевич.

А про себя добавил: «Потому что кишка у тебя тонка кинуть меня. А так ты парень умный, вытянешь. Стопудово!»

– И еще, Тихон Ерофеевич, вы так и не сказали, что за объект.

– Элеватор, Антон. Элеватор на берегу Черного моря. Так что готовься к переезду.

– Ну тогда давайте выпьем за успех операции «Золотой элеватор». – И Антон разлил остатки воды по бокалам.

Скунс – животное полезное

Долгие годы, сделав брата своей главной инвестицией, Ольга внимательно следила за его плаванием. Предупреждать об айсбергах или коралловых рифах стало ее негласной и добровольно принятой на себя обязанностью. Она плела страховочные сети под его рискованными делами. Иногда брат Тиша про это знал, иногда догадывался, а иногда пребывал в полном неведении. Ольга великодушно позволяла ему считать себя самостоятельной фигурой. И когда он дарил ей квартиру или покупал новую машину, она делала изумленные глаза, изображая шок от его щедрости. Хотя в глубине души считала все эти подношения своей законной долей в его бизнесе, который она страховала по мере своих сил.

Силы эти уходили корнями в ее умение разбираться в людях. Это редкое качество, как считала Ольга, не так уж и сложно приобрести. Надо лишь никому не верить и ничем не обольщаться. Казалось бы, ерунда, мелочь. Но эта ерунда несказанно преобразует картину мира. Большинство людей испытывает непреодолимую потребность в доверии к ближнему. Чужой опыт их не учит. Потом они стоят у разбитого корыта и шлепают раскисшими от слез губами, дескать, кто ж думал, что партнер (муж, сосед, друг) на такое способен. А надо было думать. Думать вообще полезно.

Ольга давно взяла за правило лишать людей презумпции порядочности. И только по факту многолетнего общения даровать им этот титул. Доверие нужно было заслужить. Изначально любой малознакомый человек воспринимался ею как потенциальный моральный урод, которому только предстояло доказать обратное.

В этом отношении Ольга чувствовала свое коренное отличие от обычных людей, которые поступают с точностью до наоборот: заранее напяливают на глаза розовые очки, а потом, когда кто-то оказывается подлецом или предателем, изумленно моргают и проклинают его. «А нечего розовые очки во взрослом возрасте носить», – думала в такой ситуации мудрая Ольга. Право на подлость Ольга считала таким же неотъемлемым правом личности, как дышать или ходить на выборы. Каждый человек по своему усмотрению распоряжается собственной жизнью. Хочет – геройствует, хочет – подличает. Ее же задача состояла в фильтрации людей, окружающих Тихона.

Взять того же Петухова. Вроде нормальный парень. Производит впечатление порядочного. Но Ольгу впечатлением не убедишь и не обманешь. Любой малознакомый человек в ее глазах имел презумпцию человека, от которого можно ожидать чего угодно, вплоть до самого неприятного.

К тому же легко быть порядочным, когда ты никто и звать тебя никак. Честность – добродетель нищих, в этом Ольга не сомневалась. Жизненные принципы она считала чем-то вроде свай. Пока они поддерживают соломенную крышу, то кажутся прочными, а стоит дать им хорошую нагрузку, так сразу побегут по сваям, как цветочные орнаменты, трещины. А дальше и до полного обрушения недалеко.

Вот и Петухов представлялся ей сваей, на которой крепится простая фанерная конструкция. Сидят на ней жена и дети, болтают ногами, а он радуется, что все это несет гордо и смиренно. А если сверху всей своей тяжестью навалится элеватор? Многотонная собственность, которая с годами благодаря неустанным трудам Тихона превратится в золотую жилу? Что тогда? То-то!

Следовало подстраховать брата, но лишний раз не стоило показывать ему, что весь его план под колпаком у Ольги. Все-таки он мальчик большой, обремененный должностью. Пусть почувствует себя в свободном полете. А то, что по траектории его полета Ольга плетет страховочный батут, пусть останется ее частью их общего дела. Полную откровенность Ольга считала высшей степенью глупости, даже в отношении с близкими людьми.

Хорошенько все обдумав, Ольга набрала номер человека, который в ее телефонном справочнике значился как «Скунс».

– Добрый день, госпожа Ольга, – отозвался приятный мужской баритон.

«Знаю его сто лет, и сто лет он меня так называет. Не надоело?» – подумала Ольга.

– Привет, дорогой, – радушно начала она. – Как дела? Чем сейчас занят?

– Для вас, госпожа Ольга, я всегда свободен. Сейчас только выйду из кабинета и поговорим без лишних ушей.

– Ну раз свободен, приезжай ко мне. По телефону вряд ли получится.

– Насколько срочно?

Ольге не понравился вопрос. У госпожи такое не спрашивают. Бегут, ломая ноги, по первому зову.

– Совершенно не срочно, дорогой. Давай на следующей неделе. Хотя… знаешь, я тут подумала, дело того не стоит. Я, пожалуй, сама справлюсь. Извини, что побеспокоила. – И она нажала отбой, не прощаясь.

Ольга даже не думала покидать кресло. Она знала, что сейчас раздастся звонок. И не ошиблась. На экране высветилось «Скунс». Сняв трубку, ей не пришлось говорить.

– Я уже спускаюсь в гараж, Ольга Петровна, через полчаса буду у вас, – запыхавшись, сказал мужчина.

Ольга только кивнула. Напрягать голос ей казалось излишним.

И действительно, примерно полчаса понадобилось собеседнику, чтобы добраться до нее.

Ольга открыла дверь. На пороге стоял высокий, привлекательный мужчина, лет тридцати пяти. Ничто в его внешности не напоминало о скунсе. Впрочем, все слышали о редком даре этого животного наполнять мир вонью, но мало кто знает о том, как он выглядит. Ольга знала. Однако она всегда смотрела в глубь человека. Ее образное мышление не нуждалось в примитивных внешних подсказках.

– Проходи, Виктор, – сказала Ольга. – Чай? Кофе?

Виктор понял, что прощен.

– Если можно, сначала воды. Жара стоит страшная. А вы замечали, Ольга Петровна, что мы живем в стране победивших дихотомий? Чай или кофе? Цветаева или Ахматова? Город или деревня?

Ольга немного поморщилась. Многословность Виктора ее утомляла. Ей импонировала более лаконичная манера общения. Однако ее опыт показывал, что по-настоящему закрытые люди часто кажутся болтливыми. Они говорят без умолку. Однако через час общения с ними вы ничего не узнаете о них самих, только о других, о погоде, о тех же Цветаевой и Ахматовой. Такая закрытость Ольгу полностью устраивала, учитывая деликатность просьб, с которыми она иногда обращалась к Скунсу.

– Как на работе? Не обижают?

– Вашими молитвами, госпожа Ольга! – радостно отрапортовал Виктор. – Каждый день, открывая дверь своего кабинета, вспоминаю вас добрым словом. Вы в моей жизни сыграли роль доброй феи.

Речь шла о том, что когда-то Ольга помогла ему занять этот кабинет. Конечно, речи не было о благотворительности с ее стороны. Просто Тихон повел игру, которую могли испортить в одном контролирующем органе. И Ольга через знакомых пристроила туда Виктора на работу. Он должен был сигналить о любом внимании ведомства к деятельности Тихона. Но сигналить не пришлось. На Тихона всем было плевать. В море русского бизнеса плавали рыбы покрупнее. Правда, эти рыбы были не только крупные, но и зубастые. Они рвали на части тех, кто пытался набросить на них сеть. По этой причине начальник Виктора скоро был уволен ввиду несоответствия служебным требованиям. В освободившийся кабинет въехал Виктор. Он учел печальный опыт своего начальника и лишний раз крупных рыб не раздражал, накачивая статистику мелкой рыбешкой.

– А в остальном как? Не женился?

– Вы, Ольга Петровна, прямо как рентген. Видите человека насквозь. Кстати, мне кажется, что проницательность – это чисто женское качество. Вы так не думаете? Вы замечали, что гадалки всегда женщины? Это, я думаю, связано с гормональным фоном, который позволяет настраиваться на волну собеседника. И, заметьте, феминистки не учитывают эту особенность женского организма… Мое нынешнее состояние не укладывается в грубую дихотомию – женат или холост.

– Ты мне зубы не заговаривай. Так женился?

– Почти созрел. Подумываю о женитьбе. Есть подруга. Время покажет, куда выплывем.

Говоря о себе, он всегда был скуп на слова. Ольге это нравилось. Точнее, это ее раздражало и даже бесило, но для той работы, которую она ему поручала, подобная закрытость была весьма кстати. Нечего о себе болтать.

– Значит, жены и детей нет. Это хорошо, – безапелляционно сказала она.

– Почему? – напрягся Виктор.

– Потому, дорогой, что есть у меня к тебе просьба. Весьма деликатного свойства. Для ее выполнения потребуется на время уехать в дальние края.

– В Сибирь? – побледнел Виктор.

– Почему в Сибирь?

– Обычно так про Сибирь говорят.

– Ну, считай, что тебе повезло. Твои дальние края будут расположены в курортной зоне.

Виктор потрясенно молчал. Ольга Петровна вспомнила о своих обязанностях хозяйки и ушла на кухню варить кофе. Выбор между чаем и кофе она сделал сама, не тревожа собеседника. Перед Виктором сейчас стоял более сложный выбор.

Она засыпала зерна в кофемолку, пожужжала подольше и не спеша довела приготовление до финала. Добавила кардамон и немного перца. Она любила оригинальные рецепты. Вкусовые предпочтения Виктора ее интересовали мало.

Вернувшись с подносом, на котором благоухали две маленькие чашечки императорского фарфорового завода, Ольга застала Виктора в крайне возбужденном состоянии. Он стоял у окна и комкал край шторы.

– Попей кофе, успокойся, – властно сказала она.

– Разве кофе успокаивает?

– Смотря на каких условиях его пить.

Он с любопытством взял одну чашечку.

– Я весь внимание, госпожа Ольга. В чем состоит ваша просьба?

– Виктор, скоро на берегу Черного моря одному человеку надобится помощник.

– Так надо помочь? – с облегчением выдохнул Виктор. – Может, я смогу порекомендовать специалиста? Предпочтительнее юридическое или менеджерское образование? А может, подойдет маркетолог? Знаете, я тут недавно познакомился с одним…

– Спасибо, это лишнее, – скривилась Ольга. – Мне казалось, что мы понимаем друг друга. Твоя реакция меня озадачивает.

Виктор сник. Он понял, что откосить не получится.

– Ольга Петровна, я слушаю вас. Только прошу заметить, что у меня здесь работа, которой я в некотором смысле дорожу.

– Тебе напомнить, кому ты обязан этой работой?

– Не стоит, я хорошее не забываю. Но разве я не отработал ваше покровительство?

Ольга проигнорировала вопрос.

– Ты кофе пей, совсем остынет.

Они молча взяли по чашке. Затем в полной тишине каждый разглядывал кофейную гущу, словно гадал по ней. Тикали часы, бежали минуты, собеседники хранили молчание.

Наконец Ольга, не говоря ни слова, поставила пустые чашки на поднос и ушла на кухню. Вернувшись в комнату, удивленно спросила:

– Ты еще здесь? Я думала, что ушел.

– Ольга Петровна, ну зачем вы так? Вы же знаете мое безмерное восхищение вами. Я всего лишь пытаюсь объяснить, что переезд не входит в мои планы. К тому же я имею весьма ограниченные компетенции. Вряд ли я подойду требовательному руководителю.

– Тебе повезло, он нетребовательный.

– Редкое везение! – театрально воскликнул Виктор. – Да что я буду делать на этом вашем Черном море? Ракушки собирать? На маяке дежурить?

– Что и всегда, – спокойно сказала Ольга, – шпионить.

Виктор осекся. Он даже сделал вид, что оскорбился. Но ненадолго. Речь шла о деловом предложении, и эмоции тут существенной роли не играли. К тому же кто сказал, что шпион – подлец, а разведчик – герой? Если подумать, это одно и то же.

– Ольга Петровна, не сочтите меня неблагодарным, но мне совершенно не хочется переезжать. Ни на Черное, ни на Белое море. Даже на Красное я бы только на недельку съездил. У меня здесь налаженный быт, подруга.

– Настоящие подруги в Сибирь за своими мужчинами, как известно, ездили. А тут Черное море. Она только спасибо скажет.

– Допустим. Но это так дико звучит: поезжай шпионить. Ваша лаконичность меня очаровывает, но все же хотелось бы получить больше информации. Зачем? За кем?

– Разумеется, за турецкими субмаринами, – серьезно сказала Ольга. – Граница нашей Родины должна быть на надежном замке. Гражданская инициатива в помощь военным. Не маленький, сам понимать такие вещи должен.

Виктор изумленно уставился на нее.

– Видишь ли, мне захотелось послужить не только семье, но и стране. Приходит время, когда каждый человек должен внести, так сказать, свой вклад в величие Родины.

Изумление Виктора достигло той высоты, при которой человек не замечает, что у него открылся рот.

– Рот закрой, – засмеялась Ольга Петровна.

– Фу, слава богу, а то я прямо испугался за вас, думал, что вы с ума сошли, – чистосердечно признался Виктор.

Эта шутка разрядила атмосферу, и из переговорного тупика они вышли на широкий проспект дипломатического торга.

– Виктор, давай так: я предлагаю тебе нормальную работу под руководством нескандального начальника. В твои обязанности будет входить коммуникация с представителями местных органов власти, решение разных вопросов, в чем тебе нет равных. Работа непыльная, как ты и любишь. От тебя мне нужна сущая малость. Если твой начальник начнет уводить собственность в разные карманные фирмы или какими-то другими способами ее пилить, ты мне мигни. Словом, прояви бдительность по сохранению собственности в целостности. И все. Согласись, это легче, чем выслеживать турецкие субмарины. К тому же я не уверен, что они у них есть.

– Я бы с радостью, – вздохнул Виктор. – Но, госпожа Ольга, не велите казнить. Вынужден отказаться. Мне и тут неплохо.

Он дерзко посмотрел ей в глаза.

– Ну что ж. Свободному человеку свободный полет. – Ольга встала.

Аудиенция подошла к концу. Виктор с явным облегчением поспешил на выход. По дороге он продолжал разглагольствовать.

– Удачная у вас квартира, Ольга Петровна. Рискую прослыть противником материализма, но в каждой квартире есть своя аура, уникальный дух. Помните, как у Булгакова? Нехорошая квартира на Большой Садовой. А у вас хорошая квартира. Здесь легко дышится. И разговоры всегда приятные.

– Спасибо, дорогой. – Ольга подала ему рожок для обуви. – Кстати, о приятных разговорах. Тут на днях меня Тихон Ерофеевич брал с собой на день рождения одного влиятельного лица. Там тоже приятные разговоры велись. О вашем ведомстве в том числе.

Виктор застыл с рожком в руке.

– Какие разговоры?

– Я же сказала, приятные.

– Про наше ведомство?

– Да.

– Что-то существенное?

– Не особо вникала. Уже и не помню.

– Может, вспомните?

– Зачем? – Ольга открыла входную дверь. – Ну все. Привет подруге.

Виктор постоял, потоптался и прикрыл дверь рукой.

– Ольга Петровна, я вас внимательно слушаю.

Она испытующе посмотрела на него.

– Виктор, я не оракул, но, похоже, у вас грядут сокращения.

– Это серьезно?

– Конечно нет. Для вида кого-то куда-то передвинут, все как обычно. Уволят для галочки буквально пару человек.

Ольга выждала красивую, полную интриги паузу.

– И что-то мне подсказывает, что в числе этих людей будешь ты, дорогой мой Виктор. Я так поняла, что ты очень ценишь свободу, вот я ее тебе и подарю. Совершенно бесплатно.

Возвращаясь в комнату, она даже не оглянулась. Зачем? И так понятно, что Виктор идет следом.

– Итак, сокращение по случаю реорганизации вашей конторы или прекрасная работа на Черном море. Мне крайне любопытно, что же ты предпочтешь? – спросила она, даже не оборачиваясь.

– Я же говорил, что мы живем в мире победивших дихотомий. Секс или пиво? Безработица или черноморские закаты? При такой постановке вопроса ответ очевиден, – Виктор пытался балагурить, но было видно, что он едва не плачет. – Я выбираю море.

– Неожиданный выбор, – усмехнулась Ольга. – Ладно, иди, обрадуй подругу.

Она жестом показала, что хочет остаться одна.

– Слушаюсь и повинуюсь, госпожа Ольга.

Виктор исчез, послав на прощание улыбку, в которой в правильных пропорциях смешивались рабочие отношения и личная симпатия к Ольге Петровне.

Закрыв за ним дверь, Ольга поздравила себя с ожидаемой победой.

Теперь у Петухова будет соглядатай. Как говорится, береженого бог бережет. Если у Антона, так кажется его зовут, созреет коварный план, Скунс выпустит сигнальную струю удушливой вони, и Тихон примет меры по недопущению поползновений на свою собственность.

Увы, российский рынок так устроен, что чиновник вынужден притворяться бессребреником. По законам жанра до некоторых пор собственность Тихона будет принадлежать Петухову. «Интересно, а где-нибудь в живой природе петухи встречаются со скунсами?» – подумала Ольга. И тут же отмахнулась от глупой мысли. Она была не биологом, а стратегом.

Виктор и Влада

Ничто так не украшает мужчину, как уверенный взгляд из окна дорогого автомобиля.

Виктор стремился к этому долгие годы. Совсем недавно он купил дорогую машину, осталось приобрести соответствующий взгляд. Казалось, что до желаемого образа осталось рукой подать. Но звонок Ольги Петровны спутал все карты.

Виктор возвращался от «госпожи Ольги» в подавленном состоянии. Как он сообщит Владе, с которой жил последний год, о необходимости переезда в дыру, на Черное море? Она девушка с ногами от коренных зубов. Такие должны купаться как минимум в Средиземном море. А он? Разве он не заслужил того же?

Как долго и упорно он шел к своему нынешнему благополучию! И теперь должен всем пожертвовать ради новой прихоти Ольги Петровны. Будь она трижды проклята! Таким, как она, судьба все преподносит на блюдечке с голубой каемочкой, а он собирал свой успех по крупицам.

Баюкая свое горе, Виктор погрузился в воспоминания. Кажется, это было только вчера: томительные годы обитания в съемной квартире, где он лечил душу мечтами. Закрывшись в совмещенном туалете, он изображал перед зеркалом мужчину, который небрежно разглядывает трехдневную щетину, прикидывая, стоит ли побриться перед вечерним светским мероприятием. Упирая язык в правую щеку, он рассматривал щетину с прицелом на каннский кинофестиваль. Затем переходил к левой щеке и размышлял о скачках в Монте-Карло. Не определившись с этим сложным выбором, он дарил своему изображению великодушную ухмылку уставшего от радостей жизни человека, спускал воду в унитазе и покидал туалет.

И сразу жизнь меняла окраску. За порогом туалета простирался узкий коридор, ведущий в захламленную комнату. Вещи принадлежали хозяйке квартиры, поэтому не подлежали выбросу. Хотя ближайшая помойка давно мечтала получить этот хлам в свои объятия.

Квартира, которую снимал Виктор, находилась в Коммунарке, в так называемой Новой Москве. Хотя жители старой Москвы продолжали считать эту местность Подмосковьем, высокомерно наплевав на административные перекраивания карт. Коммунарка приобрела печальную известность благодаря тому, что там располагалась больница, принявшая на себя первые волны ковида. Есть места, в которых отметились писатели или поэты, а пристанище Виктора ассоциировалось у всех с болезнью. Даже неудобно было сказать друзьям: «Приезжайте ко мне в Коммунарку». Все равно, что пригласить на Колыму. В ответ он получал неизменное: «Нет уж, лучше вы к нам».

Много лет назад Виктор приехал в Москву, ободранный как липка после кровавого развода. Все, на что он мог рассчитывать, это снять квартиру в Коммунарке.

Нельзя сказать, что в браке удалось нажить внушительное благосостояние, но что-то все же у него было. Квартирка, дачка, мебелишка. Именно так называла нажитое имущество его жена, профессиональная домохозяйка. Она всегда пользовалась уменьшительными суффиксами для обозначения того, что сделал муж. Потом она и его обозначила как мужчинку, после чего развод стал делом времени. Когда это случилось, Виктор испытал облегчение и решил, что пришла пора делить имущество. Эта мысль показалась жене дикой. Она сразу перешла на язык жестких требований и впилась зубами в квартиру, дачу и мебель. Уменьшительные суффиксы неожиданно ушли из употребления.

Виктор женился не с бухты-барахты. Он целился в высшее общество. Помимо подобия любви, его влекло к жене восхищение перед ее отцом, прокурором, который так бдительно охранял законность, что жизнь отблагодарила его благосостоянием, которого хватило бы внукам и правнукам. После развода тесть занял однозначную позицию: мужчина должен уходить от бывшей жены в одних трусах. И плевать на закон. Ну ладно, пусть оставит себе еще и носки. А мнение прокурора в судебных коридорах приравнивалось к закону.

Так Виктор в трусах и носках вышел на новый жизненный виток. Списав былое на ошибку молодости, он начал все заново. Рванул в Москву, которая кажется провинциалам территорией неограниченных возможностей. Там снял квартиру в Коммунарке и нашел работу. Начало было положено. Но быстро выяснилось, что это не виток, который по спирали устремлен вверх, а замкнутый круг. И он, Виктор, не покоряет Москву, а как ослик крутит тяжелое мельничное колесо. Только мелет он не муку, а превращает в труху свои годы.

В этом понуром состоянии он прожил года два, пока судьба не решила угостить его конфеткой.

Их фирма выкупила крохотный пятачок выставочного пространства на экономическом форуме. Руководство решило, что на фоне баннера должен дежурить Виктор, привлекая потенциальных покупателей. Дескать, у Виктора представительная внешность и хорошо подвешенный язык. Про ум и профессионализм не вспомнили, что немного огорчило Виктора. Но печаль быстро отступила, как только он узнал, что на форуме будет работать кофемашина, заливающая офисный планктон бесплатным кофе.

Он не забудет тот день: по павильону, как ветер, пронесся шум приветствия, и проход моментально очистился от случайных людей. Не спеша, изображая внимание к представителям бизнеса, по проходу шла группа важных персон. Даже издалека было понятно, что это чиновники высокого полета. Они несли себя гордо, как соль земли русской. Шли с обязательным соблюдением иерархии, на полкорпуса уступая дорогу тем, у кого больше кабинет. Никто не преграждал им путь, потому что рассыпать соль, как известно, к ссоре.

Среди них были женщины. Кого-то Виктор даже смутно узнал по новостным передачам.

Одна из женщин, немолодая и полноватая, показалась ему чужеродным элементом. У нее был живой и цепкий взгляд, что плохо монтировалось с эстетикой чиновничьего мира. Виктор разглядывал женщину и вздрогнул, когда она, встретившись с ним взглядом, подмигнула ему. Совсем как пиковая дама Германну.

Вечером был фуршет, напоминающий кормление голубей на площади Святого Марка. Море птиц, которым разбрасывают корм, чтобы сделать удачные фотографии. По проходам павильона серпантином вились столики, на которых стояла закуска в виде кусочков сыра или оливок, пригвожденных к хлебу пластмассовыми шпажками. Официанты разносили подносы с бокалами шампанского.

Виктор почти не удивился, когда рядом оказалась та самая женщина. «Пиковая дама», как он ее для себя назвал, без церемоний подошла к нему и первая начала разговор:

– Мне кажется, нам пора познакомиться.

– Виктор, – представился он.

Она в ответ не назвала своего имени, а только спросила:

– Скажите, Виктор, в чем ваша уникальность?

Нужно было отвечать. Срочно. Времени на размышление не было. Если бы Виктор взял паузу на придумывание эффектного ответа, то сказал бы про креативность, эмпатию и разные подобные штуки, чтобы набить себе цену. Но, к счастью, времени подумать у него не было. От волнения он сказал правду.

– Преданность.

– Это хорошо, – ответила она. И добавила с усмешкой: – Гораздо лучше, чем креативность и эмпатия, на которых все помешались.

Она достала из сумочки визитную карточку, вручила Виктору и попросила позвонить через пару дней, когда «закончится этот шалман». На визитке было написано «Ольга Петровна, частное лицо».

Через месяц благодаря этому частному лицу он работал в одной влиятельной госструктуре и бдительно следил за тем, чтобы имя Тихона Ерофеевича там не поминали всуе.

Поначалу Виктор стеснялся быть осведомителем, почти стукачом, но потом свыкся с этой ролью. Ему за нее хорошо платили. Размер вознаграждения имеет значение. Продавать шефа за тридцать сребреников, конечно, стыдно. А за тридцать золотых? Нет, конечно, госпожа Ольга никогда не унижала его денежной подачкой. Она лишь решала вопросы, благодаря которым он рос по службе.

С приходом Ольги Петровны жизнь Виктора стала стремительно меняться к лучшему. Вскоре он съехал с квартиры в Коммунарке, плюнув напоследок на продавленный диван. Перебрался в элегантную квартирку ближе к центру. Примерно в районе третьего автомобильного кольца. Не роскошно, но уже прилично.

Тогда же в его жизни появилась Влада, девушка с необычным именем, длинными ногами и практичным взглядом на мир.

Они познакомились в ресторане. Виктор зашел на бизнес-ланч. За соседним столиком обедали две девушки. Они шумно спорили и много смеялись. Виктор поморщился. И тут до него долетела отчетливая фраза: «Если мужчина перспективный, то его и в одних трусах принять можно». Виктор был согласен на все сто. Он сам когда-то был в одних трусах, правда, еще и в носках. Эти ностальгические воспоминания расположили его к девушкам. Одна из них понравилась ему, она явно затмевала подружку. И он решил, что если про трусы сказала именно она, то он пригласит ее или в театр, или в кино, или в постель. По обстоятельствам. А если не она, то просто выразит им симпатию.

– Девушки, не сочтите за труд повторить умную мысль про трусы. Кто, кстати, из вас ее высказал? – начал он без обиняков.

– Допустим, я, – сказала девушка, которая ему больше нравилась.

Так решился вопрос с выбором подруги.

Влада оказалась вполне пригодной для совместного проживания. Она не раскидывала свои вещи и не пилила Виктора за то, что он всюду разбрасывал свои. Но главное, она живо интересовалась его делами. Как и многие жены, она спрашивала: «Что у тебя на работе?» Но, в отличие от многих жен, ее действительно интересовал ответ.

Влада не просто помнила имена-отчества его сослуживцев, но знала их дни рождения и всегда умела услужить их женам. Кому-то через мужа передавала росток бегонии, кому-то доставала телефон проверенного массажиста. Она пребывала в уверенности, что миром правят женщины, которые используют мужчин как проводников своих желаний. К феминисткам она относилась с презрением, как к неразумным существам, не понимающим устройство мира.

И хотя она приняла Виктора, когда на нем кроме трусов и носков был приличный костюм, и даже имелись квартира и машина, Влада считала, что все впереди.

Живя в Москве, достаточно прогуляться по центру, чтобы горизонт мечтаний отодвинулся в светлую даль. Но мечтать можно по-разному. Когда мимо проезжает «Майбах», почти все женщины думают: «В другой жизни у меня будет такая же машина». В этот момент они становятся стихийными буддистками, верящими в перерождение душ. Но единицы иначе подходят к вопросу: «Блин! Ведь для кого-то делают такие машины. Почему не для меня?» Они не согласны зарезервировать мечту для другой жизни, которая, как они догадываются, никогда не наступит. С буддизмом они не в ладах. Им нужно все и сразу. Здесь и сейчас. Влада была из числа таких женщин.

Положение Виктора ее не устраивало. Он имел хорошую зарплату и стабильную работу, и именно это огорчало Владу до слез. Если бы ему мало платили, то он вынужден был бы куда-то двигаться, менять работу. А так он медленно, но верно становился камнем, под который вода не течет.

В отличие от большинства женщин, которые приравнивают неизвестность к несчастью, Влада воспринимала неопределенность как шанс, как пустоту, которую можно заполнить всем, чем пожелаешь. Жизнь воспринималась ею не как калач, который тебе вручает судьба, а как тесто, из которого можно слепить все, что угодно.

Влада перебирала фотки друзей в соцсетях и удивлялась, насколько у людей штампованные представления об успехе. Даже сравнительно неглупые из них попали в воронку Бермудского треугольника, гранями которого стали еда, поездки и дети. Бьются головами об эти грани и радостно выкладывают в Сеть свои ушибы. Быть с ними в одной упряжке не хотелось. По этой причине Влада никогда не размещала ничего в социальных сетях, а лишь листала эту книгу дешевого благополучия, копя внутри раздражение на свою жизнь и на Виктора, которого все устраивало.

Ее бесило, когда он радовался крохам.

– Меня должны включить в состав делегации по обмену опытом с американскими коллегами. Представляешь, две недели колесить по Штатам.

– В Америку на свои деньги ездить надо.

– Ага, при нашем-то курсе рубля.

– Значит, надо больше зарабатывать.

В ответ он процитировал ей кумира своего детства Агнию Барто:

– Я тоже многого хочу, но мама спит, и я молчу.

Вот это его «хочу, но молчу» и бесило Владу. Ей хотелось убить и старушку Барто, и маму-библиотекаршу, которая читала сыну неправильные книжки.

Конечно, Виктор идет в гору, будут новые назначения и новые возможности. Но это все мелко. Это как в детской игре, где бросаешь кубик и делаешь определенное число шагов. Если шагать по кружочкам, то вряд ли выиграешь. Нужно наступить на такой волшебный кружок, который, как трамплин, сразу перебросит тебя на много шагов вперед. Должна попасться некая мина счастья, которая рванет и отбросит тебя в новое качественное состояние. Виктор радостно, как стойкий солдатик, топает вперед. Влада же понимает, что без разрывной волны, которую называют удачей, им не победить.

Как жаль, что в детстве Виктор разминулся с играми, где нужно было бросать кубик. Его мама работала библиотекарем, поэтому он играл в слова, отгадывал кроссворды и учился строить красивые фразы с массой причастных и деепричастных оборотов. Этим он овладел в совершенстве. Все-таки игры, в которые мы играем в детстве, многое определяют.

В коридоре раздался звук проворачиваемого ключа. Сейчас Виктор, как обычно, зайдет в комнату с радостным лицом человека, у которого жизнь удалась. И ей снова захочется плакать. Потому что сподвигнуть на что-то человека, который имеет такое лицо, не может никто. Даже Влада.

Но Виктор появился на пороге в явно подавленном виде. Он подсел к ней на диван и виновато сказал:

– Привет, дорогая. Нам надо поговорить. Кажется, я тебя подвел.

– Ты изменил мне с моей подругой? – Влада знала, что серьезный разговор всегда лучше начинать с шутки.

– Хуже.

– Что может быть хуже?

Виктор набрал воздух и сказал фразу, которую заготовил заранее:

– Обстоятельства складываются так, что мне придется поменять работу.

Влада затаила дыхание, боясь спугнуть удачу.

Повисло молчание.

Виктор подбирал слова, чтобы подготовить Владу к переезду.

– В сущности, мы все знаем, что живем в век перемен, но, когда они случаются, оказываемся к ним не готовыми. Человек воспринимает любые перемены в негативном ключе, хотя порой они оказываются к лучшему. Интуитивно мы противимся переменам. Стремление к покою зашито в нас на генетическом уровне. Но человек должен периодически выходить из зоны комфорта, иначе он не увидит новые горизонты. Разве не ты мне это говорила?

– Главное, не забыть, через какую дверь вышел, а то назад не войдешь, – трезво заметила Влада. – Я пока мало что поняла. Тебя уволили?

– Нет, но могут.

– В каком смысле?

– Понимаешь, по совокупности обстоятельств мне лучше уйти самому. Не дожидаясь, так сказать.

– Ты проворовался? – с надеждой спросила Влада.

– Нет, что ты! – замахал руками Виктор. – Просто мне предложили другую работу, и если я ее не приму, то меня могут уволить, точнее сократить.

– То есть тебе сделали предложение, от которого ты не можешь отказаться?

Виктор затравленно кивнул.

– И что же тебе предложили?

– Помощник широкого профиля на… элеваторе… на Черном море. – Виктор закрыл лицо руками, как будто боялся, что в него сейчас плюнут.

Но Влада не плюнула. Она задумчиво смотрела на него.

– Точно Черного? Не Белого? – наконец спросила она.

– Издеваешься?

– Интересуюсь.

– Чернее не бывает, – обиженно подтвердил Виктор.

– И зачем элеватору понадобился ты? Человек, который рожь от пшеницы отличить не может.

– Во-первых, могу. У меня в детстве была прекрасно иллюстрированная энциклопедия. А во-вторых, там нужно будет отличать не рожь от овса, тьфу, от пшеницы, а следить за сохранностью собственности.

– Не поняла. Ты же не… – Влада чуть было не сказала «прокурор», но вовремя остановилась. С учетом жизненного опыта Виктора упоминание о прокуроре в их доме не приветствовалось.

– Странная работа, – недоуменно пожала плечами Влада.

– Ничего особо странного. Бизнес – дело тонкое. В сущности, это не то, о чем пишут в книгах типа «Делай бизнес как мы, делай лучше нас». Это пространство, где переплетаются разные интересы, и все стороны хотят иметь дополнительные гарантии соблюдения неких договоренностей, которые, разумеется, не прописаны в контрактах. Вообще в российском бизнесе самое важное не попадает в контракты, – уклончиво ответил Виктор.

– Так ты… того?

– Что того?

– Ну… будешь следить за соблюдением интересов?

– Судя по всему, буду.

Влада помолчала, собирая мысли и подбирая для их выражения слова. Наконец она сформулировала вопрос максимально конкретно:

– Виктор, тебе предложили роль тайного осведомителя?

Он стыдливо кивнул.

Влада отвернулась к окну.

Виктор не видел ее лица. Он решил, что она прячет слезы. Еще бы! Уехать из Москвы в тьмутаракань, а так он называл все, что не помещалось в границы Москвы, да еще с человеком, согласившимся на позорную роль осведомителя, – это удар. И ведь она не жена ему, чтобы покорно разделить участь мужа. Каково ей? Откажется ехать? Как уговорить? Он привык жить с ней и отвыкать от этой привычки совсем не хотел. Более того, он ее любил.

Влада повернулась к нему.

– Когда едем?

– Ты… серьезно?

– Вполне. Засиделись мы с тобой тут.

Виктор благодарно обнял подругу. Заметив, как преобразилось ее лицо, он решил, что так выглядели жены декабристов, согласившиеся сопровождать мужей в Сибирь. Виктор слишком много читал книг, поэтому ничего не понял. Книги ведь притупляют не только зрение, но и здравый смысл.

У Влады было лицо игрока, которому довелось наступить на кружок, с которого открывается путь на много шагов вперед.

На новом месте

Квартиру для генерального директора и владельца элеватора Антона Петухова нашли через агентство, которое обслуживало клиентов премиум-класса. Прочим категориям граждан такие квартиры не полагались, точнее, были не по карману. Просторная, обставленная с изяществом, замешанном на хорошем вкусе и деньгах, с окнами от пола до потолка, откуда открывался вид на морскую гладь.

Когда Антон переступил порог новой квартиры, то понял, что прежние годы он жил в сарае. Хотя никогда этого не ощущал. Но контраст безжалостно требовал назвать московскую квартиру сараем. Одного взгляда на отделку и мебель было достаточно, чтобы поверить, что дизайнер – это тоже профессия, а не легенда для девушек при знакомстве в ночных клубах.

Дети, не умея ценить прекрасное, шумно начали занимать свои комнаты. В отличие от них, Антон и Лена продвигались в глубь квартиры медленно, осторожно, как будто боялись спугнуть мираж. Они трогали статуэтки, проводили руками по стенам, оглаживали дверные ручки. Они напоминали слепых. Счастливых слепых.

– Вот видишь, – сказала Лена. – А ты не верил.

– Во что я не верил?

– Не во что, а в кого. В себя.

Лена имела в виду то, что весь период, пока шли торги за элеватор и оформлялись права собственности, Антон ходил с видом человека, который непрерывно щиплет себя, чтобы проснуться. Если бы сделка сорвалась, Антон, пожалуй, только обрадовался бы. Но все прошло настолько легко и быстро, что именно про такие ситуации говорят «без сучка, без задоринки».

Правда, сначала на торги вышла какая-то шальная фирма, которая не поняла ситуацию и тоже попыталась участвовать в аукционе. Пришлось изыскивать технический повод остановить торги. Затем Тихон Ерофеевич встретился с представителем этой фирмы и нашел аргументы в пользу того, что так делать не следует. После чего продажа возобновилась, но желающих за пять копеек купить элеватор, кроме фирмы Антона Петухова, больше не нашлось. Ну, а раз нет конкурентов, то и роста цены нет. Сделка совершилась.

Элеватор выплыл из гавани государственной собственности на рыночный простор. На капитанском мостике стоял Антон Петухов, а роль заботливого лоцмана, прокладывающего путь к берегам изобилия, взял на себя Тихон Ерофеевич. Ничто не предвещало шторм.

Однако Антон продолжал щипать себя, проверяя, не сон ли это.

– Что нос повесил? – дежурно шутил Тихон Ерофеевич.

– Да нет, я ничего. Просто у меня строение лица такое, – оправдывался Антон, – не обращайте внимания.

– Лицо – это вообще ни о чем. Спрашивать буду по банковским выпискам, – смеялся довольный шеф.

Если Антон нервничал и сомневался, справится ли с вверенным ему бизнесом, то его жена, Лена, имела вид человека, который наконец-то получил заслуженное. Она без ложной скромности приписала элеватор и новую квартиру своей неустанной заботе по прочищению Антоновых чакр. Уж если ей удалось вылечить его от заикания – а со временем возобладала именно такая версия случившегося в тибетском ашраме – то уж изменить рисунок его судьбы она тем более сможет.

Долгими ночами Лена перерезала воображаемыми ножницами нить, связывающую Антона с невезучестью. Медитативная техника требовала, чтобы невезучесть предстала перед мысленным взором как что-то конкретное, осязаемое. Лена представляла себе невезучесть мужа как груду камней, которыми торгуют на строительном рынке. Неудивительно, что после такого перерезания, осуществляемого силой мысли, Лена покрывалась потом, как от таскания тяжестей.

Впрочем, Лена не пренебрегала и простыми, проверенными временем способами. На прикроватной тумбочке у изголовья Антона всегда сидела деревянная лягушка с зубчатой спиной, по которой надо было водить палочкой, извлекая противный рваный звук. Как известно всем посвященным в тайное знание, этот звук приманивает деньги. Их отсутствие Лена связывала лишь с тем, что Антон сильно уставал на работе и забывал перед сном тридцать три раза провести палочкой по загривку лягушки.

То, что удача наконец-то повернулась лицом к Антону, Лена сочла закономерным результатом своих стараний. Другими словами, наконец-то количество ее трудов перешло в качество их жизни. Именно так Лена восприняла новость про элеватор, море и новую квартиру. Технические детали прошли мимо нее. Муж не посвящал ее в сценарий грядущей передачи объекта в руки Тихона Ерофеевича.

Только один раз, когда жена совсем уж неприлично раскатала губу, мечтая о разделении собственности с будущими зятьями, Антон туманно сказал:

– Это вряд ли.

Сколько ни тормошила его Лена, он так и не обосновал свой пессимизм. Это «вряд ли» не понравилось Лене. Значит, ей предстоит еще много работы по укреплению веры Антона в свой предпринимательский гений.

Наметив цель, Лена ударила по ней из всех орудий своих многочисленных чакр. Неуверенность Антона она представила себе в виде непропеченного хлеба, а себе отвела роль духовки, которая должна довести этот невнятный продукт до состояния золотистого каравая. И вот тогда они все вместе, дружной семьей, вопьются в него зубками и разорвут каравай в клочья. Так они покончат с неуверенностью Антона в собственных силах. Лена стала медитировать, распаляя в себе внутреннюю духовку.

Она отказалась от частной практики, полностью сконцентрировалась на муже. Да и в деньгах они теперь не нуждались. У Антона был хороший директорский оклад. Став обеспеченной женщиной, Лена послала в самостоятельный полет всех своих клиентов, написав проникновенный пост в блоге, что только собственными силами мы можем превратить ковер своей жизни, по которому все топчутся, в ковер-самолет.

Тем временем Антон входил в курс дела. Он имел техническое образование, и поэтому все, что касалось устройства элеватора, довольно быстро перестало вызывать у него вопросы. Тем более что вместе с элеватором «купили» трудовой коллектив. Технологи, механики, разнорабочие честно делали свою работу. Проблемы если и возникали, то так или иначе решались, и Антон по этому поводу не особо переживал.

Труднее ему давалось взаимодействие с региональной властью. Только сейчас он в полной мере оценил мудрость городничего из гоголевского «Ревизора». Там, помнится, кто-то помянул государство, на что городничий откровенно заметил: «Отсюда хоть три года скачи, ни до какого государства не доскачешь». Антон все чаще, выходя из разных кабинетов, повторял про себя эту фразу. Он готов был под ней подписаться.

В очередной раз, запутавшись в ответе какого-то местного чиновника на простой вопрос о возможности субсидированного кредитования, Антон окончательно признался себе, что он к таким диалогам не пригоден. Он не мог разгадать ребус, когда на все его вопросы чиновник отвечал «да», а в итоге получалось как бы «нет». При этом чиновник тупил взор и нежно краснел. Антон вышел от него в полном изнеможении. Не выдержал, позвонил Тихону Ерофеевичу:

– Сил моих нет по кабинетам ходить, вопросы решать. Мне проще самому вместо лопастей зерно переворачивать.

– А ты думал! Это целая наука!

– Я в ней не силен, – честно сознался Антон.

– Овладевай! Я же не могу из Москвы все твои текущие вопросы решать. Хлопотно, да и подозрительно. Для всех ты единоличный собственник элеватора.

Тихон Ерофеевич представил, как повисший нос Антона опустился еще ниже.

– Ладно, не дрейфь. Кинь клич, дай объявление. Найди себе кого-нибудь в помощники по взаимодействию с органами власти. Это нормальная практика.

Вечером Тихон Ерофеевич перезвонил сам.

– Я тут подумал. Ваши местные кадры – это вообще ни о чем. Они все с местными чиновниками в непонятных отношениях. Могут групповым образом тебя поиметь.

– Что могут сделать? Простите, не расслышал.

– Изнасиловать. Слышно?

– Да.

– Давай так: пиши набор квалификационных требований, и мы разместим вакансию в приличном кадровом агентстве. Здесь, в Москве. Найдем что-нибудь стоящее.

– А поедут из Москвы?

– Посмотрим. Разные обстоятельства у людей бывают. Короче, кидай мне, я тут сам кадровое агентство найду. Ну все, береги мой элеватор, – многозначительно попрощался Тихон Ерофеевич.

Антон был счастлив. Скинуть с себя такой груз – редкая удача. Как бы он, человек не местный, искал здесь нужного специалиста? По пляжу с табличкой ходил? В чебуречных объявление расклеивал? А в Москве найти кого угодно можно. Столица набита теми, кто умеет говорить с чиновниками на понятном им языке, кто понимает, почему тот потупился или покраснел. Вот и славно, вот и хорошо!

Тихон Ерофеевич тоже пребывал в приподнятом настроении. Он вообще любил, когда все происходит так, как он задумал.

– Оль, – набрал он номер сестры, – пусть твой человечек пишет резюме. Клиент созрел!

– Наконец-то, – ответила Ольга. – Долго же твой Антон не сдавался. Упорный он парень, как я погляжу. Господи, ну когда уже эти бизнесмены поймут, что в действительности все не так, как на самом деле.

Они посмеялись заковыристой шутке, в которой была лишь доля шутки.

Осталось найти карманное кадровое агентство, которое за соответствующее вознаграждение подберет на должность помощника правильного человека. Ольга заранее знала, что этого человека будут звать Виктор. Как там его? Фамилия вылетела из головы, она привыкла использовать прозвище. «Скунс не подведет», – тепло подумала она.

Тихон Ерофеевич не интересовался такими подробностями. Он полностью доверял сестре.

Собеседование

И не зря. Уже через неделю на электронный адрес Антона Петухова пришло письмо из Первого кадрового агентства. В письме сообщалось, что по его заявке, которой был присвоен статус «срочная», проведен предварительный отбор. Агентство рекомендует трех кандидатов на вакантную должность. Окончательный выбор за заказчиком, то есть за господином Петуховым. Он может приехать в Москву и провести личную встречу с кандидатами. Может пригласить их к себе, оплатив им дорогу. Или же провести собеседование дистанционно, в духе времени, так сказать, по зуму.

Антон выбрал зум. Он не успел соскучиться по Москве, чтобы срываться ради такого ничтожного повода. Тратиться на то, чтобы кто-то на халяву посетил Черное море в бархатный сезон, он тоже не собирался. В нем просыпалась скаредность собственника. Экономя деньги и время, он без колебаний выбрал зум.

Первый претендент произвел впечатление человека, у которого с головой большая проблема. На все вопросы он отвечал долго и обстоятельно, но смысл каждый раз загадочным образом ускользал от Антона. «Может в этом и состоит профессионализм специалиста по взаимодействию с властью?» – грешным делом подумал Антон. Он пытался прищучить кандидата максимально конкретными вопросами, но тот все равно выскальзывал на простор абстрактных рассуждений. Антону стало даже интересно.

– Вы женаты? – спросил он, мстительно загоняя того в ловушку однозначного ответа.

– Смотря что понимать под словом «брак», – ответил первый кандидат. – Прежде чем ответить на ваш вопрос, разумно дать определение понятию «брак».

– Давайте, – сдался Антон.

– Брак – это союз людей любого гендера числом не более пяти.

Антон побоялся спрашивать про загадочное число пять. Разговор мог затянуться. Решение отказать далось Антону легко и просто. К таким дискуссиям на рабочем месте он был не готов.

Вторым кандидатом оказалась женщина, стремящаяся к вечной молодости. Антон немного обалдел, разглядывая ее губы. Они смыкались, как два вареника, начиненные гелем. Смотреть на это можно было бесконечно. Антон стал размышлять, как гель удерживается в губах. Ему было интересно это чисто с технической точки зрения. А вдруг гель поплывет вниз и превратится во второй подбородок?

За этими мыслями он прослушал ее рассказ о себе. Повисла пауза. Женщина выжидающе смотрела на Антона. Надо было срочно что-то спросить.

– Что лично вы инициировали? Какой проект?

– Лично я? Инициировала? Ну… Например, создала новый медийный орган, – туманно ответила женщина.

– Что именно?

– Я же сказала. Орган.

– Какой?

– Я же сказала. Медийный.

– А можно конкретнее?

– Газету для объявлений «Половичок».

Антону очень понравилось название газеты. Но сама женщина нет. Каждый день видеть такие губы он не хотел.

Почувствовав, что работа ускользает от нее, женщина сделала ход конем.

– Можно я налью себе воды?

Он кивнул.

Женщина встала и отошла в глубь комнаты, где была заготовлена бутылка воды. Все это время она оставалась в кадре. Антон понял, что вода была лишь поводом, чтобы показать себя всю, целиком. Губы померкли. В остальные части тела геля было вкачано куда поболее.

Антон содрогнулся, покраснел и, наспех попрощавшись, отключился.

Оставался последний кандидат.

Не обладая природным оптимизмом, Антон заранее сник. Он уже не верил в успех этого мероприятия.

Однако на экране появился мужчина приятной наружности и вполне подходящего возраста. Моложе его, но не пацан. Умный взгляд, раскованная осанка и располагающая манера вести разговор. Зовут Виктором, что тоже добавляет ему баллов, поскольку означает «победитель». А к чиновникам с другими именами даже подходить не стоит, сожрут и не подавятся. Антон приободрился.

– Добрый день, Виктор… Сейчас посмотрю ваше отчество по анкете.

– Не стоит. Я бы предпочел обращение без отчества, как в западном мире. Больше места в оперативной памяти останется для деловых вопросов.

Эта мысль Антону понравилась. Да и сам кандидат нравился с каждой минутой все больше.

– Хорошо, давайте без отчества. У меня, собственно, только один вопрос. Вы работаете в солидной структуре. Почему решили сменить работу?

– Потому что устал заниматься производством слов, которые маскируют отсутствие дела. Мне захотелось иметь отношение к чему-то реальному. А что может быть реальнее материального производства? Да еще если оно связано с зерном. Хлеб – всему голова. Это не просто лозунг в школьной столовой, а, простите за пафос, одна из немногих истин.

– Тут вы правы. Но обычно люди хотят приехать в Москву, а не уехать оттуда.

– Это вопрос времени. Скоро люди побегут из Москвы, как только новая цифровая экономика разорвет оковы, которыми люди прикованы к офисам.

«Как говорит! Цицерон! Такой убедит любого чиновника в чем угодно», – радовался Антон.

– Вы имеете представление о проблемах, связанных с хранением зерна?

– Пока в самых общих чертах.

И коротенько, минут на сорок, Виктор прочитал Антону лекцию о состоянии отрасли. О многом Антон слышал впервые. Например, о том, что люди и домашняя живность примерно поровну делят урожай, то есть половина внутреннего потребления зерна приходится на пищевую промышленность, а половина достается животноводству и птицеводству. И по мере перехода этих отраслей на другие корма, более технологичные и современные, избыток зерна в стране растет. Обилие зерна грозит катастрофическим падением цен на внутреннем рынке. Тогда на помощь приходит заграница, готовая купить излишки урожая. Наши покупатели – преимущественно Северная Африка и Ближний Восток, готовые платить хорошую цену, потому что кушать хочется. Экспорт спасает внутренний рынок от обрушения цен. Продажа зерна за кордон является основным каналом для сброса излишков, что в корне отличает современную Россию от Российской империи, где торговали зерном на фоне голодающего населения. В свете такой диалектики элеватор в портовой зоне становится мегаперспективным объектом. Любые вложения в его модернизацию окупятся в ближайшем будущем. Ведь именно элеваторы являются узким бутылочным горлышком, ограничивающим экспорт.

Антон слушал, как зачарованный. Он даже хотел взять карандаш и законспектировать речь Виктора. Наконец тот завершил краткий обзор состояния отрасли и скромно поинтересовался:

– Я вас не утомил?

– Наоборот, – ответил Антон.

Хотелось сказать «наоборот, возбудил».

Они тепло попрощались, и по реакции Антона было понятно, что он свой выбор сделал. Даже если бы в очереди стояли еще десять претендентов на вакансию, Антон не стал бы напрасно терять время. Очевидно, что лучшего помощника ему не найти.

Незамедлительно в Первое кадровое агентство было отправлено соответствующее письмо. В конце Антон приписал «спасибо» и поставил три восклицательных знака.

Вечером того же дня в разных домах было куплено три тортика.

Антон праздновал свою свободу от чиновников, которыми займется новообретенный помощник. Виктор отмечал удачное интервью, открывающее новую страницу его жизни под черноморским бризом и одобрительным взором Влады. Ольга Петровна позволила себе кусок углеводной бомбы в честь успешного внедрения своего агента. И каждый был твердо уверен в том, что этот день принесет удачу.

Вот только госпожа удача не принимала в один день так много заказов.

Сутулый человек

По министерским коридорам ходил пожилой сутулый человек. Казалось, что на его плечах держится вся рутинная чиновничья работа. Иногда после удачно составленной бумаги он разводил плечи, радостно потягивался, но скрип офисного кресла под его тощим задом напоминал ему, что он находится на службе. Тогда чиновник возвращался в свое исходное положение, по своему обыкновению, сутулился, подставляя плечи под привычный груз забот.

Это был честный чиновник. Не в том смысле, что он жил на одну зарплату. Его честность восходила к искренности убеждений, что он стоит у руля отраслевого корабля, что бумажки, проходящие через его руки, вертят колесо российской экономики. Он приписывал положениям и циркулярам огромную роль, поскольку никогда не соприкасался с тем, что называют реальным сектором экономики. Он бы получил разрыв сердца, если бы услышал, как комментируют продукт его труда неблагодарные российские подданные.

Звали его Никанором Ивановичем. Он был немолод, и если бы президент выполнил свое обещание не допустить повышение пенсионного возраста, то мог бы в этом году уйти на заслуженный отдых. Однако президент расширил границы активной жизни, скромно попросив не благодарить его за это, и сутулый чиновник продолжал каждый день приходить на работу.

Никанор Иванович жил один, точнее, с кошкой Мусей. Только она встречала его у двери, когда он возвращался со службы. Так уж вышло. Романы молодости оказались пустоцветами, которые не оставили после себя ни детей, ни семьи. Особых сожалений это не вызывало. Чужие дети вызывали только раздражение. В целом современная молодежь расценивалась им как пустая и поверхностная. С клиповым сознанием. Он не мог точно сказать, что это значит, но нутром угадывал, что это так. Да и слово красивое, современное. Не хватало еще иметь таких клиповых наследников.

Правда, наследовать нечего было. Разве что квартиру. Но на нее давно прицелились племянники, которые регулярно звонили и интересовались его здоровьем. Никанор Иванович отвечал, что пока ничего, слава богу. Они расстраивались, но виду не подавали.

Никанор Иванович видел, что пришла новая генерация чиновников. Те, что помоложе, были хваткие, нацеленные на получение ренты со своей должности. Они делали то же самое, что и он, но относились к этому совсем иначе. Никанор Иванович считал, что плетет своими циркулярами нить Ариадны, которая выведет российский бизнес в землю обетованную. Молодые же чиновники плели силки, из которых они потом за отдельную плату освобождали бизнес. Или с помощью этих силков укрощали конкурентов по заявкам платежеспособной, то есть лучшей части бизнес-сообщества.

«Сталина на них нет», – хотелось сказать Никанору Ивановичу. Но так говорить представителю государства не годится, могут неправильно понять. Все-таки усатый вождь немного перегнул палку. Поэтому Никанор Иванович молчал и отдавал должное вождю только внутри собственной головы, что законом не запрещено.

Его кумиром был Столыпин. Тот сделал много хорошего и не очень. Организовал переселение народа на восток, чтобы ввести новые земли в хозяйственный оборот. Но подпортил себе имидж некоторой жестокостью. Все-таки виселицы не случайно «галстуками Столыпина» называли. Впрочем, история рассудит. Никанор Иванович очаровался Столыпиным совсем по иному поводу.

Как-то ему попалась книга, описывающая последние дни жизни великих людей. Может и брехня, но книга была в твердом переплете и внушала доверие. Если верить книге, то выходило, что кто как только напоследок не чудил. Кто на скрипке играл в последний час, кто уху просил. Столыпин, уже не вставая, в беспамятстве бредил, что не успел подписать какие-то важные бумаги. В последние минуты жизни он чертил в воздухе свою роспись, подписывая воображаемые государственные законы. Эта подробность пробрала Никанора Ивановича до слез. В глубине души он хотел бы умереть так же, служа Отечеству. Но догадывался, что после ухода на пенсию подписывать ему придется только показания счетчика расхода воды.

Никанор Иванович вызывал смешки у членов своего трудового коллектива. Хотя почему-то называть чиновников из одного министерства трудовым коллективом как-то не принято. Это вам не завод какой-нибудь или шахта, прости господи.

Но, смеясь над сутулым одиноким человеком предпенсионного возраста, коллеги даже не подозревали, какой огонь полыхает в его душе. Все думали, что природа обделила его способностью к страсти, как кого-то лишает зрения или слуха. И ошибались.

Никанор Иванович, храня внешнее спокойствие, был снедаем изнутри огнем. Это был огонь ненависти. Не к человечеству вообще, а к его отдельному представителю. Точнее, к Тихону Ерофеевичу.

Дело в том, что когда-то еще молодой Тихон попал в отдел, возглавляемый Никанором Ивановичем. Новый сотрудник покорил сердце шефа своей старательностью и вниманием к деталям. Он буквально вгрызался в документы и постоянно бегал к Никанору Ивановичу за советом. Наставнику было приятно осознавать свою опытность, он с радостью помогал Тихону.

Как-то Никанор Иванович обмолвился, что любит песню из кинофильма «Весна на Заречной улице». Там были такие проникновенные слова про заводскую проходную, «что в люди вывела меня». Когда Никанор Иванович пел эту песню, ему казалось, что он проработал на заводе всю жизнь, и что тяжелый физический труд сформировал его гордую осанку. Ведь вовсе не обязательно петь, стоя перед зеркалом.

На очередном дне рождения, когда коллеги заставили Никанора Ивановича проставиться, то есть купить халявное бухло и закуску, все шло как обычно. Пара дежурных тостов за здоровье юбиляра, а потом горячее обсуждение всего, что даже отдаленно не связано с ним. Ругали сборную по футболу, хотя Никанор Иванович любил хоккей, и договаривались взять в аренду яхту, даже для приличия не приглашая его в команду. Но тут встал молодой сотрудник Тихон. Он постучал вилкой по рюмке и жутко покраснел. В тишине, прерываемой икотой сотрудника, которого прочили в шкиперы арендованной яхты, Тихон сказал:

– Я хочу еще раз поздравить Никанора Ивановича с днем рождения и подарить ему песню.

По душной комнате прокатился шепот удивления. Тихон покраснел еще сильнее.

– Это любимая песня моего отца. Я надеюсь, что она понравится Никанору Ивановичу, потому что он мне как отец.

Будущий шкипер снова икнул, на этот раз с оттенком изумления.

Тихон запел дребезжащим от волнения голосом. И про заводскую проходную, что в люди вывела меня, и про тот перекресток, где с любовью встретился своей. Когда он закончил петь, шкипер перестал икать, оглушенный силой искусства.

Никанор Иванович прослезился и как-то неловко поцеловал Тихона. Он хотел поцеловать его, как сына, но не имел соответствующего опыта. Чтобы замять неловкость, он много выпил в тот вечер.

Дома, будучи не вполне трезвым, а точнее, откровенно пьяным, он решил поговорить с кошкой. Той самой, которая потом родит Мусю.

– Вот видишь, а ты говоришь… Дети! А что дети? Пшик, и нет их. Потому что поверхностные. А тут родная душа… Тишечка, сынок! – И он заплакал пьяными слезами.

Вскоре в соседнем отделе место начальника оказалось вакантным. Прежний поспешно ушел на заслуженный отдых, не дожидаясь, когда россиян осчастливят повышением пенсионного возраста. Многие светлые головы затаили надежду. Они демонстрировали руководству инициативность и исполнительность. И даже втягивали живот, намекая на здоровый образ жизни. Но все напрасно.

Неожиданно для всех начальником отдела был назначен молодой сотрудник Тихон Ерофеевич. Многие к тому моменту даже не знали его отчества. Пришлось выучить.

Этому странному решению предшествовал визит Никанора Ивановича к начальнику департамента, где он поклялся своим опытом и знанием жизни, что молодой Тихон не просто справится, а удивит всех. Что в нем зарыт управленческий талант, который пришло время отрыть.

Руководство подумало и решило утвердить креатуру Никанора Ивановича. По большому счету все сотрудники одинаковые, все инициативные и исполнительные, все ведут здоровый образ жизни. Кого выбрать? А тут появляется блестящая возможность свалить вину на Никанора Ивановича, если новый начальник отдела не справится.

Но он справился. Отдел под его руководством жил, как прежде, однако качество отчетов о проделанной работе резко повысилось. Тихон умел произвести впечатление. Пару раз, правда, он откровенно передергивал карты, выдавая желаемое за действительное, но никто не замечал. Кроме Никанора Ивановича. И тогда тот по-отечески, на ушко подсказывал Тихону, что есть проблема. Молодой начальник неистово благодарил, тряс руку и говорил, что это все от недостатка опыта. И что отец не сделал для него столько, сколько Никанор Иванович.

Тот приходил домой и рассказывал кошке:

– Вот и говори после этого… Кровь – не вода… Глупость. Самая что ни на есть вода и есть. Взять тех же племянников, пустые головы. А тут прямо себя в молодости вспомнил.

Кошка не спорила. Ее давно стерилизовали, поэтому проблема отцов и детей ее не волновала.

Словом, все складывалось хорошо. Тихон Ерофеевич зарекомендовал себя с самой лучшей стороны. Неудивительно, что, когда образовалась вакансия уровнем выше, ему предложили ее занять. Он не отказался.

Никанор Иванович специально задержался на работе. Он знал, что в этот день решается вопрос с повышением Тихона. Сейчас тот поговорит с руководством, они пожмут руки, и официальная часть на этом завершится. Дальше начнется неофициальная. Никанор Иванович был уверен, что Тихон зайдет к нему в кабинет, чтобы посидеть за рюмкой чая, поговорить, рассказать, как все прошло. Однако Тихон не зашел.

Это, конечно, огорчило наставника, но не сильно. Значит посиделки переносятся на завтра. Никанор Иванович убрал сыр и ветчину в холодильник, который скрывался за книжным шкафом, и пошел домой.

На следующий день все повторилось. Сыр стал загибать края, а ветчина изменилась в цвете. Но Тихон все не шел.

Огорченный Никанор Иванович не знал, что и думать. Может, у Тихона завелась девушка и он к ней спешит? Это можно понять. Никанор Иванович сам был молодым, давно, правда, но все же что-то еще помнил.

Улучив момент, когда всезнающая секретарша Зоя окажется одна, Никанор Иванович как бы между прочим спросил:

– Все цветешь?

– Было бы для кого, – фыркнула Зоя. Она была стервой.

– Прямо уж и не для кого. Вон какие мужики вокруг. Того же Тихона Ерофеевича взять. Или он занят? Другая тебя опередила?

Зоя неприлично скривилась и произнесла странную фразу:

– Он вообще не по этой части.

– В смысле не бабник? – обрадовался Никанор Иванович.

– В смысле не с бабами. – И Зоя многозначительно фыркнула.

До Никанора Ивановича не сразу дошел смысл, который пыталась донести до него Зоя. Но все же дошел. Он округлил глаза и по-бабьи прикрыл рот ладошкой.

– Вот-вот, – продолжала Зоя. – И я о том же.

Никанор Иванович знал, что такое в природе и в обществе встречается. Но чтобы вот так рядом! А он еще и целовался с ним, типа по-родственному, как с сыном. Никанор Иванович брезгливо отер губы и покинул Зою.

Дома он скормил кошке сыр и ветчину. На душе было погано.

– Как таких на государственной службе держат? – спрашивал он у кошки. – Ну ладно в шоу-бизнесе, там без этого никак, но тут-то… Сталина на них нет.

После этого он отдалился от Тихона. Старался садиться на совещаниях подальше от него и не позволял себе пользоваться писсуаром, если в туалет заходил Тихон. Бедный Никанор Иванович собирал фразы, которые придется сказать, когда Тихон попросит объяснений.

Но Никанора Ивановича ждал удар. Тихон словно не замечал ничего. После очередного повышения бывший наставник словно перестал существовать для него. Тихон смотрел на Никанора Ивановича безразличным взглядом малознакомого человека.

Со временем это стало нормой. Отношения перешли в хроническую стадию, ни туда ни сюда. Никанор Иванович пылал изнутри. Ночами он собирал слова, которые хотел бы сказать Тихону, и утром высказывал их кошке.

Тихон Ерофеевич, казалось, искренне не замечал бывшего наставника. Как человек, который напился, равнодушно смотрит на стакан воды.

Они работали на одном этаже, но шли по разным траекториям: один вверх, другой вниз. Все знали, что Никанор Иванович скоро уйдет на пенсию, и относились к нему, как к мебели, предназначенной на списание. А Тихон Ерофеевич шел в гору, что доставляло особую муку постаревшему Никанору Ивановичу. Горько было осознавать, что все свое влияние он использовал во благо неблагодарному протеже. А теперь, когда тот отплатил ему черной неблагодарностью, Никанор Иванович не может с ним поквитаться. Он даже не может подставить Тихону Ерофеевичу подножку, слишком высоко тот взлетел. Он даже не может крикнуть во все горло, что тот пидор, поскольку нынче это не возбраняется.

Однако как бы горько ни было на душе, работа есть работа. И Никанор Иванович, ссутулив плечи, добросовестно тянул лямку. Он тащил из болота российскую экономику, которая пряталась там от чиновников, совсем как партизаны когда-то прятались в болотах от фашистов.

В очередной ничем не примечательный день Никанор Иванович просматривал отчеты о торгах промышленными объектами на просторах родины. Он знал, сколько примерно стоит его двухкомнатная квартира в Москве и непроизвольно сравнивал цены. Приятно было осознавать, что, продав квартиру, он может купить целый коровник где-нибудь на Дальнем Востоке. Мелькала разная мелочовка, разбавляемая иногда космическими ценами. Все, как всегда. Он бойко составлял отчет, превращая колонки цифр в наглядные графики и диаграммы.

И тут Никанор Иванович навострил уши: элеватор на берегу Черного моря ушел за чисто символическую цену. Совсем рухлядь? Он посмотрел документы – мало того, что элеватор не был древним, так он еще и прошел капитальный ремонт, и все это за счет государства, поскольку объект по какой-то причине забыли приватизировать вместе со всей страной.

Никанор Иванович напрягся. Кому это так повезло? Надо же! Совсем крошечная фирмочка некоего Петухова. Забавно, что цена не повысилась в ходе торгов ни на копейку. Да и как она могла повыситься, если других претендентов на элеватор не было. Никанор Иванович был крепкий спец и не вчера родился на свет, он прекрасно понимал, что это не простое везение неведомого Петухова.

Есть люди, которые любят решать кроссворды. Никанор Иванович любил распутывать экономические ребусы. Он запросил документы, сопровождающие эти торги, и убедился в правильности своих подозрений. Действительно, сначала с Петуховым пыталась конкурировать какая-то фирма. Но у нее страницы заявки были сшиты как-то неправильно. Торги остановили. Когда их возобновили, фирма с неправильно сшитыми страницами взяла самоотвод. Так Петухов стал владельцем элеватора.

Все чисто. То есть, понятное дело, это сговор, но доказать ничего нельзя. Сейчас миром правят бумажки-промокашки. Никанор Иванович с грустью вспомнил о Сталине, при котором такие Петуховы сами на себя покаянные письма писали. А теперь они без адвоката разговаривать отказываются.

Стало обидно за державу. Но сделать ничего нельзя. Лучше не рвать сердце, пойти домой, погладить Мусю, успокоиться.

Однако Петухов перебивал мысли о Мусе. Еще фамилия такая яркая, с противной ассоциацией. Вот интересно, откуда у него деньги на элеватор? Какой банк ему кредит дал? Под какие гарантии? Фирмочка-то у него плевая, со смешной капитализацией. Может, стоит тот банк проверить? Странно все как-то.

Никанор Иванович поднял бумаги и с удивлением обнаружил, что Петухов не брал кредит. Банка в схеме не было. Петухов вытащил деньги из широких штанин. Это выглядело примерно так же, как если бы старушка в стоптанных туфлях и китайском пуховике пришла в ювелирный магазин и купила бы кольцо с огромным бриллиантом.

Но в карман Петухова не заглянешь. Может, он деньги в казино выиграл или старушку-процентщицу убил. Или продал почку ради элеватора. Нет, хватит ловить черную кошку в темной комнате, тем более что ее там, возможно, и нет. Срочно к Мусе и выбросить этого Петухова из головы.

Никанор Иванович так и сделал.

Нетрезвая женщина

По дороге домой Никанор Иванович решил зайти в магазин, чтобы купить кошачий корм из рекламы. Выйдя из метро, призадумался. Ближе был «Магнит», но там рядом открыли забегаловку, от которой на версту воняло едой для бедных. Чуть дальше располагалась «Пятерочка», но там вечно очереди на кассе. Что выбрать? Какой тип неудобства предпочесть?

Никанор Иванович даже не догадывался, что в этот момент судьба протянула ему две бумажки, на одной из которых стоял крестик. Это был меченый билет, приносящий удачу. Но ничего такого Никанор Иванович не знал, он просто выбрал «Пятерочку», тем самым вытянув счастливый билет.

«Пятерочка» не подвела. Там не было нужного кошачьего корма, зато были очереди на кассе. Никанор Иванович чертыхнулся и пошел на выход.

На крыльце магазина, обдуваемая ветром, стояла женщина. Точнее, она старалась стоять, но нагруженное алкоголем тело тянуло ее вниз. Плавно проседая, женщина повалилась на Никанора Ивановича.

– Осторожнее! – брезгливо сказал он.

Женщина издала невнятные звуки, что-то среднее между «прошу прощения» и «пошел к черту».

Одежда и внешность говорили о том, что женщина нечасто так напивалась. Можно сказать, что у нее была интеллигентная внешность, слегка размытая алкоголем. Женщина внимательно посмотрела на Никанора Ивановича, словно оценивая, можно ли ему доверять, и, решив, что можно, жалобно сказала:

– Мужчина, простите великодушно, но я сейчас описаюсь.

Он испугался.

Наверное, так же испугался донской казак Григорий Мелехов, когда Аксинья сказала ему, что сейчас родит. Намерения пьяной женщины были куда скромнее, но и Никанор Иванович сильно уступал Григорию Мелехову. Одним словом, он пережил эмоциональный шок.

Женщина тем временем начала плакать. Она тосковала по туалету. Никанор Иванович понял это и оглянулся по сторонам. Кустов в округе не было. Местность напоминала армейский плац, уложенный плиткой, которую так любил мэр Собянин. Пьяной женщине в Москве приходится трудно.

– Пойдемте ко мне, – решительно сказал Никанор Иванович.

В этой решимости слились воедино и то, что женщина была симпатичная, и то, что он жил совсем рядом. К тому же он как госслужащий не имел права дать повод ругать московские власти, закатавшие кустики под плитку.

Женщина пошла. Точнее, он потащил ее на себе, как раненого командира. По дороге женщину вырвало, после чего она заплакала.

– Простите, мне так стыдно. Я же практически не пью.

– Это понятно, – участливо сказал он. – Если бы пили регулярно, алкоголь стал бы элементом вашей пищевой цепи, и вам бы не было сейчас так плохо.

Женщина посмотрела на него с уважением.

– Вы ученый? – спросила она.

– Нет, чиновник. А вы?

– А я помощник нотариуса.

– Ого, никогда не встречал представителей вашей профессии.

Женщина улыбнулась, сочтя это за комплимент. Рвота явно облегчила ее положение.

– Да это не профессия, просто работа. Бумажки подай-принеси. Господи, далеко еще?

– Нет, уже рядом, вот мой дом.

В лифте женщина активно переминалась с ноги на ногу, а Никанор Иванович тактично делал вид, что не замечает ее страданий.

Наконец он открыл дверь квартиры. Женщина рванула вперед, интуитивно отыскивая туалет. По дороге она сбила Мусю.

В туалете журчало так долго, что Никанор Иванович успел успокоить Мусю и сварить кофе. Наконец женщина вышла, сияя.

– Огромное вам спасибо! Можно сказать, спасли от позора.

– Давайте сменим тему. Кофе хотите?

– Не откажусь. Просто день такой выдался, сплошные скандалы. Надо было стресс снять. Думала, напьюсь и полегчает.

– Сняли?

– Что?

– Стресс.

– Ну да, когда мечтаешь о туалете, все остальное отступает, – засмеялась женщина.

На вид ей можно было дать лет сорок. Никанор Иванович отметил ямочку на подбородке и не сутулые плечи. Он налил кофе в праздничные чашечки.

Женщина как-то резко протрезвела, будто оставила весь алкоголь в унитазе. Она пила кофе и рассуждала:

– Просто выпадают такие дни, когда на душе темно. В такие дни кто-то вешается, а кто-то напивается. По мне так лучше последнее.

Собеседник кивнул.

– А замечали, что в такие дни ничего особенного не случается? Все, как обычно, но тоска заедает. Лезут в голову разные мысли о том, о сем, о пятом, о десятом. И ведь вроде все хорошо, но вдруг жизнь кажется стремной, хочется фарта, чтобы повезло.

– Ну на фарт надеяться – стратегия проигрышная.

– Для обычных людей это да. Как говорится, не дождетесь. Жизнь стала какой-то странной. Везет только моральным уродам. Не замечали?

Никанор Иванович подумал и кивнул.

– Сейчас, чтобы тебе повезло, надо быть из меньшинств.

– Каких?

– Любых. Из нацменьшинств. Или из сексуальных меньшинств.

Никанор Иванович вспомнил про Тихона Ерофеевича и вновь кивнул.

– Все-таки в либеральной идеологии есть какой-то изъян, – продолжала женщина. – Иногда хочется, чтобы все было как-то строже. Нормальным женщинам мужчин не хватает, а они геев защищают.

Никанор Иванович понял, что она не замужем.

– И противно, что те даже не скрываются. Прямо как нормальные люди живут, общество не ставит их ни в какие рамки. Все-таки это плохо кончится.

Женщина оказалась разговорчивой, сползающей в озлобленное морализаторство. В трезвом виде она нравилась Никанору Ивановичу меньше, чем в пьяном. Он стал тяготиться ее обществом. Ямочка на подбородке уже не спасала. По сути, он придерживался тех же взглядов, но почему-то выслушивать это от другого человека оказалось неприятно.

– Что же с ними делать? Раз они уже есть. Не убивать же.

– Речи нет, чтобы убивать. Просто они должны осознавать свою неправильность, ущербность. Держаться скромнее, что ли. А то ведь прямо выпячиваются.

– Что значит выпячиваются? Я бы не сказал.

– Да вы просто ненаблюдательный, – отрезала женщина. – Они даже фамилии специально меняют, чтобы все видели, кто они есть.

– Ну, это вы преувеличиваете.

– Я? Преувеличиваю? Ага! Недавно приходят два таких голубка. Один другому огромную сумму в долг дает, нотариальную расписку оформляют. И что бы вы думали? Тот, на кого денежки свалились, как его фамилия? Ну?

Никанор Иванович пожал плечами. Он уже не следил за разговором и откровенно тяготился гостьей.

– Ну же? Это же просто! Отгадайте.

– Не знаю. – Никанор Иванович, вопреки хорошим манерам, откровенно посмотрел на часы и даже зевнул. Дескать, пора и честь знать.

Его клонило ко сну.

– Петухов! – победно сказала женщина. – Вы еще скажите мне, что это простое совпадение. Огромную сумму! Не родственнику! Просто по дружбе! Взаймы без процентов! Потому что Петухов! Все же ясно! Кто бы мне такие подарки делал?

Никанор Иванович проснулся.

– Один Петухов, а другой?

– Что другой?

– Ну тот, кто давал свои деньги в долг. У него какая фамилия?

– Там какая-то нормальная.

– Вы можете уточнить?

Женщина окончательно протрезвела. Она замолчала, и весь ее вид выразил сожаление по поводу неосторожной болтливости.

– Нет, это нотариальная тайна. Нам нельзя такое разглашать.

Она поняла, что сболтнула лишнее. Резко встала и пошла на выход.

Проходя мимо туалета, ей стало немного совестно. Все-таки человек спас ее от позора, позволил воспользоваться своим личным пространством. В нашем мире скорее деньги дадут, чем в туалет пустят.

– Фамилию не помню, честно, – сказала она. – Но отчество у него еще такое… Как у писателя.

– Какого писателя? Как у Пушкина?

– Нет, который всю дорогу пил и куда-то ехал. Забыла, как его. Модная такая книжка в свое время была, но я не читала. У меня еще ассоциация проскочила. Только это и запомнила.

Женщина попросила напоследок еще раз воспользоваться туалетом.

Хозяин рассеянно кивнул.

Когда женщина вышла из туалета, то увидела, что мужчина несказанно преобразился. Глаза его сияли, и даже плечи как-то расправились. Перемены были столь разительны, что женщина испугалась. Уж не маньяк ли он? Заманивает в туалет, а потом… И она рванула к дверям, опять сбив Мусю.

Никанор Иванович даже не заметил, что гостья ушла. И даже жалобные вопли Муси не трогали его. В голове, как чудесная музыка, крутились волшебные слова: модная книжка… ехал и пил… отчество, похожее на писателя… Он знал теперь, как расшифровать ребус.

Знаменитая книжка мятущихся интеллигентов «Москва – Петушки». Он пробовал читать и не понял, что там может нравиться. Мужик, склонный к депрессиям и самопальной философии, едет из Москвы в Петушки и бухает всю дорогу. Вот и весь сюжет. Книга стала манифестом неприкаянной интеллигенции, понимающей, что «оттепель» заканчивается и ее, как отару овец, скоро всех загонят в стойло. Как же хорошо, что Никанор Иванович следил за литературной жизнью. Написал книгу некий Венедикт Ерофеев.

Ну что, Тихон Ерофеевич, научим вас родину любить? Вот вы как? Взаймы Петухову одалживаете, чтобы он отечественные элеваторы за бесценок скупал? Сталина на вас нет. Зато есть он, Никанор Иванович.

В ожидании перемен

Спелая московская жара сменилась роскошной осенью, на смену которой пришло невнятное подобие зимы. Снег выпадал и тут же таял, не имея сил закрепиться на завоеванных рубежах. Солнце вело себя как неопределившийся с выбором мужчина: оно то безоговорочно подыгрывало зиме, то, идя на поводу воспоминаний, стремилось вернуть осень.

Тихон Ерофеевич не любил это межсезонье. Именно в такую погоду он особенно активно думал о том, как славно было бы сейчас оказаться где-нибудь в другом месте. В смысле в другой стране. Например, в Италии. Чтобы светило солнце, а вокруг стояли сплошные памятники культуры и ходили одни иностранцы. Даже если они будут обсуждать цену на спагетти, ему, не знающему итальянский язык, это покажется чтением стихов Петрарки.

Именно в слякотную московскую зиму его одолевали соблазны кардинального улучшения своей жизни, и тогда Тихон Ерофеевич еще активнее начинал думать про деньги. В принципе, он не забывал про них никогда. Но в обычные дни он думал о деньгах как-то устало, без вожделения. Деловито думал. Когда же под воздействием слякоти мечты становились особенно навязчивыми, Тихон Ерофеевич не мог думать ни о чем, кроме денег. Ведь на них можно купить солнце и пение птиц.

Размышление о том, как устроена жизнь, убедили Тихона Ерофеевича в простой истине: маленькие деньги зарабатывают долго, а большие быстро. Настоящие состояния создаются с помощью блиц-крига. Нужна плодотворная дебютная идея и смелость в ее реализации. Вот и все.

Он долго искал такую идею. Наконец-то звезды сошлись на черноморском элеваторе. Все прошло гладко, как он и задумал. Провернув это дельце, Тихон Ерофеевич впервые встретил зиму без тоски. Слякоть больше не напоминала ему о том, что пора замахнуться на что-то серьезное. Наоборот, теперь он смотрел на мокрый снег, на серый город с таким чувством, будто хотел сохранить все это на память.

Отныне Тихон Ерофеевич не просто жил и работал, но носил в себе часы с обратным отсчетом. С каждым днем он приближался к счастливому состоянию человека, который наконец-то пошлет к черту работу и заживет в свое удовольствие где-нибудь далеко, где летают колибри или стоят по колено в воде розовые фламинго. Он будет кормить их с рук, а в это время элеватор, урча от натуги, будет зарабатывать средства на его приятную жизнь.

Но пока трудовые будни продолжались.

Подняв воротник дорогого пальто, Тихон Ерофеевич шел от стоянки служебных автомобилей к дверям своего учреждения. Он упивался ненастьем. Оно оттеняло счастье, которое ждало его впереди.

В дверях столкнулся с Никанором Ивановичем. «Он еще не на пенсии? Ах, да, реформа…» – подумал Тихон Ерофеевич.

– Добрый день! – И быстро прошел мимо старика. Тот всегда казался ему каким-то привязчивым.

– Добрый, добрый, добрее не бывает, – поприветствовал Никанор Иванович. – Я смотрю, вы всегда торопитесь. Это правильно, нечего время попусту терять.

Но Тихон Ерофеевич уже обошел его по малой дуге и только кивком головы выразил свое согласие.

– Беги, беги, – тихо сказал себе под нос Никанор Иванович. – От судьбы все равно не убежишь. – И улыбнулся от мысли, что так нескромно назвал себя чьей-то судьбой.

С недавних пор работа в министерстве приобрела для обоих особый смысл, отчего Тихон Ерофеевич постройнел, а Никанор Иванович даже как будто расправил плечи. Оба работали в две смены. Первая смена требовала выполнения рутинных служебных обязанностей. Зато вторая посвящалась тайным желаниям.

Неустанная забота о процветании элеватора поглощала всю энергию Тихона Ерофеевича. Он даже перестал оказывать дружескую поддержку отдельным клиентам, сославшись на обострившуюся совесть. Ему, конечно, не поверили, но докучать предложениями взяток перестали. Переключились на его коллег. Отныне, не размениваясь на мелочи, Тихон Ерофеевич сконцентрировался на главном – на обеспечении благоденствия элеватора. Всеми способами он добивался, чтобы его включили в комиссии, которые выносили решения, хотя бы косвенно касающиеся этой отрасли. Вся его энергия собиралась невидимой лупой в одну точку, прожигая в его взнузданном мозгу надпись: «Тихон + Элеватор = Счастье».

И был только один человек, который читал эту надпись так же отчетливо, как будто она была написана на асфальте. Сутулый Никанор Иванович аккуратно шел по следу. Для этого требовалось терпение и чиновничья опытность. Обычный человек не способен, читая официальную бумагу, прорваться до ее смысла. Вроде бы все буквы русские, и слова все знакомые, а кому от этой бумаги станет хорошо или плохо, понять решительно невозможно. Никанор Иванович умел расшифровывать официальные бумаги, то есть видеть за буквами смысл. Оставалось только внимательно просеивать документы, откладывая в сторонку те, что в своей совокупности оборачивались в особые экономические возможности элеватора, принадлежащего господину Петухову.

Например, можно получить господдержку, но при соблюдении определенных условий. Все условия по отдельности разумны, но в своей совокупности их не удается удовлетворить практически никому. Разве что скромному элеватору на берегу Черного моря.

Или решают, где хранить государственные резервы зерна. Задача, понятное дело, стратегическая. Абы кому не доверишь. Потому жесткие требования к элеваторам. Такие жесткие, что практически никто им не соответствует. Разные гонцы бегут с предложениями и нервными подмигиваниями, намекая на «обоюдовыгодные отношения», но их встречает неподкупный Тихон Ерофеевич, о честности которого в министерских коридорах с некоторых пор стали ходить легенды. Он их совестит, и они пристыженно уходят, несолоно хлебавши. И только один гордый элеватор проходит через все бумажные испытания, не уронив достоинства. Ему достаются стратегические запасы Родины, за хранение которых расплачивается бюджет. Да, это опять элеватор Петухова. Не надо завидовать, надо учиться работать!

Никанор Иванович потирал руки после каждой победы Петухова и аккуратно подшивал в специальную папочку соответствующие документы. Их набралось уже довольно много, и везде фигурировал Тихон Ерофеевич: либо как член комиссии, если решение выносилось коллективно, либо бумага шла за его единоличной подписью.

Эту зеленую папку он хранил дома и показывал только Мусе.

– Видишь, Мусечка? Это архив. Тут и твой, и мой корм на старости лет.

Став с возрастом сентиментальным, Никанор Иванович повесил на кухне портрет Путина. Заваривая чай, он разговаривал с ним:

– Спасибо, Владимир Владимирович, от всей души спасибо! Мудро вы решили стариков на работе задержать. Если бы не вы, я бы уже год как на пенсию ушел. Сопли бы на кулак мотал. А так мы еще поборемся, да ведь? – И он фривольно подмигивал президенту, понимая, что тому тоже не хочется уходить на пенсию.

Никанор Иванович знал, что нужно подождать. Эта зеленая папочка поимеет вес только тогда, когда Тихон Ерофеевич прицелится стать собственником элеватора. В том, что рано или поздно Петухов отпишет ему элеватор, сомнений не было. И вот тогда, когда Тихон Ерофеевич расплывется счастливой улыбкой человека, поймавшего Бога за бороду, можно подойти к нему и тихо так, задушевно, почти интимно показать эту папочку.

Никанор Иванович перед сном представлял себе эту картину и оттого хорошо спал. Ему снились последующие события. Иногда, что Тихон униженно просит отдать ему папку, предлагает деньги, а он, старый Никанор, отдает ее журналистам. Иногда во сне побеждал здравый смысл, и Никанор Иванович брал деньги. Иногда он почему-то наставлял Тихона на путь истинный, цитировал Библию, которую никогда не читал. Словом, сны были переменчивые. Что точно он сделает с зеленой папкой, когда придет время, Никанор Иванович еще не знал. Главное, что неблагодарный Тихон, ничего не подозревая, все больше увязает в силках. Как же приятно осознавать, что возмездие неотвратимо!

Главное, не спугнуть его раньше времени. Потому что только передача элеватора в собственность придаст радению Тихона Ерофеевича однозначное толкование. Только тогда станет ясно, что чиновник ковал благополучие своего будущего актива. А пока – успехи Петухова выглядят как стечение обстоятельств. Ну, везет парню, и все тут. Что министерство ни решит, все ему на руку. Баловень судьбы, одним словом, а это к делу не пришьешь.

Так, по иронии судьбы Никанор Иванович ждал того же, что и Тихон Ерофеевич, – перехода заплывшего деньгами элеватора в руки его истинного хозяина. Один мечтал о дне, когда взойдет на пьедестал, а другому снилось, как он превратит этот пьедестал в эшафот.

Разрезанный элеватор

Если женщины расцветают от любви, то мужчины – исключительно от работы. Но не любой. Бывает работа, от которой кони дохнут. Мужчин она старит и озлобляет. Бывает работа интересная, но малооплачиваемая. Мужчины от нее впадают в вечную молодость, много говорят о смысле жизни, что начинает раздражать окружающих. По-настоящему благотворно на мужчин действует лишь та работа, за которую хорошо платят и результат которой можно предъявить потомкам.

Именно такую работу после многих лет мытарств нашел Антон Петухов. Впервые в жизни он ощутил себя главой семьи. Лена, конечно, тоже что-то зарабатывала, прочищая чакры тем, кому следовало прочистить мозги, но это не шло ни в какое сравнение с его доходами. А главное состояло в том, что он мог изредка брать детей на работу и демонстрировать им, что их отец уважаемый человек. После таких производственных экскурсий дети шли спать по первому его слову. Видимо, им казалось странным перечить тому, кого слушаются все эти взрослые дяди и тети, называющие папу по отчеству.

Всего лишь год Антон Петухов занимался элеватором, однако его стало не узнать. Словно он оставил в Москве своего двойника – понурого типа, которому сопутствовала вечная неудача, доказательством чего служил уныло повисший нос. Южный вариант Петухова отличался разительно: деловитый, энергичный мужчина, знающий элеватор, как свои пять пальцев. И даже его слегка загнутый вниз нос, казалось, подчеркивает его дистанцию от разных курносых оболтусов.

Антон испытывал чувство неподдельной радости от набора слов, которые золотым тиснением были обозначены на его визитной карточке. Генеральный директор. Всего два слова, а сколько душевных вибраций они вызывают. Не простой, а, заметьте, генеральный. Эти два слова обеспечивали его деньгами, о которых раньше он и не мечтал. Время от времени Антон в полном одиночестве доставал свою визитку и любовался лаконичностью и весомостью своей должности.

Про то, что когда-нибудь Тихон Ерофеевич отдаст ему четверть элеватора, он даже не думал. Точнее, думал, но как-то несерьезно и нечасто. И был уверен, что тот не отдаст. Никакого официального договора на этот счет они не подписали. Да и какой мог быть договор? Формально Тихон Ерофеевич никакого отношения к элеватору не имел, так что и распоряжаться собственностью не мог. Свидетелем их договоренности стала всего лишь салфетка, на которой Тихон Ерофеевич нарисовал подобие блина с отрезанной четвертушкой и поставил подпись. Этой салфеткой можно было утереться. Вот и все дела.

По этому поводу Антон слегка огорчался, но не расстраивался. Слишком жирным казался ему этот кусок. Да и зачем? У Антона на такой куш не хватало здорового аппетита. Золотые буквы, собранные в «генеральный директор», обозначали предел его желаний.

Наверное, этот предел остался бы на прежнем месте. Но рядом была Лена.

На своих тренингах она учила впечатлительных клиенток быть хозяйками своих судеб. Учила так рьяно, что сама поверила. Разумеется, переезд на Черное море она приписала себе. Деньги и просторная квартира, по ее мнению, явились материализацией ее медитативных практик.

То, что у Антона было техническое образование, что он дневал и ночевал на работе представлялись ей незначительными подробностями этой истории. Главное состояло в том, что она правильно расставила мебель и никогда не сметала крошки со стола рукой, только специальной тряпочкой. Эта секретная деталь, почерпнутая из книги какого-то великого укротителя удачи, свято ею соблюдалась.

Лена знала, что для достижения цели необходимо совсем немного. Первое – нужно эту цель иметь. Второе – визуализировать ее, то есть постараться увидеть ее мысленным взором. Поэтому какие-то приблизительные и абстрактные цели не годились. Их нельзя потрогать руками, рассмотреть во всех деталях. Например, как можно представить себе мир во всем мире? Или всеобщее счастье? Лена умела различать цели и утопии.

Ее цель была конкретной и компактной. Она хотела стать собственницей элеватора. Точнее, женой собственника. Но ведь это незначительная разница.

Год назад Антон, увозя ее на Черное море, ничего особо про собственность не объяснял. Но по мере того, как Лена раскатывала губу, мечтая вслух уж слишком цветисто, Антон вынужден был посадить ее напротив себя и медленно, чтобы дошло, объяснить ситуацию. Ситуация сводилась к следующему: его собственность фиктивная, и есть другой человек, которому потом придется все отдать. Таковы условия сделки. Антона, скорее всего, оставят здесь директором. И даже может быть передадут ему во владение четверть элеватора. Но это на воде вилами писано, и вообще незачем так далеко загадывать.

Антон сказал и, казалось, забыл об этом. Больше он к этой теме не возвращался. Приходя с работы, он рассказывал лишь о мелких текущих проблемах: то бригадир заболел, то вентиляция сломалась. Словом, ничего существенного.

Лене было неинтересно обсуждать бригадира и вентиляцию. Ее интересовал вопрос: «А что потом? Кому достанется та же самая вентиляция?» Сегодня директор ее муж, а завтра найдут другого. Нет, только собственность стоит того, чтобы за нее побороться.

Но Антон бороться не хотел. Он хотел просто работать, заниматься новыми лопастями и модернизировать вентиляционную систему.

Значит, хотеть вместо него должна Лена. В этом она видела свой долг жены. «Вижу цель, не вижу препятствий», – сказала она себе. И начала действовать.

На следующий же день она поехала к элеватору. Но не к проходной, а в сторону холмов, с которых элеватор просматривался как на ладони. Она долго крутилась по разбитым дорогам, пока не нашла удачную обзорную площадку, позволяющую увидеть весь элеватор целиком. Зрелище взволновало ее. Колонны элеватора напоминали что-то греческое или римское, короче, величественное. Как будто ее муж, Антон, взял в аренду Афинский храм, реставрировал и модернизировал его, а потом засыпал туда зерно. И теперь он служит не разным там Зевсам и Посейдонам, а людям. И в первую очередь им, Петуховым.

Лена пересчитала колонны. Их было четное число, и они прекрасно делились на четыре. В этом жена директора увидела хороший знак.

Лена неотрывно смотрела на элеватор, потом закрывала глаза, проверяя себя, насколько промышленный объект отпечатался в ее зрительной памяти. Добившись нужного результата, Лена поехала домой.

Отныне перед сном она занималась тем, что называется визуализацией мечты. Лежа на спине, вытянувшись в ниточку, Лена изгоняла все суетные мысли и вызывала образ элеватора. Он тут же являлся, греко-римский красавец с колоннами, набитыми зерном. Теперь Лене оставалось лишь отрезать от него четверть и отодвинуть к себе. Сначала не получалось. Как только она начинала невидимым ножом отрезать кусок элеватора, вся картинка крошилась и распадалась. Но Лена не сдавалась. Через месяц упорных тренировок элеватор уже резался, но не отодвигался. Он просто зиял дырой разреза. Лена поднажала. Перед сном перестала пить кефир, только травяной чай, привезенный ей паломниками с самого Тибета. И вот отрезанную горбушку элеватора удалось слега сдвинуть, не разрушив целостной картины.

Дальше дело пошло легче. Сформировалась привычка: стоило Лене лечь на спину, как перед ее мысленным взором вставал элеватор. Раз – четверть колонн отделяется от остальной конструкции. Два – отрезанный фрагмент сдвигается в сторону. И вот в один прекрасный день, точнее, ночь, Лена добилась желаемого. Четверть элеватора не просто отделилась, но поехала легко, как вагонетка по рельсам, в сторону, где Лена увидела стоящих дружным кагалом семью Петуховых. Все! Мечта визуализировалась. Теперь жизнь должна втиснуться в заготовленную ей форму. Иных вариантов Лена не рассматривала.

Лена лежала, смотрела в потолок и ее переполняло осознание величественности момента. Рядом похрапывал ничего не подозревающий Антон. Засыпая, Лена успела подумать, что всегда так: он дрыхнет, пока она кует счастье.

Эта ночь не прошла бесследно.

Уверенность Лены в том, что четверть элеватора станет их семейным капиталом, как заразная болезнь начала атаковать здоровый организм Антона. Никаких серьезных и обстоятельных разговоров на эту тему Лена не вела. Боже упаси! Она же не дурочка, а опытная психологиня с буддийским уклоном. Не вчера посетила Тибет, знает, что серьезные разговоры атакуют сознание, которое человек более-менее контролирует. Антон найдет способы выставить блокпосты. Может и сорваться, наорать, чтобы она не лезла не в свои дела. Разумнее выбрать тактику мелких, ползучих разговоров, как бы ни о чем, которые обходят защиту с тыла и проникают в подсознание, которое беззащитно.

– Иди завтракать.

– Ешьте без меня, я уже убегаю. Дел по горло.

– Ты так стараешься, как будто не четверть, а весь элеватор твоим будет, – и ласковый поцелуй на дорожку. Только идиот в такой ситуации окоротит жену.

Покупая тортик, Лена разрезала его со словами:

– Четвертушка папе, он заслужил.

– Мне много, я столько не съем.

– Потом доешь. – И решительный взмах ножа. Тортик в понимании Лены символизировал элеватор.

Даже на оппозиционные фильмы, где изобличались шикарные машины и виллы российских чиновников, Лена реагировала весьма своеобразно:

– Совсем обнаглели! Вот мы, казалось бы, реальный бизнес, зерно и все такое. Четверть у нас. Целая четверть! А разве мы можем себе такое позволить! Совсем страх потеряли.

Быть занудой, и объяснять, что еще никакой четверти нет, и что, возможно, вообще не будет, не хотелось. Она же не об этом, а исключительно о своей гражданской позиции.

Вода камень точит. Лена, конечно, не вода, но и Антон не камень.

Постепенно Антон заразился верой в то, что Тихон Ерофеевич отпишет ему двадцать пять процентов собственности. Как бабочка вылупляется из куколки, так и его надежда, сначала смутная и зыбкая, постепенно переросла в уверенность, что так оно будет.

Однажды, отчитывая бригадира за халатность, Антон сказал:

– Что же ты с моим добром делаешь? Не свое, так и не жалко. – И прикусил язык.

Никогда прежде он не ощущал себя собственником элеватора, понимая фиктивность документов. И вдруг где-то внутри произошел сдвиг. Отложенная Леной личинка превратилась в кокон надежд, из которого вырвалась бабочка желаний. Назад эту бабочку было уже не загнать.

Антон немного испугался. Но бабочка была такой красивой, что прогонять ее не хотелось. В мерцании ее крыльев угадывались воды Венеции и шпили европейских соборов, кроны вековых секвой и скромная роскошь французских шато… «Господи, я же нигде не был, ничего не видел, а жизнь проходит», – подумал Антон. Шелест крыльев бабочки убеждал, что все еще впереди, все возможно и непременно сбудется. Что именно, он толком не знал, но верил, что только хорошее.

И он не прогнал бабочку.

В Багдаде все спокойно

Целый год Виктор изнывал от скуки. Осознание того, что он переехал жить в провинцию, било по нервам. И ладно, если бы он был урожденным москвичом, для которого любой выезд из столицы – это всегда вояж, приключение, драйв. Виктор же был урожденным провинциалом, а потому душа его стремилась в Москву.

Стоило ли так отчаянно цепляться за Москву, проводя по три часа в пробках по дороге в Коммунарку, чтобы теперь зависнуть в этой глуши. И чем больше российский юг наряжался в дорогие пансионаты и пафосные рестораны, тем отчетливее проступала его провинциальность, как пудра, положенная на нездоровую кожу, только подчеркивает ее изъяны.

Виктор с содроганием вспоминал съемную квартиру в Коммунарке, тесную, захламленную хозяйским барахлом. Как же хорошо было съехать оттуда, когда его карьера пошла в гору. Конечно, не сама пошла. Помогла Ольга Петровна. Он готов был молиться на нее. И вдруг та же самая преподобная Ольга Петровна отправляет его в ссылку.

Он ненавидел госпожу Ольгу так же страстно, как недавно боготворил.

Самое ужасное состояло в том, что вокруг него решительно ничего не происходило. Рабочие моменты решались довольно просто, учитывая опыт и умения Виктора. Местные власти оказались, в принципе, похожими на московские: они хотели денег и боялись тюрьмы. Разница состояла лишь в том, как они страховались от тюрьмы. Москвичи прижимались к федеральной власти, видя в ней своеобразную крышу. А местные власти, наоборот, хоронились от федералов, накрывались плащом-невидимкой, из которого строго дозированно выпускали наверх отчетные показатели, над которыми сами же и смеялись.

Виктор быстренько наладил контакт с многочисленными местными ведомствами, и все поручения Антона выполнялись оперативно и ко всеобщему удовольствию.

Антон оказался нормальным мужиком. Виктор даже надеялся подружиться семьями, но не вышло. Они попробовали, пришли с Владой в гости к боссу. Как нормальные люди пришли, с шампанским и тортиком. Влада надела облегающий комбинезон и вообще выглядела секси. Лена на нее как-то сразу взъелась. У нее даже нервный тик разыгрался. Ну Влада, надо признаться, тоже Лену подкалывать стала. Она так-то девушка смирная, но иногда впадает в стервозность. Короче, между ними стали летать молнии.

– А вы давно вегетарианством увлекаетесь? – спросила Влада.

– Как только стали осознанно подходить к жизни.

– Как кролики? – И Влада бросила мельком взгляд на четверых детей.

Лена взгляд перехватила. Намек был прозрачен: кролики едят траву и плодятся, вот и вся их осознанность.

– А у вас нет детей?

– Мы пока не женаты.

– Впервые слышу, чтобы дети рождались по распоряжению ЗАГСа, – подколола Лена.

И ведь больно подколола. Влада давно не предохранялась, а толку не было.

Короче, посидели в гостях совсем недолго. Виктор вспомнил о срочных делах, и они спешно попрощались с хозяевами. По дороге домой Влада подбирала эпитеты для мадам Петуховой. Самый нейтральный был «прибабахнутая». Словом, дружить семьями не получилось.

Ну это ладно. Главное, что это не отразилось на отношениях с Антоном. Тот доверял Виктору настолько, что однажды, когда они ехали в мэрию, остановил машину и купил себе шаурму. Нормальную, не вегетарианскую. Знал, что Виктор его не сдаст.

Да и сдавать нечего. Шаурма – это несерьезно. А в остальном Антон вел себя безупречно.

Раз в неделю Виктор звонил Ольге Петровне. Для регулярного созвона он выбрал пятницу, вечернее время. Это был еженедельный ритуал, бессмысленный и привычный.

– Добрый вечер, дорогой, – ворковала она. – Ну? Что хорошего ты мне скажешь?

– «В Багдаде все спокойно», – шутил Виктор. – Никаких передвижений войск противника не наблюдается.

– Ну и славно. Надеюсь, тебя там не обижают.

– Кто же обидит секретного агента? Я тому цианистый калий подсыплю.

– Перестань! – кривилась госпожа Ольга. – Что за детский сад?

Остроты Скунса ее раздражали, но в целом она была им довольна.

Иногда Ольга Петровна спрашивала про погоду или про цены на недвижимость. В сезон интересовалась урожаем персиков и инжира. Но никогда, ни разу не спросила про жену Петухова или подругу Виктора. Они ей были неинтересны.

Ольга Петровна пребывала в уверенности, что она единственная женщина, допущенная в мужские игры. Остальные только обстирывают своих мужей, готовят им еду, то есть выполняют роль обслуживающего персонала. И только она является стратегом, помогающим Тише выиграть сражение за элеватор.

Как бы она удивилась, если бы послушала, что происходит у Виктора после окончания их разговора.

– Блин! – раздражалась Влада. – Каждую неделю одно и то же. Ни туда, ни сюда. «В Багдаде все спокойно», – передразнила она Виктора.

Виктор знал все, что услышит дальше. Он пытался улизнуть на кухню, но Влада шла следом.

– И сколько это будет продолжаться? Сидим тут, мхом скоро покроемся.

– Потерпи, надеюсь, что скоро все как-то разрешится и мы вернемся в Москву.

– В Москву? – прошипела Влада. – А какой тогда был смысл во всей этой идиотской поездке?

Виктор не мог ответить на этот трудный вопрос. Приходилось признать, что смысла не было никакого. Он просто стал заложником прихоти госпожи Ольги. Выходило, что он отнял у Влады год жизни.

Впрочем, он ничего ей не обещал. Просто сказал: «Мне нужно уехать». Она ответила: «Я с тобой». Вот и все. Какие к нему могут быть претензии? Однако претензии были, и серьезные.

Ночь с пятницы на субботу он регулярно проводил на кухне. Влада отселяла его, швырнув на кухонный диванчик подушку и одеяло. Потом как-то все успокаивалось, и он возвращался в их спальню. Но лишь до следующей пятницы, когда все повторялось с нарастающей силой.

Виктор стал ненавидеть пятницы так же сильно, как госпожу Ольгу.

В очередной пятничный скандал он заорал Владе в лицо:

– Чего ты от меня хочешь? Что я должен сделать, чтобы ты успокоилась?

Он ожидал фразы типа «Ничего! Все, что мог, ты уже сделал!» и бросок подушки ему в голову.

Но странное дело, Влада не огрызнулась. Она сосредоточенно молчала. И очень внимательно смотрела на Виктора, словно проверяя, готов ли он к тому, что она скажет.

«Сейчас она объявит, что уходит от меня», – обмяк Виктор. Сердце сдавило чем-то шипастым, и Виктор словно со стороны увидел, как оно плачет капельками крови. Он не мог потерять Владу, это было выше его сил.

– Владочка, прошу тебя… Давай не будем пороть горячку… Ну что я могу? Ты же видишь… Я все сделаю, что ты хочешь, только давай успокоимся…

Влада продолжала смотреть внимательно и напряженно.

– Прошу тебя, не молчи. Ну, подумаешь, годик потеряли. Я наверстаю…

Она молча прошла мимо него, сняла с полки гейзерную кофеварку и начала варить кофе. Ни слова, ни звука.

Вглядываясь в ее спину, Виктор пытался понять, что сейчас выражает ее лицо. Решимость развода? Презрение к его беспомощности? Усталость от скандалов?

Он сел на стул и покорно ждал решения Влады.

Сварив кофе, она налила в две чашки, одну пододвинула Виктору. Он хлебнул и обжегся.

– Осторожнее, – сказала Влада.

Он благодарно сжал ее руку. Простила?

– Виктор, давай поговорим. – Сердце его опять ухнуло вниз. – Так больше продолжаться не может. Ты не собака охранять чужое добро.

– Давай все бросим и уедем, – заговорил он горячо. – Начну искать работу с нуля. Не такая уж и всемогущая Ольга Петровна, чтобы меня нигде не взяли.

– Например, можно устроиться дворником, – усмехнулась Влада. – Нет, это плохой вариант.

– А какой хороший?

Влада задумчиво пила кофе маленькими глотками. Грациозная головка на точеной шейке. Похожа в профиль на Нефертити. В эту минуту Виктор понял, что готов на все, чтобы только видеть каждое утро, как она пьет кофе.

– Виктор, а ты не думал расшевелить это болото?

– В каком смысле?

– В прямом. Пусть хоть что-то начнет происходить.

– Как это?

– Намекни этой гусыне, что тут назревают перемены.

– Какие? – Виктор явно не догонял мысли Влады.

– Любые. Ну, типа, ничего не ясно, но прежней уверенности, что в Багдаде все спокойно, у тебя уже нет. Пусть начнут хоть что-то делать.

– Зачем? – продолжал тупить Виктор.

– Затем, чтобы нам стало интереснее жить.

Влада не стала объяснять Виктору, что если хочешь поймать рыбку в мутной воде, то воду надо предварительно взбаламутить. Она сама не знала, что именно удастся поймать. Может, золотую рыбку, а может, и старый башмак. Но сидеть на берегу у незамутненной реки она больше не хотела.

– Но я же не могу просто так оговорить человека.

– От тебя это и не требуется. Просто намекни, что есть повод задуматься. Типа, призови к бдительности. Разве это плохо? Пусть Петухов сам им доказывает, что в Багдаде все спокойно. Докажет – хорошо. Не докажет – еще лучше.

– Не понимаю, куда ты клонишь.

– Видишь ли, – задумчиво сказала Влада, разглядывая кофейную гущу. – Когда стороны начнут выяснять отношения, им может понадобиться союзник. Ты можешь им стать. А эта уже совсем другая такса, а может, и другая биография.

– И чьим же союзником мне предстоит стать?

– Какая разница? Потом решим.

Влада ушла в спальню. Виктор подождал, когда она вынесет ему подушку и одеяло, не дождался и несмело пошел за ней следом.

Это была первая пятница за последние месяцы, когда он ночевал не на кухне. Ради такого стоило поддержать игру, придуманную Владой.

Новая фирма

Запыхавшийся Антон влетел в свой кабинет, по дороге попросив секретаршу пригласить к нему Виктора.

Когда тот появился на пороге, спокойный и уверенный в себе, Антон почувствовал, как груз проблем становится легче. Все-таки повезло ему с помощником.

– Привет! – Он первый протянул руку.

– Что такой взмыленный?

Они давно перешли на «ты», но это не повлияло на требовательность Антона и исполнительность Виктора.

– Будешь тут взмыленным. Только что имел беседу с ведущим местного телеканала. Ну, ты его знаешь, ушастый такой. Просит денег на выборы.

– Много просит?

– Не очень.

– Так дай, – посоветовал Виктор.

– Я бы дал, но мэр обидится. Ушастый его чем-то обидел.

– Когда?

– А я знаю? Может, в передаче что-то ляпнул, а может, последний бутерброд на банкете увел. Короче, мне это неинтересно, но то, что между ними кошка пробежала, любой знает.

– Ну так не давай.

– Умный, да? Этот ушастый нам нужен, он по телику нас хвалит. Формирует, можно сказать, позитивный имидж корпорации.

– То есть тебе хочется дать ему денег, но так, чтобы мэр не узнал?

– Вроде того. С одной поправкой. Мне лично совсем не хочется давать ему деньги. Прямо с души воротит. Но считай, что это представительские расходы. Как-то так. Короче, нужно дать, пусть подавится. Но тогда мы наживем врага в лице мэра. Блин! – и Антон страдальчески скривился.

Виктор стоял и размышлял. Нет, не про то, что ему сказал Антон. Тут и думать нечего, ответ лежит на поверхности. Он знал, как поступают в таких случаях.

Он изумлялся тому, как странно устроена жизнь. Только на днях они поговорили с Владой, и вот, пожалуйста, как по заказу возникла ситуация, которую можно использовать для первого хода в этой странной игре. Виктору даже стало немного не по себе от такого стечения обстоятельств: жизнь сама загоняла шары в его лузу.

– Так давай оформим прокладочную фирму. Например, на твою жену. У нее же и фамилия, ты говорил, другая.

– Не понял.

– Она же ведет разные психологические тренинги? – продолжил Виктор.

– Ну типа того.

– Назовем как-нибудь «Здоровье почти даром» или «Лечу от всего и сразу». Я извиняюсь, конечно…

– Не извиняйся. Давай дальше.

– И тогда мы переведем деньги твоей жене, точнее, ее фирме, а она уже проспонсирует выборы этого ушастого дебила. Женщина-предприниматель поддержала телеведущего. Какие претензии? Имеет право!

– Точно! – обрадовался Антон. – Элеватор вроде как ни при чем будет! Ну ты голова. Господи, это же так просто. Почему я не додумался?

– Потому что твоя голова другим занята.

Антон страдальчески улыбнулся. В последнее время он жил в вечном цейтноте. Не ел, а глотал. Не засыпал, а отрубался от усталости.

– Только дай телефон жены для связи. Сделаем в лучшем виде, – пообещал Виктор.

Антон записал номер телефона и, протягивая Виктору бумажку, как-то засмущался:

– Ты только… Ну, не дразни ее, что ли.

– Понял.

В этой лаконичности Виктора угадывалось мужское сочувствие и какое-то хвастливое превосходство. У него Влада-секси, а у Антона вегетарианка с прибабахом. Но против очевидного не попрешь.

И каждый занялся своими делами.

Антон форсировал модернизацию элеватора, а Виктор начал создавать фирму для Лены.

Она была не против. Даже резко за. Иметь свою фирму – это конечно, престижно. Но, с другой стороны, головная боль. Однако Виктор объяснил, что престиж достанется ей, а голова болеть будет у него. Лене ничего делать не придется. Только придумать название. Все бумаги он оформит, она подпишет, всего и делов-то. Потом ей упадут деньги за какую-нибудь консультацию, а она эти деньги пожертвует в фонд одного ушастого паренька. Вот и все! Дальше фирма останется ей на память. Может закрыть, а может использовать по собственному усмотрению.

Идея Лене понравилась. Несколько дней она мучила Антона, тестируя на нем разные названия.

– Может, «Навстречу солнцу»? Или лучше «Навстречу здоровью»?

– Прекрасно! – отвечал Антон.

– Нет… Как-то вяло. Нет энергетического импульса. Может «Долой невзгоды»?

– Согласен, – Антон косил глазом на экран, где показывали футбол.

– Нет, как-то не в десятку, – продолжала сомневаться Лена. – А что если «Здоровье до гроба»?

– Тогда уж лучше «Умри здоровым», – пошутил Антон и тут же прикусил язык.

Лена косо на него посмотрела.

– Может «С чакрой по жизни»? – попытался он исправиться.

Нервный тик Лены был ему ответом.

В результате остановились на скромном названии «Путь к себе».

Учреждение фирмы прошло в штатном режиме. Деньги от элеватора пришли в рамках контракта, предусматривающего прохождение рабочими тренинга «Приветствие солнца как путь к здоровью». Слава богу, рабочие даже не догадывались, что посетили этот тренинг. Иначе бы засмеяли руководство. Затем эта сумма ушла в оттопыренные карманы ушастого телеведущего, решившего стать политическим деятелем.

Ленина фирма выполнила свое предназначение, теперь про нее можно забыть или использовать от случая к случаю. Так думали Лена и Антон Петуховы.

Но они ошибались.

В очередную пятницу на экране айфона Ольги Петровны высветилось «Скунс». Она немного устала от этих еженедельных созвонов и подумывала сделать их более редкими. Похоже, Петухов – простой технарь, которому не хватит ни смелости, ни смекалки вести двойную игру с Тишей. Не исключено даже, что он порядочный человек. Это, конечно, самое маловероятное, что Ольга Петровна могла предположить, но полностью исключать такой вариант тоже нельзя.

К тому же в пятницу вечером так много дел. Самый светский день недели.

Ольга Петровна решила сегодня поговорить по-быстрому.

– Привет, – нейтрально начала она.

– Добрый вечер, госпожа Ольга!

– Ну что? Есть новости?

Она задала дежурный вопрос для того, чтобы выслушать дежурный ответ в том духе, что в Багдаде все спокойно, и попросить Виктора звонить пореже. Надоел немного.

– Не знаю, стоит ли волноваться, – неуверенно сказал Виктор.

– Говори.

– Тут такое дело: жена Петухова создала под себя фирму.

– Что за фирма?

– Называется «Путь к себе».

– Дурацкое название.

– Вполне подходящее. Оказывает разные консультационные услуги по оздоровлению организма с уклоном в восточные дела, какая-то смесь психологии и врачевания. Словом, полная хрень.

В трубке молчали.

– Может, это просто так, – вкрадчиво продолжал он, – чем бы дитя ни тешилось… Но мое дело предупредить.

– Что еще? – голос Ольги Петровны стал сосредоточенным, что не укрылось от Виктора.

– Я даже не знаю. Может, это мелочь, но Петухов заплатил этой фирме крупную сумму.

– За что?

– За тренинг рабочих. Какое-то общение с солнцем как путь к здоровью.

– Рабочие его на смех не подняли?

– Так рабочие про это и не узнали. Это была фиктивная оплата. Никто ни на какие тренинги не ходил.

– Ясно, – скупо отреагировала Ольга Петровна.

«Что тебе ясно? Глупая ты корова», – подумал Виктор. Он вдруг ощутил себя не ведомым, подручным и покорным, а ведущим, активным игроком. Не его дергали за ниточки, а он сам раздавал крапленые карты. Приятное чувство превосходства над госпожой Ольгой омыло его душу живительной влагой собственной значимости.

Правда, некоторый дискомфорт ощущался в том месте, где обычно живет совесть. Но Виктор вполне резонно сказал себе, что в его речи нет ни одного лживого слова. Одна голая правда. Создали фирму для мадам Петуховой? Да. Провели через нее платеж за фиктивный тренинг? Опять да. Так разве он оболгал кого-нибудь? Ответ очевиден: нет, не оболгал.

Другое дело, что он не раскрыл всех деталей. Умолчал, что деньги пошли на ушастого придурка, которого нельзя открыто поддержать, не нарываясь на гнев мэра. Ну так что? Он и не обязан докладывать обо всех мелочах. Совесть, конечно, продолжала ныть, дескать, полуправда иногда хуже лжи. Но Виктор попросил эту докучливую совесть заткнуться. Интеллигентно так попросил.

Разговор быстро исчерпал себя. Виктор попытался обсудить превратности черноморского климата и с радостью уловил раздражение Ольги Петровны. Значит, заглотила приманку. Теперь ей ни шторм, ни град, ни камнепад неинтересны.

Действительно, Ольга Петровна спешила закончить сеанс связи со Скунсом. Ей не терпелось позвонить брату.

Какое-то время Тихон был не доступен. Ольга звонила и звонила. И с каждым новым звонком ее оценка ситуации становилась все тревожнее. К тому времени когда он взял трубку, ощущение надвигающейся беды окончательно подчинило себе Ольгу Петровну.

– Тиша, Антона пора убирать, – сказала она вместо приветствия.

– Стоп. С чего вдруг так? – судя по голосу, он не воспринял ее слова всерьез.

– Он жене фирму открыл. «Путь к себе» называется.

– Да, название так себе. Предлагаешь уволить за безвкусицу?

– Хватит острить. На эту фирму твой Петухов по фиктивной сделке перевел ей какие-то деньги.

– Ну и что? Начал крысятничать? Так это вообще ни о чем. На его месте любой бы так. Он еще долго продержался. Ну сколько он там перевел? Не обеднеем.

– Тиша, ты дебил? – не выдержала сестра. – Дело не в сумме. Важен сам факт: на доверенное лицо открывается новая фирма.

Тихон Ерофеевич встревожился. Сестра нечасто называла его дебилом, это был повод задуматься.

– Думаешь, «матрешка»? – уже совсем другим голосом спросил он.

– Не исключено.

Они понимали друг друга с полуслова. Матрешка – это не только игрушка, которая считается национальным символом, хотя была срисована с японской куклы. Матрешка – это еще и схема запутывания следов, которую опять же не в России придумали, но именно здесь сделали национальным символом ведения бизнеса.

Суть этой схемы проста и изящна. Фирма А учреждает фирму Б, а та, в свою очередь, фирму В, и так дальше, пока не переберут все буквы алфавита. Последняя фирма чего-то там покупает, становится, так сказать, законным владельцем. Все ее поздравляют или ненавидят. Точнее, делают это одновременно. И никто не видит скромную маленькую фирму А, с которой началась вся эта цепочка и которая, по сути, и является настоящим хозяином. Точно так же никто не видит миниатюрную, цельную фигурку, которая составляет сердцевину матрешки.

Брат с сестрой испугались, что фирма «Путь к себе» станет начальным звеном построения путаной схемы по уводу активов. В новом свете название фирмы показалось Ольге Петровне уже не дурацким, а зловеще-многозначительным, намекающем на путь богатства к себе, в свои закрома. Вот тебе и тихоня Петухов!

Но хорошо, что на свете есть бдительный Скунс: спасибо, предупредил. Они ответят упреждающим ударом. Внезапность станет их козырем, пусть Тихон позвонит ему в четыре утра. Ольга Петровна даже не заметила, как ход ее мыслей приобрел милитаристский уклон.

– Последний вопрос. Сведения достоверные? – спросил брат.

– Моему источнику можно доверять. Только, Тихон, прошу тебя. Ни в коем случае не упоминай про новую фирму его жены.

– Почему? Я его прямо этим «Путем к себе» припру. Он жене не только фирму, счет в банке аннулирует. – В голосе Тихона прорезалась мстительность. В этом состоянии он легче всего концентрировался.

– Ты с ума сошел?

– Что опять не так?

– Петухов скотина, но не дурак.

– Согласен по обоим пунктам.

– Нельзя говорить про фирму жены. Он может понять, откуда идет утечка информации. Ты же не сможешь его в одну секунду убрать.

– Ну да, мне сейчас его уход, как вилы в бок. Где я нового «попку» на его роль найду? Да еще в срочном порядке, – размышлял Тихон.

– И самому становиться собственником ты, если я правильно понимаю, пока не готов.

– Это верно, – согласился брат. – Я бы еще годик-другой в министерстве посидел. Все-таки объект ушел за копейки. Пусть это дело немного быльем порастет. Как ни крути, а пока без Петухова нам не обойтись.

– Поэтому мой источник должен остаться при нем. Причем с незамутненной репутацией. Ты понял?

Тихон кивнул.

– Не слышу. Ты понял?

– Да понял я, понял. Но в чувство его привести нужно.

Тихон Ерофеевич подумал и вынес окончательный вердикт:

– Надо дать ему просраться.

На том и порешили.

Остаток вечера у всех прошел на позитиве. Ольга Петровна чувствовала себя спасительницей семейного капитала. Тихон Ерофеевич думал о своей везучести как награде за правильно выбранные жизненные принципы.

Но более всех повезло Виктору. Вечером он в расслабленной домашней обстановке отчитался Владе о проделанной работе. Вода была взбаламучена. Осталось поймать в ней рыбку.

Работа была оценена высоко. Ближе к полуночи Влада подарила Виктору себя в новом, вызывающе сексуальном белье.

Империя наносит ответный удар

На следующий день Тихон Ерофеевич начал вызванивать Антона.

Тот был недоступен.

Как назло, наступила суббота, выходной день. Чисто теоретически многодетный отец вполне мог отключить телефон или поехать в горы, где нет Сети. Но такая версия не успокаивала, а злила Тихона Ерофеевича. Вот у него ни детей, ни жены, ни субботы, ни отключенного телефона. Потому что он весь как единая глыба. Цельная натура. А этот Петухов то директор, то вегетарианец, то еще не пойми кто. Наплодил кучу отпрысков, девать некуда.

Так, возгоняя себя от раздражения до гнева, Тихон Ерофеевич прожил выходные.

В понедельник ранним утром он с первой попытки дозвонился до Антона и затребовал его в Москву.

Напрасно Ольга объясняла брату, что приглашать нужно ласково и непринужденно. Тихон не смог совладать с собой. Слишком долго он вызванивал Антона. Внутреннее беспокойство било копытом в груди, отчего голос стал резким и каким-то драчливым.

– Антон, ты в Москву собираешься? Приехать надо бы.

– Зачем? У меня там дел нет, – судя по голосу, Антон говорил на бегу.

– А ты берега не попутал?

– Не понял.

– Вот и я говорю, что ты не понял. Это мой элеватор.

– Я это знаю. И что?

– А то, что, если я говорю «приезжай», ты должен все бросить, и приехать. Стопудово!

Повисла тишина, прерываемая лишь прерывистым дыханием Антона. «Черт, перегнул палку», – отругал себя Тихон Ерофеевич.

В это время в трубке прорезались посторонние голоса, и кто-то забасил:

– Начальник, что с восьмой лопастью делать будем? Там уже чинить нечего, только выбрасывать…

– Я перезвоню, не могу сейчас говорить, – сказал Антон и отключился.

Если бы Тихону Ерофеевичу плюнули в кофе, он бы меньше взбесился.

Какой-то щенок без роду, без племени, с дурацкой фамилией Петухов, смеет говорить ему «я перезвоню». От возмущения Тихон Ерофеевич задыхался и, как рыба, хватал ртом воздух. Почему-то в памяти крутились угрозы из какого-то фильма «Сгною! Кровью умоешься! Землю жрать будешь!» Кажется, фильм был про революционеров.

Тихон Ерофеевич ходил по своему кабинету кругами, не останавливаясь ни на минуту, как зверь к клетке зоосада. Он ждал звонка, чтобы излить в крике всю злобу, высокомерное презрение к этому засранцу. Но тот не позвонил.

Телефон извинительно тренькнул и оповестил о новом сообщении. На экране высветилось: «Тихон Ерофеевич, если вы настаиваете, я могу прилететь в пятницу».

Трясущимися от возмущения руками Тихон отбил: «Пятница – ни о чем. Будь здесь завтра». На краю сознания мелькнула мысль, что сегодня понедельник.

Ответ заставил заскрежетать зубами: «Завтра не могу. Заканчиваем монтаж нового подъемника. Только в пятницу, самое раннее. Если что-то срочное, напишите суть вопроса».

В великом и могучем русском языке не хватило слов, которыми Тихон Ерофеевич мог бы выразить свое отношение к Антону. Матерные слова не передавали всего накала его эмоций.

Тихон Ерофеевич еле дожил до конца рабочего дня. Ему очень хотелось залить внутренний пожар алкоголем. Но нужно было еще целых три часа служить Отечеству. Он служил, как мог: наорал на заместителя, почти уволил секретаршу и грубо отшил представителя пресс-службы. Наконец Отечество отпустило его домой.

В своем особняке Тихон опустошил холодильник, выпив месячную норму водки, и, отупев, смирился с тем, что надо дожить до пятницы. А уж там! Там!.. Что именно случится там, он не успел придумать. Тяжелое алкогольное забытье повалило его на диван.

Давно он не спал в одежде, разве что в далекой молодости. Однако проснувшись посреди ночи, почувствовал себя не помолодевшим, а каким-то разбитым. Принял оздоровительную таблетку и завел внутренний будильник на пятницу.

Как ни странно, пятница наступила довольно быстро. Сразу за четвергом, который шел за средой.

Тихон Ерофеевич успокоился, по крайней мере ему так казалось, и проверил себя на предмет того, о чем важно не забыть в разговоре с Петуховым. А важно сделать всего три вещи. Первая – напугать. Вторая – сильно напугать. И, наконец, третья – напугать до смерти. Чтобы Петухов ссался в штаны при одной мысли увести капитал на сторону. Чисто на уровне рефлекса. Только подумал, как штаны уже мокрые.

Тихон Ерофеевич очень натурально увидел эту картину, сморщился и даже зажал пальцами нос. Других способов воздействия он не придумал. Как руководитель, Тихон Ерофеевич практиковал профилактическое запугивание подчиненных, и неизменно оставался доволен результатом.

Задача казалась легко выполнимой. Он вспомнил тщедушного Антона с повисшим носом. Казалось, что стоит только посильнее сжать кулак и подсунуть его под печальный нос, как все проблемы решатся. Типа, твоя фирма «Путь к себе» станет путем на кладбище. Хотя, стоп! Никакой фирмы! Нельзя говорить про фирму, записанную на жену! Забыть про этот чертов «Путь к себе», а заодно и про то, что у Петухова есть жена. Просто привести Антона в чувство, восстановить его память на предмет того, кто в доме хозяин. А потом надо бы как-то снова замириться, типа я добрый, прощаю.

С таким простеньким планом в голове Тихон Ерофеевич поджидал Антона Петухова в дорогом столичном ресторане, предварительно заказав столик у окна.

Он любил сидеть у окна. Особенно когда шел дождь или град, палило солнце или дул шквальный ветер. Словом, когда погода вела себя непотребно. В эти минуты Тихон Ерофеевич физически ощущал свое превосходство над людьми за окном. Ему было хорошо, а им не очень. Он сидел и получал от жизни удовольствие, а они куда-то бежали, суетились, искали спасение. Этот контраст реабилитировал то, как он распорядился своей жизнью. Сколько харь пришлось облобызать, скольким подонкам сказать комплимент, прежде чем он занял это место у окна. А другие мнили себя гордыми. Не хотели, как он. Презирали таких, как он. И теперь простой дождь гонит их, поливая им спины. Ветер сдувает людишек с бульвара, как опавшие листья. Ну и кто прав?

За такими мыслями Тихон пропустил появление Антона. Заметил его, когда тот отодвигал стул напротив и протягивал руку для приветствия.

В первое же мгновение Тихон почувствовал внутреннее беспокойство. Антон изменился. «Загорел? Похудел?» – обманывал себя Тихон. Конечно, и этого не отнять. Но не то, не в этом дело. Помимо внешнего преображения улавливалось внутреннее изменение.

Антон как будто возмужал. Исчез понурый неудачник. Перед Тихоном сидел сосредоточенный, немногословный мужчина, чей умный взгляд путал карты Тихона. Пугать такого не то, чтобы трудно, но как-то глупо. С таким нужно разговаривать. Причем уважительно. А это в первоначальные планы не входило. Менять же планы на ходу – заведомо проигрышная тактика.

– Тебе, я смотрю, море на пользу пошло. Вон какой красавчик стал, – сказал Тихон Ерофеевич первое, что пришло в голову.

– Даже не знаю, что и ответить, – улыбнулся Антон. – Честно говоря, я моря не вижу.

– А что так?

– Не до того сейчас. Заканчиваем модернизацию элеватора, может потом полегче будет.

– Когда потом?

– Не понял.

– Ну вот ты сказал «потом». А я спрашиваю, когда это «потом» наступит.

– Тихон Ерофеевич, вас не затруднит выражаться яснее? – Антон нахмурился.

– Ясности хочешь? Хорошо, давай начистоту. Я тебе это «потом» легко организую. Будешь отдыхать и в потолок плевать. И работу себе новую искать. А то ты, я смотрю, просто как стахановец пашешь.

Он пригнулся к Антону, и почти интимно спросил:

– Ты чего так жопу рвешь?

Антон не ответил. Он слушал.

– Модернизацию он развел… Приехать ему некогда… Прямо, как о своем радеешь. Повезло мне с директором: ни ест, ни пьет, моря он, видишь ли, не видит, все об элеваторе печется. Ты, дорогой, не забыл ли, часом, что это не твой элеватор. Мой он! – рявкнул Тихон Ерофеевич.

Антон хранил молчание, только нос его побелел.

Тихон Ерофеевич оценил урон, нанесенный психике своего директора. И решил, что с задачей напугать он справился. Пора переходить к конструктивному сотрудничеству:

– Ладно, пошумели и будет. Жизнь такая, все на нервах. Считай мои слова профилактической мерой.

Антон сидел в прежней задумчивости. Он молчал, но как-то неправильно, без подавленности. Скорее с оттенком несогласия.

– Ты, Антон, не зарубайся, – смягчился Тихон Ерофеевич. – Нам с тобой ссориться не следует. Твои обиды – это вообще ни о чем. Дело есть дело.

Антон продолжал молчать, и это начинало действовать на нервы.

– Короче. Как директором я тобой доволен. Только и ты пойми: хрен бы ты на рекордную прибыль вышел, если бы не я. Легко руководить, когда у тебя такой тыл в министерстве. Когда в твои паруса ветер гонит бюджетные деньги. Согласен?

Антон проигнорировал вопрос.

Тихон Ерофеевич вынужден был продолжить:

– Тандем у нас что надо. Любой позавидует. Так что давай и дальше сотрудничать, как говорится, в том же духе. Без всяких там сюрпризов…

– Тихон Ерофеевич, – неожиданно прорезался Петухов, – вы зачем меня в Москву вызвали? Напомнить мне, чей элеватор? Вы это убедительно только что сделали. Только позвольте и мне вам кое-что напомнить. При успешных результатах деятельности четверть объекта вы обещали оставить за мной. Разве нет? Скоро завершится модернизация, есть основания считать это успешным результатом нашего сотрудничества. Разве нет? А посему я бы хотел забрать свою долю и расстаться с вами. По возможности, навсегда. А то, что я буду лежать и от безделья плевать в потолок, пусть вас не беспокоит. Неприятность эту я переживу.

К такому повороту Тихон Ерофеевич не был готов. Ему захотелось грубо и громко поставить наглеца на место, но кругом сидели люди, потому пришлось шипеть, то есть кричать, но шепотом.

– А ты не подавишься с четверти? Я всю свою жизнь, понимаешь, всю, подбирался к такому кушу, а ты просто так, за год ударного труда хочешь себе такой выигрыш выписать?

– Я хочу всего лишь, чтобы вы выполнили свое обещание, – невозмутимо ответил Антон.

– Обещание?

Тихон Ерофеевич испытывал непреодолимый соблазн собрать пальцы в кукиш и сунуть его прямо под нос этому наглецу. Но он сдержался. Этот жест уместен в чебуречной или шашлычной, а они сидели в очень дорогом ресторане.

– Обещание? – повторил он. – О чем ты? Не пойму. Может, мы с тобой договор о намерениях подписывали? Так покажи! Что? Нет договора? Так и не свисти.

Антон порылся в кармане и достал ветхую бумажку. На сгибах она была почти изношена. Он аккуратно развернул ее.

Сначала Тихон Ерофеевич подумал, что это детский рисунок одного из многочисленных спиногрызов Петухова. Потом пригляделся и скривился. На салфетке был нарисован круг, наподобие пиццы, с отрезанной четвертушкой. Для непонятливых сбоку стояло «25 %». Он узнал свою руку. Вспомнил, как в самом начале их сотрудничества он позволил себе такую мазню.

– И что ты мне это показываешь? – усмехнулся Тихон Ерофеевич. – Стопудово я сейчас зарыдаю. Эта бумажка – вообще ни о чем! Ею только подтереться можно.

– Я думал, вы порядочный человек.

– Я деловой человек.

– Хорошо сказано. Учту.

– Ага, учти. Запиши на память. А еще учти, что я от своих слов никогда не отказываюсь. Сказал, что поделюсь, значит поделюсь. Но время пока не пришло. Всему свой час! Так что продолжаем работать, – закончил он примирительно.

В это время к их столику подошел официант. Он давно наблюдал за мужчинами, не решаясь прервать их разговор. Один клиент много говорил и был красный от гнева, а другой почти все время молчал и только бледнел, пока не стал, как скатерть.

Но вот вроде за столиком установилось затишье, и официант решил, что пора принять заказ.

– Господа, вы готовы сделать заказ?

– Да, – ответил тот, что красный, – нам сначала по пятьдесят коньячку для разгона, а к нему…

– Прошу прощения, но я не голоден. Ужинайте без меня, – прервал его бледнолицый.

Он встал. Красный стал еще краснее и гаркнул:

– Антон, сядь!

Но тот пошел на выход.

Официант с удивлением рассматривал профиль уходящего клиента и думал, что у того очень интересный нос. Прямо как клюв у коршуна.

Возвращение

Из командировки Антон вернулся с серым лицом.

Лена решила, что плохая аура мегаполиса высосала из мужа жизненную энергию. Теперь ее срочно нужно восполнить с помощью специальных йоговских асан на фоне восходящего солнца.

Но муж категорически отказался просыпаться на рассвете. Спросонья он даже пробурчал что-то критическое в адрес йоги как таковой. Лена сделала вид, что не расслышала. Для ссоры было неподходящее время. Разборки ранним утром осуждались во всех духовных практиках.

Обсуждать серьезные вопросы надлежало вечером. В этом был глубокий смысл. Вечером человек впускает в свое сознание проблему и, убедившись, что ничего не может с ней поделать, уходит спать. И вот тут-то, когда сознание засыпает, подсознание делает за него всю тяжелую работу и находит выход их тупика.

Лена дождалась, когда дети разошлись по спальням, и села напротив мужа.

– Поговорим?

– О чем?

– О том, что случилось в Москве.

– Да, поговорим. – Антон помолчал, собираясь то ли с мыслями, то ли с духом. – Опускаю подробности, сразу к сути: мы скоро возвращаемся в Москву.

Лена ожидала чего угодно, но только не этого. Почему-то она подумала о детях. Как им удобно иметь собственные спальни. Возвращаться к двухъярусным кроватям категорически не хотелось.

– Ты шутишь?

Антон молча покачал головой.

– Подожди, я что-то ничего не понимаю, – заволновалась Лена. – Ты же директор. Кто может тебя уволить, если ты главный?

– Лена, все несколько сложнее… Элеватор нужно отдать другому человеку.

– Какому другому? Ты с ума сошел? После того как ты дневал и ночевал там? Тебя дети сутками не видели. Ты приходил, когда они уже спали, а уходил, когда они еще не проснулись. Ради чего тогда все это было?

Антон сидел со страдальческим видом. Но было ясно, что он не изменит решения.

– А я? Я отказалась от частной практики, растеряла клиентуру. Что я буду делать в Москве? – Лена громко заплакала.

Антон молчал.

– И что значит отдать? А наша четверть? Ты же говорил, что там есть твоя доля?

– Лена, обстоятельства переменились. Видимо, мне эту четверть никто не отдаст.

– Что значит не отдаст? По какому праву? Ты мне обещал!

Лена чувствовал себя обманутой.

– Антон, но пока ведь элеватор еще твой?

– Он только по бумагам мой, – напомнил муж. – Пойми, его нужно вернуть.

– Кому?

– Другому человеку.

– Антон, ты бредишь. По документам он твой, а это главное.

– Лена, ты не понимаешь… Хватит об этом. Мы хорошо пожили, что-то заработали, в Москве я открою свой бизнес…

– Не отдавай! – Лена забилась в рыданиях. – Не имеют права! Не отдавай! Четверть наша!

– Лена, успокойся, все устроится.

– Не отдавай! – заголосила Лена дурным голосом. – Ты не имеешь права! У тебя дети!

Она рыдала белугой, распаляя себя и скатываясь в настоящую истерику. Все бы ничего, но вдруг ее лицо исказилось, стало ходить ходуном. Нервный тик был такой силы, словно через нее пропустили заряд электричества.

Антон испугался. Он обхватил руками ее лицо, словно пытался удержать его в неподвижности, но под его пальцами продолжался лихорадочный танец. В конвульсиях бились губы, дергались щеки, лязгали зубы, смыкались брови… Лицо как будто рассыпалось на фрагменты. Это было так страшно, что Антон покрылся испариной.

– Хорошо! – заорал он от страха.

В эту минуту он ничего для себя не решил, ни на что не решился. Просто хотел прекратить тик. Любой ценой. Цена была названа, и назад хода не было.

Хотя, конечно, он так не думал. В его сознании непоколебимо жила установка «элеватор надо вернуть». Завтра Лена успокоится, и он убедит ее в этом. Он найдет самые правильные слова, пообещает ей всего и много, а затем выполнит это обещание в Москве. Так и будет.

Однако в свои права вступала ночь. Сознание засыпало, а подсознание не слушало его доводов. Оно хранило ужас от картины, когда в твоих руках прыгают и разбегаются черты лица родного человека. И это уже не просто лицо жены, а какой-то живой коллаж из лиц их детей. Их тоже корежит, они кричат и просят его о чем-то. Детские голоса звучат вразнобой, понять ничего невозможно. Поверх этой сумятицы отчетливый крик Лены: «Не отдавай!» И он опять обещает ей: «Хорошо!» Даже во сне он точно знает, что это совсем не хорошо, но другого способа прекратить эту пытку нет.

Все стихает, он успокаивается и проваливается в глубины сна, где темно, тихо и нет ночного кошмара. А утром, проснувшись, не помнит ничего. Только то, что снилось что-то страшное.

Каждый вечер Лена сражалась за элеватор, уверяя мужа, что стоит только поверить в себя, войти в поток правильной энергии, как элеватор падет к его ногам. Надо только отважиться и разрешить себе быть хозяином своей судьбы.

Антон затыкал уши, но это не помогало. Слова были подобны туману, который нельзя отодвинуть, обойти или опрокинуть. В нем живут, им дышат. На то это и туман.

Чтобы его оставили в покое, Антон говорил: «хорошо, я подумаю». Лена слышала только «хорошо». Тогда она улыбалась, и на какое-то время наступало затишье, жизнь возвращалась на круги своя. В эти минуты Лена со счастливой улыбкой победительницы ластилась к мужу, увлекая его в спальню.

И пока Антон принимал душ, она гладила деревянную лягушку палочкой по зубчатой спине, вызывая звуки, привлекающие удачу.

Как ни сопротивлялся Антон, но его компромиссное «хорошо» укоренилось и пустило корни. Корни дали побеги. Они оплетали Антона и тянули к обрыву, где можно рухнуть и сломать себе шею, а можно взлететь, и гордо парить над теми, кто не посмел, не позволил себе стать сильными и свободным.

Страх заставлял Антона заглянуть вниз, в пропасть. Лена же упорно задирала его подбородок, показывая красоту неба.

В какой-то момент Антон устал бороться с ней и с собой. В самом деле, он заслужил награду за свои труды. Ему обещали долю собственности, это было условием сотрудничества. Выходило, что права Лена: только слюнтяи отказываются от заслуженного и обещанного. Он ничего не забирает, он лишь защищает свое. Как говорится, чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим. Антон напевал эту песенку, стимулируя выработку драйва. Но настроение портило историческое знание того, в какую страшную мясорубку попали любители этой песни.

Напряжение нарастало. Антон напоминал сам себе человека, который боится прыгнуть с вышки. Вот он решается, забирается наверх, смотрит вниз на чудовищно далекую воду и… спускается на трясущихся ногах на исходные позиции. Но ведь другие прыгают!

Бизнес – история джунглей. То, что журналисты преподносят обывателям как куплю-продажу, довольно часто является захватом или, говоря культурно, недружественным поглощением. Антон это и раньше знал, но как-то не примерял это знание на себя. А сейчас примерил. Было такое чувство, что он надел рубашку, связанную из крапивы. Но лучше носить такую рубашку, чем ходить голым.

Прислушиваясь к себе, Антон понимал, что в нем мало предпринимательской жадности. Больше обиды. Тихон Ерофеевич унизил его, точнее уязвил. Он говорил с ним так, как будто был уверен, что Антон никогда ни на что серьезное не решится. Профилактически пугал, для острастки, как щенка. Это и было самым обидным.

В один ничем не примечательный день Антон Петухов взобрался на вышку, посмотрел на воду и почувствовал, что лучше разбиться, чем жить с осознанием своей второсортности. Он думал не про деньги. Ему не хотелось быть щенком.

Директор Петухов быстро вышел из кабинета.

– Вы надолго уходите? – спросила секретарша.

– Не знаю, как сложатся обстоятельства, – ответил он. – Возможно, увидимся завтра.

Путь Антона Петухова лежал к нотариусу. Предстояло запустить процесс раздела собственности, переписав четверть элеватора на фирму «Путь к себе». До тошноты надоело думать, любое действие казалось избавлением.

Он прыгнул с вышки. То ли потому, что его об этом просила жена, прижимающая к груди многочисленных детей, то ли потому, что надоело спускаться вниз на подогнутых от страха коленках. «Пора быть мужиком и отважиться на смелый поступок», – говорил он себе. И морщился от шаблонности и фальши этой фразы.

Всю дорогу к нотариусу в его ушах стоял такой свист, как будто он летит с вышки вниз, не зная, чем это закончится.

Пьянка

Но ничего страшного не случилось. Когда Антон вышел от нотариуса, все также светило солнце. Земля не сошла со своей орбиты. А если и сошла, то никто этого не заметил.

Оказалось, что выделить часть собственности не так-то просто. Предстоял частокол формальностей, но в целом проблема решалась в довольно обозримые сроки.

Антону стало легче дышать. Он шел и складывал в голове новые знания. Очень скоро он объявит Тихону Ерофеевичу, что готов переписать на него элеватор, но за исключением той четверти, которая была оговорена как условие их сделки. Тот начнет орать и брызгать слюной, но от этой перспективы Антону было не страшно, а противно и чуточку смешно. Все-таки Тихон Ерофеевич светский персонаж, не глава сицилийской мафии. Убить он не отважится. Да и зачем убивать? В этом случае элеватор наследуют жена и дети Петухова. Так что Тихон Ерофеевич даже кровь сдаст, если Антон попадет в аварию.

Четверть объекта будет у Лены. В этом месте своих размышлений Антон испытал противоречивые чувства.

С одной стороны, это надежный вариант. У Лены ничего забрать не получится. Она не отдаст. Нет, не так. Она ни за что никогда никому не отдаст. Лена как черная дыра, впускает, но не выпускает. Буддизм ей не помеха.

С другой стороны, есть в этом что-то досадное и неприятное для Антона. Наверное, он бы хотел, чтобы она сказала ему: «Плюнь!» Или «Пусть тот придурок подавится, не связывайся». Или уж совсем примитивное: «Здоровье дороже». Или даже сопливо-розовое: «Ты мне и без элеватора нужен». Нет, конечно, он все равно сделал бы так, как сделал. Или не сделал? Тут Антон запутался в своих размышлениях и решил, что хватит об этом думать.

Вернувшись на работу, Антон позвонил Виктору и пригласил его к себе.

Виктор, как всегда, оказался наблюдательным.

– Что-то вид у тебя, Антон, нездоровый. Случилось чего?

– Вид у меня просто усталый. В наше время это даже модно.

– Ладно, пусть так. Но на вопрос ты не ответил. Что-то случилось?

– Тут такое дело… Я решил поменять структуру собственности.

Виктор напрягся.

– Прошу тебя помочь с разными формальностями. Двадцать пять процентов переходят на фирму «Путь к себе».

Виктор не выдержал и присвистнул.

– Щедро! С размахом! Я бы даже сказал царский подарок!

Антон с укором посмотрел на него.

– Прости, просто неожиданно как-то, – извинился Виктор. – А остальное у тебя?

Антон кивнул.

– Ну что ж, с формальностями помогу. Что-то еще?

– Вроде все. Слушай, – замялся директор, – у тебя вечер свободный?

– Смотря для чего.

– Пойдем выпьем.

И они пошли. Сначала в одно место, потом в другое, потом просто с бутылками наперевес отправились на берег моря. Веселые и хмельные, почти молодые и уже битые, за которых двух небитых дают, они чувствовали, что жизнь хороша. Не в принципе, а в данный момент.

Вода лизала их ботинки, пришлось разуться, снять носки и ощутить острую колкость гальки и бодрящую прохладу воды. Они смотрели вдаль и молчали. Но молчали об одном и том же. И знали об этом.

Обоим в этот момент казалось, что в жизни для счастья нужно совсем немного. Пьяное вино, продымленный шашлык, босые ноги и бескрайний простор. Пустота в голове и приятная тяжесть в желудке. И еще человек рядом. Друг, который ценит то же, что и ты.

– Виктор, ты мне дорог! – вдруг сказал Антон.

– Антоха, – прорычал подвыпивший товарищ, – гадом буду, если подведу.

Они засмеялись, потому что эта босяцко-блатная фраза совсем не вязалась с вышколенным в административных застенках Виктором.

Домой идти не хотелось. Хотя обоим было чем обрадовать своих женщин. Антон знал, как завизжит от радости Лена, узнав про довесок к своей фирме в виде четверти элеватора, и ему заранее хотелось заткнуть уши. Виктор нес благую весть о грядущих переменах, и морщился от мозгового штурма, который непременно устроит Влада на тему, что с этим знанием делать.

Мужчинам было хорошо вместе.

– Слушай, а ты же мясо не ешь, – вдруг вспомнил Виктор про обильный шашлык, который они только что приговорили.

– В жопу! – честно ответил Антон.

Они взорвались хохотом. Настоящим, громогласным, разрывающим внутренности хохотом.

Все интеллигентные шуточки, все остроты со встроенным тестом на интеллектуальность, все пронизанные тонкими аллюзиями хохмочки были нокаутированы этим простым «в жопу!».

И весь мир хотелось послать туда же. Грубо и бескомпромиссно. Оставить только море, берег, алкоголь и друга. Самое ценное и единственно важное.

Чувак, я стучу на тебя

Бывает так, что люди не могут вспомнить, с чего началась дружба, или любовь, или вражда. А бывает, что эти отношения имеют день рождения.

Проснувшись поутру в разных районах города, в разных постелях, с разными женщинами, Антон и Виктор отчетливо осознали, что вчера родилась их дружба. Правда, Антон этому был просто рад, а у Виктора к этому чувству подмешивались смущение и озабоченность.

Еженедельных звонков Ольге Петровне никто не отменял.

Протрезвев, он представил, как говорит: «Госпожа Ольга, идите в жопу!» Заманчиво, конечно, но это только по пьяни смешно. Он усмехнулся и пошел чистить зубы.

В ванной уже стояла Влада и что-то делала со своим лицом. То ли она его массировала, то ли просто терла.

– Привет! Ты как? Жив? – спросила она, оторвавшись от лица.

– Угу.

– Ну ты вчера хорош пришел. Еле на ногах стоял. Что за повод? С кем ты, кстати, вступил на путь разврата?

– Как много вопросов. Я потом почищу зубы. – Виктор пытался улизнуть, отсрочить разговор о вчерашнем.

Влада оставила в покое лицо.

– У нас новости? – цепко уловила она настроение Виктора.

– Угу.

– Я так и буду клещами тянуть?

– Давай не сейчас. Голова трещит.

– Ну потом, так потом, – в голосе послышалось недовольство.

Они пили чай молча. Иногда тишину прорезал звон ложечки, или шум закипающего чайника, но это лишь оттеняло безмолвие за столом.

Виктор держался за голову, показывая свою беспомощность, но делал это слишком театрально, отчего Влада слегка кривилась, как от плохой игры.

Виктору впервые пришла в голову мысль, что тишина гораздо красноречивее слов. На придумывание слов человечество потратило кучу времени и сил. Построило подпорки из разных причастных и деепричастных оборотов. И все это для того, чтобы выразить какие-то неуловимые смыслы. А что в итоге? Люди палят из всех языковых орудий, обстреливают друг друга картечью звуков, часами сотрясают воздух, пытаясь объяснить другому человеку себя, свой мир. И ничего не получается. А в тишине столько оттенков! И они такие очевидные. Смысл считывается сразу, без искажения посредством слов.

Вот вчера они молчали с Антоном, стоя как два балбеса по щиколотку в воде, и им было хорошо. А сейчас они молчат с Владой, и им плохо.

– Влада, а давай выпьем, – предложил Виктор.

– С утра? – немного удивилась Влада. – А впрочем, давай!

– И пошлем всех в жопу.

– Пошлем!

«Наш человек», – испытал облегчение Виктор.

Они выпили совсем немного, и тишина перестала быть гнетущей. Нужно было собираться на работу.

Стоя на пороге, сосредоточенно разглядывая свои пальцы, Виктор сказал:

– Слушай, там движуха началась. Петухов часть элеватора жене отписывает.

– И?

– Что и? Не знаю. Но играть против него я точно не хочу. Он мужик хороший.

– Так ты вчера с ним пил?

Виктор кивнул. И тут же вышел.

А когда вернулся после работы домой, Влада встретила его сияющим взглядом. Она начала без прелюдий, как будто их утренний разговор и не прерывался.

– Я все придумала. Играть против твоего Петухова и не нужно!

Виктор даже не сразу понял, о чем она говорит. За день перед ним прошли толпы людей, он успел с кем-то поругаться, на кого-то надавить, с кем-то о чем-то договориться. Утро смазалось в его памяти, заслонилось событиями прошедшего дня.

– Дай руки помыть.

Он взял паузу, чтобы настроиться на новую тему.

Влада же весь день крутила этот ребус в своей голове. Она не работала, поэтому ничто не отвлекало ее от главного. От того, зачем она приехала на Черное море.

– Мы сделаем так, – начала она, стоя за его спиной, пока он мыл руки.

Это «мы» напрягло Виктора. Он уловил в душе смутное чувство тревоги. Вроде как «мы» это хорошо, дескать, они одна команда, а команда – это сила. Но в команде всегда есть капитан. И, похоже, это будет не он. И вообще Виктор с детства не любил командные виды спорта.

Он разглядывал в зеркале лицо Влады. Оно было очень красивым и волевым, как и положено капитанам. Перевел взгляд на свое лицо. Усталое, обычное. Словом, некапитанского вида.

Не спеша вытер руки полотенцем, прошел в комнату. Влада шла следом, возбужденная собственным планом.

План был прост, даже простоват.

Его изложение Влада начала с очевидного:

– У тебя только два варианта: позвонить или не позвонить. Предупредить или смолчать. Так?

– Я его подставлять не стану.

– Да погоди ты! И не нужно! В этом-то все и дело! Если сейчас сообщить о том, что затеял Петухов, то ему дадут по башке. Надеюсь, не физически. А может и физически. Не дай бог, конечно, – равнодушно отметила Влада. – Но четверть никто просто так не отдаст. Нет таких миротворцев, чтобы за четверть драться не стали. Примут меры, это к гадалке не ходи. Короче, если сейчас предупредить, то ему точно помешают.

Виктор кивнул.

Влада продолжила:

– И тут возникает главный вопрос: а что мы с этого будем иметь? Ну, если ты позвонишь и расскажешь о том, что он затеял? Что тогда тебя ждет?

Виктор пожал плечами, он не знал правильный ответ.

А Влада знала:

– Большая человеческая благодарность. Другими словами, дырка от бублика. Оно нам надо?

И опять это «нам». Нет, Влада определенно в детстве любила командный спорт.

– Пусть они себе эту благодарность в жопу засунут, – с капитанским задором сказала она.

Виктор поморщился. Это слово преследовало его уже второй день подряд.

– Получается, что нет резона им докладывать. Лучше промолчать, – подвела итог Влада.

– А если они мне потом за это по башке дадут?

– Ничего, переживем. У тебя башка крепкая, – отмахнулась Влада. – А вот если ты не расскажешь, то Петухов вполне сможет все спокойненько оформить. Так?

– Ну да.

– Значит, ему важно, чтобы ты молчал. Он многое бы отдал, чтобы ты молчал. Так?

– Одна маленькая деталь: он не знает, что я могу ему помешать. Он понятия не имеет, что я нанят на него стучать.

– Значит, должен узнать.

– От кого?

– От тебя.

Повисла долгая и тяжелая пауза.

– Ты предлагаешь, чтобы я ему чистосердечно все рассказал? Дескать, я приставлен к тебе, дорогой Антон, стучать на тебя, как дятел. Не покладая клюва.

– Ну да, – спокойно подтвердила Влада.

– Зачем?

– Когда он поймет, что от тебя многое зависит, можно с ним договариваться. Понимаешь о чем?

И опять Виктор не знал правильный ответ.

Влада снисходительно подсказала:

– Пусть купит твое молчание.

Виктор смотрел на Владу, не находя слов. Она решила, что он потрясен ее умом, и продолжала:

– Только речь, разумеется, не о деньгах. Брать деньги это пошло и бесперспективно. И как-то слишком смахивает на шантаж. Пусть отпишет на тебя часть собственности. А что? Четверть ему, четверть тебе. Все по справедливости. Ведь без тебя ничего у него не вышло бы.

Виктор медленно подошел к бару и достал бутылку виски. Влада решила, что он предлагает отметить предстоящий успех.

– Мне лучше вина.

Он как будто не слышал. Налил виски только в один стакан.

– Влада, если я правильно понял, ты предлагаешь следующее. Сначала я говорю Петухову: «Чувак, я тут неспроста, я не только работаю, но и стучу на тебя». Он офигевает, конечно. А я продолжаю изумлять его: «Чувак, это не все. В сложившейся ситуации твой маневр с разделом собственности зависит от того, стукну ли я. И если ты дашь мне откусить кусок от твоего пирога, то я не стукну». Так?

– Не кусок, а четверть, – поправила Влада. – А так все верно. Только чуваком не называй. Это как-то чересчур. Все же он директор.

Виктор опрокинул в себя виски.

– Скажи, – задумчиво сказал он, – а то, что после этого он будет считать меня подонком, тебя не волнует? Совсем?

– Ой, вот только не надо этой дешевой мелодрамы. Он все правильно поймет, это бизнес, ничего личного.

– Ничего личного, – задумчиво повторил Виктор.

– Может, даже зауважает тебя, – с вызовом сказала Влада.

– За что?

– За то, что ты мужик, который умеет отстаивать свои интересы.

– Ну да. Подонок – слово мужского рода. Тут ты права, – усмехнулся Виктор.

Владе перестала нравиться их беседа.

– Давай! Толкай высоконравственные речи! Только ты из меня чудовище-то не делай. Не я, а ты, заметь, ты сам согласился стучать.

– У меня не было выбора.

– Врешь! – закричала Влада. – Выбор всегда есть. Ты рисковал всего лишь карьерой. В крайнем случае мог остаться безработным. Ты сам, слышишь, сам выбрал доносительство. А сейчас корчишь из себя святошу.

– Я не корчу, Влада. Скорее, я корчусь, – Виктор выпил еще порцию виски.

– Хватит себя жалеть. Ты знал, зачем мы сюда приехали. Чтобы попытаться выиграть. И ты сам заварил эту кашу. Если бы ты не стукнул, что Петухов создал фирму под жену, ничего бы сейчас не было. Ты его сдал. Без тебя он бы и дальше, как мул, тащил эту телегу. А ты сделал все, чтобы он выпрягся. Ты же понимаешь, что без твоего участия вся эта каша не заварилась бы.

Виктор слушал и машинально отмечал, как быстро «мы» превратилось в «ты». Только выигрывать Влада собиралась вместе, одной командой. Проигрывать он мог в гордом одиночестве.

– Так что не надо читать мне лекции по нравственности. Нет у тебя такого права! – Влада выдохлась и замолчала.

В эту минуту, словно желая заполнить паузу, зазвонил телефон.

Виктор достал его и по номеру понял, что сегодня пятница. За всеми событиями он забыл об этом особом дне. Звонила Ольга Петровна.

– Добрый вечер, Виктор, – властно сказала она, как будто только она вправе определять, добрый ли будет сегодняшний вечер.

– Добрый, – подтвердил он.

– Что-то ты не звонишь, а я скоро буду недоступна. Мы в аэропорту, решили с мужем на пару дней в Венецию слетать. Что у тебя?

– Все в порядке.

– Я, видимо, не так задала вопрос. Не у тебя, а у нашего общего знакомого.

– Тоже все в порядке. «На Западном фронте без перемен».

– На каком фронте?

– Западном. Это Ремарк.

– Виктор, ты себя хорошо чувствуешь? Голос у тебя какой-то… Ты здоров?

– Вполне. Перепил вчера немного.

– Ну, это нестрашно. Значит, я могу спокойно отдыхать в Венеции?

– Вполне. Тут все без перемен, никаких новостей, – сказал Виктор и поднял взгляд на Владу.

Та одобрительно кивнула.

– Передавайте привет Венеции.

– Обязательно, Венеция будет польщена, – не скрывая ехидства, сказала Ольга Петровна. – Тогда до связи. Лечись! – и гудки вместо «до свидания».

В следующую минуту сразу две женщины дали Виктору оценку.

– Размазня, – с досадой сказала Ольга Петровна своему мужу. – Немного перепил, и уже голос, как с того света. Прямо как с покойником поговорила.

Муж кивнул с равнодушным видом.

– Молодец, настоящий мужчина, – оценила поступок Влада. – Голос, правда, мог бы быть и пободрее.

Виктор подошел к зеркалу, посмотрел на себя и тихо, почти интимно прочитал своему изображению строки какого-то поэта:

– Он знал, что вертится земля, но у него была семья.

– Семью еще надо заслужить. – Оказывается, Влада все слышала.

Виктор ничего не ответил, взял бутылку и ушел из дома.

Он пришел на берег моря. Штормило. Это сильно напоминало сказку про золотую рыбку, где море гневалось на старика, который потакал старухе.

Виктор разулся и зашел по щиколотку в воду. Пенные брызги окатили его почти по пояс. Вчера было совсем иначе. Нельзя дважды зайти в одну и ту же воду. Даже если эта вода замкнута морскими берегами.

Виктор пил из горлышка, держал удар волны, трясся то ли от холода, то ли от нервного напряжения и готовился.

Он готовился выполнить роль подонка.

Он промолчал, не сдал Антона. Оставалось предъявить это молчание к оплате.

В Венеции

Ольга отправилась в Венецию с мужем Михаилом. Они давно никуда не ездили из-за пандемии, и это повлияло на их отношения самым отвратительным образом. В последнее время Михаил все чаще проявлял признаки строптивости, не свойственные ему прежде.

По глубокому убеждению Ольги, успешная женщина должна быть замужем. Рядом обязательно должен находиться подтянутый, хорошо одетый и аккуратно подстриженный мужчина, начитанный до такой степени, чтобы поддержать разговор об искусстве на уровне продвинутого пользователя.

Именно такого мужа она себе и нашла. Михаил идеально вписывался в ее проект счастья: на людях с ним было не стыдно, а дома он почти не напрягал ее. Он был неприхотлив в быту и непритязателен в постели.

Финансовые отношения в их семье никогда не обсуждались, но по молчаливому согласию установилось простое правило: Михаил зарабатывал на хлеб с маслом, иногда даже с икрой, а вот серьезные приобретения вроде квартиры или загородного дома возникали в их жизни сами собой, словно по мановению волшебной палочки. В роли волшебной палочки выступал Ольгин брат Тихон. Но махала-то палочкой Ольга. Значит, ее роль в благополучии их семьи была решающей. Ольга была коренной лошадью, а Михаил пристяжной. Оба понимали это и, как казалось Ольге, вполне нормально с этим жили.

Михаилу была отведена роль тыла, с которой он блестяще справлялся. Ольга только раз в жизни сходила на родительское собрание в школу, и ей этого хватило. Выслушивать тупые вопросы и заунывные ответы было выше ее сил. Отныне на родительские собрания ходил отец. Михаил, в отличие от Ольги, знал размер обуви сына, расписание уроков, а также название его любимого футбольного клуба. Иногда муж поднимался над рутиной и творил кулинарные шедевры. В благодарность Ольга иногда выгуливала мужа на дорогих курортах, деньги на которые давал Тихон.

На этот раз потребность в Венеции стояла как никогда остро. Михаил в последнее время не радовал жену. Его обычное спокойствие стремительно перерастало в равнодушие, прорываемое периодическими вспышками плохого настроения. Он жил словно в капсуле собственного мира, не впуская в него Ольгу.

На Венецию возлагались большие надежды. Этот город, отмеченный красотой увядания, служит укором всем, кто думает о счастье в будущем времени. Город, лишенный будущего, взывает ценить настоящее. И Ольге хотелось, чтобы под песни гондольеров муж стряхнул с себя броню отчуждения, взял бы ее за руку и легким сжатием пальцев передал сигнал, что она ему нужна, что у них все хорошо.

Они прибыли в Венецию поздним вечером. Рейс задержали, и даже ожидание в комфортном бизнес-зале не спасло от страшной усталости. Измотанные и разбитые они наконец-то вошли в свой гостиничный номер, ожидаемо элегантный и по-европейски аскетичный. Не хотелось ни гондольеров, ни каналов, ни всей этой мокрой красоты. Только в душ и спать.

Михаил первый занял ванную. Ольгу неприятно кольнула эта неделикатность с его стороны, но сил на возмущение не было. Черт с тобой, только побыстрее.

Она достала свой сотовый, чтобы позвонить сыну. Заметила, что телефон стоит на авиарежиме. Этот режим устанавливают при взлете, смысл чего она никогда не понимала, но послушно следовала этому правилу. Давно пора вернуть телефон в обычное рабочее состояние. Это не трудно, всего одно касание в настройках.

Ольга отладила свой телефон, сообразила, что звонить сыну уже поздно, отправила сообщение и заскучала. Ванную по-прежнему занимал Михаил. Распаковывать багаж сил не было. Вот выйдет, и сам распакует. Что бы такое полезное и посильное сделать? А может, и муж не выключил авиарежим? Стоит проверить. На это сил у нее, пожалуй, хватит.

Ольга достала телефон Михаила. Стала рыться в настройках. Непривычная модель вместо простого пути предлагала пройти лабиринт. Ольга никогда прежде не брала в руки телефон мужа и не умела с ним обращаться. Такая дистанция восходила не к деликатности или уважению чужой приватности, а к полной уверенности, что в телефоне мужа не может быть ничего для нее интересного. Примерно также думают фронтовики о жизни тружеников тыла.

Ольга тыкала куда попало, раздражаясь и входя в азарт. Авиарежим где-то спрятался. Вода продолжала литься, раздражение с каждой минутой нарастало. Нет, ну муж когда-нибудь вспомнит, что он тут не один, что она тоже устала и хочет в душ?

На очередном этапе хаотичного тыкания Ольга вдруг попала на страничку, где было много букв. Экран соблазнительно подсвечивал их ровным светом. Ольга попала в ветку переписки. Не особо приглядываясь, она чисто машинально прочитала последнее: «Долетел? Я волнуюсь».

Ольга усмехнулась. Кто же это такой нервный? Стало интересно. И Ольга отмотала переписку немного назад. Потом еще. И еще.

Сначала было интересно, потом больно. Очень больно.

Ольга читала переписку мужа с некой особой, которой, судя по фотографии, бог дал все – красивое лицо, тоненькую шею, но не дал большой и светлой любви. И этот недокомплект она пыталась восполнить за счет Ольги.

В переписке многие сообщения были удалены. Видимо, муж регулярно чистил этот поток, оставляя себе на память только самые нежные и духоподъемные сообщения. На Ольгин вкус они были слишком вычурные, сладкие, даже приторные. Как муж с его-то чувством прекрасного мог все это терпеть? Нет, не терпеть, а ценить и даже вестись на этот низкопробный поток любовного бреда?

Ольга читала, страдая и горя жаждой мести. Вот она добралась до сообщения незнакомки: «Я тебя больше чем люблю». В этом месте Ольгу прорвало. «Дура! Она еще и дура! Своровала фразу из письма Колчака своей возлюбленной. Она даже своих слов придумать не может». Но, судя по ответу, Михаил не читал переписку Колчака. Или читал, но не подал виду. Потому что ниже стоял его ответ: «Не преувеличивай. Мне хватит просто твоей любви».

Ольга, в отличие от мужа, не только знала происхождение этой фразы, но и все, что за ней последовало. Колчака расстреляют, а его возлюбленную затаскают по лагерям. Что-то подобное хотелось сделать с неверным мужем и наглой пассией.

Вода перестала шуметь. Готовясь к встрече с мужем, Ольга дала себе установку ни в коем случае не обнаружить свое открытие. Она всегда ценила совет Пахмутовой и Добронравова: «Нужно быть спокойной и упрямой, чтоб порой от жизни получать радости скупые телеграммы». У нее есть целая неделя в Венеции, чтобы реанимировать их отношения с Михаилом. Пусть почувствует, как многое их связывает. Она закажет в ресторане его любимую лазанью, которую терпеть не может. Прижмется к нему, спасаясь от сырых сквозняков этого странного города. Даст ему понять, что умирающее может быть прекрасно, что отношения на излете имеют свое очарование. Венеция идеально подходит для таких намеков.

Раздался щелчок, и на пороге ванной комнаты появился Михаил с мокрыми волосами и голым торсом. То ли его мокрые волосы напомнили ей, что он занял ванную вне очереди, то ли голый торс слишком откровенно намекал, что он еще ничего, и это ничего достается наглой особе с тоненькой шеей, но Ольга моментально забыла все свои установки, послала к лешему совет Пахмутовой и яростно ткнула телефон Михаилу прямо под нос.

– Что это?

– Телефон.

– Не делай из меня дуру. Я про твою амурную переписку. Кстати, у тебя спрашивают, как ты долетел, – язвительно сказала она и швырнула телефон в его голый торс.

Ольга ожидала, что муж, застигнутый врасплох, исполнит вариацию на извечную тему «это не то, что ты подумала». Но он молчал.

Михаил медленно наклонился и поднял аппарат. Начал что-то тыкать. Ольга думала, что он стирает все сообщения, чтобы потом сказать: «Тебе показалось. Ничего нет». И она сделает вид, что нет и не было.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Отвечаю. Ты же сама сказала, что спрашивают, как я долетел.

Тугая пружина ненависти подбросила Ольгу. Она, как кошка, вцепилась в телефон, пытаясь его отнять. Как будто в нем сидит эта тварь, которая ворует фразы у Колчака. Но Михаил загородился локтем и продолжал печатать. Не помня себя от гнева, Ольга укусила локоть. От неожиданности и боли муж оттолкнул ее.

Хорошо, что кровать занимала почти весь номер. Пролететь мимо было трудно. Ольга приземлилась на широкую мягкую поверхность и поняла, что проиграла. Видимо, она проиграла этот бой давно, но только сейчас судья объявил ее поражение.

Почему-то Ольга подумала, что дома, в своих стенах, ей было бы легче перенести эту новость. Дело не в том, что дома и стены лечат. Ольга терпеть не могла эти примитивные суждения, которым для веса присваивают звание народной мудрости. Никто и ничто не лечит. Просто дома она осталась бы в своем мире, от которого откололи кусок. Обидно, конечно, и душа ранится об этот грубый откол с острыми гранями. Но мир остается, хоть и покалеченный.

А тут, в чужом гостиничном номере, она почувствовала себя совсем одинокой, как будто у нее вообще ничего нет. Одна на льдине, плывет из ниоткуда в никуда.

Михаил молча лег спать, как-то особо старательно отмеряя половину кровати и подоткнув под себя одеяло во избежание случайных соприкосновений.

Ольга плакала полночи, пытаясь своими рыданиями вынудить мужа на разговор. Но он делал вид, что спит. Устав плакать, она тоже уснула.

Так начался их отдых в Венеции.

Наутро встал вопрос: возвращаться или оставаться?

Михаил согласен был на оба варианта. Украдкой наблюдая за ним, Ольга не поняла его намерений. Чего он хочет? Поскорее вернуться в Москву, чтобы уйти от нее к тонкошеей? Или остаться, чтобы помириться?

– Мы возвращаемся? – пряча красные от слез глаза, спросила Ольга.

– Как хочешь, – ответил муж.

Эта фраза была самой распространенной в его лексиконе. Практически на все вопросы жены он отвечал именно так. Но в данную минуту это прозвучало как звук надежды, и Ольга благодарно улыбнулась в ответ.

Значит, у нее есть неделя. Неделя в тонущем городе. Их брак тоже тонет. Но Венеция пребывает в таком состоянии уже добрую сотню лет. Пусть и ее брак тонет, но медленно-медленно. Чтобы хватило до конца ее дней. Ольга отчетливо поняла, что она одна с этой жизнью не справится. Фронту нужен тыл.

Окинув взглядом подтянутую фигуру мужа, его густую шевелюру, она впервые подумала, что Михаил почти красавец. Почему-то она этого не замечала.

Ольга всегда считала, что ему за счастье иметь такую жену – волевую, хваткую, целеустремленную. Ведь сам он лишен этих качеств. А может, они просто увяли в нем, не востребованные и забитые ее энергией? Пусть так, но жизнь не закончилась. Ольга со свойственной ей решимостью готова была переопределить правила игры. Лишь бы игра продолжалась. А в том, что она стоит свеч, Ольга не сомневалась.

Они гуляли по городу, разматывали серпантин кривых улочек, пили кофе и снова шли куда-то. К вечеру ноги гудели, а от выпитого кофе в глазах появлялся лихорадочный блеск. Что будет после, по возращении в Москву, они не обсуждали. Ольга боялась услышать его решение, предпочитая неопределенность. А Михаил, похоже, и сам не знал, как быть.

После пятидесяти трудно начинать все заново. Не только трудно, но и глупо. Михаил не был ортодоксальным романтиком, чтобы сложить свою прежнюю жизнь в аккуратную пирамидку к ногам любимой женщины, и поджечь. Эффектно, конечно. От такого костра на какое-то время станет ярко и тепло. Но ненадолго. Потом останется пепелище. Михаил видел это у своих знакомых, которые нарочито изображали счастье в новом браке, чтобы замаскировать пепел, отчетливо похрустывающий у них на зубах.

Чем больше он размышлял, тем больше склонялся к примирению с Ольгой. Помимо сына, который один мог перевесить кучу доводов, в ней была надежность. Она, конечно, рулит в их семье, это минус. Но зато не идет за ним со штыком наперевес, не смотрит на него голодными глазами, требуя успехов в карьере и денег. Это плюс.

Время Венеции заканчивалось.

В последний вечер решили пойти в ресторан. Выбрали такой, где за красивый вид не нужно расплачиваться неприятным запахом, исходящим от застойной воды. Заказали вино и что-то местное. Ольга от нервного напряжения почти ничего не ела всю неделю. Может, поэтому так быстро опьянела. Или вино попалось особенно пьяное.

Она начала некрасиво плакать, пытаться рассказать всю себя, вывернуть душу и еще совершить массу необдуманных поступков, так свойственных людям под влиянием алкоголя. На них стали коситься с соседних столиков. Михаилу пришлось подхватить жену и ретироваться в гостиницу.

Оказавшись в гостиничном номере и осознав, что вместо романтического вечера случился обычный пьяный курьез, Ольга завыла белугой. Она сама все испортила, собственными руками пришлепнула надежду. «Терять больше нечего», – рассудила Ольга и приступила к серьезному разговору, который всегда считала апофеозом глупости в отношениях между супругами. Но алкоголь заставил пересмотреть жизненные принципы.

– Так ты меня бросаешь?

– Оль, давай ты сейчас уснешь, нам завтра с утра в аэропорт.

– Нет, давай поговорим.

– Давай спать.

– Не дам я тебе спать. Отвечай: бросаешь?

– Господи, ты уймешься сегодня?

– Бросаешь?

Михаил ушел чистить зубы. Сквозь алкогольную завесу Ольга уловила, что он не сказал: «Да, бросаю». Это подняло настроение. И когда он вышел с чистыми зубами, она приступила к допросу с утроенной силой.

– Вот ты мне скажи, какого рожна тебе не хватало?

– Хватало, всего хватало, давай ложиться.

– Врешь! Повторяю вопрос: какого рожна?

Михаил потер виски и сказал:

– Если скажу, отстанешь?

– Да, – не моргнув глазом, соврала Ольга.

– Я устал проигрывать в сравнении.

– Кому?

– Твоему брату.

– Тихону? – уточнила Ольга, как будто у нее было несколько братьев.

– Он твой вечный идеал. С ним у тебя дела, а со мной делишки, – Михаил горько усмехнулся. – Я по сравнению с ним полный неудачник. Только и слышишь, какой Тихон хваткий и настойчивый. Не Тихон, а какой-то министерский Илья Муромец! – Михаил осекся, понимая, что разговаривает с пьяной женщиной, что глупо.

Ольга молчала, переваривая про Илью Муромца. Она всегда путала его с Алешей Поповичем. Наконец она сказала:

– Глупый, ты не понимаешь. Ты – это ты, а он – это он. Ты тоже… Муромец.

Она хотела добавить еще что-то умное и обнадеживающее, даже ласковое, но Михаил лег, нахлобучил на ухо подушку и притворился бревном.

Пришлось заканчивать разговор в самом интересном месте. Уже засыпая, Ольга успела подумать: «Блин! Мишка не переживет, если Тиша элеватор сожрет». Ее немного тошнило, поэтому мысли формулировались в грубоватой форме.

Во время полета Ольга размышляла над словами Михаила. Ее кидало то в жар, то в холод, и стюардесса прокляла все, то принося, то унося плед.

Когда самолет пошел на посадку, Ольга созрела до мысли, что приобретение элеватора нельзя пускать на самотек. Ей даже показалось странным, что прежде она об этом не подумала. Хватит ей получать от Тихона подачки в форме щедрых подарков. Ей нужна доля в собственности, хотя бы четвертушка.

Почему четвертушка? Потому что десятая часть мало, а половина много. Примерно так Ольга определила меру своих притязаний. Она подарит этот кусок мужу, и Михаил почувствует себя хозяином. Ничуть не хуже Тихона. Муж будет управлять этим активом, следить за котировкой его стоимости, страдать от кризисов, обсуждать деловой климат в стране, смотреть бизнес-каналы, словом, маяться ерундой, которая высасывает из мужчин всю энергию. Тонкошеей ничего не достанется.

К тому же она знала мужа: у него много недостатков, но в их числе нет коварства и неблагодарности. Приняв такой подарок, он останется с Ольгой на веки вечные. Раньше Венеция уйдет под воду, чем он уйдет от жены.

Ольга выходила из самолета в полной уверенности, что знает рецепт спасения своего брака. Нужно лишь отрезать четвертушку Тишиного пирога и вручить этот кусок Михаилу. Детали предстоит продумать, но общая задача ясна.

Так из союзницы Тихона она перешла в стан его конкурентов. Этот переход не сопровождался муками совести. Во-первых, брату останется три четверти, что очень неплохо. Во-вторых, и это главное, когда на кону семья, все средства хороши.

Взять ту же тонкошеюю. Списала фразу с Колчака и ничего, не поморщилась. Щепетильность на войне неуместна. Или ты, или тебя.

И что может быть благороднее, чем воевать за свою семью? Ответ очевиден: ничего. Когда у тебя нет тонкой шеи, приходится брать другим местом. Ольга сделала ставку на свою голову.

Три пираньи

Тихон Ерофеевич жил вполне счастливо. С некоторых пор он стал непробиваем для плохого настроения. Если на него срывался шеф, брызгая слюной на лацкан его нового пиджака, то Тихон Ерофеевич терпеливо ждал, когда тот проорется и отпустит его. Стоило вернуться в свой кабинет, опуститься в глубокое кресло, как мысли об элеваторе возвращали ему душевный покой. Он мечтал, как обхватит руками его мощные колонны, начиненные зерном. Примерно так же солдат мечтает о дембеле, чтобы обхватить руками груди оставленной подруги. И эти видения прогоняли печали, как солнце высушивает туман.

Тихон Ерофеевич плавал в своих мечтах, не подозревая, что в этих же водах пасутся три пираньи. И у каждой был свой резон.

Пиранья Ольга спасала семью. Она собиралась занять мужа собственным бизнесом. Наблюдая за деловыми мужчинами, которых было немало в ее кругу общения, она давно поняла, что бизнес требует душевных трат. Только вожделенный бизнес приносит деньги. Женщинам рядом достаются лишь призраки страсти. Ольге этого вполне хватит, а этой тонкошеей, судя по ее писулькам, нет. Рядом с деловыми мужчинами могут удержаться только расчетливые женщины, а тонкошеяя, судя по всему, романтик. Романтикам тут не место. Если Михаил вопьется зубами в кусок элеватора, то в этом положении целоваться и говорить нежности ему будет несподручно.

Пиранья Влада вполне резонно считала, что ее природные данные заслуживают качественной огранки. Носить жемчуг вместо бриллиантов оскорбляло божий промысел, как она его понимала. Ведь именно небеса наделили ее высоким бюстом и крепкой, как орех, попой. Конечно, регулярные занятия фитнесом не прошли бесследно, однако в зале вместе с ней потели десятки женщин, а взглядом мужчины-тренеры провожали только ее. И если уж Виктору достался такой алмаз, то она вправе потребовать от него, чтобы он поместил его в достойную оправу. Проходя мимо зеркала, Влада каждый раз убеждалась не только в своей неотразимости, но и в обоснованности своих жизненных притязаний. Ее логика была простой и понятной: такую женщину нужно не только любить, но и ценить, то есть окружать ценными вещами. И кусок от элеватора вполне годился для такого сценария.

Пиранья Лена не любила бриллианты и не расстраивалась, что их у нее нет. Ее вполне устраивал жемчуг, как, впрочем, и его отсутствие. Но все ее многолетние упражнения по приручению удачи должны были дать плоды. И чем больше сил она вкладывала в исправление кармической невезучести Антона, тем более весомый подарок ждала в ответ. Не от Антона, разумеется, а от высших сил. Крупный куш нужен был как решающий аргумент в споре о том, подчиняется ли материя высшим сферам. Лена хотела получить доказательство, что она достучалась до небес и те ответили ей благосклонностью. Если Антон опять, который раз, останется ни с чем, то она не туда отправляла свои запросы. А это уже грозит обрушением картины мира. Не получить ничего ей было так же страшно, как ребенку узнать об отсутствии Деда Мороза.

Три женщины плавали вокруг Тихона, держа наготове свои острые зубки. В засаде сидел Никанор Иванович, напоминая зарывшегося в песок краба. Но время боевых действий еще не пришло, и ничто не мешало Тихону Ерофеевичу наслаждаться мечтами под мерное тиканье часов. Массивные, в тяжелом футляре из натурального дерева, часы в его кабинете, казалось, отбивали каждый час с нарастающей элегической грустью. Они словно предчувствовали неизбежную разлуку с хозяином, которого ждут новая жизнь и новые часы.

Откинувшись в кресле, Тихон отдыхал после планерки. Чем крепче был маразм таких совещаний, тем радостнее было осознавать скорое освобождение от всего этого. Легкая улыбка скользила по его холеному лицу. Он вспоминал своих коллег и мстительно желал им задержаться на этой работе. Пусть шеф брызжет слюной на лацканы их пиджаков.

Приятные мечты прервал телефонный звонок. Взглянув на дисплей, Тихон Ерофеевич подумал: «А вот и сестренка. Сейчас начнет рассказывать про Венецию, это надо пережить».

– Привет! Вы уже прилетели? – дежурно поинтересовался он.

– Да, привет, только утром вернулись.

– Как Венеция?

– Тонет.

– Неужели?

– В самом деле.

Что-то в тоне Ольги его встревожило. На отдохнувшую женщину она не походила.

– У тебя все нормально?

– Вполне.

– Что-то ты какая-то…

– Какая?

– Неразговорчивая.

– Почему же? Я очень даже хочу поговорить. Только не по телефону. Давай вечером встретимся.

– Сегодня?

– А чего тянуть?

– Хорошо, я заеду к тебе вечером после работы. Михаил, надеюсь, подцепил пару шедевральных рецептов из Венеции.

Ольга промолчала. Ей не нравилось, когда Тихон шутит на тему кулинарных способностей мужа. В этих шутках ей мерещилось легкое пренебрежение, которое Тихон питал к ее мужу. Правда, он это тщательно скрывал, за что Ольга была ему благодарна.

– В Венеции проще подцепить ангину из-за сырости, чем рецепт, – сухо ответила Ольга. – Так что ничего шедеврального на ужин не будет. Губу не раскатывай. Поэтому я приглашаю тебя в парк, прогуляемся, поболтаем.

– Даже так? Чувствую, сестренка, что разговор у нас с тобой намечается серьезный, – нарочито игриво сказал Тихон. Он ожидал опровержения. Его не последовало.

– Давай в восемь. Успеешь?

– Успею.

Он закончил разговор с тяжелым сердцем. Что там у Ольги стряслось? Может, в гондольера влюбилась? Или жиголо ее на крупные деньги развел? Тихон перебирал дурацкие варианты, даже не догадываясь, что истинный повод для разговора будет еще более невероятным.

В парке уже темнело, когда Тихон вышел на аллею, облюбованную Ольгой для их редких встреч. Обычно они встречались на светских мероприятиях или у Ольги дома, когда Михаил сооружал что-нибудь неизменно вкусное. Но иногда, когда разговор не предполагал чужих ушей, они приходили сюда. Редко, но метко обсуждали важное и неотложное и неизменно расставались довольные друг другом. Их родственный тандем Тихон ценил как самую большую удачу в своей жизни. Он искренне считал, что не одаривает Ольгу разными квартирами-дачами, а отдает ей долю от своей удачной карьеры, в которую сестра вкладывалась долго и честно.

Что они обсуждали здесь в прошлый раз? Кажется, тогда он впервые рассказал ей про элеватор, про Петухова. Да, точно, как раз на этой аллее. «Тогда еще сирень вовсю цвела», – подумал Тихон, обводя взглядом пожухлый осенний пейзаж. И это воспоминание о сирени показалось ему неприятным. Как будто время надежд прошло, и наступила пора их утрат.

Издалека фигура Ольги показалась чересчур грузной. «Худеть ей надо, – подумал Тихон. – Михаил эстет, любит вкусное и красивое. Наверняка ему нравятся барышни с тонкими лодыжками и хрупкими запястьями». Хотя вряд ли муж смеет отлучить Ольгу от сладкого. «Если сидишь на шее жены, лодыжки не выбираешь», – усмехнулся Тихон. Размышляя о Михаиле, который недостоин его сестры, Тихон даже не догадывался, насколько он близок к причине предстоящего разговора.

– Привет, – он поцеловал сестру в щечку.

– Ты, как всегда, пунктуален, – она по детской привычке боднула его в плечо.

Пару метров шли молча.

– Я так понимаю, что ты меня сюда позвала не для того, чтобы поделиться впечатлениями о Венеции. Я прав?

– В уме тебе не откажешь.

– Жаль. Я бы про Венецию послушал. Вот у нас от паводка полстраны в Венецию превращается, но как-то грубо, без изысков. Все население в резиновых сапогах и дерьмо вровень с крышами плавает. И почему-то никому в голову не приходит этим восхищаться. Нет таких романтиков, чтобы воспеть наши затопления. Хотя красиво… МЧС на лодках вместо гондольеров.

– Кончай острить.

– А ты кончай резину тянуть. Тебе что-то твой источник сообщил? Новая информация? Как там его?

– Скунс? Нет, там все спокойно, я с ним неделю назад разговаривала. Прямо из аэропорта ему звонила. Засранец, я ему еще и звонить должна. Не волнуйся, сидит твой Петухов на попе ровно, как отличник.

– Иначе и быть не может. Петухов не из серии авантюристов. Он против меня не рыпнется. Тогда что?

Ольга задумчиво посмотрела на понурые кусты сирени, провела по ним рукой и решительно стряхнула влагу, собранную с листьев.

– Вот что я думаю, Тихон. Я не молодею. Пора о себе подумать. Мне хотелось бы как-то стабилизироваться в жизни, иметь уверенность в завтрашнем дне.

– Оль, я не пойму тебя. Ты к чему клонишь? У тебя есть квартира в центре, приличная дача, не самая захудалая машина…

– Тиша, ты сам себя слышишь? Ты только что перечислил свои же собственные подарки. А что в этой жизни мое? Что я сыну передам?

– Стоп! Что значит подарки? Ты все это заслужила!

– Думаю, что да. Но это все рыбка, которой ты меня кормишь. Спасибо тебе, щедро кормишь. Но я хочу иметь собственную удочку, чтобы самой себе рыбу ловить, – четко сказала Ольга.

Тихон понял, что эту фразу Ольга заготовила заранее, ради нее и пришла.

– И какую же удочку ты хочешь? – спросил он, заранее зная, что ответ его не порадует.

– Долю в собственности. Я говорю про элеватор.

Тихон остановился от неожиданности. Ольга продолжала идти вперед. Пройдя пару метров, она повернулась к нему и отчетливо произнесла:

– Четверть, Тихон. Это будет по справедливости. За все мои труды.

– Четверть? – возмутился Тихон. – Скромно! Ты как себе это представляешь? Ты хотя бы понимаешь, какая это ответственность, какой риск! Это не бегонию на окошке выращивать, это же бизнес! Реальный!

– Я не выращиваю бегонию. Только герань, – поправила Ольга.

– Герань, херань… Ты с ума сошла? Бизнес нашинкован заморочками, о которых ты понятия не имеешь! Это стопудовый гемор!

– Справлюсь как-нибудь, – холодно ответила Ольга. – Не боги горшки обжигают.

– Не боги, говоришь? Так то горшки, а тут производство, где можно и банкротом стать. Как ты собираешься с этим управляться, если ты дебет от кредита не отличаешь?

– Во-первых, отличаю, – чем громче кричал Тихон, тем тише говорила Ольга, – а во-вторых, я, если ты не забыл, замужняя женщина. У меня муж есть. Вот пусть он с дебетом-кредитом и разбирается.

– Ах, муж! Этот тот, который мне прошлый раз полчаса про пармезан рассказывал? Да он про профитроли знает больше, чем про курсы валют! Удочку захотела? Так твой муж на крючок вместо червяка пармезан будет насаживать. Открой глаза: твой муж как бизнесмен – это вообще ни о чем. Пустое место.

Тихон давно и прочно презирал Михаила, но открыто никогда не высказывал своего отношения к нему. На этот раз он нарушил непроговариваемые правила игры и поплатился за это. Ольга прищурилась и тихо сказала:

– Вот что я скажу тебе, дорогой мой братик: я не собираюсь обсуждать с тобой моего мужа. Это дела моей семьи.

Тихон молчал, ругая себя за несдержанность. Он уже готов был извиниться, но Ольгу было не остановить.

– Совать нос в наши дела я никому не позволю. Я бы никогда не стала обсуждать твою жену. Если бы она у тебя была, – усмехнулась Ольга.

Эта усмешка имела явный подтекст. И Тихон его уловил. Речь шла о его нетрадиционной ориентации. Ему казалось, что Ольга или давно забыла об этом, или ей все равно. Оказалось, что помнит, и не все равно. Знает, что тут у него уязвимое место и прицельно бьет по нему.

– Тогда и ты меня послушай, сестренка, – покрываясь пятнами гнева, сказал Тихон, – я дам тебе четверть, но это последнее, что ты получишь от меня. Впредь прошу меня не беспокоить. И когда твой недоделанный кулинар пустит все по ветру, а потом, спасаясь от твоего крика, бросит тебя, ты ко мне не беги. К черту! – Тихон развернулся и пошел от нее прочь.

Наверное, еще было не поздно окликнуть, догнать, вернуть. Но Ольга стояла и смотрела на его удаляющуюся спину. Она понимала, что произошло непоправимое. Игра слов завела их в тоннель, из которого можно выбираться только порознь.

Спина колыхалась. То ли Тихон шел пошатываясь, то ли влага на глазах искажала картину. И еще очень щипало в горле. Ольга облизала мокрые губы. Они имели соленый вкус.

Телефонные разговоры

Всю неделю, что Ольга Петровна отдыхала в Венеции, Виктор места себе не находил. На десятки ладов он проигрывал одну и ту же сцену, варьируя степень ее идиотичности. Вот он подходит к Антону и говорит ему:

– Привет! Ты четверть жене отписываешь? Молодец! Не будь жадиной, подари и мне четвертушку.

Антон спрашивает:

– Ты больной? С какого перепоя тебе четверть?

– А с такого, что я стучу на тебя уже целый год, еженедельно, как дятел. И если я сейчас стукну, то кто-то будет сильно не доволен, и тебя в бараний рог согнут. И останется твоя жена без подарочка. Хочешь, чтобы я молчал, поделись по-братски.

В этом месте Антон бил ему морду или плевал в лицо, иногда делал это одновременно.

От идиотизма такой сцены Виктор впадал в состояние, пограничное с помешательством. Начинал нервно смеяться, а потом пить виски.

Подогретое алкоголем сознание рисовало еще более замысловатые картинки. Вот он подходит к Антону и говорит в упор:

– Привет, Антоха! Чем я хуже твоей жены?

– Виктор, ты лучше жены. Она мне мяса не дает.

– Ленка вообще к тебе невнимательна. Не то, что я.

– В каком смысле?

– Я очень внимательный. Можно даже сказать бдительный. Я каждую неделю стучу на тебя.

– Какой ты молодец! И что ты за это хочешь?

– Пустяк! Дай мне четвертину элеватора.

И опять ему бьют морду.

Виктор представлял себя со скособоченным окровавленным носом и открывал новую бутылку. Он уже запутался, что у него болит, душа или нос. Пил как будто вливал в себя обезболивающее. Но анестезия не помогала, фантомные боли от разбитого носа смешивались с душевными страданиями, и все шло по кругу.

Влада не мешала. Она считала, что он вливает в себя наркомовские сто граммов, чтобы идти в атаку. Пусть пьет. В конце концов на вырученные капиталы вполне можно найти приличную клинику, где освобождают от алкогольной зависимости.

Виктор с вечера пил настойчиво и сосредоточенно, поэтому на работе выглядел не самым лучшим образом. Под глазами залегли страдальческие тени, а нос разбух и покраснел, как будто заранее готовился принять удар возмездия.

Антон с тревогой поглядывал на друга, но молчал. Он однозначно связывал это с Владой и тактично не задавал лишних вопросов. Слишком сексапильная подруга у Виктора, она, как дальний свет от встречных фар, слепит глаза, так и до аварии недалеко.

Только раз не выдержал:

– Виктор, у тебя все в порядке? Выглядишь ты как-то паршиво.

«Вот он, шанс. Сейчас самое время сказать в ответ, что не только выгляжу, но и чувствую я себя так же. Потому что прошу от тебя долю в бизнесе за молчание», – подумал Виктор. Набрал воздух и сказал:

– Нет, тебе показалось. Все нормально.

«Не хочет говорить, – по-своему понял ситуацию Антон. – Все-таки допекла его эта Влада». И тактично устранился от выяснения подробностей. Перешел к деловым вопросам:

– Что там с разделом собственности? Движется?

– Все нормально. «Путь к себе» скоро примет на грудь тяжелую ношу, четверть элеватора. Заканчиваю подготовку бумаг.

– Спасибо. Что бы я без тебя делал?

Виктор представил себе перекошенное разочарованием лицо Влады, снова набрал воздух как перед глубоким погружением и сказал:

– Только… Я хотел тебе сказать… Тут такое дело…

– Какое? Я слушаю тебя. – Антон спокойно ждал ответа.

Виктор колебался. Он пинками гнал себя к пропасти, куда безвозвратно рухнет их недавно родившаяся дружба, но зато он получит то, что сделает его достойным Влады. Сейчас он скажет и про звонки, и про цену своему молчанию. Сейчас-сейчас. Вдох-выдох.

– Виктор, ты что-то хотел сказать?

– Да… Мне… Мне не нравится название «Путь к себе». Дурацкое, если честно. – И он вытер испарину.

– Согласен, – рассмеялся Антон, – но это Ленкина придумка. Это еще что! Она как-то кошку Чакрой назвала.

– И что кошка?

– Быстро сдохла. – Антон явно был в приподнятом настроении. – Так что «Путь к себе» еще ничего. Все лучше, чем творожный сырок своим именем называть.

Виктор кисло улыбнулся и окончательно понял, что с ролью подонка ему не справиться. Эту высоту ему не взять. Для этого нужны особые качества. Про таких его бабка говорила: «Хоть ссы в глаза, все божья роса». Нет, роль подонка ему не по зубам.

Можно, конечно, сыграть в благородного героя. Рисунок этой роли довольно прост: ничего не просить у Антона, покрывать его перед Ольгой Петровной, шутить до конца, что в Багдаде все спокойно, а потом, когда дело будет сделано и четверть элеватора уйдет к мадам Петуховой, предстать перед разъяренной Ольгой Петровной и произнести перед ней пламенную речь про мужскую дружбу. Дескать, да, знал и молчал, потому как дружба с Антоном мне важнее вашей благосклонности, провалитесь вы пропадом вместе с вашим влиятельным братцем. Желательно при этом иметь гордый вид и ясный взор. Конечно, после этой речи его сровняют с землей.

Прокручивая в голове этот сценарий, Виктор морщился от его киношного пафоса. К тому же в кинофильмах героям на шею вешались восторженные красавицы, а в его случае Влада бросит его, презрительно покачивая бедрами. Такая перспектива Виктора не радовала. Геройствовать категорически не хотелось.

Что же делать, если ни хищного подонка, торгующего своим молчанием, ни безрассудного героя, грудью заслонившего друга, из него не получаются? Должен же быть еще какой-то вариант. И Виктор его нашел.

Он просто сдаст Антона. Расскажет Ольге Петровне про переход четверти актива в фирму с дурацким названием «Путь к себе». Антону дадут по башке, и мадам Петухова останется ни с чем. Никто не пострадает. Все останется, как прежде. Антон успокоится, Лена уйдет в астрал и там найдет свою нирвану. Элеватор, неделимый и прекрасный, и дальше будет гордо взирать на людские страсти. Правда, Виктор ничего с этого не поимеет, кроме чисто символической благодарности Ольги Петровны. Ну и, конечно, Влада устроит ему скандал. Однако на фоне душевных мук, которые терзали Виктора последнее время, мысли о Владе потеряли прежнюю чувствительность.

Виктор решил расстроить планы Антона по разделу собственности, успокаивая себя тем, что лично он с этого ничего не поимеет. А предательство, за которое никто не платит, – это не вполне предательство. Просто безвозмездное стукачество. В конце концов, может же он просто проболтаться, непреднамеренно посвятить Ольгу Петровну в планы Антона? И тогда это уже не предательство, а просто болтливость, как говорится, совсем другая статья.

Дождавшись возвращения госпожи Ольги из Венеции и дав ей пару дней на адаптацию и акклиматизацию, Виктор позвонил, не дожидаясь пятницы. Тем самым он хотел подчеркнуть свое рвение и важность сообщаемых сведений.

– Добрый вечер, Ольга Петровна!

– Что-то ты вне графика. Случилось что?

Виктор отметил, что с ним не поздоровались. Но решил не отвлекаться на такие мелочи.

– Случилось, – сказал он с трагическими нотками в голосе.

– Даже так? Выкладывай.

– Ольга Петровна, я несу плохие вести, – печально начал он.

– Ты кончай спектакль устраивать, – оборвала его госпожа Ольга. – Что там у тебя?

– Случилось то, чего вы так опасались, как в воду глядели…

– А именно?

– Петухов посягнул на неделимость актива, – с горьким вздохом выдал он.

– Говори яснее.

– Мне прискорбно это сообщать, но он дал распоряжение готовить выделение значительной доли собственности.

На пару секунд повисла пауза. Виктор решил, что Ольга Петровна сражена новостью наповал. Однако когда разговор возобновился, Ольга Петровна не проявила признаков сильного волнения.

– Насколько значительной? – голос был деловит, но не более.

– Он выделяет четверть собственности.

Ольга однозначно поняла, что речь идет о той доле, которую она вытребовала у брата. «Умеет Тихон держать слово! – с восхищением подумала она. – Только вчера об этом поговорили, а он уже распорядился на этот счет. Такой скорости даже я от него не ожидала».

Говорить на эту тему ей было трудно. Все-таки она заплатила горькую цену. Спасая отношения с мужем, она расплатилась дружбой с братом. Хотелось поскорее покончить с этим разговором.

– Вот что, Виктор, – сказал Ольга Петровна, – я благодарю тебя за помощь, но далее эта тема меня не интересует. Считай, что ты прекрасно справился со своей работой, которая завершена.

– В каком смысле? – оторопел Виктор.

– Можешь возвращаться в Москву, я не буду чинить тебе препятствий. А можешь оставаться. Это твой выбор, решай сам. И не звони мне больше. Мы завершили сотрудничество.

Виктор решил, что ослышался.

– Ольга Петровна, вы не поняли! Петухов отпиливает от элеватора двадцать пять процентов! – закричал он. – Это огромная доля актива!

– Это ты не понял. Я же ясно сказала: меня эта информация не интересует. Повторяю: не звони мне больше.

– Вы даже не хотите узнать, кому достанутся эти двадцать пять процентов? – ошалел Виктор.

Он готов был сказать «жене Петухова», но его перебили:

– Я прекрасно знаю, кому они достанутся. Более того, я знаю это со вчерашнего дня, – горделиво сказала госпожа Ольга, – а ты звонишь мне только сегодня. Так что ты опоздал. Твоя информация для меня не новая. Нельзя торговать просроченным товаром.

Посчитав эту реплику достаточно эффектной для окончания разговора, Ольга Петровна нажала «отбой». Она была довольна собой. А вот Скунс ее расстроил. Истеричность Ольга не терпела и не прощала, а потому без всякого сожаления уничтожила его номер, посчитав его отработанным материалом.

Слушая гудки, Виктор ерошил волосы, силясь понять произошедшее. Госпожа Ольга сошла с ума? Может гондольер в Венеции ударил ее веслом по голове? Или она перепила виноградной водки? Других правдоподобных объяснений ее неадекватной реакции не приходило в голову.

Виктор тер виски, но легче не становилось. Госпожа Ольга послала его сюда, чтобы он присматривал за целостностью собственности, а сейчас, когда он сообщил ей об отторжении четвертой части, она даже глазом не моргнула. Сказала, что знает об этом со вчерашнего дня. Что за бред? Откуда знает? Почему со вчерашнего дня? Вроде бы ей еще рано впадать в старческий маразм. Понять это невозможно. И Виктор перестал искать логику там, где ее нет.

Он провел ревизию последствий для себя лично. Оказалось, что баланс потерь и приобретений явно в его пользу. Увы, он не прошел в дамки на этой шахматной доске, но уцелел. Госпожа Ольга списала его в утиль, зато он чист перед Антоном. У него нет покровительницы, но есть работа за неплохие деньги. И еще есть Влада.

Упоминание о Владе немного испортило настроение. Предстояло оправдательное объяснение в том духе, что факир был пьян и фокус не удался. Но как-нибудь утрясется. Рано или поздно Влада смирится с тем, что они обычные люди и судьба не обязана объявлять их своими баловнями.

Впервые за последние недели Виктор облегченно вздохнул и почувствовал, как легко дышится, когда перед тобой не стоит тяжелый выбор.

Это надо было отметить. Он позвонил Антону, чтобы пригласить на пиво. Но у того было занято. Короткие гудки стояли на страже трезвого образа жизни. Если бы можно было подслушать разговор, то многие вопросы Виктора получили бы ответы. Однако гудки охраняли не только трезвость, но и секреты.

– Антон, ты все понял? – проверял Тихон Ерофеевич. – Повтори.

– Что тут непонятного? Отписать четверть активов на Ольгу Петровну.

– Да, я пришлю документы… Справишься?

– Обычная операция, капиталы делятся, если на то есть резон.

Тихону Ерофеевичу не понравилось это «если». Он не собирался ничего объяснять. Ни Антону, ни даже себе. Злость кипела в нем, заглушая разум. Обида на сестру требовала немедленных действий. Он отдаст ей обещанное и больше никогда не возобновит с ней отношений. Пусть подавится! Пусть убедится, что он держит слово! Пусть знает, кого потеряла! Рыбку не хочет, удочку ей подавай! Вот тебе удочка, маши на здоровье, только от голода не помри со своим рыболовом.

Из вороха обид его выдернул голос Антона.

– Тихон Ерофеевич, я все сделаю, не переживайте. Вы вправе распоряжаться вашей долей актива по собственному усмотрению.

Это «вашей долей» кольнуло Тихона. У него не доля, а весь элеватор, понимать надо и точнее подбирать слова. Какая еще доля? Антон трус и не решится посягнуть на святое. Точнее, священное. Собственность ведь священна в некоторых традициях. Ольга буквально на днях подтвердила, что Антон «сидит на попе ровно, как отличник», а сестре Тихон доверял, как себе. И опять мысли об Ольге больно царапнули его, погрузили в туман обид и не дали додумать до конца странность фразы Петухова.

– Ну все. Двадцать пять процентов Ольге Петровне. Я так решил!

Он уже хотел попрощаться, но Петухов вклинился:

– А когда остальное заберете? Я бы хотел перестать выполнять роль фиктивного собственника. Мы с вами говорили об этом в Москве, но так ни до чего и не договорились.

– Не по телефону, – оборвал его Тихон Ерофеевич. – Скоро.

И бросил трубку.

Он был зол. На себя, на Ольгу, на Петухова, на мир вокруг. Вместо благости собственность приносила пока одни неприятности. В душе звучал тревожный колокольчик, но Тихон Ерофеевич решил, что это музыкальное сопровождение его новой жизни, в которой нет сестры. И к этому нужно привыкнуть.

Петр Петрович

Проработав всю жизнь в управленческих структурах, Никанор Иванович обучился умению ждать. Этот навык он довел до совершенства. Его начальники, казавшиеся вечными, слетали со своих постов, словно тополиный пух, а он оставался.

Никанор Иванович никогда не забывал мудрость, которую почерпнул у завхоза Кузьмича. Этот случай он хранил в особом ящичке памяти и часто вспоминал добрым словом обстоятельного завхоза в синем халате.

Никанор, тогда еще молодой и впечатлительный, шел, чуть не плача, по министерскому коридору после очередного выговора сурового начальника. Хотелось уволиться или повеситься. Он шел по ковровой дорожке и прислушивался к себе, чего хочется больше.

Около одной из дверей Кузьмич распекал рабочего:

– Ты чем думал? Каким местом, я тебя спрашиваю?

Рабочий молчал, сосредоточенно разглядывая молоток.

– Это надо же! – напирал Кузьмич. – Гвоздями табличку прибить! Ты себе на могилу гвоздями прибивай!

– Так я крепче и быстрее хотел, – оправдывался рабочий.

– Быстрее? – чуть не подпрыгнул Кузьмич. – А когда новую табличку нужно будет крепить, что ты будешь делать? Гвоздодером отдирать? Дверь корежить?

– А че ее отдирать? Держится и ладно, – пытался оправдаться рабочий.

– Дубина! Так таблички менять надо! Это же кадровая политика! Понимаешь? И на сколько у тебя двери хватит? Через пару лет мне дверь менять прикажешь?

От упоминания кадровой политики рабочий уважительно посмотрел на завхоза.

– Только на саморезы крепи! – распорядился Кузьмич. – Чтобы вкрутил-выкрутил, и так хоть сто раз.

Молодой Никанор передумал увольняться или вешаться. Он понял, что начальники приходят и уходят, а система остается. И если относиться к работе философически, то вполне можно пережить не одного начальника, который, в сущности, такой же винтик, только покрупнее размером.

С этих пор Никанор Иванович не нервничал и не помышлял об увольнении, когда начальник говорил ему «Вы меня разочаровали» или цедил сквозь зубы: «Мне придется сделать выводы». Никанор Иванович знал, что насчет начальника рано или поздно тоже кто-нибудь сделает выводы. Как говорил Кузьмич, кадровая политика не дремлет. И еще непонятно, кто дольше останется на своем месте. Скорее всего, завхоз Кузьмич.

В таком правильном настрое Никанор Иванович продержался до пенсии. За честную службу судьба подарила ему счастливый билет в виде зеленой папочки, где хранился убийственный компромат на Тихона Ерофеевича. Оставалось дождаться, когда тот протянет к элеватору руку, чтобы хлопнуть по ней, звонко и яростно.

Ждать Никанор Иванович умел. Он готов был просидеть в засаде сколько нужно, как снайпер, не шевелясь и не выдавая себя.

Но произошло трагическое событие, заставившее его пошевелиться.

Умерла Муся.

Она отошла в мир иной без предупреждения, не дав времени хозяину на душевную подготовку. Лет ей, правда, было немало, но внешне она не менялась, что намекало на вечную жизнь. С человеком проще: его тело с годами покрывается сетью морщин, которой смерть ловит свои жертвы. Муся же оставалась пушистой, без единой морщинки.

Когда Никанор Иванович нашел ее в застывшей неестественной позе, то не сразу понял, что это конец. А когда понял, то застонал от распирающего грудь горя.

Ему было жаль Муси, но еще больше он жалел себя. Очевидность скорого финала безжалостно высветилась этой смертью. Отодвигаемая истина, что все смертны, обнажила свой холодный смысл. До этого он думал о смерти как-то отвлеченно, как будто это то, что бывает с другими. Но Муся была частью его самого, смерть метнула снаряд совсем рядом, убив Мусю и ранив картечью хозяина.

В этот вечер он понял, что его тактика ожиданий может не сработать по одной элементарной причине – он может не дождаться, умереть раньше срока. Как Муся. С той только разницей, что над ее телом он искренне горевал, а его могилу племянники покинут в приподнятом настроении, подсчитывая барыши от наследства.

Он решил действовать.

Нужно было поторопить Тихона Ерофеевича. Очевидно, что тот не протянет руку за элеватором, пока находится на чиновничьей службе. Значит, нужно, чтобы он с нее ушел. И вот тогда, оставшись за пределами чиновничьей рати, он смело вступит в права владения. Тихон Ерофеевич будет думать, что поймал Бога за бороду. В этом счастливом состоянии ему предстоит узнать, что у Бога есть не только борода, но и более чувствительные части тела, за которые держится Никанор Иванович.

Но как поторопить уход Тихона? Никанор Иванович думал над этой проблемой интенсивно, но безрезультатно.

Однако на ловца и зверь бежит. Зверя звали Петр Петрович.

История с его назначением была довольно туманной, если не сказать мутной. Он никогда не работал по линии министерства. Все в нем выдавало человека из другого сословия. Его отличала грубая разухабистость и резкость суждений, чего напрочь лишены люди, долго сидящие в кабинетах и привыкшие дышать кондиционированным воздухом.

Специально под него открыли должность без ясного функционала, а также спешно организовали кабинет, ужав площадь статистического отдела. Статистикам это не понравилось, но они смолчали. Вообще привлекать к себе внимание было не в их интересах, поскольку они завалили задание министра срочно остановить инфляцию. И вообще многолетняя работа со статистикой приучила их к гибкости и сговорчивости.

Петр Петрович осмотрел свой новый кабинет, раскрыл окна и спросил, где его секретарша. Ответить, что она ему не положена по должности, никто не посмел. Через час секретарша у него была. Правда, она не умела печатать, поскольку ее вытащили прямо из-за прилавка цветочного магазина, но как-то интуитивно все понимали, что это может и не понадобиться. Главное, что он нее пахло цветами и она имела подходящее имя Анжелика.

Сотрудники наперебой начали гадать, что за гусь такой этот Петр Петрович и почему его сюда прислали. Версии расходились кардинально. Кто-то намекал, что Петр Петрович заброшен к ним с целью проверки коллектива на предмет вольнодумства. Кто-то, наоборот, доказывал, будто он тайный агент лоббистов. Поговаривали, что он когда-то кому-то оказал услугу, и вот теперь почему-то ему нужно отсидеться в министерской тиши. Словом, версии были на любой вкус.

Не смея спросить у самого Петра Петровича, коллектив начал обхаживать его цветочную секретаршу. На прямой вопрос, чем раньше занимался ее шеф, Анжелика дала исчерпывающий ответ: «Мутьки разные мутил». Все удовлетворились, решив спросить у интернета, что такое «мутьки». Но интернет не знал. Знала только Анжелика.

Петр Петрович вел себя уверенно и доброжелательно. Он всех бил по плечу и предлагал перейти на «ты». Многие переходили, но только в одностороннем порядке.

Никанор Иванович интуитивно чувствовал, что Петр Петрович способен вывести Тихона за грань их трудового коллектива. Они были эстетически несовместимы. Щеголеватый Тихон Ерофеевич кривился, разглядывая топорную фигуру Петра Петровича и его неухоженные ногти.

Буря разразилась нежданно.

Сборная России по футболу в очередной раз провела не слишком удачный матч. В принципе, к этому следовало привыкнуть и менее эмоционально реагировать, но Петр Петрович расстроился, как ребенок. Он приставал ко всем с вопросом: «Не, ну ты видел?» – и очень гневно отзывался о тренере российской сборной. Сослуживцы не перечили, возлагая надежды на Анжелику, которая одна могла успокоить возбудившегося шефа.

Со своим неизменным «Доколь?» Петр Петрович приставал ко всем, кого встречал в коридоре, туалете и столовой. Дошла очередь и до Тихона Ерофеевича.

Петр Петрович задал контрольный вопрос:

– Не, ну ты видел вчера?

– Что именно? – до обидного равнодушно уточнил Тихон Ерофеевич.

– Ну ты даешь! Футбол, конечно.

– Нет, я вчера не смотрел.

– Так наши же играли, – опешил Петр Петрович.

– Не имею пагубной привычки болеть за нашу сборную.

– Не пойму тебя. Ты, что ли, футбол не любишь?

– Почему? Футбол люблю.

– Ну?

– Именно поэтому предпочитаю смотреть хорошие клубы. «Манчестер Юнайтед», например.

Повисла тяжелая пауза.

– Ты за пиндосов, что ли, болеешь? – зловеще спросил Петр Петрович.

– Насколько я понимаю, на языке вашего брата пиндосами называют американцев, – ехидно ответил Тихон Ерофеевич. – А Манчестер – это город в Англии.

Не дожидаясь, пока Петр Петрович переварит услышанное, он покинул место их встречи. Своей щеголеватой походкой с налетом пижонства он пошел в свой кабинет, спиной чувствуя тяжелый взгляд любителя российского футбола.

Он ушел, а Никанор Иванович, который был неподалеку и все слышал, подошел утешить Петра Петровича. В самом деле, нельзя было оставлять человека в таком состоянии.

– Не обращайте внимания, – учтиво посоветовал он.

– Вот падла! – Петр Петрович был безутешен.

– Ну… у таких людей своя картина мира.

– Какая еще картина? На Родину плюет!

– Я же говорю, у таких людей все иначе…

– Не пойму, как иначе?

– Ну… Нетрадиционная ориентация… в вопросах родины.

– Нетрадиционная, говоришь? – машинально переспросил Петр Петрович.

И тут до него дошло.

Он выпучил глаза:

– Так он того? Из этих? Из голубых?

Никанор Иванович многозначительно и скорбно кивнул.

– А я смотрю, он пиндосов защищает! Теперь понятно! Теперь все сходится!

Бикфордов шнур был подпален. Оставалось ждать, когда прогремит взрыв.

И он прогремел на корпоративе в честь надвигающегося 8 Марта.

Чиновники собрались на вечеринку, проклиная дурацкую традицию совместных застолий. За долгие годы они устали друг от друга до чертиков, но пропустить мероприятие никто не смел. Начальство могло расценить это как проявление недостаточной корпоративной лояльности. Сегодня корпоратив пропустил, а завтра Родину продал.

Единственным человеком, искренне радующимся возможности собраться вместе и как следует «накатить», был Петр Петрович. В приподнятом настроении была и Анжелика, сверкающая блестками на платье. Правда, ее расстроил букет, которым ее одарили как представительницу прекрасного пола. Она окинула его оценивающим взглядом профессионалки, вздохнула и посоветовала в следующий раз подарить ей лучше деньги.

Все шло хорошо. Петр Петрович пил много и радостно. Правда, чрезмерно. Наконец он дозрел до тоста. Встал, дождался тишины и предложил:

– За дам! Мужчины пьют стоя!

Проклиная его «оригинальность», осоловевшие и обожравшиеся сослуживцы начали медленно подниматься. Петр Петрович зорко следил за тем, как выполняется его команда. Вдруг он рявкнул, обращаясь к Тихону Ерофеевичу:

– А ты куда? Сиди! Я же сказал, мужики пьют стоя. Только мужики!

Все замерли.

Тихон Ерофеевич побледнел и упрямо продолжал стоять с фужером в руках.

– Сидеть! Кому говорю? – просипел Петр Петрович. – Добром прошу.

Тихон стоял с непроницаемым видом. Только фужер мелко подрагивал в его руках.

Петр Петрович попытался усадить Тихона Ерофеевича, применив силу. С брезгливым выражением лица он начал давить ему на плечи, словно прижимая к стулу.

Фужер дрогнул, и струя игристого напитка взвилась в воздухе, целясь в лицо Петра Петровича.

После, обсуждая самый яркий корпоратив в своей жизни, сослуживцы так и не сошлись во мнении, что это было. Кто-то считал, что Тихон намеренно плеснул в лицо Петру Петровичу. Кто-то уверял, что на такое безрассудство он пойти никак не мог, а просто покачнулся, потерял равновесие, что и привело к известным последствиям.

Подмоченный Петр Петрович перешел на нецензурную лексику. Чиновники тактично сделали вид, что не понимают половины слов. Тихон Ерофеевич, в отличие от них, все понял и попытался ударить обидчика. Но, не имея соответствующего опыта, дать эффектную пощечину или послать в нокдаун не смог. Это только в романах герой бьет редко, но метко. В жизни для всего нужен навык. Удар получился смазанный и нелепый.

Зато Петр Петрович был на высоте. Несмотря на высокую степень опьянения, он треснул Тихона Ерофеевича так, что тот пролетел пару метров и некрасиво приземлился на четвереньки. Анжелика завизжала. То ли от страха, то ли от восторга.

Возбужденный Петр Петрович попытался объяснить коллегам свою несдержанность:

– Вот, блин! Будет тут еще каждый пидор свои порядки устанавливать!

После чего сгреб бутылку водки и Анжелику и пошел на выход, бубня себе под нос:

– Футбол ему наш не нравится! Вот сука!

На следующий день Тихон Ерофеевич написал заявление об уходе.

Предварительно он зашел к начальнику и поставил вопрос ребром: или он, или Петр Петрович. Но вопрос на ребре не удержался и упал, погребя Тихона под собой.

Начальник, упорно оттирая несуществующее пятно на столе, сказал сакраментальную фразу: «Ты же все понимаешь…» Что именно должен понимать Тихон Ерофеевич, он не уточнил. Начальник находился в затруднительном положении. За ним тоже водился грешок: он не любил российский футбол. Покрывать Тихона Ерофеевича ему было не с руки.

К тому же в свое время его очень попросили трудоустроить Петра Петровича. Попросили люди, которым не отказывают. Класть свою голову на плаху вместо Тихона Ерофеевича желания не было. Проще подписать заявление об уходе по собственному желанию. Что начальник и сделал.

Сослуживцы прощались с Тихоном Ерофеевичем с теплотой, но втихаря. Каждый высказывал сочувствие наедине, без свидетелей. Опасались, что донесут Петру Петровичу. Никто не хотел оказаться в роли человека, симпатизирующего потенциальному предателю Родины. Нет, конечно, Тихон Ерофеевич мужик неплохой, лично к нему претензий нет, но в целом эта их голубая братия того и гляди доведет страну до ручки.

Пожимая руки бывших коллег, Тихон Ерофеевич не казался подавленным. Это обстоятельство всех крайне удивило. Когда перед человеком разверзается жерло безработицы, даже самые стойкие теряют бравый вид. А с него как с гуся вода.

Более того, он прощался с видом превосходства и плохо скрываемого высокомерия. Как будто это им, оставшимся в своих кабинетах и кабинетиках, впору принимать соболезнования. Коллег это нервировало, и они находили в словах Петра Петровича все больше сермяжной правды.

И только Никанор Иванович знал, что стоит за странным поведением Тихона. Тот устремлен в будущее, где шорох зерна, пересыпаясь с лопасти на лопасть, напоминает шелест денег в банкомате. Где волны Черного моря, накатывая на берег, униженно облизывают ноги нового хозяина кубанской пшеницы. Где можно безнаказанно болеть за манчестерский клуб, не боясь огрести за недостаточный патриотизм. Словом, в этом будущем тепло, светло и безопасно.

По поводу последнего Никанору Ивановичу было что возразить. Оставалось подождать совсем немного. Лед тронулся, как говорил Остап Бендер. «И каждый получит по заслугам», – добавлял от себя Никанор Иванович.

Шах и мат

Тихон Ерофеевич проснулся по привычке рано. Многолетняя служба в министерстве давала о себе знать.

На этот раз он решил не вставать из принципа, чтобы разница между вчера и сегодня стала особо заметной. Лежа в постели, он разглядывал потолок, скользил взглядом по портьерам, прислушивался к звукам за окном и ловил новые ощущения первого дня своей свободной жизни. Он вспоминал, как скакал зайцем по карьерной лестнице, и ему это нравилось, в этом был кураж и чувство грядущей победы. А сейчас от этой гонки осталось лишь горькое послевкусие растраченной жизни.

Слава богу, впереди еще кое-что осталось. И это кое-что он проживет совсем иначе. Без суеты. С чувством, с толком, с расстановкой. Элеватор принесет ему вес в деловых кругах, выведет на новую орбиту общения. Ну и, конечно, обеспечит деньгами.

Он посмотрит мир, не опасаясь, что какой-нибудь дотошный журналист посчитает его расходы и завопит на весь Интернет о том, что они сопоставимы с бюджетом маленького городка. Теперь Тихон не обязан быть демократичным в манерах и сдержанным в тратах. Отныне он свободен. Он больше не слуга государев, а хозяин, кулак, предприниматель.

Тихон потянулся и подумал, что можно еще раз уснуть. А, впрочем, лучше встать и заняться делами. Собственными делами. Это гораздо приятнее, чем выполнять поручения начальства, которые, по сути своей, есть чередование команд «копай» и «закапывай».

Утренний кофе укрепил его позитивный настрой, и Тихон решил немедленно окунуться в бурные воды бизнеса.

Он набрал номер Петухова.

– Привет, Антон!

– Доброе утро, Тихон Ерофеевич, – сдержанно ответил директор.

– Ну что? Твои мечты сбываются! Хотел сбросить с себя ярмо? Я готов подставить свою шею.

– Как замысловато вы выражаетесь. Нельзя ли попроще?

– Странно. Мне казалось, что ты имеешь вкус к высокой прозе.

– Вам казалось.

Разговор становился каким-то вязким. Антон явно держал фигу за пазухой, и это было неприятно.

– Ну давай попроще. Готовь документы к подписанию. Элеватор возвращается к своему папочке.

– Элеватор, слава богу, и раньше сиротой не был, – заметил Антон.

– Что ты имеешь в виду?

– Только то, что часть собственности принадлежит Ольге Петровне, согласно вашим распоряжениям…

Тихону Ерофеевичу было неприятно упоминание об Ольге, и он буркнул:

– Помню. Это дела семейные. Тебя не касаются. Оставшееся забираю.

– А часть, – продолжал Антон, – принадлежит моей жене. Вы обещали на меня отписать, но я решил вопрос в пользу жены. Это тоже дела семейные.

Тихон Ерофеевич решил, что это шутка. Наглая и дерзая, на грани фола. Но шутка.

– Очень смешно. Давай в другой раз посмеемся, я сейчас по делу звоню.

– А я не шучу.

Повисла пауза. Именно эта тишина убедила бывшего чиновника в том, что это не шутка.

– Вор! – рявкнул Тихон Ерофеевич.

– Пусть вор, но я украл то, что мне было обещано. Правда, в Москве при нашей последней встрече вы как-то очень грубо пытались забрать свое слово назад. Это нехорошо, деловые люди так не поступают. Так что считайте, что я спас вашу репутацию. Благодарить не надо.

– Ты… спаситель… да я ж тебя в тюрьму засажу за мошенничество! – закричал Тихон Ерофеевич.

– А вот это вряд ли. Вы на такой риск не пойдете.

– Какой риск, урод?

– Тихон Ерофеевич, или вы успокаиваетесь, или мы откладываем разговор до лучших времен.

Тихон замолчал, пораженный дерзостью и спокойной уверенностью директора.

– Отлично. Тогда продолжим. По документам на сегодняшний день расклад такой: по четверти у наших милых дам – у вашей сестры и у моей жены, – а половина у меня. Эту половину я в любой момент вам возвращаю.

– А расписка? Забыл? Ты же деньги на покупку элеватора у меня занял! Я же этой распиской задушу тебя! В долговую тюрьму пойдешь! – задохнулся от гнева Тихон Ерофеевич.

– Вот тут мы подходим к самому интересному моменту, – невозмутимо отвечал Петухов. – Эта расписка потеряла свою убойную силу. Знаете почему? По двум причинам. Причина первая – вы организовали продажу элеватора по явно заниженной цене, поэтому сумма долга вполне подъемная…

– Подъемная? Для кого? Да ты же голь перекатная!

– Вот вы опять ругаетесь, – спокойно продолжал Антон, – вместо того, чтобы дослушать. Дело в том, Тихон Ерофеевич, что все это время вы не интересовались делами элеватора. Получали свою долю прибыли и не отвлекались на прозу нашей жизни. А между тем элеватор прекрасно работал весь этот период. И сумму долга я могу вам вернуть хоть завтра.

До Тихона начала доходить масштабность катастрофы.

Антон помолчал и завершил разгром.

– Получается, что выбор у вас невелик. Или вы мирно забираете половину элеватора и уничтожаете расписку, или вы лезете в драку, пытаясь забрать мою долю. Но тогда я тоже разозлюсь. Формально вы к элеватору отношения не имеете. Вы просто заняли мне деньги. Я мог на них купить миллион алых роз, а купил элеватор. Вы просите погасить долг? Прекрасно, я верну вам эту сумму. Ее хватит на сотую долю такого актива. Так что, Тихон Ерофеевич, вам со мной ссориться нельзя. Если вы меня разозлите, я перестану играть в благородство и просто рассчитаюсь с вами по сумме долга. Помните, как вы меня учили в кафе: если нет договора о намерениях, то не о чем говорить. Но, в отличие от вас, у меня есть совесть, и я держу свое слово. Поэтому предлагаю вам забрать половину актива и мирно разойтись.

Тихон потрясенно молчал. Только ноздри раздувались шумно и рельефно.

– Я понимаю, вам надо все обдумать… Хотя, если честно, я не понимаю, о чем тут думать. Давайте закончим на сегодня. Надумаете, звоните. – И этот наглец повесил трубку.

Тупо глядя на телефон, откуда шли короткие гудки, Тихон стонал от бессильной ярости. На этой шахматной доске у него не было спасительного хода. Ему предлагали завершить партию вничью, припугнув в противном случае матом.

В логике Петухова не было бреши. Он разыграл свою партию безукоризненно. Но как он смог прибрать к рукам четверть актива? Это же не минутное дело. Только на подготовку документов уходит несколько недель. Как он смог провернуть все это втайне от Ольгиного осведомителя?

Ольга! В голове Тихона подобно молнии сверкнула догадка: она все знала! Знала и ничего ему не сказала, подставила его под мат! За что же она так с ним? Неужели из-за своего недоделанного мужа? Волна ненависти накатилась девятым валом, сметая на своем пути остатки здравого смысла. Удушливая злоба перехватила горло горячим жгутом.

Тихон осел на пол и стал раскачиваться в странном полуобморочном состоянии. Почти осязаемо он видел душераздирающую картину.

Перед ним простирается ароматная, девственно нетронутая пицца. Он протягивает руку, но тут на запах прибегают две мыши и начинают вгрызаться в пропитанное сыром тесто. Одна мышь отвратительно толстая, с гусеничными складками на жирных боках, презирает диету и имеет неукротимый аппетит. У другой мыши уродливый нос загибается вниз, что не мешало ей лопать пиццу. И только когда от пиццы остается обглоданная половина, мыши отваливаются с раздутыми животами. Они гладят свои брюшки и нагло смотрят на Тихона. Дескать, скажи спасибо, что тебе половину оставили.

Тихон заскрипел зубами от бессильной ярости. Но у ярости есть замечательное свойство, она делает человека безрассудным. Отныне он объявляет войну своим обидчикам – предательнице Ольге и вору Петухову. И даже если в этой войне он может потерять все, он будет драться. До последнего вздоха, до последнего рубля.

Да и что на кону? Жалкая половина элеватора! Половина! «Все или ничего», – сказал себе Тихон.

Довольно часто отвага питается глупостью.

Еще не поздно вспомнить, как он в ресторане уговаривал Петухова заняться элеватором в обмен на четверть актива. Как на салфетке рисовал круг, напоминающий целую пиццу, и собственноручно чернильным росчерком отрезал четверть. Этой салфеткой он пытался соблазнить Петухова, и ему это удалось.

Еще не поздно позвонить Ольге и выяснить, что она ничего не знала. Произошла чудовищная путаница. Скунс пытался ее предупредить, а она решила, что речь идет о ее доле. И на старуху бывает проруха. Хотя Ольга не старуха, а женщина, ближе которой у Тихона никогда не было и уже не будет.

Но Тихон не воспользовался этими возможностями. Острый штык злобы, приставленный к спине, гнал его на войну. Тихон упивался своей обидой, находя в ней источник разрушительной энергии, толкающей на борьбу.

Злоба и обида подобно чертополоху забили ростки здравого смысла. Разум сдался, и чертополох горделиво вознесся над ними, нежа колючки в лучах равнодушного солнца.

Человек с нордическим характером

Тихон Ерофеевич имел две записные книжки. Одна велась в телефоне и содержала номера для оперативной связи. Вторая записная книжка представляла собой крохотный блокнотик, куда записывались особые номера. Их использовали крайне редко. Это был отряд людей особого, можно сказать чрезвычайного назначения. Связь с ними не афишировалась, но ценилась дороже золота. Тихон Ерофеевич предпочитал держать эти знакомства в стороне от общего внимания.

Таким человеком был Адольф Абрамович. Он решал жизненно важные вопросы. От его усилий зависела жизнь людей, по крайней мере ее качество. Нет, он не был хирургом. Он работал адвокатом, который прежде служил в Следственном комитете и сохранил дружеские отношения с бывшими коллегами. Свои связи Адольф Абрамович успешно капитализировал, за что получил прозвище «золотого адвоката».

Тихону Ерофеевичу не приходилось прежде обращаться к его услугам, но шепотом ему рассказывали, что «Адольф может все». Под этим «всем» понималось решение проблем с законом.

Имя «Адольф» редкое и рождающее однозначную ассоциацию. И Адольф полностью оправдывал свое необычное имя. Любой, глядя на него, понимал, что значит иметь нордический характер и быть беспощадным к врагам Рейха. Под Рейхом понималось то, на что указывал клиент. Адольф Абрамович жил так, будто кто-то свыше освободил его от химеры совести.

Тихону Ерофеевичу рекомендовали «золотого адвоката» как человека жесткого, нелюбезного, но крайне эффективного. Заранее предупредили, что все свое красноречие адвокат приберегает для судебных заседаний, а потому с заказчиком общается колото-рублеными фразами.

Но даже зная об этом, Тихон Ерофеевич немного опешил от разговора с адвокатом.

– Добрый день, Адольф Абрамович.

– Это кто?

– Нас познакомили на юбилее…

– Допустим.

– У меня возникли некоторые проблемы…

– Понял.

– Собственно, я бы хотел обсудить с вами…

– Не по телефону.

– Тогда предлагаю встретиться…

– Предлагаю я.

– Конечно-конечно, где и когда вам будет удобно…

– Вы уток любите?

Тихон Ерофеевич растерялся.

– В некотором смысле. Я знаю один ресторан, где утку по-пекински готовят ничуть не хуже, чем…

– Завтра в 10 утра на Коломенской набережной, – бесстрастно сказал адвокат. – При себе иметь хлеб.

– Хлеб? – окончательно обалдел Тихон Ерофеевич.

– Будем кормить уток. До завтра. – И Адольф Абрамович ушел в короткие гудки, оставив собеседника в тумане смутной тревоги.

Тихон Ерофеевич купил в «Азбуке вкуса» дорогой зерновой хлеб, чтобы не показаться крохобором. В назначенное время в щеголеватом костюме стиля casual он стоял на набережной в месте скопления уток. Те дефилировали по воде, держась в радиусе разброса хлеба, и выжидали.

Тихон Ерофеевич тоже выжидал. Он боялся потратить хлеб преждевременно, не целевым образом. Он искал глазами Адольфа Абрамовича.

Тот появился неожиданно, сзади. Почти вероломно. Имя обязывало. Хлеба при нем не было. Зато был прицельный взгляд близко посаженных глаз.

– Здравствуйте. Я вас внимательно слушаю.

– Как-то трудно сразу собраться с мыслями. История неприятная и многоходовая, пожалуй, я бы начал с того момента…

– Вы хлебом не поделитесь? – перебил адвокат.

Тихон Ерофеевич как-то чрезмерно суетливо протянул ему зерновой хлеб. Адвокат отломил почти половину.

Утки заметно возбудились. Они поглядывали на мужчин заинтересованно.

Тихон Ерофеевич начал интенсивно крошить хлеб. Утки всполошились и ринулись за кормом. Вся их простоватая сущность обнажилась во всей неприглядности.

Тихон Ерофеевич оглянулся. Адольф Абрамович не кормил уток, он с явным удовольствием ел зерновой хлеб.

– Я тоже люблю вот так, по-простому, отломить ломоть хлеба, посыпать его солью…

– Что за дело? – довольно грубо перебил его адвокат.

Тихон Ерофеевич понял, что лирике здесь не место. Он сосредоточился и попытался лаконично изложить суть вопроса.

– Будучи чиновником, я не мог иметь значительную собственность коммерческого назначения…

– Можно оформить на жену.

– Я не женат.

– Ясно. Дальше, – довольно бестактно поторопил адвокат.

– Пришлось договориться с одним бизнесменом, чтобы собственность, ну вы понимаете, чисто формально отошла ему. Я поставил его генеральным директором. Но все вопросы с приватизацией решал я, – горячо заверил Тихон Ерофеевич, – только благодаря мне объект был продан по чисто символической цене.

– Понял.

– И дальше я обеспечивал благоприятные условия для бизнеса. Без меня вряд ли были бы возможны…

– Это понятно, – пресек объяснения Адольф Абрамович.

– Более того, объект был куплен на мои деньги, которые я предоставил в качестве личного займа, считая, что это каким-то образом…

– Что за объект?

– Элеватор. На берегу Черного моря. Сами понимаете, это и экспорт морским путем, и госрезервы…

– Хорошее вложение, – согласился адвокат.

– Была договоренность, что как только я оставлю госслужбу и верну себе свободу приватной жизни, объект вернется ко мне.

– Блажен, кто верует, – неожиданно поэтично отреагировал адвокат.

Тихон Ерофеевич растерялся. И пока он собирался с мыслями, Адольф Абрамович подвел итог:

– Итак, ваши деньги плюс ваши возможности. А вас потом кинули. Так?

Эта версия показалась Тихону Ерофеевичу какой-то унизительной. Хотя и правдивой. Выходило, что его развели как лоха.

– Ну не совсем. По моему распоряжению, – со значением сказал он, – четверть собственности отошла моей сестре. Я ожидал получить оставшееся. Это три четверти.

– Я умею считать, – усмехнулся адвокат.

Тихон Ерофеевич сделал вид, что не заметил иронии собеседника, и продолжил:

– Но мне предложили лишь половину. Четверть директор самовольно отжал себе! Точнее, он переписал эту долю на фирму, зарегистрированную на имя его жены.

– Так он половину вам отдает? Добровольно? – Впервые Адольф Абрамович оживился, не скрывая удивления. – И вы недовольны?

– Дело принципа! Этот человек – никто! Я подобрал его на ярмарке неудачников! Мои деньги и мои связи обеспечили покупку этого объекта. Без меня он коллекционировал неудачи в бизнесе, а тут стал директором процветающего предприятия…

– Ясно. Чем он мотивирует?

– Ну… Говорит, что я ему обещал долю в бизнесе, – нарочито небрежно сказал Тихон Ерофеевич.

– А вы обещали?

– Нет, конечно. Разве что в шутку, не помню. Кажется, о чем-то таком мы болтали в ресторане. Но, согласитесь, только лузер может расценивать шутку, ресторанный треп как деловую договоренность.

Адольф Абрамович внимательно слушал, на этот раз не перебивая. Тихону Ерофеевичу от этого стало как-то неуютно.

– Даже если и сказал что-то подобное – это вообще ни о чем! По крайней мере, никакого договора о намерениях мы с ним не подписывали. Стопудово не подписывали.

Адвокат продолжал молчать. Тихон вынужден был заполнять паузу.

– Еще одно обстоятельство, которое я бы хотел внести в пакет моей просьбы. Оно касается доли сестры. Подумав, я принял окончательное решение не дробить собственность. Я решил сконцентрировать у себя все сто процентов.

Адольф Абрамович прищелкнул языком. Понять, осуждение или одобрение за этим скрывалось, было невозможно. Бесстрастным голосом он уточнил:

– Четверть вы отдали сестре добровольно?

– Да, это было мое распоряжение. Но обстоятельства с тех пор переменились. Это было опрометчивое решение, и я хочу исправить ошибку. Но главное, что мое распоряжение было дано в устной форме, никаких формальных следов нет. Так что этот шаг тоже можно присовокупить к мошенничеству этого самого директора-иуды.

– Так уж и Иуды? – впервые улыбнулся Адольф Абрамович.

Тихону Ерофеевичу не понравилась шутка. Он обидчиво отвернулся к уткам.

Повисла пауза. Тихон нервно крошил хлеб, а адвокат сосредоточенно доедал свою краюшку. Наконец, доев, он, не торопясь, отряхнул крошки и подвел итог:

– Мой вам совет. Бесплатный. Берите половину. И молитесь на этого директора, что не кинул вас в ноль.

Тихон Ерофеевич скривился.

– Адольф Абрамович, вы же деловой человек, со связями… Я благодарен вам за совет, тем более бесплатный, но мое предложение иное: я хочу нанять вас для решения вопроса в мою пользу. Я хочу вернуть себе объект полностью.

– Сколько? – бесстрастно спросил адвокат.

Тихон Ерофеевич вытащил заранее приготовленный листок бумаги, на котором была написана единичка в сопровождении ровной шеренги нулей. Адольф мазнул взглядом по нулям, и их количество оставило его равнодушным.

– Нет, – ответил он, – это дело дрянь. Ваш директор вправе отдать вам деньги, которые занял у вас, и послать вас окончательно и бесповоротно. Если он при этом предлагает вам половину собственности, то он либо дурак, либо святой. Он может не делиться. Тут не за что зацепиться.

– Но мне рекомендовали вас как человека, который умеет решать неразрешимые проблемы…

– Умею. Но это другая такса.

– Ваши условия?

– Вы на них не согласитесь, – с легкой усмешкой ответил адвокат.

– И все же?

– Допишите пару нулей.

– Это как-то слишком грубо, всему есть реальная цена…

– В вашем случае это и есть реальная цена.

– Да, но при такой цене теряется элементарный экономический смысл моего действия, я ничего не выигрываю, даже в случае…

– До свидания, – спокойно закончил разговор Адольф Абрамович и бесстрастно повернулся к уткам спиной.

Утки не обиделись. А Тихон Ерофеевич обиделся. Он смотрел в спину уходящему Адольфу Абрамовичу и думал: «Вот сука. Еще и хлеб мой съел».

По результатам переговоров только утки оказались в выигрыше. Им нечасто крошили такой качественный хлеб.

Адольф Абрамович потерял время, а Тихон Ерофеевич расстался с последней надеждой.

Оба – клиент и адвокат – были уверены, что больше не встретятся. Но случается так, что два умных человека ошибаются. Невероятные стечения обстоятельств заставят их снова встретиться и обсудить это дело. Но уже без участия уток.

Скормить мужа бизнесу

Страдания по поводу разрыва отношений с братом Ольга решила оставить на потом. У нее были более насущные печали. Срочного вмешательства требовали отношения с мужем.

Михаил тревожил с каждым днем все больше. Вернувшись из Венеции, он решил, что разоблачен, и потому не видел смысла скрывать свой адюльтер. Приходя поздно домой, он не утруждал себя выдумыванием легенды. Не сочинял про проткнутое колесо или разрядившийся телефон. Не опускался до вранья, был выше этого. Молча подсаживался к жене, которая вся на нервах смотрела сериал, и буднично спрашивал:

– Ну как? Полное дерьмо?

– Ты про что? Про кино или жизнь вообще?

– Про кино, – уточнял Михаил.

– Дерьмо. Но смотреть можно, – отвечала Ольга.

Она не спрашивала, почему он задержался. Потому что знала ответ. А он не объяснял ничего. Ровно по той же причине.

Они были честны друг с другом, но радости это не добавляло. Никто не хотел делать резких движений, чтобы потом не винить себя за ошибку. Они уступали друг другу право решающего хода. «Как ты решишь, так и будет», – сказал Михаил. Звучало благородно, но, по сути, означало перекладывание на жену ответственности за их жизни. Ольга могла устроить скандал, и он бы ушел. Но она не гнала, а сам он не уходил. Их совместная жизнь стояла на ребре, и в любой момент могла упасть на одну из граней: или продолжиться, или прекратиться.

Но Ольга не собиралась стоять и смотреть, чем закончится дело. Это было противно ее деятельной натуре. Если уж обстоятельства загнали ее в унизительное гетто обманутых жен, то она не станет ждать, когда из обманутой станет бывшей. Покорность коровы, которая ждет своей очереди на бойню, вызывала в ней не сострадание, а брезгливое презрение.

Когда знакомые дамы, размазывая по щекам слезы, рассказывали о неверности мужей, Ольга задавала только один вопрос: «А ты?» Это означало: «Какой был твой ход? Что ты предприняла?» И если не получала вразумительного ответа, теряла интерес к даме. Считала, что поделом. Свое нужно уметь защищать. Зубами держать. Глотку рвать воришке. А рыдать и проклинать разлучницу – это что-то поэтически-нервическое, пережив такое, становятся или поэтессами, или, что значительно чаще, неврастеничками. Разницы особой нет: неврастеничка в душе всегда поэтесса, но не умеющая рифмовать слова.

К тому же Ольга подозревала, что неверному мужу слезы обманутой жены не то, чтобы приятны, но щекочут самолюбие и повышают самооценку. Дескать, вот я какой, оказывается, ценный кадр. Ольга считала, что нужно или драться за мужа, или молча смотреть ему вслед сухими глазами. Бессильных плакс она недолюбливала.

Пришло время Ольге внять своим же советам.

Ольга сделала ставку на бизнес. Элеватор, как ненасытный монстр, должен был съесть все время Михаила, высосать до дна его эмоции. Ольга видела людей бизнеса без прикрас. На форумах они бодрились, лучились энергией. Эдакие живчики в дорогих костюмах. Оставшись без зрителей, они напоминали ей сдувшиеся шарики, которые после первомайской демонстрации валялись на улицах ее детства. Бывшие шарики бывшей страны. Вялые, как пожухлые листья салата.

Ольга помнила, как однажды пошла в ресторан с одним очень богатым человеком, практически олигархом. Официант вручил меню, внимательно заглядывая в глаза жертвам. Цены напоминали тест на психическую устойчивость. Олигарх заказал много всего, включая устрицы. Ольга не любила эти сгустки слизи и лишь смотрела, как олигарх ловко подрезал им ножки, которыми те держались за раковины, и шумно всасывал в свое ненасытное чрево. На тарелке остались мерцающие перламутром раковины, красивые, но полые, лишенные жизни. Олигарх задумчиво двигал их вилкой. Он напоминал ребенка, который размазывал ненавистную манную кашу ложкой по тарелке.

– Ненавижу, – вдруг сказал он.

– Что именно?

– Ненавижу смотреть на эти раковины.

– Вообще-то красивые, – заступилась за них Ольга.

– Они как я. Будто меня высосали, а оболочку оставили. Очень красивую оболочку, с наростами в виде вилл с вертолетными площадками.

– Кто высосал?

– Бизнес.

Больше они об этом не говорили, а потом и вовсе стало не возможно. Олигарх лишил себя жизни в лондонской гостинице. Возбужденные смертью журналисты стали гадать, не помогли ли ему в этом. Ольга презирала журналистскую братию. Не столько за наглость, сколько за глупость. Как можно забрать жизнь у полой раковины? Жизни он лишил себя сам, давно и добровольно, когда продал душу бизнесу. А уж кто раздавил раковину – сам или недруг – какая разница.

Ольга оплакала олигарха и испытала осознанную радость от того, что ее муж Михаил, целый и невредимый, доживет с ней до старости. Она держала его на безопасном расстоянии от бизнеса. Сохраняла для себя. Для личного употребления.

Но раз пошла такая пьянка, и на целого и невредимого Михаила покусилась тонкошеяя особа, то не будет им пощады. Ольга скормит Михаила бизнесу. Монстр высосет его до дна, оставив пассии пустую раковину. Правда, и Ольге придется как-то к этому приспособиться. Но лучше поступиться содержимым раковины, чем потерять все. Это называется пойти на оправданную жертву.

Получив сообщение от Петухова, что четверть собственности благополучно осела в фирме, открытой на имя Ольги Петровны, она начала свой поход за женским счастьем.

Дождавшись неверного мужа, который, по своему обыкновению, вернулся вызывающе поздно, Ольга посадила его перед собой.

– Нам надо поговорить.

«Вот и все», – догадался он. Долго собиравшаяся туча рано или поздно должна пролиться дождем, и Михаил покорно подставил голову под неизбежное. Молча сел напротив и почувствовал себя не героем-любовником, а провинившимся учеником в кабинете завуча.

– Михаил, я довольно долго… – Ольга выдержала паузу.

«Терпела», – мысленно закончил он фразу.

– …несла основную нагрузку по обеспечению семьи. Пришло время…

«Поделить имущество», – догадался он.

– …поменяться ролями.

Михаил не улавливал сути разговора.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Что отныне ты должен взять на себя ответственность за финансовое положение семьи.

«Издевается, – наконец-то дошло до Михаила, – хочет унизить напоследок».

– С радостью, – ответил он. – Сейчас побегу, куплю лотерейный билет и выиграю миллион. Нет, лучше продам почку, их все равно две. Ты этого хочешь?

– Не совсем. Я хочу, чтобы ты взял на себя руководство фирмой, которой принадлежит крупный актив. Четверть промышленного объекта на берегу Черного моря.

Михаил не понимал, в чем тут подвох.

– Что ты молчишь?

– Актив? Чей? Откуда? – недоверчиво переспросил он.

– По совокупности обстоятельств Тихон подарил мне эту собственность. Ты же его знаешь, он сумасброд в хорошем смысле этого слова. Подарил, не спросив моего согласия. А я не потяну. Слишком тяжелая ноша.

Ольга выдержала эффектную паузу и продолжила:

– Ты мой муж, которому я полностью доверяю. Тебе и заниматься этим.

– Но у меня уже есть работа, – промямлил сбитый с толку Михаил.

– Ты не понял. Я не предлагаю тебе работу управляющего моей собственностью.

– А что ты мне предлагаешь?

– Саму собственность. Я перепишу этот актив на тебя, потому что считаю бизнес занятием для мужчин. Меня вполне устроит роль жены бизнесмена, – с еле заметным нажимом сказала Ольга.

Михаил чувствовал себя так, как будто расстрел заменили орденом. За что хотели расстрелять, он в общих чертах понимал. Но вот за что наградили, было совершенно не ясно.

Он был человеком доверчивым, и потому не понял, что его не наградили, а надели на него ошейник. По крайней мере, Ольга именно так представляла себе эффект от обладания собственностью, тем более такой крупной.

Она бросила мужа в пасть монстру под названием бизнес по-русски. По ее расчетам, Михаилу придется не сладко. Он будет лавировать между инфарктом и инсультом, спасая имущество от кредиторов, бандитов, чиновников, конкурентов, силовиков. Он узнает, что такое недружественный захват и навязанная социальная ответственность бизнеса, начнет вносить деньги в избирательный фонд правящей партии и отбиваться по нелепым искам в арбитраже. Его начнут кидать партнеры и портить кровь конкуренты. Небо покажется ему с овчинку. В итоге ему станет не до пассии, на нее не хватит душевных сил. Очень скоро у Михаила останется два желания – поесть в тишине и поспать в одиночестве. Этот финал любовной истории казался Ольге очевидным.

Правда, от мужа могут остаться рожки да ножки, но зато они безраздельно будут принадлежать жене. Перейдут в ее единоличное владение.

– Наверняка тебе придется какое-то время пожить там.

– Где там? – тупо переспросил муж.

– На берегу Черного моря. Собственность требует тактильного контакта, – с ноткой эротики сказала жена.

Михаил сидел в глубоком потрясении. Он не мог думать об эротике. Минуту назад он был уверен, что его выгоняют на улицу. Оказалось, что его переселяют в курортную зону для тактильного контакта с тучной собственностью. Голова предательски кружилась, в ушах шумело, и этот шум напоминал о морском прибое.

Ольга решила сослать неверного мужа в комфортабельную ссылку, чтобы он барахтался там, решая проблемы бизнеса, в полном одиночестве. В Москве он начнет канючить, просить ее помощи. А там все по-взрослому. Надо бы ему пару неприятностей организовать, подогнать рейдерский захват или устроить маски-шоу для полноты жизненных впечатлений. Но этим она потом займется. Пока главное – отправить в ссылку на перевоспитание. Сурово, но гуманно.

Правда, его тонкошеяя мадам может поехать следом, вообразив себя декабристкой. Но это вряд ли. Она, скорее всего, замужем. Одинокие женщины с такими шеями не выживают. Им самим приходится впрягаться в ярмо, отчего их шеи теряют прежние очертания.

Но даже если поедет… Ольга трезво оценивала жизнь. Одно дело украдкой встречаться с женатым мужчиной, другое дело жить с ним. Михаил не молод, он привык к определенному укладу.

Любовница похожа на десерт, который завершает обед. Завершает, но не заменяет его. По разумению Ольги, пассия в рационе Михаила выполняла роль изысканного десерта. Не женщина, а воздушное безе – сладкое, белоснежное, хрупкое. Подарок судьбы. Неудивительно, что у него слюнки текут. Но как только его заставят кушать это самое безе на завтрак, обед и ужин, тут-то все и закончится. В этом Ольга не сомневалась.

Да и пассия быстро разочаруется в избраннике. Он начнет рассказывать ей не о любви, а о налогах. За ужином будет костерить начальника транспортного цеха. От таких разговоров ее тоненькая шейка начнет покрываться красными пятнами раздражения. А раздраженные женщины теряют былое очарование.

Запустив в действие свой хитроумный план, Ольга, довольная собой, ушла спать. А Михаил остался сидеть, переваривая услышанное и изумленно примеривая на себя корону собственника. И чем больше он ее примерял, тем больше ему казалось, что она ему к лицу.

Вообще мужчинам идут короны. Но почему-то вокруг преобладают мужчины в лыжных шапочках.

Михаил решил согласиться на корону, которая сама упала ему на голову. «В конце концов, это же не шапка Мономаха», – логично решил он.

Пора было ложиться спать, чтобы набраться сил для новой жизни.

Пока Михаил чистил зубы, он размышлял о том, что делать с дамой сердца. Позвать или не позвать с собой? Любовь – это прекрасно. Но он считал себя благородным человеком, который не может плевать в руку, хлеб дающую. Жена давала ему не просто хлеб, а бутерброд с маслом и икрой. Обещала отписать собственность, дать порулить. Говоря возвышенно, она выдала ему кредит доверия. Не может же он ответить черной неблагодарностью?

Или может? Сколько он терпел, страдал, будучи в тени ее брата. Сколько плова приготовил в безрадостных думах о своей никчемности. Неужели он не имеет права на счастье?

Раньше так вопрос не стоял. У дамы сердца был муж, и он приносил деньги чемоданами. Она, святая душа, тактично помалкивала об этом, щадя самолюбие Михаила. Но он догадывался по массе красноречивых примет. В этой ситуации ему нечего было ей предложить. Разве что немного душевности в перерывах между физической близостью.

Теперь ему есть куда ее позвать. В даль светлую. Где волны, солнце и много денег. Ведь собственность приносит деньги, как курица яйца. Это было единственное, что Михаил знал о рыночной экономике. Но как же Ольга?

Ничего не решив, Михаил прополоскал рот. Потом придирчиво оглядел свою седину. Масштаб бедствия ничего не прояснил. Седины было слишком мало, чтобы считать жизнь законченной. Но слишком много, чтобы начинать все заново. Он совсем запутался и пошел спать.

Ольга уже уснула, раскинув свое рыхлое тело на половину широкой кровати. Толстая нога выбилась из-под одеяла и захватила его территорию. В памяти всплыло слово «ляжка».

Михаилу стало противно.

Он вздохнул, отвел глаза и вспомнил свою Марианну. Она спала, изящно свернувшись калачиком, как гусеница, и занимала в постели совсем мало места. И имя у нее совершенно изысканное. Не какая-нибудь Мария или Анна, что быстро переходит в Машу или Нюру, а именно нераздельное и возвышенное – Марианна.

Он представил ее на фоне черноморского заката, еще раз посмотрел на рыхлое тело спящей жены и принял окончательное решение. Он позовет Марианну в новую жизнь.

Расставание

В стильной спальне Марианны царил чудовищный бардак. Дверцы шкафа были распахнуты, и его содержимое равномерным слоем покрывало пол, кресла и даже торшер. Вместо того чтобы прибраться, она рыдала, упав на кровать со спинками из красного дерева. Посреди комнаты на шкуре амурского тигра стоял раскрытый чемодан. Сквозь чудовищный бардак проступала роскошь, в которой утопала комната.

Адольф Абрамович стоял над чемоданом, пытаясь сохранить спокойствие. Но даже обладая нордическим характером, нелегко совладать с нервами, когда жена объявляет об уходе. Ему хотелось пнуть чемодан, задушить Марианну, а потом найти и убить ее любовника.

Чемодан был рядом, тонкая шея Марианны, за которую он когда-то ее полюбил, тоже под рукой. Оставалось выяснить имя своего счастливого соперника.

– Кто? – хрипел Адольф.

– Что тебе даст его имя? Что это изменит? – уткнувшись в подушку, перемежая всхлипами, отвечала Марианна. – Он просто человек. Человек, с которым мне хорошо. Ты стал черствым, неинтересным…

– Имя?

– Прекрати допрос! Ты не на работе! И вообще ты не прокурор! Ты адвокат! Ты должен защищать.

– Кого?

– Всех, – не растерялась Марианна.

– Дура! – рявкнул Адольф.

Он с ненавистью смотрел на ее тонкую и длинную шею и недоумевал, почему раньше она напоминала ему картины Модильяни. Сейчас же шея казалась ему похожей на змею.

Марианна плакала, вздрагивая всем телом, как в немом кино. Когда слезы заканчивались, она вспоминала, как муж выкидывал из чемодана ее нижнее белье, наступая на трусики, и от обиды новая порция слез приходила ей на помощь.

С утра она твердо решила объявить мужу, что уходит от него. Впрочем, нет. Объявляют об отправлении электричек. Она объяснится с ним. Так точнее и ближе к стилистике любовного романа.

Муж пил кофе, когда Марианна горестно сказала:

– Адольф, нам надо объясниться.

– Мне не надо, – ответил он.

В этом был весь Адольф. И как она могла столько лет жить с этим человеком? Хорошо, что на жизненном пути встретился Михаил, тонкий, душевный, прекрасно разбирающийся во французской кухне.

– Однако тебе придется меня выслушать, – ее трагизм мог растопить лед. Но не мужа.

– Надолго? Я тороплюсь.

– Когда решается судьба, можно и опоздать на твою дурацкую работу.

– Судьба решается в суде.

– Ты о чем? Чья судьба?

– Насильника. Или пожизненное, или двадцать лет.

– Прекрати! Я не могу больше выносить твое чванливое равнодушие, твое высокомерное презрение ко всем и всему вокруг, твое безосновательное превосходство…

– Ясно, – перебил муж, – запиши все пункты, вечером обсудим.

И он ушел в свой кабинет собирать бумаги для предстоящего процесса.

Тогда Марианна задала каверзный вопрос:

– Ты не знаешь, куда домработница убрала наш чемодан? Самый вместительный, красный.

– В гардеробной на верхней полке, – крикнул Адольф из кабинета.

Марианна знала это и без него. Ожидался ответный вопрос: «Зачем тебе?» Это был бы переход к решающей фразе: «Мы расстаемся».

– Спасибо, – кисло поблагодарила она.

Муж ушел на работу, так и не узнав, что стал почти разведенным мужчиной.

Марианна не хотела покидать дом тайно, оставив записку. В этом было что-то непорядочное. К тому же такой сценарий лишал ее каскада чувств, связанных с разрывом отношений. А как же прощальный поцелуй? Дрогнувший голос и слезы в глазах? Дрожащие руки, которыми пытаются удержать ускользающее счастье?

Марианна относилась к породе экзальтированных женщин, в чем не было ее вины. В детстве высокий номенклатурный папаша приставил к ней гувернантку, которая ходила с поджатыми губами и ограждала воспитанницу от грубой прозы жизни. Марианна росла куколкой с фарфоровой кожей и оригинальным разлетом бровей. А уж ее точеная шейка и вовсе делала ее неземным созданием. Мужчины оборачивались ей вслед. Каждый думал: «Будь я помоложе…» или «Будь я побогаче…» Наконец нашелся тот, кто не думал, а действовал. Так в ее жизни появился Адольф. Он в ту пору работал в Следственном комитете.

Адольф ухаживал деловито и прицельно. Подарил пару букетов, пригласил в ресторан, сводил в театр на премьеру и счел, что этого достаточно. Сделал предложение. О любви не говорил, просто пообещал, что она не будет ни в чем нуждаться. При этом жадно смотрел на ее лебединую шею.

Марианна решила, что он большой оригинал. Поблагодарила за предложение и сказала, что ей надо подумать. Но думать не хотелось. Хотелось гулять ночами с юношами, которые источали любовные флюиды. Хотелось слушать серенады и утопать в цветах. Душа алкала любви.

Через неделю Адольф пришел снова. В его глазах застыла вопросительная интонация. Марианна сослалась на недомогание, которое помешало ей обдумать ответ. И попросила дополнительное время.

Адольф кивнул и ушел.

А через пару дней к ним в дом нагрянули с обыском. Правда, оперативники работали спустя рукава, без рвения. Едва не зевали. Вяло ковырялись в бумагах отца и мало напоминали жандармов из советских фильмов про революцию. Ограничились изъятием фигурки Щелкунчика. Да и то только потому, что сын одного из оперативников начал читать соответствующую сказку. Потом попросили отца переодеться в спортивный костюм и пройти на выход.

Отец вернулся домой через пару дней. К этому времени он узнал, как звучит статья, по которой его, ценного номенклатурного работника, можно в два счета упрятать за решетку. Возвращаться в тюрьму не хотелось. Отец пригласил Марианну к себе в кабинет и сказал ей, какой прекрасный человек Адольф.

Марианна попыталась возразить, но отец напомнил, что по его статье грозит конфискация имущества. В этом случае заберут не только фигурку Щелкунчика. Против такого довода возразить было нечего, и Марианна согласилась с тем, что Адольф прекрасный человек.

Через месяц сыграли свадьбу. Среди подарков Марианна нашла Щелкунчика с поломанными зубами.

Со временем Марианна привыкла к лаконичной деловитости мужа. Материальное благополучие накрыло жизнь периной, сквозь которую почти не просачивались звуки внешнего мира. Марианна посещала театральные премьеры, тщательно следя за обновлением колье на тонкой и длинной шее. Так прошли первые три года ее замужества.

Адольф не давал команды рожать, а потому ничто не предвещало перемен. Но они пришли.

В тот день в Большом театре давали «Тоску». Спектакль навевал тоску. Адольф ушел, не дожидаясь антракта. Марианне было жаль артистов, которые изображали итальянские страсти посреди московской зимы, и она осталась.

В антракте она решила взбодриться пирожным. Взяла эклер с капучино и присела за свободный столик. К ней, галантно спросив разрешения, подсел мужчина с тем же продуктовым набором. Откусив пирожное, он скривился и обозвал нехорошими словами тех, кто его сделал. В его словах было больше эмоций, чем в ариях «Тоски».

Марианна вдруг почувствовала, что стосковалась по общению. Мужчина был неглуп, хорош собой и досконально разбирался в эклерах. Что еще надо женщине, коллекционирующей колье?

Мужчину звали Михаилом.

Любовь выскочила перед ними, как разбойник, одаривающий бедняков пирожными.

Но Михаил был несвободен. Это придавало ситуации стабильность и нотку страдания, что глубоко устраивало Марианну.

Однако врать и обманывать мужа было неприятно. Да и рискованно. Адольф в любую минуту мог прозреть. Марианна начала нервничать, отчего ее шея покрывалась красными пятнами. Это было ужасно, потому что напоминало засосы.

В какой-то момент она дозрела до решения расстаться с Михаилом. Так требовал разум. Ну и немножечко подстегивало любопытство. Хотелось посмотреть, как он будет страдать. Может, даже плакать. Ужасное, постыдное, но такое душещипательное зрелище.

Но тут случилось непредвиденное. Михаил позвал ее в новую жизнь. По невероятному стечению обстоятельств у него образовалась коммерческая недвижимость. Какой-то экскаватор или элеватор на берегу Черного моря. Подробности она не запоминала. Да и зачем ей эти детали? Главное, он скоро станет свободным мужчиной, обремененным лишь собственностью. Прекрасное сочетание. Теперь у него будет много денег, а у нее много любви. Они смогут купаться голышом в лунной дорожке, расстеленной прямо поверх ночных вод. А с берега на них будет благосклонно взирать их собственный экскаватор. Или элеватор, надо уточнить.

Михаил уже улетел в край, где они совьют свое гнездо. Временное, конечно. Если уж угораздило родиться в России, то жить нужно только в Москве. Это Марианна знала так же твердо, как и то, что нож нужно держать в правой руке, а вилку в левой. Они отсидятся на побережье, пока тут все успокоится. А потом вернутся в Москву. Или махнут в Монако. Это будет зависеть от того, насколько усердно этот экскаватор будет рыть землю. Или не экскаватор… Впрочем, не важно. Подробностям тут не место. Главная тема рисуется крупными мазками: она любима и у ее избранника скоро будет много денег.

Осталось расстаться с Адольфом. Этому Марианна посвятила весь день.

Утренняя попытка потерпела фиаско. Муж ушел в суд, не получив душевной травмы.

К его возращению Марианна подготовилась со всей тщательностью. Она стянула с антресолей красный чемодан, разместила его в центре комнаты поверх шкуры амурского тигра и набросала в него хаотичную горку шелкового белья. Получилось как-то слишком небрежно. Картинка не трогала. Тогда она раскрыла шкафы и разнесла их содержимое по всей комнате, изображая мучительный поиск того, что достойно путевки в новую жизнь. Кучка белья в чемодане увенчалась черным бюстгальтером. Это был символический штрих, вроде траурной повязки на ее прежней жизни.

Как раз в это время вернулся муж. Он потоптался в холле, потом заглянул в комнату Марианны и сделал парадоксальный вывод:

– Убраться решила?

– В некотором смысле, да.

Марианна ждала встречный вопрос «В каком смысле?», но не дождалась и продолжила:

– Я решила убраться, ты прав. Убраться из твоей жизни.

– Ты мне не мешаешь, – Адольф вышел из комнаты.

Пришлось идти следом, что опошлило всю мизансцену:

– Адольф, я ухожу от тебя.

– Далеко?

– К другому человеку! К мужчине, которого я люблю!

Никто бы не заметил перемен в лице Адольфа. Никто, кроме Марианны. Она знала мужа, и от нее не укрылся его затвердевший взгляд.

– Продолжай.

Марианна поняла, что пришло время монологу, который она сочинила, а потом отрепетировала перед зеркалом. Но почему-то потянуло на экспромт.

– Ты стал черствым, неинтересным, холодным человеком… Мне душно с тобой!

Муж молчал.

– Наш брак исчерпал себя, я хочу любить и быть любимой. В сущности, это такая малость… Я ухожу в новую жизнь, где мне ничего не страшно с человеком, который…

– Имя?

– Я не скажу! – Марианне стало страшно, как пленной подпольщице.

Она юркнула в свою комнату. Муж шел за ней следом. Лицо Адольфа налилось кровью. Он шагнул к чемодану и стал расшвыривать ее белье, нарушая символизм композиции. Марианна упала на кровать и залилась слезами.

– Кто? – прохрипел муж. – Имя!

– Что это изменит? – рыдала жена. – Человек, который мне дорог! Ты не сможешь ничего изменить! Лучше расстанемся, сохранив в душе благодарность…

– Дура! На что вы будете жить?

В этом вопросе Марианна уловила намек на то, что Адольф ей ничего не отдаст. Это было как минимум неблагородно с его стороны. Низко. Мелочно. От досады она перестала рыдать и дерзко выкрикнула ему в лицо:

– Проживем! Не ты один умеешь делать деньги. У него свой бизнес! Настоящий экскаватор! Или даже элеватор! Мы уедем на берег Черного моря, и я забуду прежнюю жизнь, где мне было холодно с тобой. Где мне было одиноко! Где…

– Где? – как-то странно спросил Адольф.

– Что где?

– Элеватор где? – странно усмехнулся муж.

– Не важно, а хотя бы и на Черном море. Что с того?

Адольф посмотрел на шею жены, приценился, сможет ли откупиться, если задушит ее, и пришел к выводу:

– Поезжай. Завтра же.

Он вышел из комнаты. А Марианна еще долго рыдала, оплакивая свою былую жизнь и тот досадный момент, что расставание прошло как-то сухо. Словом, не так, как ей мечталось.

Зеленая папка

Никанор Иванович нервничал. Каждое утро он заглядывал в единый государственный реестр юридических лиц, ожидая момента, когда элеватор отойдет к Тихону Ерофеевичу. Но реестр упорно показывал безгрешность бывшего коллеги.

Прошло уже несколько месяцев, как Тихон ушел из министерства. Ушел по собственному желанию, разве что слега подогретому стараниями того же Никанора Ивановича. По всем расчетам бывшему госслужащему пора было протянуть руки к элеватору. По непонятным причинам этого не происходило.

Вечерами, прислонив лоб к холодному стеклу, Никанор Иванович вглядывался в пропитанную неоновым светом московскую ночь. Он боялся, что жизнь закончится раньше, чем наступит возмездие.

Реестр показывал нечто странное. Единая и неделимая собственность господина Петухова расползалась на доли. Четвертью завладела фирма с утешительным названием «Путь к себе», за которой маячила какая-то Елена. Чтобы не утруждать свою изношенную память, Никанор Иванович запоминал лишь имена, без отчеств. Потом еще четверть ушла в руки некоей Ольги, но не удержалась там и быстренько соскользнула в ладошки неведомого Михаила. А где же Тихон?

Зеленая папка бездействовала. Никанор Иванович страдал. Сердце все чаще выстукивало рваную чечетку, словно предупреждая о скором конце. В эти минуты страх ледяной рукой хватал за горло и становилось тяжело дышать. Если бы была жива Муся, она урчала бы на его коленях, отгоняя злых духов. Но Муся сдалась раньше, оставив хозяина в сиротливом одиночестве.

На всякий пожарный случай, верить в который не хотелось, Никанор Иванович решил подстраховаться. Он достал тетрадку и убористым, почти каллиграфическим почерком, какой встречается только у людей старшего поколения, написал: «В случае моей смерти прошу доставить папку со всеми содержащимися в ней документами в Следственный комитет Российской Федерации». Потом подумал и дописал: «Дело чрезвычайной важности». Вырвал листок, аккуратно обрезал неровный край и приклеил послание поверх зеленой папки.

Некстати вспомнились случаи, когда старики умирали через пару дней после написания завещания. В таких совпадениях многим мерещились детективные истории. Никанор Иванович не верил в корыстные убийства, но на всякий случай обходил нотариусов стороной. Пусть племянники сами потом разбираются, хоть горло друг другу режут. Суеверный страх внушал надежду: пока нет завещания, жизнь не покинет его. Как будто смерть боится создать правовую неразбериху.

Сейчас, сидя перед зеленой папкой, на которой распластался лист с его посмертной волей, Никанор Иванович с ужасом понял, что написал завещание. Стало нехорошо. Он постарался прогнать эти мысли, обозвать себя мнительным и суеверным дурнем, но легче не становилось.

В памяти всплыло парализованное страхом лицо профессора Плейшнера из «Семнадцати мгновений весны», когда тот понял, что совершил роковую ошибку. Никанор Иванович тоже ошибся. Не ведая, что творит, он написал завещание. Тем самым вручил смерти ключи от своей квартиры.

Мысли материальны. Тот, кто в это не верит, просто пока не имел возможности в этом убедиться.

Никанор Иванович каждый день начинал с реестра юридических лиц. Там не происходило ровно ничего. Досада тонкой иглой входила в сердце. Никанор Иванович понимал, что обратный отсчет уже запущен. Смерть вышла ему навстречу. Он сам подманил ее, написав предсмертную записку. Вопрос лишь в том, кто окажется проворнее: смерть или Тихон.

Ворочаясь в постели, Никанор Иванович впадал в растерянность. Он уже не вполне понимал, зачем ему вся эта канитель. Пытался вспомнить тот день, когда завел зеленую папку. Силился оживить в душе жажду мести.

Но на пороге смерти месть потеряла былое очарование, выцвела и выветрилась. В ней больше не было пожирающей душу страсти. Он словно по инерции нес топор войны и все чаще думал, стоят ли его последние дни такой ноши. Может, плюнуть? Зарыть этот топор? И поехать на окраину Москвы, где когда-то стоял под окнами девочки из соседней школы.

Никанор Иванович вспомнил таинственный стук в груди, на которой горел комсомольский значок. И свое волнение, когда в окне задергивали шторы, готовясь ко сну. И сирень. Господи, как пахла сирень! До одури, до душевных спазмов. До полной и безоговорочной веры в неизбежное счастье. Во всем мире и в его судьбе. Огромное и бесплатное, одно на всех и у каждого свое. Наверное, сирень еще цветет там. Ведь прошел какой-то миг, сирень просто не успела сдержать обещание.

Никанор Иванович твердо решил завтра же поехать во двор своего детства. По дороге выбросить папку к черту, чтобы не осквернять встречу с сиренью своего детства. Он счастливо улыбнулся и заснул.

И не проснулся.

Заказ принят

Тихон Ерофеевич крайне удивился, когда на экране его телефона высветилось имя «золотого адвоката». Интуитивно он понимал, что люди типа Адольфа не меняют своих решений. Тогда зачем звонит?

– Добрый день, – немного растерянно начал он.

– Нам надо встретиться. – Голос Адольфа Абрамовича был сух и строг.

– Хорошо. Но на этот раз хлеб покупаете вы, – пошутил Тихон.

– К черту уток! Поговорим в машине.

– В чьей?

– В моей.

– О чем?

– О деле.

И он объяснил, на каком перекрестке откроет дверцу своего авто. Вся беседа заняла меньше минуты, но еще добрые полчаса Тихон Ерофеевич не мог успокоиться. Что означал этот звонок? Неужели адвокату срочно понадобились деньги, и он решил взяться за это дело?

В назначенное время Тихон Ерофеевич стоял в условленном месте. Машины двигались плотным потоком, обдавая его удушливым запахом. Он не знал, какая машина у адвоката. Просто стоял и ждал, когда его подберут. Появилось неприятное чувство своей полной беспомощности и зависимости. Как будто он щенок в приюте, и сейчас его могут взять в тепло, покормить с рук. А потом надеть ошейник и посадить на цепь.

Сигнал раздался так близко, что Тихон вздрогнул, как будто ему дали звуковой подзатыльник. К обочине прижалась машина, напоминающая танк на колесах. Фары мигнули, намекая на приветствие. У Тихона появилось малодушное желание сбежать. Закрыть тему. Забрать у Петухова половину элеватора и разойтись миром. Это же немало, ой как немало.

Секунду он колебался. В самом дальнем уголке сознания жила надежда, что адвокат устанет ждать, нажмет на газ и проблема решится сама собой. Но тот ждал со спокойствием сфинкса. Тихон Ерофеевич вздохнул и открыл дверцу машины.

Они обменялись молчаливым рукопожатием.

– Все в силе? – спросил Адольф Абрамович.

– Вы имеете в виду мой заказ? Речь идет о проблеме с элеватором? – уточнил Тихон Ерофеевич.

– Да.

– Я не вполне понимаю цель нашей встречи. В прошлый раз вы крайне низко оценили шансы на положительный исход этого дела…

– Обстоятельства изменились, – усмехнулся Адольф Абрамович. – Я берусь.

«Точно нужны деньги», – подумал заказчик.

– Но я не смогу поднять сумму гонорара. В прошлый раз вы сочли его недостаточным, – Тихон Ерофеевич искал повод расстаться. Хотелось сбежать из этого танка, и побыстрее.

– Гонорар меня устраивает. Я позвоню. – И адвокат выразительно посмотрел на дверь.

Тихон Ерофеевич быстро вышел из машины, опасаясь, что если замешкается, то его катапультируют.

Он вдохнул машинную гарь как глоток свободы. Сидеть в замкнутом пространстве с Адольфом Абрамовичем оказалось занятием не для слабонервных. Он проводил взглядом машину адвоката и поймал себя на мысли, что наступил во что-то нехорошее.

«Это все нервы, – уговаривал он себя. – Все к лучшему. Этот человек имеет огромные связи и если взялся, то сделает. С какой стати только половина элеватора? Почему я должен с кем-то делиться? Что за пораженческие настроения?» Тихон силился вызвать былую ненависть к Петухову и Ольге, но выходило плохо. Как будто в топку ненависти подкидывают отсыревшие дрова.

В какой-то миг появилась предательская мысль позвонить Адольфу и сказать волшебное слово «Отбой!». Но было стыдно. Со стороны могло показаться, что он слабак и слюнтяй. И, завязав внутри тревогу морским узлом, Тихон Ерофеевич пошел к своей машине, заставляя себя напевать «Тореадор, смелее в бой!» Выходило так себе.

В это время Адольф Абрамович не тратил время на песни. Он звонил старинному приятелю, с которым когда-то вместе служил в Следственном комитете.

– Санек, дело есть, – начал он с главного.

– Денежное? – уточнил приятель.

Адольф усмехнулся.

– Узнаю паразита. Все, еду к тебе.

По дороге он начал вспоминать, сколько же лет они знакомы. Кажется, всю жизнь. Хотя нет, сблизились они как раз в год свадьбы с Марианной. Именно Санек помог провернуть дельце с арестом ее номенклатурного папаши. Правда, уже тогда в нем проявились задатки мародера. Не удержался, подрезал Щелкунчика при обыске, бестия. Адольф снисходительно улыбнулся, вспоминая молодые годы. И вот снова нужна помощь Санька в связи с Марианной.

При воспоминании о жене Адольф не изменился в лице. Только жестче крутанул руль, подрезав невыразительный седан. За спиной раздался визг тормозов, но Адольф даже не посмотрел в зеркало заднего вида. Он весь был устремлен вперед. Как ракета, наведенная на цель.

Целью была Марианна. Предстояло испортить ей жизнь. Не для того, чтобы вернуть в лоно семьи. Она ему больше не нужна. Просто он не из тех, с кем можно играть в такие игры. Он разнесет в пух и прах ее новую жизнь, сровняет с землей ее избранника.

Когда Марианна сказала про элеватор на Черном море, Адольф сразу понял, зачем судьба подогнала ему мутного Тихона Ерофеевича. Еще раньше, чем он все перепроверил, Адольф твердо знал, что совпадениям тут не место. Клиент заказал ему очистить от конкурентов элеватор, который составил счастье Марианны. У судьбы, надо признать, здоровое чувство юмора.

Адольф Абрамович слишком долго работал с людьми, попавшими в беду, чтобы не верить в его величество Случай. Распутывая серпантин злоключений, он устал удивляться всесилию случайностей. Один его клиент всю жизнь ходил в магазин по одному и тому же маршруту. В один несчастный день дорогу перекопали, он свернул в переулок и встретился с недругом, которого убил. Излишне говорить, что недруг давно жил в другом городе, в Москву заскочил на пару дней. Не перекопали бы дорогу, клиент благополучно сходил бы в магазин, не отвлекаясь на убийство.

Выяснить, что соперника зовут Михаилом, не составило особого труда. Все-таки Адольф работал не сантехником. Добывать нужные сведения составляло часть его профессии. Оставалось заставить этого Михаила плакать кровавыми слезами. В том, что это осуществимо, Адольф Абрамович не сомневался. Когда он сжимал челюсти, вырваться не мог никто.

Остальные персонажи, которые болтались на поле боя, были безразличны Адольфу. Он ничего не имел против них. Какой-то Петухов, какая-то фирма с идиотским названием «Путь к себе» могли пострадать за компанию. Закон войны суров: когда уничтожается цель, гибнут мирные жители. Примерно так Адольф оценивал перспективы участников предстоящей битвы. Чтобы наказать Марианну, нужно уничтожить Михаила. Побочные жертвы не в счет. Он погребет Михаила под обломками этого треклятого элеватора.

Судьба удачно сдала карты. Все его рвение будет обставлено как выполнение заказа Тихона Ерофеевича. Пусть тот подавится своим элеватором, лишь бы Михаилу ничего не досталось.

И поможет ему в этом старинный приятель Санек, а ныне Александр Игоревич – следователь по особо важным делам Следственного комитета, на встречу с которым он гнал свою машину.

Санек

Санек с детства любил правила. Но только такие, которые он устанавливал сам.

Его первый бизнес расцвел во времена СССР, когда Санек ходил в коротких штанишках и пионерском галстуке.

В те славные годы люди звонили из автоматов. Кидали в щель двухкопеечную монету и крутили диск. Если не дозванивались, монетка падала вниз, в специальный приемник, откуда возвращалась в карманы граждан.

Санек придумал гениальный ход. Жеваной бумагой он затыкал щель, по которой монетка возвращалась гражданам. Те возмущенно трясли автомат, но он был сделан из прочного металла. В Советском Союзе к металлу относились серьезно.

Вечером Санек обходил свою делянку, перочинным ножичком вытаскивал затычку и наслаждался звоном ссыпающихся монет. Ему хватало на мороженое и на кино.

Но потом захотелось большего. Мечтой стал мопед. Санек занялся расчетами. Выходило, что ему нужно окучивать такое количество автоматов, что времени на уроки не останется. Между тем хорошие оценки входили в обязательные требования родителей. Собственно, только оценки их и интересовали. Санек приуныл.

Решение пришло благодаря искусству. В кинотеатре показывали фильм про сицилийскую мафию, с которой доблестно борется почти сумасшедший полицейский. Санек вышел из темного кинозала прозревшим. Он оценил силу организованной преступности.

На фасаде кинотеатра радостно белели буквы: «Из всех видов искусства важнейшим для нас является кино». И подпись: В.И. Ленин. Санек горячо согласился с вождем мирового пролетариата.

Собрав ребят, прошедших фейс-контроль, Санек объяснил им схему работы: половина добычи ему, остальное себе. Каждому Санек выделил отдельную делянку.

Конечно, были и такие, которые пытались крысятничать. Отдавали крохи, ссылаясь на то, что «клева не было». Санек их не бил. Понимал, что опасно. Могут вмешаться родители избитых детей. Да и физически многие были сильнее его. Он поступал элегантно: все тем же перочинным ножичком обрезал трубки автоматов, где «нет клева». Крысятники оказывались без источника дохода. А на другие делянки их не пускали. Круг замыкался.

На мопед он не накопил. Кто-то из ребят сдал бизнес-схему родителям. Те побежали в милицию, и Санек, что называется, влип. Родители бились в истерике, учителя хватались за головы, а соседи при встрече с ним прижимали к груди сумку с кошельком.

Страна между тем вступила в бандитские девяностые. Пионерия с комсомолом ушли в архив истории. Вместо них начали возникать группировки с армейской дисциплиной и с ясными целями. Они настоятельно советовали нарождающемуся бизнесу делиться доходами. За это обещали не давать в обиду, защищать по мере своих бандитских сил. Если неразумный коммерсант говорил, что не нуждается в защите, то у него на следующий день сгорал ларек или взрывалась машина. И он, как миленький, вставал под предложенную крышу. Фактически эти ребята в спортивных костюмах продавали свое воздержание от насилия. Санек посчитал схему рабочей и вполне доходной. Он добровольно вступил в ряды молодежного отряда крупной бандитской организации.

Однажды ему удалось лично встретиться с руководителем, немногословным мужиком, покрытым паутиной татуировок. Тот говорил разумные вещи и внушал уважение, хоть и матерился. Санек спросил его, зачем нужны такие, как он, малолетки, которых все равно до серьезных дел не допускают. Лидер группировки задумчиво ответил: «А на кой хрен Брежневу пионеры нужны были?» Санек понял, что вступил в новый тип молодежной организации, пришедшей на смену пионерии.

Несколько лет он болтался рядом, выполняя мелкие поручения. Но время работало на Санька. Он рос, мужал. Поручения становились все более ответственными. То, что его воспринимают серьезно, он понял, когда позвали на первые похороны. Море черных курток, разбавленных яркими венками. Жесткие лица, без слезливой скорби. Избитая фраза «все там будем» понималась этими людьми очень приземленно, как прогноз на завтрашний день.

Санек закончил школу. Аттестат был сносный, но не оставляющий шансов на поступление в хороший вуз. Санек и не хотел учиться. Купил черную куртку и примерно представлял себе, чем будет заниматься в ближайшие годы. Но судьба решила иначе.

Его пригласил для беседы человек в татуировках, бессменный руководитель организации. Тот самый, который в свое время провел параллель с пионерией. В жесткой приказной форме он огласил планы организации насчет Санька. Тот поступает в юридический вуз, на коммерческое отделение. Платить за него будут из общака. Организации нужен свой человек в органах. Это не обсуждается. «И только попробуй не стать отличником», – закончил он.

Так Санек попал на эту жилу.

Страна между тем шла своим путем. Никто, правда, не знал, куда он ведет. Бандитов становилось с каждым годом все меньше: кто-то погиб в перестрелках, кого-то посадили, кто-то перекрасился в бизнесмена или политика. Санек понял, что с прежними связями надо рвать. Преступный бизнес в его прежнем виде бесперспективен. Приходят новые времена и новые схемы делания денег.

Санек показал себя в органах с наилучшей стороны. Работал не покладая рук. Руководство оценило его рвение по разгрому группировки, которую возглавлял человек, покрытый татуировками. Тот самый, который посоветовал Саньку стать отличником. Молодого опера повысили в звании и даже наградили почетной грамотой.

Санек лично возглавил операцию по задержанию главаря банды. Мужика в татуировках схватили, уложили окровавленной мордой в пол, пнули в пах. Тот все время поднимал лицо, чтобы сплюнуть кровью. Увидев Санька, просветлел и оскалился, что означало улыбку. В его глазах зажглась надежда.

Санек отослал всех ментов с мелкими поручениями. Они остались в комнате вдвоем: бывший вожак и его воспитанник.

– Беги, – сказал Санек, открывая окно.

– Спасибо, сынок.

Вот и весь разговор.

Бандит неуклюже встал, еще раз сплюнул кровью и грузно перевалился через окно.

Досчитав до трех, Санек выстрелили ему в спину.

– Дурак! – сказал он беззлобно.

Спустя день в рапорте появилась фраза: «При попытке к бегству…» А в жизни Санька открылась новая страница, над которой уже не висел дамоклов меч порочащих связей.

Довольно скоро из оперов он переквалифицировался в следака и дослужился до следователя по особо важным делам. Словом, имел железные нервы и пламенное сердце, как и завещал товарищ Дзержинский.

Встреча друзей

Адольф прибыл к окончанию рабочего дня. Он позвонил из машины, не желая лишний раз мелькать в коридорах Следственного комитета.

Александр Игоревич снял трубку и радушно поприветствовал:

– Здорово! Не поверишь, на прошлой неделе как раз про тебя вспоминал. Где, думаю, эта уменьшенная копия Гитлера? – И он захохотал над своей шуткой.

Адольф скривился, но не сильно. Они давно были знакомы и успели привыкнуть к необычным манерам друг друга.

– Тебя подождать? Или уже свободен? – спросил адвокат.

– Так меня вроде и не брали под стражу. – Александр Игоревич снова захохотал.

Смех у него был громкий, но не заразительный. Адольф даже не улыбнулся.

– Все, выхожу. Как раз закруглился с делами и готов выдвигаться. Ты на своем броненосце? Вот на фига тебе такая машина? Одну-то задницу возить.

– Жду, – прервал его Адольф и отключился.

В их системе отношений политес был излишен. Они не дружили. Они сотрудничали.

Вскоре из дверей Следственного комитета вышел мужчина с внешностью голливудского героя-любовника. Высокий, статный, весь какой-то глянцевый. Примерно, как статуэтка Оскара, если на него надеть деловой костюм. Безупречная стрижка и дорогая обувь завершали образ.

Адольф сморщился. Он считал, что мужику красота ни к чему. Главным его украшением должна быть красивая женщина рядом. Он такую выбрал. И прогадал.

Мысли опять вернулись к Марианне. От нее к Михаилу. От него к элеватору.

Предстояло пройти эту цепочку в обратном порядке. Отобрать элеватор у нынешних владельцев, пустить по миру Михаила, оставить на бобах Марианну. Задача технически сложная, но решаемая. Лишь бы Санек впрягся на пару с ним. В одиночку эту партию не разыграть.

Тем временем Александр Игоревич молодцевато постучался в стекло авто, и через минуту они уже отъезжали в сторону центра. Решили посидеть на нейтральной территории. Где-нибудь в баре с высокими ценами, чтобы народу было поменьше.

В центре таких было полно. Дорогие питейные заведения выполняли роль витрины. Иностранец, гуляющий по центру Москвы, мог подумать, что Россия очень богатая страна. И что народ в ней живет припеваючи, если может пропивать такие деньги.

Сели в углу, заказали по пиву. Адольф Абрамович выбрал что-то из бельгийского, не особо задумываясь. Александр Игоревич выбирал долго и капризно. В итоге взял вишневое, оставаясь верным своему изысканному образу, так не вязавшемуся с его простоватой и даже хабалистой манерой речи.

– Ну что? Давненько не виделись. За встречу! – Санек взял организацию вечера в свои руки.

Адольф кивнул. Он экономил слова для главного.

– Как ты? Чем занят? – начал он издалека.

– Да полным дерьмом, – жизнерадостно ответил следователь. – Вот думаю переквалифицироваться, пойти в рекламный бизнес. А что? Я даже парочку удачных слоганов придумал. Прикинь: название для курсов пилотов «Летальный опыт». Как тебе? Или для мороженого: «Лизни натуральное!» Эх, какие таланты во мне гибнут!

Александр Игоревич явно был в приподнятом настроении. Стало быть, на службе все хорошо. Это устраивало Адольфа Абрамовича. Он избегал иметь дела с людьми, у которых что-то рушится.

Отхлебнули пива. Адвокат продолжал сидеть с равнодушным выражением лица, как будто это была обычная вода. Зато Александр Игоревич жмурился, как кот, разве что не облизывался. Он вообще любил жизнь в ее простых проявлениях. И очень старался обеспечить этой простоте надлежащее качество.

– Ну? – наконец спросил он. – Ты же, сволочь, просто так о друзьях не вспоминаешь. Надо чего?

– Заказ есть, Санек.

– Сколько?

Адольф знал следователя много лет и все равно не мог привыкнуть к степени его деловитого цинизма. «Даже не спросил, что за дело. Сразу о деньгах», – отметил он.

У Адольфа была прекрасная фотографическая память. Он взял салфетку и воспроизвел количество нулей, которыми когда-то Тихон Ерофеевич пытался его соблазнить. Сам он готов работать забесплатно. Его бонус будет иметь другое свойство: отмщение слаще денег. Это он знал наверняка.

Александр Игоревич пересчитал нули и присвистнул.

– Это на одного? – уточнил он.

Адольф кивнул.

– Круто. А в чем суть предстоящего мероприятия?

– Нужно отжать собственность. Забрать у одних и передать другому.

– Опять в Робин Гуда играть? – ухмыльнулся Александр Игоревич. – Классика жанра.

– Берешься?

– Стоп! А те, у кого отжать надо, они под кем ходят? На какую войну ты меня подписываешь?

– Успокойся. Они никто.

– Лохи, что ли?

– Вроде того.

– А заказчик кто?

Адвокат красноречиво промолчал. Это означало, что вопрос выходит за рамки отмерянной между ними откровенности. Знать заказчика положено только тому, кто принял от него заказ. На дальнейших исполнителей это знание не распространялось.

Следователь по особо важным делам задумался. С минуту он пил свое вишневое пиво, не выражая былого восторга.

– Я тебе, Адольф, честно скажу. Времена пошли неспокойные. Деньги – вещь, конечно, хорошая, но сам видишь, что в стране делается. Президент чисто конкретно просит бизнес не кошмарить. Предприниматели совсем страх потеряли. Чуть что, сразу бегут жаловаться. Европейским судом пугают, уроды. Как в этих условиях работать?

– Эти не побегут.

– А ты знаешь? Сейчас с виду и не скажешь. Любая козявка мнит себя стражем законности. – Он скривился. – Вот я тебе историю расскажу, а ты зацени. Прикинь, на днях к нам доставили папку. Какой-то старый хрыч умом тронулся, бумажки собирал, в папочку свою блевотную засовывал…

– Почему блевотную?

– Зеленая она, как блевотина. Так вот, старик этот кони двинул, но успел-таки нам подлянку кинуть. Написал на этой папке, что дело чрезвычайной важности, пусть, мол, Следственный комитет займется. Чтоб ему! Веришь, у меня дел по горло, а я должен отмазу писать. Дескать, материал изучен, не представляет государственного интереса. Я это про то, что никогда не знаешь, у кого в какой момент гражданское сознание воспалится. Говорю же, трудно стало работать. Вынуждены реагировать даже на сигналы сумасшедшего.

– Может он не сумасшедший?

– Ага. Будет нормальный российский пенсионер собирать бумажки про какой-то элеватор.

Адольф оторвался от пива.

Александр Игоревич продолжал возмущаться:

– Ладно бы заподозрил, что ему в собесе в гречку плюнули. Или памперс дырявый выдали. А тут элеватор. Да еще хрен знает где!

– Где? – живо спросил Адольф.

Он знал ответ раньше, чем тот был озвучен. Если фортуна на твоей стороне, то совпадениям не стоит удивляться.

– Где-то на побережье. Да, точно, на Черном море. Мы еще в отделе ржали, что хорошо бы в порядке следственного мероприятия туда в командировку съездить.

– Элеватор на Черном море, – задумчиво повторил адвокат. – Слушай, а ты можешь мне эти документы показать.

– Зачем? – напрягся Санек.

– А вдруг этот пенсионер не сумасшедший?

– Нет, точно двинутый. Он баллоны на какого-то Тихона Ерофеевича катит. Я пробил его. Мужик из министерских, грамотный, у нас на него ничего нет. Он там не при делах. Элеватором владеют совсем другие люди. Старикашка перебдел, детективов насмотрелся. И я вынужден разгребать это дерьмо, твою ж мать!

Адольф Абрамович приподнял бокал и смотрел сквозь пиво на окружающий его мир. И мир казался чудным, радостным и неправдоподобно игривым.

– Мне нужны эти документы, – сказал он.

– На кой они тебе? Я ж говорю, старик сбрендил.

– И все же. Покажи документы. Похоже, это не обычный случай.

– Может объяснишь, в чем там собака порылась?

– Потом. Сначала документы.

– Ну как-то странно… Я, вроде как, подписываюсь на дело, о котором ничего не знаю. Мне бы хотелось какой-то ясности, что к чему и при чем здесь блевотная папка.

– Обещаю, ты будешь доволен.

Александр Игоревич давно знал Адольфа Абрамовича. И знал, что тот не разбрасывается словами.

– Договорились, – пожал плечами следователь. – Я пока мало что понял, но верю в твою гениальную голову. Башковитый ты! Документы тебе отдам, не жалко. Так, значит, работаем? Вместе? Ох, как я соскучился по настоящим делам. То есть по настоящим деньгам.

Адвокат кивнул. Он сказал все, что хотел. Дальнейшая беседа утомляла его своей бессмысленностью.

Однако приятель не унимался.

– Скажи только, Адольф, как на духу скажи, зачем тебе это дело? Ты же осторожен, как пацан, у которого нет денег на презервативы. В жизни не поверю, чтобы ты на такое подписался чисто ради денег.

Адольф Абрамович помолчал. Лицо заострилось и стало непроницаемым.

– У меня свой интерес. Личный. – Тема была закрыта.

Приятели допили пиво и разошлись по своим мирам, чтобы в скором времени объединить усилия по завершению сложного дела, сулящего одному отмщение, а другому деньги.

По дороге домой Адольф Абрамович подвел итог: «Клиент заказал вернуть ему объект. Это раз. Клиент сам на крючке стараниями какого-то старикана. Это два. Такие совпадения раз в сто лет случаются, значит, удача на моей стороне. Это три». И чувство предстоящей победы радостно обожгло ему грудь.

Он понял, что дело становится на порядок проще и приятнее. Если в зеленой папке то, что он думает, а чутье ему подсказывало, что так и есть, то на Тихоне Ерофеевиче можно ставить крест. Никакой собственности он не получит. Можно смело послать его.

От избытка чувств он криво перекрестился и растроганно произнес: «Чудны дела твои, господи». Потом взял себя в руки и вернулся в прежнее состояние непробиваемого спокойствия.

А Санек деловито прикидывал, как подступиться к этому делу. Главное, не затягивать. Хотелось поскорее увидеть заманчивое число нулей на своем банковском счете. Да, надо форсировать!

Утренний визит

В шесть часов утра в дверь семьи Петуховых позвонили. Спальня родителей была в глубине квартиры, поэтому первым к двери подскочила старшая дочь, подросток в коротковатой пижаме.

Девочка ничего не поняла, поэтому пришла в родительскую спальню:

– Папа, вставай, там полицейские. Просят дверь открыть.

– Чтоб их! – выругался Антон. – Тише, маму не разбуди.

И пошел разбираться. Что им надо? Может, соседи на детей жалобу написали? И то правда, топают, как кони.

Через минуту Антон, взволнованный и растерянный, будил жену:

– Лена, вставай.

Она что-то промычала в ответ и перевернулась на другой бок.

– Лена, – слегка потормошил он, – просыпайся. У нас обыск будет.

– Что? – вяло отреагировала жена. – Какой обыск? У кого?

– У нас. Одевайся.

Антон вышел из спальни, на пороге которой уже толпились человек пять в гражданской одежде.

Двое держались скованно и стыдливо. Видно было, что им неудобно ходить по чужой квартире в шесть утра. «Понятые», – догадался Антон. Остальные чувствовали себя как дома. Спокойные, уверенные в своем праве войти в любой дом в любое время. «Менты», – понял Антон.

– Ознакомьтесь, – сунули ему в руки официальный бланк.

Антон начал читать, но зрение упорно не хотело просыпаться. Оно выхватывало только отдельные слова, напоминающие театр абсурда. Антон напрягся и определил в этой мешанине слов самые главные: «…мошенничество в особо крупныхъ размерах».

– Очень интересно, – зачем-то сказал он. Было ясно, что его мнение никого не интересует.

Оперативники приступили к делу. Ничего общего с тем, как изображали обыск в советских фильмах, не было. В кино обычно показывали два варианта. Или царские жандармы грубо и зло скидывали вещи революционера на пол, оставляя после себя полный разгром, или советские милиционеры проводили обыск тщательно, но деликатно. Они не кидали вещи на пол, а как-то интуитивно находили тайник, после чего преступнику становилось стыдно, и он начинал давать показания.

У Антона разыгрывалось нечто иное. Люди в штатском как будто изображали обыск. Они, давя зевоту, спросили, где хозяин хранит документы. Антон провел их в кабинет. Там они довольно бегло, словно для галочки, просмотрели одну пачку бумаг и даже не прикоснулись к остальным. Зачем-то забрали копию трудового договора с каким-то механиком. Чтобы хоть что-то изъять в ходе обыска. Антон не понимал ровным счетом ничего.

К этому времени Лена, обежав детские спальни и убедившись, что младшие дети спят, дала задание старшей дочери срочно уснуть. Разобравшись с детьми, пошла выяснять, что к чему.

Не растерянность, а гневливость читалась на ее лице. Нервный тик бил через край. В ней проснулись древние инстинкты ограждения дома от вторжения чужаков.

– Что тут происходит?

– Читайте, – ей сунули тот же самый бланк.

Чем больше вчитывалась Лена, тем спокойнее становилось у нее на душе. Очевидность бреда успокаивала. Мошенничество в особо крупных размерах настолько не вязалось с ее мужем, что она не видела повода для волнения. Вот если бы соседи пожаловались на топот детей, тогда конечно. Тогда крыть было бы нечем.

С демонстративной усмешкой на лице Лена ушла пить кофе. Специально щедро насыпала в турку кофе, чтобы запахом заставить оперов захлебнуться в собственной слюне. Это была ее мелкая женская месть.

На кухню зашел один из гостей, который был при исполнении. Самый красивый и статный из них. «Такого бы в Голливуд внедрить. Пусть бы подрывал Америку изнутри», – подумала Лена.

– Пакет дайте. Или какую-нибудь коробку, – довольно беспардонно попросил он.

– А пожалуйста?

– Пожалуйста, дайте пакет.

– Зачем?

– Вещдоки складывать.

– А нету, – мстительно сказала Лена.

– Ну хоть для мусора.

– Вчера последний использовала. – Лена была неумолима.

– Тогда мы больше заберем.

– Это торг? Вы меняете вещдоки на пакет для мусора?

Оперативник, беззвучно чертыхнувшись, ушел, и Лена поздравила себя с победой. Напрасно.

Обыск закончился довольно быстро. В руках оперативники выносили бумаги, ноутбуки и россыпь флешек. Тот самый опер, который просил пакет, вдруг скомандовал:

– Сотовые телефоны сдайте. Временно изымаем.

– Так вы же мой телефон уже забрали, – сказал Антон.

– Телефоны жены и детей сдать, быстро.

Мужчинам вокруг стало неловко. Один робко спросил:

– Александр Игоревич, может не надо?

– Сдать! – рявкнул он.

Лена поняла, что повела себя неправильно, но было поздно. Представителей государства нельзя дразнить кофе, и уж тем более нельзя отказывать им в пакете для мусора. Лена совсем недавно вошла в когорту бизнесменов и потому не знала элементарных вещей.

Сотовые телефоны с изображением человека-паука и мимимишных котят ушли вслед за папиным айфоном. Но самое плохое ждало их впереди.

– Одевайтесь, – сказал Александр Игоревич, целясь взглядом в Антона. – Лучше в спортивный костюм.

– Почему в спортивный? – глупо переспросил Антон.

– В камере в смокингах не принято сидеть, хотя вы имеете на это полное право. Можете даже бабочку надеть. В особо крупных размерах. – И он засмеялся собственной шутке.

Понятые стыдливо опустили глаза и поспешили на выход.

И снова обыск

В тот же день представители закона нанесли визит еще в одну квартиру с чудесным видом на синее Черное море. На этот раз они разбудили влюбленных Михаила и Марианну.

За те несколько недель, что Михаил вышел из-под крыла Ольги, он расцвел и даже возмужал. В нем проснулась энергия, которая помогла ему оперативно снять квартиру и перевезти туда Марианну. В глубине души он понимал, что ничего тайного от жены не может быть в принципе. Ольга вездесуща. Но и он теперь не лыком шит. Четверть элеватора давила не столько на карман, сколько на мозги.

Он позволил себе запретное. Ждал удара, собирал слова для разговора с женой. Откуда же ему было знать, что удар придет совсем по другой линии. И никакими словами его не смягчить. В руке провидения был кнут, который не имел ничего общего с Ольгой. Счастливые обладатели чужих жен слишком легко и самонадеянно списывают в утиль их бывших мужей. Эта ошибка не миновала и Михаила. Хлыст судьбы был в руках Адольфа.

Деловая сторона новой жизни не особо захватила нового собственника. Он потратил на знакомство с элеватором времени меньше, чем на разведку ресторанов. По крайней мере, эмоций элеватор вызвал значительно меньше.

Хранилище для зерна изнутри оказалось пыльным, серым и каким-то скучным. Там было душно и малолюдно. Рестораны же искрились радостью. В некоторых даже неплохо готовили.

Михаил познакомился с Антоном Петуховым, директором и по совместительству хозяином половины этого зернового саркофага, и с его помощником Виктором. Они показали Михаилу хозяйство.

Глядя на их лица, Михаил чувствовал себя бесконечно чужим. На этом банкете ему не было места. Он изображал заинтересованность, но не мог понять, как можно искренне любить этого бетонного монстра, складывать свою жизнь к его подножию.

Антон производил впечатление фанатика, который готов часами говорить про лопасти, про двигатели, про подъездные пути, про прошедшую и грядущую модернизации. Петухов вызывал уважение и одновременно легкое презрение. По мнению Михаила, директор не умел ценить жизнь. Виктор показался более адекватным. Роль Дон Кихота однозначно принадлежала Антону Петухову. Виктор болтался рядом в статусе Санчо Пансы. В нем угадывалась сметливость и презрение к любой идейности. У Михаила сложилось впечатление, что Петухов служит элеватору, а Виктор по дружбе служит Петухову.

Михаил категорически не хотел служить ничему и никому. Его жизненная философия позволяли лишь работать. Работать – это менять часть времени на некоторое количество денег. Отдавать душу механическому уроду не входило в его планы. Только чему-то возвышенному: хорошей кухне и прекрасной женщине.

Однако сон этой прекрасной женщины нарушили странные люди. Ранним утром в дверь постучали люди в штатском и требовательно напросились в гости.

– Следственный комитет, – представились они.

– По какому праву? – Голос Михаила дал слабину.

– Ознакомьтесь.

Михаил не любил читать деловые бумаги. Там было много слов, которые, как стражники, охраняли смысл от непосвященных. Обычно на помощь приходила Ольга, которая умела простым языком рассказать ему о сути любого документа. Марианна на роль такого переводчика не годилась. Пришлось напрячься и осилить бумагу.

Наморщив лоб, Михаил вчитывался в казенные фразы. Их смысл потряс его до глубины души. Выходило, что его подозревают в мошенничестве. Причем в особо крупных размерах.

– Бред какой-то! – попытался протестовать он. – Это самое нелепое, что мне когда-либо приходилось читать! Откуда вообще взялись эти глупые домыслы?

– Разберемся, – ответил ему красивый мужчина. Судя по всему, он был тут главный.

– Но я прошу объяснений! Вы вламываетесь в мой дом, нарушаете сон…

– Обыск начнем отсюда, – распорядился красавец, не реагируя на Михаила.

Он руководил своим маленьким отрядом уверенно и демонстративно равнодушно.

Такое пренебрежение больно ударило Михаила по нервам. Они и так в последнее время были ни к черту. Зачатки строптивости покинули его. Из глубины души полилась совсем иная мелодия:

– Гражданин начальник, прошу занести в протокол, что я вступил во владение не по своей воле. Меня не особо и спрашивали. Эта чертова собственность – подарок жены. Я не мог отказаться. Я совершенно не представлял себе, во что вляпался.

– Показания вы дадите позже.

– Какие показания?

– Под протокол. Вам придется проехать с нами в комитет.

– Проехать? С вами? Меня арестуют? – Михаил был близок к полному отчаянию.

В это время из спальни вышла Марианна. Тонкий пеньюар прозрачно намекал на сокрытую под ним наготу. Ее тело хранило тепло постели. Грациозная шея притягивала взгляды. Обыск застопорился.

– У нас гости? – спросила Марианна.

– Это ко мне. Они скоро уйдут. Посиди в другой комнате, – нервно попросил Михаил.

Но тут вмешался красивый сотрудник правоохранительных органов.

– Отчего же? Оставайтесь с нами.

– Уходи! – просипел Михаил.

– Оставайтесь, – уже более настойчиво предложил следователь.

Марианна взвесила оба предложения и нашла компромисс.

– Я пойду сварю кофе.

Все время, пока закипала вода в турке, Марианна старалась вспомнить, где и когда она видела этого человека. Однако есть люди, у которых память плотно закрывает дверь в нехорошие комнаты. Марианна была из числа таких людей.

– Не доводите кофе до кипения. – Она вздрогнула. Голос красавца раздался совсем рядом. – Это портит вкус.

– Знаю. Я просто задумалась.

– О чем, если не секрет?

– Не секрет. Такое чувство, будто я вас уже видела. Прямо наваждение какое-то.

– Как говорится, у прекрасной женщины все должно быть прекрасно. И шея, и грудь, и память. Все-таки столько лет прошло…

Марианна задохнулась от перечисления ее достоинств. Она думала, чем ответить, благодарностью или гневной отповедью, но тут на кухню зашел один из оперов.

– Александр Игоревич, ноутбук изымать?

– Разумеется.

Подчиненный исчез, не скрывая понимающей улыбки.

Марианна была задета за живое:

– Каких лет? О чем вы?

– Ну как же, а обыск у вашего папаши? Имел честь в нем участвовать.

– Мой отец? Вы? Но отца отпустили. Он оказался ни в чем не виноват.

– Так и сейчас может все хорошо закончиться. Надеюсь, вы не сомневаетесь в компетентности правоохранительных органов? Кстати, кем вы приходитесь Михаилу?

– Любимой женщиной, – гордо сказала Марианна.

– Я так понимаю, что в настоящий момент вы временно не замужем.

– Но и несвободна! – гордо ответила Марианна.

– Не горячитесь. Несвободным может скоро оказаться ваш спутник. Причем не в метафизическом или романтическом, а в самом паскудном смысле, – Александр Игоревич кивнул в сторону комнаты, где они оставили Михаила. – Представляю, как вы будете страдать! У вас же любовь!

Он усмехнулся и деловито вышел их кухни.

Теперь ему были ясны мотивы Адольфа. Тот и не скрывал, что за этим заказом стоит нечто личное. Туман рассеялся. Этим личным была красавица Марианна.

Александр Игоревич радостно обвел взглядом слоняющихся по квартире оперов, съежившегося Михаила и ощутил, как прекрасна жизнь. «Ладно, Адольф, помогу тебе как другу. Свою часть не просто выполню, а перевыполню. Отымею я твою Марианну. С особым цинизмом отымею».

И он велел заканчивать, а Михаилу одеваться на выход. Можно и в смокинг, конечно, но лучше в спортивный костюм.

День плохих новостей

Виктор пришел на работу пораньше. Они договаривались с Антоном еще раз пройтись по всем пунктам предстоящей беседы с губернатором.

У них неплохо получалось играть в четыре руки. Антон продумывал, что нужно получить от встречи, а Виктор находил возможности это реализовать. Антон умел мыслить стратегически, а Виктор был незаменимым тактиком. Их дружба наливалась соком общего дела. Для мужчин это примерно так же важно, как для женщин иметь общие взгляды на проблемы воспитания детей и мужей.

Антон задерживался. На него это было непохоже. Подождав для приличия пятнадцать минут, Виктор решил позвонить. Неудобно, конечно. Раннее утро. Если Антон еще дома, можно детей разбудить.

Мелькнула мысль, что это, наверное, чертовски здорово, когда рядом спят дети. У Виктора рядом спит только Влада. Когда-то ему этого хватало, но те времена прошли. Все чаще возникало болезненное чувство недокомплекта, как будто жизнь чего-то недодала. Да и с Владой не все так просто. Ее зацикленность на успехе начинала давить на нервы. Он хотел положить к ее ногам весь мир, но сделать это добровольно, без понуканий и принуждений. Эти мысли все чаще и назойливее лезли в голову.

Сейчас было не до них. Нужно срочно связаться с Антоном, поторопить его.

В трубке равнодушно сообщили, что абонент недоступен или находится вне зоны действия Сети. Зарядка села? На Антона это непохоже. «Ну ладно. Подождем», – решил Виктор. Однако прошла еще четверть часа, а Антон не появлялся. Встреча с губернатором неотвратимо приближалась.

Виктор еще раз позвонил директору. Результат тот же. Оставался один выход – позвонить Лене. Делать это категорически не хотелось.

Между ней и Виктором не было никаких отношений, ни плохих, ни хороших. Вроде полного нейтралитета. Но взаимная неприязнь Лены и Влады, которую они не особо скрывали, отбрасывала тень на мужчин. По молчаливому сговору, Антон и Виктор избегали не только обсуждения, но даже упоминания своих женщин. Обнесли эту тему красными флажками. Дружили как два холостяка.

«Придется звонить», – решил Виктор. Он тяжело вздохнул, взнуздал себя и набрал телефон Лены.

Телефон Лены тоже не отвечал. Сделав пару попыток, Виктор решил набрать номер домашнего телефона.

– Привет! – сказал он максимально доброжелательно. – Прости, что беспокою. Не могу до Антона дозвониться.

– Никто не может, – странно ответила она. – Такой сегодня день.

Виктор растерялся. Влада всегда считала Лену «прибабахнутой». Похоже, не без оснований.

– Лена, мне бы поговорить с ним. По делу, срочно.

– Его сейчас твои дела не интересуют. У него другие проблемы.

Виктор окончательно растерялся.

– Это не совсем мои дела. Они как бы общие. И проблемы тоже.

– Тогда я тебе сочувствую. Желаю тебе не разделить его проблем.

Повисла пауза.

– Ладно, передай Антону, что я звонил. Только поскорее, пожалуйста.

– Как я передам? У меня с ним нет связи.

Виктор от растерянности перешел к раздражению. У мадам «крыша едет», а ему скоро выдвигаться на встречу с губернатором. Без согласования с Антоном вести переговоры не хотелось.

– Лена, я очень прошу, сообщи Антону, что он мне срочно нужен. Просто напомни ему.

– Виктор, его нет дома. Связи с ним тоже нет. И не будет. Какое-то время никакой связи. Он ушел с другими людьми. Совсем с чужими. Ты меня понял?

Лена очень хотела, чтобы Виктор догадался о случившемся. Произносить слово «арест» она избегала. Произнесенное слово усугубляет то, что еще можно изменить. Когда в линии судьбы возникает напряжение, очень важно, чтобы аура не грузилась лишними словами с негативной коннотацией. И тогда придет дополнительная энергия, помогающая в решении проблем. Это же так очевидно.

– Лена, прости, но давай еще раз. Я не просто поболтать с Антоном хочу. Мне он реально нужен. Пожалуйста, сообщи ему об этом. И как можно скорее.

Непонятливость Виктора начала раздражать Лену.

– Виктор, я тебя поняла. Но и ты меня, пожалуйста, пойми, – многозначительно сказала Лена. – Его не будет какое-то время, потому что чужие люди вторглись в наш дом. Ты меня понял? Он ушел с ними.

Виктор потерял терпение.

– Он ушел, а ты, значит, осталась?

– А кто с детьми будет сидеть? Поэтому они меня оставили. Я теперь не могу никуда уехать. При всем желании. Я подписала соответствующие бумаги.

Произносить слова «подписка о невыезде» Лена не могла, это было чревато последствиями для ауры. Слова ведь подобны крючкам, которые втаскивают в нашу жизнь обозначаемые ими сущности. Как люди не понимают таких элементарных вещей?

– Какие бумаги? – продолжал тупить Виктор.

– Официальные. Ты меня понял? – она понизила голос.

Виктор неприлично шумно вздохнул и сказал с легкой издевкой:

– Лена, мне кажется, тебе надо съездить куда-нибудь, отдохнуть.

– Не могу. Я же бумаги подписала…

В этот момент в кабинет Виктора постучали.

– Все, Лена. Пока. Кажется, Антон, пришел.

– Сильно сомневаюсь в этом…

Он отключился, не дослушав. Слава богу, пришел шеф, и они еще успеют проговорить все вопросы. Виктор громко крикнул:

– Заходи, дорогой!

В кабинет вошли незнакомые мужчины. Тяжелые взгляды и немаркие куртки. «Бандиты», – понял Виктор. Именно так он их себе и представлял.

– Кто вы? Как вас пропустила охрана?

– Спокойно, мы из Следственного комитета, – красивый и статный мужчина сунул ему под нос корочку и равнодушно скомандовал: – Начинайте.

Мужчины спокойно распределились в пространстве. Кто-то стал выгребать из шкафа папки с документами. Кто-то вытаскивать штепсели компьютеров. Они работали слаженно и деловито. Сразу чувствовались квалификация и опыт.

Виктор растерялся и просто стоял посреди кабинета, не зная, что сказать и что предпринять. Скорее бы приехал Антон. Все-таки у него больше прав защищать офис от вторжения.

– Подождите! Вы не имеете права! Подождите хотя бы директора! Он вот-вот подойдет, у нас оговорена встреча.

– Директор задержан, – бесстрастно сказал главный.

– Как это задержан? Что вы хотите этим сказать?

– Пока на семьдесят два часа. Дальнейшую меру пресечения определит суд.

– За что? – выдохнул Виктор.

– Ознакомьтесь. – Красивый опер сунул ему бумагу.

Виктор умел и любил работать с документами. Он моментально оценил серьезность обвинения. Мошенничество в особо крупных размерах тянуло на приличный срок.

В голове промелькнули две несвязанные между собой мысли.

Первая однозначно связала арест Антона с госпожой Ольгой. Вся эта мутная история с ее заинтересованностью, с его еженедельными докладами о сохранности собственности должна была закончиться чем-то нехорошим. Виктор не был посвящен во все хитросплетения этой истории, но твердо знал, что в жизни все непонятности ведут к неприятностям.

Вторая мысль была менее философичной. Он подумал о том, что по этой статье могут раскрутить историю индивидуального или группового мошенничества. И если решат строить дело о мошенничестве в составе организованной группы, то он первый кандидат на роль пособника. Любая собака подтвердит, что они дружили и работали в четыре руки.

Виктору стало страшно. Если бы они реально украли с Антоном рубль из закромов элеватора, то было бы куда спокойнее. Даже если бы это был рубль с множеством нулей. По крайней мере, знали бы, за что и в каком размере отвечать. Да и отвечать вряд ли пришлось бы. Слава богу, не дураки. Если бы воровали, то делали это аккуратно.

Но в нынешней ситуации масштаб бедствия не подлежал оценке. Это была задачка с множеством неизвестных. Кому понадобилось свалить Антона? За что? Насколько далеко готов зайти этот неизвестный? Что им движет? При отсутствии ответов на эти вопросы Виктор не мог оценить личный риск.

Он напоминал сам себе солдата, который видит, что в его сторону летит граната. Но он не знает ее радиус поражения. То ли убьет, то ли покалечит, то ли просто напугает.

И пока граната летит, каждая доля секунды кажется бесконечной и безумно ценной. Нужно успеть сделать самое важное.

– Можно я позвоню? – спросил он.

Ему кивнули.

– Влада, – отвернувшись и прикрыв трубку рукой, нежно сказал Виктор, – я тебя очень люблю.

– А звонишь зачем?

– Чтобы это сказать.

– Понятно. Я думала, у тебя что-то новое на работе.

Он опустил руку. Из трубки раздавался женский голос. Потом короткие гудки.

Виктор убрал телефон в карман и стал внимательно следить за облаками за окном.

Ничего особенного не случилось. Просто он понял, что нелюбим.

Перед лицом опасности глупо обманывать себя. Обостренные нервы не хотели тратить энергию на борьбу с очевидностью. Виктор отважился и честно признал свершившееся: да, его не любят.

Не такая уж и новость. В глубине души он знал это и раньше. Но он отчаянно старался утопить это неприятное знание в потоке будней, привязав к нему грузило из собственной трусости. А теперь осмелел. Солдат, в которого кинули гранату, уже ничего не боится.

Виктор опустился в кресло и равнодушно наблюдал за мельтешением людей.

Скоро они ушли. Его никто не тронул. Не изъяли ни телефон, ни личный ноутбук. Похоже, он не интересен им. Граната на него не рассчитана. Ее радиус действия не захватил его.

Особой радости это не принесло.

Виктор сидел и озирался по сторонам. Кабинет приобрел сиротливый вид. Книжные полки зияли пустотами. Стол, лишенный кипы бумаг, казался чужим.

Тоска сдавила сердце. Захотелось выпить и непременно вместе с Антоном. Обязательно на закате. И чтобы море шептало утешительное вранье про то, что еще все впереди.

Из этих мечтаний его вырвал телефонный звонок. «Неужели Влада?» – всколыхнулась надежда.

Номер был неизвестный.

– Да, слушаю.

– Добрый день, меня зовут Адольф Абрамович. По моим данным, в вашем окружении зреет потребность в адвокате. Я не прав?

Виктор немного ошалел.

– Допустим.

– Тогда вы его нашли. Поверьте, я хороший адвокат.

– Как-то неожиданно… – растерялся Виктор.

– Искренне желаю Антону Петухову выйти с наименьшими потерями из этой неприятной ситуации. Вы друзья. Если желаете ему добра, уговорите воспользоваться моими услугами. Я говорю совершенно серьезно.

Адольф Абрамович умел быть красноречивым, общаясь с клиентами. В данном случае он был не только красноречив, но и искренен. Он не имел ничего против Петухова. Он знал Санька и имел все основания опасаться, что тот слишком круто обойдется с фигурантами этого дела. Не по злобе, просто по привычке. Кроме того, сработал рефлекс: если есть тот, кто готов заплатить за свободу, то грех этим не воспользоваться. Ничего личного, бизнес.

Так в один день Виктор потерял иллюзию любви, зато нашел адвоката для друга.

К вечеру, набравшись в баре, из окон которого был виден морской закат, Виктор решил, что день по большому счету дал ему больше, чем отнял.

Вместо борьбы за любовь Влады он вступает в борьбу за свободу друга. Это лучше хотя бы тем, что любовь нельзя заслужить. Любовь похожа на бездонный колодец, в который можно бесконечно скидывать жертвы, так и не получив ничего взамен. А дружба подобна полю, которое обязательно отзовется всходами на брошенное зерно.

Прощай, Влада

Вернувшись домой в состоянии изрядного опьянения, Виктор попытался тихо проскользнуть в гостиную на спасительный диван. Но, как известно, пьяному человеку вещи сами кидаются под ноги. Так вышло и на этот раз. Виктору по дороге попался стул, который грохнулся, задев напольную вазу. Ваза от огорчения разлетелась на куски.

Шум разбудил Владу. Она вошла в комнату и, включив свет, застала Виктора сидящим на корточках. Он пытался из черепков собрать вазу. Почему-то не получалось.

– Ты в своем уме? Знаешь, который час? Ты пьян? Где ты набрался? – Вопросы шли плотным строем, не оставляя зазора для ответов.

– Тссс! – Виктор прижал палец к губам. – Ночь… Какая ночь! А закат? Ты бы его видела!

Он был похож на пьяного ребенка. Есть женщины, которых умиляет это редкое сочетание. Влада была не из их числа.

– Теперь мы будем каждый закат обмывать? – строго спросила она.

– Не будем, – Виктор погрустнел. – Не с кем. Антона арестовали.

– В смысле? Петухова? – Влада почти вскрикнула.

– Да, такая у него фамилия. Она ему, в сущности, не подходила. Петух – красивая птица, которая не умеет летать. А Антон умел! – Виктор готов был расплакаться.

С Влады слетели остатки сна. Она вся подобралась, как кошка перед прыжком.

– Так, стоп! Еще раз. Антона Петухова, генерального директора элеватора, арестовали?

– Да. Вот суки! – Пьяные слезы все-таки полились из глаз.

– За что?

– Этого не знает никто. Это тайна! Тссс! – И он опять прижал палец к губам.

– Хватит юродивого изображать, – вспылила Влада. – За что арестовали Петухова?

– Формально за мошенничество.

– А реально?

– Реально это чистой воды заказуха. Он правильный парень. Ты же знаешь Антона. Хотя откуда?

Влада молчала. На ее лице мелькали тени от работы внутреннего калькулятора.

– Виктор, – наконец сказала она. – Это же шанс! Ты это понимаешь? Наконец-то поезд тронулся.

– Какой поезд?

– Наш! Теперь все изменится. Появится новый хозяин, а с ним и новый расклад. Карты начнут сдавать заново. Ты это понимаешь?

Виктор обескураженно молчал. Влада распалялась с каждой минутой все сильнее. Она напоминала кошку, которой до прыжка осталась доля секунды, и ее тело подрагивает от предощущений удачной охоты.

– Что ты намерен предпринять? – требовательно спросила она.

– Защищать Антона, – глухо сказал Виктор.

Он как-то резко протрезвел. Пьяные слезы высохли, отчего глаза приобрели твердый блеск стали.

– Ты с ума сошел? Виктор, ты пошутил? Он же сбитый летчик.

– Он мой друг.

– И что? Дружи, сколько хочешь. Обмывай с ним свои закаты хоть до потери пульса. Но при чем здесь дело? Тут же бизнес, ничего личного. Просто у каждого своя дорога. Ему в тюрьму, а тебе наверх.

– А вдруг и мне в тюрьму?

– Вряд ли, – легко отмахнулась Влада. – Тебя же не арестовали. Да ты и сам сказал, что дело заказное. А кому ты нужен, чтобы тебя заказывать? Сидим в этой дыре больше года, никаких подвижек. Как был помощником, так им и остался.

– И что ты предлагаешь? – Виктор с любопытством, граничащим с изумлением, смотрел на Владу.

– Твоя задача понять, кому все это нужно, и постараться быть ему полезным. Наверняка им понадобятся какие-то показания, протоколы разные, ну я не знаю. У нас же правовое государство. Просто так, без бумаг человека не могут посадить. А кто был рядом? Кто больше всех знает? Виктор, да ты сорвал джек-пот! Бинго!

Виктор молчал. Влада расценила это как молчаливую поддержку.

– Все-таки не зря мы в эту дыру приехали! Теперь закрутится! Только лови шансы, не зевай…

– У него дети маленькие. Четверо.

– И что? Плодятся, как кролики, а потом детьми прикрываются. Это их личное дело, а мы сейчас чисто за бизнес говорим…

– Он, вообще-то, мой друг. Тебя это не смущает? – перебил Виктор.

– Смущает. А еще меня смущает, что я живу с человеком, который рыдает на закаты. Смущает жить на съемной квартире. И очень смущает, что этому человеку ничего в жизни не надо. Вообще ничего. Лишь бы его не кантовали.

– Так не живи.

Влада поняла, что подошла слишком близко к обрыву. Нужно было отойти на безопасное расстояние.

Она подошла к Виктору и ласково потрепала его волосы.

– Ух, какой грозный, – смешливо сказала она. – Прямо лев! Так уж сразу и не живи. А может, я хочу? Может, считаю тебя не безнадежным?

Виктор не ответил, только слегка отстранился от ее руки. Снова склонился над разбитой вазой. Задумчиво разглядывал черепки.

– Нет, не склеить.

– К черту вазу! Новую купим.

– Я не про вазу. Я про нас с тобой.

Влада сделала вид, что не расслышала. Или не поняла.

Виктор сходил в спальню, принес себе подушку и одеяло. Не спеша начал стелить в гостиной на диване.

– Что это значит? – голос Влады задрожал от гнева.

Виктор молчал.

– Я тебя спрашиваю!

Виктор сморщился от крика.

– Иди в спальню! – скомандовала Влада, пытаясь вырвать у него подушку.

Виктор подушку не отдал.

– Знаешь, мне на хрен не нужен твой джек-пот. Короче, я не буду топить Антона. Давай спать. Я устал.

– Он устал! Да это я устала! Устала жить с человеком, который смирился с тем, что он лузер! Который никто и звать его никак! Ты… Ты… Ты – прореха на человечестве!

Виктор усмехнулся.

– Пусть так. Но даже такой человек хочет спать.

Во взгляде Влады блеснула ненависть. Настоящая, которую ни с чем не спутать. Виктор лег на диван и закрыл глаза.

Сквозь марево света через сомкнутые веки он видел, как колыхнулась фигура Влады, как она стремительно вышла из комнаты. Раздался оглушительный хлопок двери.

Виктор слышал красноречивые звуки рушившейся жизни. Хлопали дверцы шкафов. Скрипел стул, подставленный, чтобы достать чемодан с антресолей. Постукивали плечики, с которых сдирали платья.

Виктор не разжимал век.

И когда мимо него прошла Влада под аккомпанемент чемоданных колес, он не раскрыл ни рта, ни глаз.

Ему не хотелось видеть спину женщины, которую любил.

Хлопнула дверь. Наступила тишина.

Виктор лежал и прислушивался к тому, что происходило у него внутри. Сквозь боль маячили всполохи какого-то облегчения. Как у двоечника, которого наконец-то отчислили из школы.

Тишина напоминала огромное пуховое одеяло, которым он укрыт с головой. Под ним можно было и согреться, и задохнуться. Одиночество страшило, но и утешало.

Виктор почему-то вспомнил свою съемную квартиру в Коммунарке. Бункер, куда он заполз после развода с первой женой. Все повторяется, но в новых декорациях. Опять развод, хоть они и жили гражданским браком. Снова съемная квартира, чужие вещи вокруг. Почему судьба водит его по замкнутому кругу?

Он хотел поразмышлять об этом, но мысли стали путаться. В голове разлился туман, сквозь который прорывались отдельные образы. Гневное лицо Влады. Закат за окном бара. Пустые полки после обыска. Черные буквы поверх белого фона, собирающиеся в слово «мошенничество».

Виктор стремительно проваливался в сон. Завтра у него будет шанс найти и вернуть Владу. Завтра у него будет шанс не делать этого. Он подумает об этом завтра.

Но пробежавшая по щеке слеза мокрым росчерком отсекла варианты.

Он слабак, ему не по силам предать Антона. Прощай, Влада.

Встреча на Патриарших

Новость об аресте генерального директора элеватора молнией облетела родные просторы. Люди рассудили ситуацию со свойственной русскому человеку мудростью: самого Петухова, конечно, жаль, мужик он вроде неплохой, но в целом давить таких, как он, надо. Страну разворовали. И далее по списку.

Для Москвы эта новость была мелковата. Все-таки на список Форбса Петухов не тянул, да и по происхождению был из разночинцев. Будь он сыном министра или внебрачным ребенком Пугачевой, тогда его арест имел бы медийную ценность.

Словом, новостные каналы не уделили судьбе Петухова никакого внимания.

Однако не все москвичи равнодушны к арестам в провинции. Некоторые живо интересуются этой темой.

Тихон Ерофеевич вел машину, когда раздался телефонный звонок. Водитель приблизил к глазам дребезжащий телефон. Имя на дисплее вызвало безотчетное волнение и малодушное желание сбросить звонок. Но он взял себя в руки и ответил довольно бодро:

– Приветствую!

– Взаимно, – сухо ответил Адольф Абрамович.

– Есть новости?

В голосе Тихона Ерофеевича таилась жалкая надежда на ответ: «Нет, ничего нового». Адольф Абрамович это уловил и усмехнулся с оттенком презрения.

– Да, – безжалостно ответил он, – есть новости.

– Хорошие?

– Смотря для кого.

– Заинтриговали. Хоть намекните.

– Не по телефону.

– Разумеется! Встретимся, где скажете, – суетливо согласился Тихон Ерофеевич.

Он изображал радость, но Адольф Абрамович сразу понял, что клиент скис.

– На Патриарших, в семь, – распорядился он и отключился.

Адольф Абрамович не случайно выбрал Патриаршие пруды. Ему льстило сравнение себя с Воландом, облюбовавшим этот район. Имея за спиной долгие годы адвокатской практики, он готов был вслед за Воландом изречь простую истину: справедливости нет, но есть закономерность. И состоит она в том, что побеждает тот, кто просчитывает игру на большее число ходов вперед.

Тихон Ерофеевич затеял игру. Но не усмотрел невзрачную пешку на краю поля. В своей гордыне не уловил флюидов ненависти, исходящих от старика с нафталиновым именем Никанор. И эта пешка тихо шла вперед, невзрачная и неприметная, пока не превратилась в ферзя. Правда, сам Никанор этого уже не узнает. Бог прибрал его раньше, избавив от греха злорадства.

Теперь Адольфу Абрамовичу предстояло доиграть партию за старика. Правда, с другим призовым фондом. «А чего Никанор хотел? Возмездия? Добавки к пенсии? Домик в деревне?» – задумался адвокат. Хотя какая разница? Главное, помнить, чего хочешь ты сам. Точно не домик в деревне. Даже в испанской. К тому же такой уже имеется. Куда заманчивее увидеть сломленную шею Марианны.

От одного упоминания о бывшей жене кровь стала густой, и пульс, как молот, начал гулко отсчитывать удары. Пришлось замедлить дыхание, глубоко вздохнуть и протяжно выдохнуть. Вдох-выдох, вдох-выдох.

До встречи с Тихоном Ерофеевичем оставалась пара часов. Адольф Абрамович зашел в книжный магазин на Тверской и купил «Мастера и Маргариту». Присел в ближайшем кафе за столик, заказал кофе и начал читать про Воланда, которого считал главным положительным героем романа.

Он не боялся опоздать на встречу. Знал, что его будут ждать. Хоть до утра. Так ждут судью, гадая, почему тот так долго не выносит приговор. А судья, может, дочитывает детектив Дарьи Донцовой.

Наконец Адольф Абрамович оторвался от белого плаща с кровавым подбоем, пожелал Понтию Пилату удачи в его непростых разговорах с Иешуа, и отправился на свои переговоры с фигурой попроще.

Тихона Ерофеевича он увидел издалека. Тот ходил по периметру Патриарших прудов, нервно озираясь по сторонам. Боялся разминуться. «Не того боишься», – подумал Адольф Абрамович. Чтение настроило его на философский и слегка элегический лад.

Он подошел сзади, чтобы застать Тихона Ерофеевича врасплох. Кашлянув, сказал:

– Погода сегодня отменная.

Действительно, солнце светило не дерзко, а деликатно. Облака на небе соблазняли всех и каждого поменять профессию и стать художником.

Но Адольф Абрамович твердо держался за свое адвокатство, художников он презирал. Поэтому, лишь мазнув взглядом по небесам, полностью сосредоточился на собеседнике.

– Да, погода что надо, – суетливо подтвердил Тихон Ерофеевич. – Хотя мы, я так понимаю, встретились несколько по другому поводу?

– Правильно понимаете. По другому.

– Я вас внимательно слушаю. – Видно было, что бывший чиновник волнуется.

– Я принес вам благую весть, – едва заметно ухмыльнулся адвокат. – По вашему делу есть подвижки. Вам пора рассчитаться.

– Постойте, что значит рассчитаться? Я пока не получил элеватор. Если мне не изменяет память, именно в этом и состояла суть моего заказа. Самозванец Петухов на мои деньги и при полном моем покровительстве сумел стать владельцем элеватора. Я обратился к вам за помощью, чтобы вы нейтрализовали это недоразумение. Чтобы элеватор вернулся к своему действительному хозяину. Что-то пока я этого не вижу. Может, у меня в подкладку завалился элеватор? Я сейчас проверю. – И Тихон Ерофеевич начал шутовски обхлопывать полы своего пиджака.

– Не петушитесь. Вы же не Петухов, – срезал его адвокат.

– К чему эта игра слов? Потрудитесь объясниться.

– Давайте присядем. – Адольф Абрамович показал на скамейку, на которой по изысканиям литературоведов сидел Воланд в начале романа. – В ногах правды нет. Но правды нет и выше.

Литература не отпускала его из своего плена.

Они сели. Тихон Ерофеевич примостился на краю, ерзая и нервно потирая колени. Адольф Абрамович вальяжно откинулся на спинку скамьи. Он излучал спокойную уверенность в своем всемогуществе. Это действовало на Тихона Ерофеевича самым неприятным образом. Хотя, казалось бы, радуйся, если твоим делом занимается такой крутой специалист. Радости почему-то не было. Сплошная тянущая боль в груди и железный привкус во рту. «Надо к врачу как-нибудь сходить», – подумал он.

– Итак, объяснимся, – начал адвокат. – Ваш заказ состоял из двух элементов. Элемент первый – свергнуть прежних собственников, лишить их владения. Элемент второй – организовать решение вопроса в вашу пользу. Докладываю по существу вопроса. Прежние владельцы арестованы, с ними работают. То, что добровольно или вынужденно они откажутся от собственности, не должно вызывать у вас сомнений. Пришло время расплатиться за работу.

– Стоп! – Тихон Ерофеевич разволновался. – Что значит собственники арестованы? Среди них была моя сестра Ольга. Она что? Тоже арестована? – Его глаза расширились от ужаса.

– Нет, ей повезло. Она переписала собственность на мужа Михаила. – Адвокат отвернулся.

– Фиг с ним! – облегченно выдохнул Тихон Ерофеевич.

«С ним не только фиг, но и Марианна», – подумал Адольф Абрамович. А вслух сказал:

– Я рад, что вы успокоились. Вернемся к сути. Итак, пришло время оплатить заказ.

– Стоп! Вы же сами сказали, что заказ состоял из двух, как вы выразились, элементов. Арестовали? Да это вообще ни о чем! Я-то элеватор не получил пока.

– И не получите.

Тихон Ерофеевич вздрогнул.

– Потрудитесь объясниться.

Адольф Абрамович, сощурившись, смотрел на облака. Предстояло произнести много слов, и это его заранее утомляло. Наконец он оторвался от созерцания небес и сурово сказал:

– Тихон Ерофеевич, вы человек умный, но невнимательный. Вы не заметили, что рядом с вами работал коллега, который по какой-то причине ненавидел вас. После своей смерти он оставил папку с документами, изобличающими вашу заинтересованность в судьбе элеватора. Эта папка может создать для вас большие… Простите, я подобрал не точное слово, огромные неприятности. В этой ситуации для вас лучше забыть о второй части вашего заказа.

– Стоп! Какой человек? Вы блефуете! – Бывший чиновник находился на грани между гневом и отчаяньем. – У меня прекрасные отношения с коллегами.

– Сильно подозреваю, что под коллегами вы имеете в виду людей вашего положения и выше. А этот человек был ниже вас, вот вы его и не заметили, – терпеливо пояснил адвокат. – Это свойственно многим, можно сказать, системная ошибка.

Он вспомнил, как знакомые опера рассказывали о всезнающих домработницах, садовниках, кухарках, которых сановитые персоны считали чем-то вроде домашней утвари. На том и погорели.

Тихон Ерофеевич переваривал услышанное.

– Игнат Павлович из статистического отдела? – прохрипел он.

– Нет.

– Отдел закупок? Старая кошелка Софья Семеновна?

– Опять не угадали. Я так понимаю, что список тех, кто мог иметь на вас зуб, довольно обширен. Давайте сэкономим время на перечислениях. Это Никанор Иванович. Если вы помните такого. Хотя что это меняет? Вы даже не сможете плюнуть на его могилу. Его, насколько я знаю, кремировали. Впрочем, сейчас практикуют захоронения урн, так что шанс осквернить могилу у вас определенно есть.

– Старый хрыч. – Тихон Ерофеевич производил впечатление слегка контуженного. – И ведь когда-то благодетельным отцом прикидывался. Вот сука!

– Не мне судить о его перерождении из благодетеля в суку, думаю, вы внесли в это посильный вклад. Но это к делу не относится. Итак, на вас есть убойный компромат. Поверьте, я не преувеличиваю. Множество документов доказывают, что вы не просто организовали фейковую приватизацию объекта, но и впоследствии направляли весь свой административный капитал на служение его процветанию. Злоупотребление должностными полномочиями в особо крупных размерах. Никанор Иванович оказался настоящим гражданином своего отечества. Он послал собранные материалы в Следственный комитет.

Тихон Ерофеевич стал белый, как опушка облаков. В его глазах плескались страх и злоба, самое опасное сочетание, делающее человека готовым на все. Он напоминал крысу, загнанную в угол.

– Тихо-тихо, – усмирил его адвокат. – Игра сыграна. Пора успокоиться.

Бывший чиновник продолжал хватать ртом воздух. Бледность приобретала зеленоватый оттенок. Глаза, не мигая, смотрели в одну точку.

Адольф Абрамович заволновался.

– Э-э-э, тихо-тихо. Вы в полной безопасности, – медленно, как с больным, заговорил он. – Вам ничего не грозит. Успокойтесь.

– Не грозит? А Следственный комитет? – с ужасом прошептал Тихон Ерофеевич.

– Вы в рубашке родились, должен вам сказать. Компромат попал в правильные руки. Хода ему не будет. В этом я могу вам поручиться.

И только Тихон Ерофеевич испустил вздох облегчения, как адвокат дожал ситуацию:

– Как вы понимаете, это еще один аргумент в пользу того, чтобы вы уплатили оговоренную сумму. Согласен, ваш заказ не удалось выполнить в полной мере. Но, согласитесь, в новых обстоятельствах об этом смешно говорить.

– То есть я заплачу вам огромную сумму и не получу ничего взамен?

– Почему же ничего? Вы получите сразу две вещи. Удовлетворите жажду мести и получите гарантии безопасности. Разве этого мало? Если же вы, вопреки здравому смыслу, решите сэкономить, то Следственный комитет вспомнит о вашей персоне.

– Это шантаж?

– Да, – равнодушно ответил Адольф Абрамович.

Спокойствие, с которым он это сказал, обескуражило Тихона Ерофеевича.

– Но вы же адвокат! – вырвалось у бывшего чиновника.

– Уберите эту патетику. Иначе я вынужден буду вам напомнить, что вы украли элеватор, будучи государственным служащим. Почему госслужащий может быть вором, а адвокат не может быть шантажистом? Объясните мне.

Тихон Ерофеевич не мог ответить на такой трудный вопрос. Он сник и понял, что выходит из игры. С потерей практически всех накоплений.

Стало жалко себя. Точнее, жалко денег. Но если не заплатить, то поводов жалеть себя станет еще больше.

Тихон Ерофеевич посмотрел вокруг – на нежные облака и кокетливые изгибы крон деревьев, на блики воды, словно покрытой серебряной чешуей, на породистую собаку, трахающую дворняжку, – и пронзительное чувство красоты мира накрыло его. Видеть все это сквозь тюремную решетку не хотелось. Совсем.

– Я заплачу, – чуть не плача сказал он.

Словно подслушав его мысли, Адольф Абрамович подвел итог:

– Вы сделали правильный выбор. Мир не станет хуже, если в вашем кошельке станет меньше денег. А решетка уродует вид из окна. Реквизиты для платежа я сообщу.

Он покровительственно похлопал несчастного клиента по плечу, легко, словно на пружине, поднялся со скамейки и пошел прочь. Клиент был выпотрошен и, стало быть, перестал его интересовать.

Тихон Ерофеевич остался сидеть, придавленный случившимся. И когда на смену солнцу заступила луна, он все еще сидел. Разглядывал мир вокруг, за который он заплатил такую огромную цену.

Его игра закончилась полным провалом. Он не получил желаемого, но растерял то, что имел. Тихон Ерофеевич усилием воли заставлял себя думать про деньги, чтобы отгородиться от мысли об Ольге. Он взнуздывал мозг, чтобы тот удерживал картинку денег, неважно каких – кладка золотых слитков, аккуратные кубы денежных пачек, дождь долларовых купюр – лишь бы заслониться от образов, которые вопреки его воле прорывались, заслоняли деньги и опаляли душу адским огнем. Вот Ольга нюхает сирень, слегка прикрыв глаза от удовольствия. А вот все ее семейство – она, племянник-балбес и Михаил – машут ему с балкона. Они любили провожать его дважды – у двери и потом обязательно помахать с балкона. А он им кричит: «Холодно, все, уходите». Приходится бежать к машине, потому что они все равно не уйдут, пока он не уедет со двора.

Теперь ее муж арестован, и он, Тихон, причастен к этому. Господь лишает разума, когда хочет наказать. За что? За все. Небеса не отпускают грехи в розницу, только оптом. И карают тоже оптом.

«Оленька, прости, – шептал он. – Прости, родная».

Он сидел, плакал, шептал покаяния, но легче не становилось. Слезы не приносили облегчения. Тяжесть давила на грудь и распирала виски. Слюна тягучим кляпом затыкала горло. Ни дохнуть, ни выдохнуть.

– Вам плохо, мужчина?

Какие-то люди вокруг плыли в шумном гомоне. Звуки пробивались, как сквозь перину. Хотя он и не помнит, когда видел перину последний раз. Да, точно, в деревне у бабки. Они с Олей прятали под ней горох и пытались почувствовать его своими худосочными детскими тельцами. Оля очень хотела быть Принцессой на горошине. А оказалась на бобах. «Прости, Оленька. Как же так вышло?»

Ему было трудно, больно, плохо. И стыдно.

– Вызовите «Скорую», – доносилось словно издалека. – Скорее! Человеку плохо!

Но к Патриаршим прудам все улицы забиты, центр Москвы стоит в вечной пробке. Сирена надрывалась, расталкивая ленивые машины, но напрасно.

Врачи приехали слишком поздно.

Воланд знал, где встречаться с неразумными человеками.

Без протокола

Александр Игоревич любил все красивое. Одежду, посуду, женщин. По этой же причине он любил свое отражение в зеркале.

Но одно дело, если зеркало установлено в обычной, пусть даже очень хорошей квартире. И совсем другое, если в особняке с видом на предгорья Альп. Тогда у изображения появляется особая глубина, перспектива. Второй план очень важен. Иногда он важнее первого.

Размышляя об этом, следователь по особо важным делам Следственного комитета РФ распределял в уме на что потратить обещанную Адольфом сумму. Вроде немаленькую, а все равно на все желания не хватает.

Александр Игоревич был давно и прочно женат. Служба в органах способствовала крепкому браку. Во-первых, разводы губительно сказывались на карьере. Все-таки моральная чистота чекистов была завещана еще Дзержинским. А во-вторых, служба предполагала знание основ конспирации. Он был не фраер, чтобы погореть на нестертых эсэмэсках или приставшем волосе очередной подруги. Высочайший профессионализм побуждал его выбирать женщин с короткими стрижками и серо-пепельными волосами, как у жены. Конечно, иногда нравились и рыженькие, и длинноволосые. Тогда в мозгу делалась зарубка, и перед воссоединением с семьей он проводил тщательный досмотр своего внешнего вида.

Жена его служила в театре. После института попала в столичную труппу, но с актерской карьерой сначала не задалось. Играла сплошные «кушать подано». А потом как-то все наладилось. Главные роли посыпались на ее хорошенькую серо-пепельную головку после того, как режиссер чуть не сел в тюрьму за нецелевое расходование бюджетных денег. Но, к счастью, разобрались. Режиссера выпустили, и он сразу разглядел в ней талант. Словом, одновременно обрел и музу, и свободу.

Актерская профессия жены способствовала крепкому браку. Во-первых, развод мог повлиять на творческие пристрастия режиссера, и жена следователя, не будь дурой, это понимала. Во-вторых, будучи актрисой, она умела делать вид, что не замечает нестертые по забывчивости эсэмэски или длинный волос противного рыжего цвета.

Так и жили. Детей не заводили. Она еще не сыграла роль мечты, а он еще не купил особняк с видом на Альпы. Какие в этой ситуации могут быть дети?

Уезжая в командировку куда-то там на юг – жена не вдавалась в детали – муж сказал, что вернется не быстро, но зато не с пустыми руками. И то и другое обрадовало жену. Она изобразила легкую печаль, пока он собирал чемодан, потом сыграла сдерживаемые рыдания при расставании в аэропорту и вместо аплодисментов заслужила тортик, на который собрала подружек в пустой квартире. К тортику подавали вино.

Александр тоже не подкачал. Смотрел на жену грустными глазами, пока суровые порядки аэропорта не разлучили их. Потом залил душевную рану халявным пивом в зале ожидания бизнес-класса, провожая масленым взглядом фигуристых женщин. Особенно рыженьких.

Словом, это была очень крепкая семья, где каждый ценил то, что имел, и всеми силами старался не допустить крушения ячейки общества.

Дорвавшись до командировки, Александр Игоревич взбодрился. Он любил работу на выезде. Можно чуть-чуть пренебречь конспирацией, а сэкономленные силы и время пустить на духоподъемные вещи. Таковых в мире не так много. Дружеские пирушки и хорошенькие женщины.

В этой дыре с пирушками не задалось. Первые же контакты с местными кадрами укрепили его во мнении, что москвичей здесь не любят. А в погонах особенно. А впрочем, где их любят?

Увидев Марианну, следователь по особо важным делам обрел смысл жизни. Точнее, смысл жизни на ближайшие пару недель. Именно в такой срок он надеялся сломать фигурантов дела о мошенничестве в особо крупных размерах.

Дело с элеватором не показалось ему сложным. Единственная загвоздка состояла в том, что с юридической точки зрения все было законно: и приватизация, и дальнейшие разделения собственности между кругом лиц. Стало быть, решение вопроса лежит в плоскости добровольных покаяний в мошеннических намерениях. Как говорится, разберемся.

Больше интересовала Марианна. Что варится в этой головке, которая, как тычинка, возвышается на высоком пестике шеи? Чтобы разобраться с этим, он решил поближе познакомиться с Михаилом. Скажи, кто твой любовник, и я скажу, кто ты. Мужской типаж Михаила интересовал следователя больше, чем его прегрешения против закона.

Он вызвал Михаила на допрос.

Того привели в полуобморочном состоянии. Ночь, проведенная в камере, произвела на него самое гнетущее впечатление. И еда. Михаил долго смотрел в миску и соображал, отчего он умрет быстрее, от голода или от такой еды.

– Присаживайтесь, – сурово начал Александр Игоревич. – Хочу напомнить, что вы пока не обвиняемый, а лишь подозреваемый. Нам предстоит долгая серия следственных мероприятий. А пока мне хотелось бы понять, что вы за человек. Считайте нашу первую встречу чем-то вроде знакомства. Предлагаю поговорить без протокола. Впрочем, вы можете отказаться.

– Нет. – Михаил замахал руками, как мельница. – Что вы? Я согласен! Я очень рад! Без протокола, конечно, лучше. Что вас интересует?

– Собственно один вопрос. Как вы дошли до жизни такой?

– Я, гражданин следователь, не доходил. Меня, можно сказать, довели. Жена переписала на меня свою часть бизнеса, и я, ничего не подозревая, приехал сюда, чтобы вникнуть в дело. Ничего не успел. Буквально пару недель тут нахожусь. Я вообще не понимаю, что произошло. Все это так нелепо и похоже на дурной сон, что я…

– Пару недель, говорите? – перебил его следователь. – Однако же успели организовать здесь личную жизнь. При обыске в квартире находилось постороннее лицо.

– Какое же оно постороннее? – Михаил смягчился и озарился внутренним светом. – Это Марианна, любимая женщина. Я могу вам доверять? Мы же не под протокол?

– Забудьте о протоколе. Однако вы женатый человек. Если вы можете обманывать жену, то что помешает вам обмануть государство? – Александр Игоревич поставил вопрос ребром.

– Вы как-то слишком широко рассматриваете проблему, – замялся Михаил. – Если так рассуждать, то у нас полстраны способны обмануть государство.

Сказав это, он тут же прикусил язык, потому что понял, что попал в самое яблочко. Александр Игоревич укоризненно покачал головой.

– Не вам судить о проблемах страны. Вы со своими разберитесь. Вернемся к сути вопроса. Кто такая Марианна и как вы с ней познакомились?

Следователь знал человеческую природу. Мужчина в стадии влюбленности имеет непреодолимое желание говорить о предмете своей страсти. Он похож на глухаря, который токует до того самозабвенно, что его можно брать голыми руками.

Михаил начал токовать. Он рассказал, как шел по улице во время дождя. Нет, не так. Как благодатный майский дождь застал его в пути. Его окружали сплошные зонты. Люди напоминали грибы. Шляпка зонта, а под ней ножка. И вдруг посреди этого уродства проплыла красивая женщина. Дождь обливал ее своими струями, но она не пряталась под зонтик. Шла, не сломленная влагой. Михаил пошел следом. Он предложил ей укрыться под его зонтом, она милостиво согласилась.

Александр Игоревич хранил непроницаемое выражение лица, скрывающее легкое презрение. Зонтик, дождь… Как банально! Он надеялся на большее.

– Но дождь явление временное? Что было потом? – строго спросил он.

– Потом мы стали встречаться. Выставки, концерты разные. У нее потрясающе развито чувство прекрасного. Особенно любит балет, только «Жизель» смотрела, наверное, раз десять. Очень тонкая душевная организация.

– Ваша жена ни о чем не догадывалась?

– Она не допускала такой мысли. Считала меня потенциально непригодным к мужской истории, слишком домашним, что ли. – Михаил усмехнулся.

– Допустим, но вы ведь должны были тратиться на эту, как ее… Жизель.

– Марианну, – подсказал Михаил.

– Утечка бюджета не может не волновать жену.

– Видите ли, жена всегда считала меня не умеющим зарабатывать деньги. Поэтому то, что у меня нет лишних денег, ее не удивляло, скорее наоборот, укрепляло ее картину мира. К тому же Марианна замужняя женщина, и дарить ей разные шубы и колечки я не мог. Возникли бы вопросы. Поэтому я покупал ей недорогие, но памятные вещи.

– Например?

– Ну я не знаю… Альбомы с репродукциями импрессионистов… какие-то мелкие сувенирчики… водил в деликатесные кафе… Я, знаете ли, очень неплохо разбираюсь в высокой кухне. Словом, в наших отношениях материальный вопрос роли не играл.

«Еще бы! Адольф обеспечивал всем остальным, кроме твоих идиотских сувенирчиков», – злился про себя Александр Игоревич. Почему-то в данный момент он солидаризировался с обманутыми мужьями.

– А можно вас попросить об одном одолжении, раз уж у нас такой откровенный разговор зашел? – деликатно спросил Михаил.

– О каком именно?

– Передать Марианне записку. Я бы не хотел никаких свиданий, тут очень тягостная атмосфера… И запахи. Мне кажется, что я сам начинаю пахнуть средствами дезинфекции.

Александр Игоревич изобразил внутреннюю борьбу. Имея жену-актрису, он владел азами актерского мастерства. Впрочем, жена ни при чем. Актерство было у него в крови.

– Вообще-то не положено, – тягуче начал он. – Но раз уж мы так откровенно поговорили. Чисто по-человечески я вас понимаю. Пишите!

И он протянул листок бумаги обрадованному Михаилу.

Тот, смешно заслонившись ладонью, как в школе от списывания, начал строчить. Иногда он останавливался в подборе слов и мечтательно смотрел в окно. По его лицу скользила трогательная улыбка, уносящая его прочь от этих стен, с их протоколами и допросами, туда, где прекрасная Марианна плакала над судьбой Жизели.

Александр Игоревич не мешал. Он тихо разглядывал свои ногти и размышлял на тему, почему люди в общей массе такие тупые. Образование, ученые степени не делают человека умнее. Многословнее – да, самоувереннее – трижды да. Но не умнее. Вот сидит типичный представитель образованных дураков. Своими руками расчищающий ему путь к Марианне.

Михаил закончил писать, перечитал, удовлетворенно кивнул и передал записку следователю.

– Вы будете читать?

– Зачем? Это же личное.

– Я думал, что обязательная цензура… Спасибо вам, вы благородный человек.

Александр Игоревич не стал отвечать на подобную глупость.

Михаила увели, и следователь, завершив кое-какие дела, отправился навстречу очередному приключению.

Он позвонил Марианне, взяв ее телефон в протоколе обыска, и представился, вложив в голос в нужных пропорциях суровость должностного лица, благожелательность просто человека и приятные вибрации красивого мужчины.

Он начал издалека. Ему хотелось не сразу прыгнуть, а сначала поиграть с мышкой.

– Добрый день, Марианна.

– Кто это?

– Вот даже как? А мне казалось, что со второго раза меня можно запомнить.

– Не говорите загадками. С какого второго раза?

– Вот-те на! Первое наше знакомство случилось при довольно печальных обстоятельствах. Обыск у вашего папаши. Вторая встреча опять была омрачена обыском…

– Я поняла, – сдержанно ответила Марианна. – Что вы хотите?

– Я? Ничего.

– Тогда зачем звоните?

– Михаил попросил передать вам записку. Послание на пол-листа. Если вам это неинтересно, сдам в макулатуру.

– Нет! – почти вскрикнула Марианна. – Мне приехать в вашу контору?

– Как небрежно вы называете Следственный комитет.

– Простите, я путаю названия.

– Давайте лучше на нейтральной территории. Дело в том, что я совершаю должностное преступление ради вас, – тут он придал голосу хрипотцу.

– Но… почему?

«По кочану», – был самый честный ответ.

Вместо него Александр Игоревич сказал:

– Просто хочу, чтобы вы не думали плохо о людях в погонах и обо мне, в частности.

– Я о вас вообще не думаю, – парировала Марианна.

Следователь представил, как дерзко дернулась ее гордая головка на изумительной шее, и спазм горячего мужского желания окатил его с ног до головы.

– Предлагаю ресторан в гостинице «Черноморские зори», часов в семь вечера. Вас устроит?

– Почему там? Хорошая кухня?

– Кухня, если честно, последнее, что меня интересует в жизни. Мужчина должен макать селедку в варенье, и не замечать этого. У настоящего мужчины есть дела поважнее. – Эту фразу он придумал заранее.

Тактика обольщения Марианны интуитивно была ему понятна. Он разрушит ореол Михаила, играя на контрасте.

Марианна представляла себе селедку в варенье и растерянно молчала.

– Итак, «Черноморские зори», в семь. – И он отключился.

Разговор прошел ровно так, как было задумано. Значит, и остальное сложится. На этой приятной мысли следователь по особо важным делам завершил свой рабочий день.

Игра на контрасте

Александр Игоревич не сказал Марианне главного, что определило место их встречи. Он остановился в отеле «Черноморские зори». Из ресторана до его номера люкса можно было подняться за пару минут.

Марианна появилась вовремя. Тем самым она хотела подчеркнуть, что пришла не на свидание, а на деловую встречу. Однако врожденная кокетливость, закрепленная многолетней тренировкой, не позволила ей обойтись без макияжа, соблазнительных духов и облегающего платья, под которое на всякий пожарный случай она надела кружевные стринги.

Она зашла в ресторанный зал, осознавая свою неотразимость. В таких случаях Михаил встречал ее поощрительной улыбкой, сигналя о восхищении и вожделении. Разве может быть иначе?

Оказалось, что может. Этот солдафон, черт бы его побрал, равнодушно помахал ей рукой и уткнулся в телефон.

Непроизвольно Марианна слегка дернула плечом, чтобы бретелька платья спала. У любого нормального мужчины это рождало желание поправить бретельку, прикоснуться к шелковистому телу. Сыщик даже не пошевелился.

Она присела, слегка наклонившись вперед, зная, как это действует на мужчин. Сыщик равнодушно обозревал область ее декольте. Ни тени восхищения и вожделения.

Такая реакция не столько расстроила Марианну, сколько удивила. Она была привлекательна, он чертовски привлекателен, как говорилось в одном советском фильме. И ничего, никакой искры с его стороны.

– Добрый день, я тороплюсь, давайте записку, – с нотками обиды сказала она.

– Даже кофе не выпьете?

– К сожалению. Мне пора бежать.

– Куда же вы торопитесь? Уж не в магазин ли вы в таком виде собрались?

– Нет, в театр, – соврала Марианна.

– В этой дыре есть свой театр? – округлил он глаза.

– Представьте себе. Драматический, – с достоинством ответила Марианна.

Александр Игоревич полез в карман за запиской. Пока искал в одном, в другом кармане, продолжал рассуждать:

– Ну драматический, это еще ничего. А то вы меня прямо испугали. Знаете, терпеть не могу женщин, которые шляются по балетам. «Жизели» разные там…

Марианна прикусила губку.

– Вы не любите искусство?

– С чего вы взяли? Люблю. Но не люблю женщин, которые любят искусство.

Он достал письмо Михаила и положил на скатерть рядом со своей кофейной чашкой.

Марианна посмотрела на письмо, на кофейную чашку и сказала:

– Вы очень странный человек. Разве что кофе…

– Правильное решение, тем более что спектакль уже давно начался, – укоризненно сказал красавчик.

Это был провал. Марианна совсем забыла, что спектакль начинается в семь вечера, в то самое время, когда она пришла сюда.

Нужно было срочно замять эту неловкость. Марианна начала щебетать.

– Боже мой, до чего странный день! Все путается в голове. Видимо, это стресс от ареста Михаила. Дайте же мне записку, и я пойду.

Записка лежала на своем месте.

– Вы не собирались ни в какой театр. Вы – вруша, – спокойно сказал следователь. – Мне это нравится.

Марианна порозовела от удовольствия. Комплименты Михаила показались ей россыпью медяков, а этот мужчина выкатил тяжеловесный золотой рубль. В ресторанном интерьере сыщик выглядел еще импозантнее, чем при обыске.

– Мне абсолютно все равно, какие женщины вам нравятся.

– Вот! Вы опять врете.

Следователь сделал какой-то знак, и тут же появился официант.

– Даме кофе.

– Какой? – услужливо выгнулся тот.

– Любой.

Официант недоуменно отошел.

– Почему вы не дали мне выбрать кофе? – Марианна изобразила недовольство, но сквозь него слишком явно просвечивала заинтересованность.

– Потому что рядом с вами мужчина, и он все решает.

– Странно.

– Что странного? Современным женщинам стало странным любое проявление мужественности. Не замечали? Их запросы к мужчине приобрели какие-то микроскопические размеры. Раньше им в ноги кидали шкуры убитых мамонтов. А сейчас?

– Что сейчас?

– Кидают знаки собственной мудацкой интеллигентности. Какой-нибудь альбом импрессионистов. Какой нормальной женщине нужны эти картинки? Это же подарок не ей, а дешевая демонстрация своей учености. Смотри, какой я, блин, продвинутый. А на женщину плевать!

Марианна молчала, раздавленная новой картиной мира.

Сыщик помолчал и доверительно продолжил:

– Знаете, современные женщины настолько отвыкли от заботы, что у нас, у мужчин, есть простейшие способы клеить телок. Называется «порыбачить». Выходишь в дождь и ищешь ту, которая без зонта. Если не очень страшненькая, то предлагаешь ей свой зонт. Действует безотказно!

Марианна округлила глаза.

– Как? Вы не знали? Все мужчины этим пользуются, – удивился сыщик.

Марианна потрясенно молчала.

– И вы? – наконец произнесла она. – Вы тоже… рыбачите?

– По молодости, конечно, было дело. Но это быстро надоедает. Я давно перерос такие штуки. Так себя ведут только законсервированные мальчики, которые не становятся мужчинами и в пятьдесят.

Марианна напряженно о чем-то думала.

– Женщине приятны знаки внимания, – робко начала она, – поэтому иногда и зонт кажется важным.

– Так только дуру можно подцепить.

Сыщик был груб и это, как ни странно, нравилось Марианне с каждой минутой все больше.

– Значит, вам не нравятся дуры? А кто вам нравится?

– Я же сказал – вруши. – И он уверенно и отчетливо положил руку ей на колено.

Марианна сделала вид, что не заметила. Рука двинулась выше.

В этот момент официант принес кофе. Кажется, капучино. Устраивать разборки при официанте не позволяло воспитание. Когда официант ушел, было поздно.

Рука грела приятным жаром, вызывая ответную волну. Внутри как-то все поплыло, и интуитивно Марианна поняла, что это тот редкий, а может, и единственный случай, когда врать ни себе, ни ему не стоит.

– Как вас зовут? – прошептала она, слегка прикрывая глаза.

– Александр, можно Санек, – прохрипел он.

Тяжелые волны мужского желания сносили голову. Гулкий молот бил в области паха. Следователь встал, выдернул Марианну из-за стола, и повел к лифту.

Последнее, что она помнила, подчиняясь его воле, что так и не выпила кофе. Кажется, капучино. Да, еще записку забыла.

Сложенный вчетверо лист бумаги остался лежать на столе, пока его не унесли вместе с грязной посудой. Записка Михаила затерялась в мусорном баке.

Морковная ботва прижала исписанный листок к пригоревшему стейку так же плотно, как Санек прижал Марианну сначала к стенке лифта, а потом к прохладным простыням своей кровати.

День, перегруженный событиями, наконец-то подошел к концу.

Вернуть государству!

Жизнь Александра Игоревича на новом месте обрастала приятными подробностями. Помимо Марианны его радовали ночные цикады и едва улавливаемый запах моря. Оказалось, что жить с открытым окном гораздо приятнее, чем с закрытым.

В Москве из соображений престижа он купил квартиру в центре. Но денег хватило только на нижний градус столичных понтов. Это был район Садового кольца. Адрес звучал гордо, но радоваться этому можно было только при закрытых окнах. Под ним текла густая река автомобилей, пять полос в одну сторону и пять в другую. Это был автомобильный Енисей с плотинами в виде столичных пробок.

При открытых окнах, закрыв глаза, можно было представить себя в салоне «Боинга». Равномерный гул не стихал ни днем ни ночью. Сходство с самолетом стало особенно отчетливым, когда жена начала репетировать роль стюардессы в пьесе, где она сначала влюбляется, а потом разбивается. Видимо, автор пьесы справедливо решил, что если героиня не влюбится, то зрителям ее будет не так жалко.

А тут можно было открыть окна, прислушиваясь, как цикады заглушают храп Марианны. Последнее обстоятельство изумило следователя. Женщина с внешностью богини, при взгляде на которую казалось, что она питается цветочным нектаром и, идя по песку, не оставляет следов в силу своей необычайной легкости, эта женщина храпела, причем так прилично.

Александр Игоревич открывал пошире окна и представлял себе, что Марианна – особо крупная цикада. Помогало то ли это сравнение, то ли изнуряющий секс, но спал он в командировке прекрасно.

Но о деле не забывал. Под делом понимались две вещи – регулярно звонить жене и крутить в голове шараду с элеватором.

Для звонков он выбирал время перед спектаклем, когда жена в образе. Это гарантировало краткость разговора. Ни Дездемона, ни Офелия болтать по телефону не любили.

С элеватором все было тоже более или менее ясно. Никаких формальных поводов отобрать собственность, увы, не было. Ни зацепки. Оставался только один вариант – добровольный отказ ввиду обострившейся совести. Александр Игоревич дал себе наказ: «Нельзя ждать милости от совести, обострить ее – наша задача».

Неутомимый слуга закона понимал, что от него требуется ювелирная работа. К каждому фигуранту дела нужно подобрать свою отмычку. Сломать Михаила труда не составляло. А вот Петухов, похоже, крепкий орешек. Он просто так с собственностью не расстанется. Ну ничего, как говорится, и не таких обламывали.

Ночью Санек встал, сходил в туалет и, обойдя кровать с разных сторон, нашел самый эффектный ракурс, подчеркивающий достоинства Марианны. Сон освободил ее от условностей, табуирующих части тела. То, что обычно сокрыто под одеждой, бесстыдно дразнило своим совершенством. Александр сделал пару фоток. На них она выглядела даже лучше, чем в жизни.

Выбрав самую удачную фотографию, он поставил ее в качестве аватарки для номера Марианны. Но о конспирации не забывал. Как бы ее обозначить? Недолго думая, он свел Марианну к трем буквам. Просто «она».

Александр рассматривал откровенное фото и прислушивался к себе. Чего он сейчас хочет больше? Секс или спать? Но тут Марианна выдала особо выразительную руладу звуков, и он решил выспаться.

И правильно сделал. Потому что ранним утром его разбудил звонок.

Глянув на дисплей, Александр Игоревич обрадовался:

– Привет, маленькая копия фюрера! Ты хочешь меня порадовать?

Вопрос имел однозначный смысл. Речь шла не о радости вообще, в общечеловеческом или гражданском смысле. В контексте их отношений имелись в виду деньги.

– Не знаю, обрадует ли это тебя, но кое-что важное у меня для тебя есть.

Что-то в голосе Адольфа Абрамовича насторожило следователя.

Он ответил:

– Я перезвоню. Сейчас выйду на улицу.

– Ты не один?

«Я с твоей бывшей женой», – хотелось похвастаться Саньку. Но он сдержался и прервал разговор.

Плохие предчувствия росли. Александр Игоревич быстро оделся, прихватил бутылку воды, чтобы попить в лифте, и вышел в свежесть раннего утра.

За порогом гостиницы начиналось благолепие. Всего – солнца, пения птиц, прохладного ветерка – было ровно столько, сколько нужно, чтобы ощутить прелесть жизни. Деньги не могли ничего ни убавить, ни прибавить к полновесности этого чувства. Однако эти крамольные мысли мешали работать, поэтому Александр Игоревич отгородился от них, нашел укромный уголок в дальней части гостиничного парка и набрал адвоката.

– Привет! Че там у тебя?

– У меня все нормально. А у нашего заказчика все плохо.

Начало разговора не сулило ничего хорошего.

– Насколько плохо? Он банкрот? – спросил следователь с тревогой.

– Хуже.

Александр Игоревич не знал, что может быть хуже, чем оказаться без денег.

Повисла пауза.

– Он умер, – спокойно сказал Адольф Абрамович.

– Блин! – выдохнул следователь. – И че теперь?

Следователь пытался сообразить, что означает смерть заказчика для него лично. И первая же догадка неприятно поразила его.

– Так мне теперь никто не заплатит?

В этом вопросе звучал подлинный трагизм, помноженный на наезд на адвоката.

– Э, Адольф, ты мне обещал! Мне срать на то, что кто-то там боты двинул. Я тут по уши в этом дерьме! Обыски, аресты! Куда я теперь все это засуну? Себе под мышку? Отпущу с миром, принеся извинения? Ты понимаешь, на что ты меня подписал?

Адольф Абрамович не перебивал. Он знал, что товарищу нужно дать пару минут на выпуск пара. Потом он иссякнет и будет готов к конструктивной беседе.

Минуты текли, адвокат терял терпение. Наконец он рявкнул:

– Хватит.

Как ни странно, следователь замолчал.

– Слушай и запоминай. Первое. Да, заказчик умер, и никто тебе не заплатит. С этим придется смириться…

– Смириться? – взвился Александр Игоревич. – Ты теперь мне должен! Ты понял?

– Не мели ерунды. – В голосе адвоката прорезался металл. – И не перебивай. Иначе будешь сам выбираться из дерьма.

Он сделал паузу и убедился, что следователь его внимательно слушает.

– Теперь второе. Заказ аннулируется. Это значит, что ты не обязан отбирать собственность и передавать клиенту. Клиент мертв. И это для тебя, в каком-то смысле, выгодно.

– В каком это смысле, интересно знать? Куда теперь я должен девать этот гребаный элеватор? Отпустить всех с миром, не забыв извиниться напоследок? Ты представляешь, что мне на это начальство скажет?

– Есть другой вариант, – адвокат выдержал интригующую паузу. – Ты возвращаешь собственность его законному хозяину.

– Это какому? – перестал понимать Александр Игоревич.

– У нас у всех только один законный хозяин.

Александр Игоревич боялся всуе произнести имя человека, которого считал единственным хозяином в стране.

– Самому? – шепотом спросил он.

В голове все путалось. Зачем ему элеватор?

– Ты дебил? – неприлично громко засмеялся адвокат. – Законный хозяин у нас один – государство! Вот ему советую и вернуть.

– Вернуть государству? – такая мысль показалась следователю дичайшим бредом. – А что я с этого буду иметь?

– Ты получишь премию, – адвокат издевался.

– Какую, блин, премию?

– Примерно полпроцента от ожидаемого вознаграждения.

– Очень смешно!

– Не плачь. При умелой подаче это может тянуть на служебное повышение.

Эта мысль показалась Александру Игоревичу здравой. Он засиделся на прежней должности, а для рывка по служебной лестнице судьба давно не давала ему пинка. Кажется, час пробил! Александр Игоревич представил себе судьбу в виде мощного казенного сапога, который пинает его под зад, и он, кувыркаясь, летит вверх, прямо в генеральское кресло.

Завороженный этой картинкой, следователь воспрял духом.

– Так значит гнуть в сторону мошеннической приватизации? Дескать, стибрили у государства, а теперь верните взад?

– Когда надо, ты быстро соображаешь, – похвалил адвокат. – Если возникнут трудности с доказательствами, сам знаешь, где их искать.

– Где?

– Не тупи. В зеленой папке.

Следователь хотел еще что-то сказать, но Адольф уже отключился.

«Ну и хрен с тобой», – поблагодарил его следователь.

Александр Игоревич почувствовал, как хорошо дышится этим утром. Даже лучше, что заказчик умер. Всех денег все равно не заработать. Куда приятнее служить Отечеству, возвращать ему казенное имущество. Никакого риска, зато почет и уважение.

И он пошел назад в свой номер, чтобы разбудить Марианну и как следует зарядиться позитивной энергией для будущих свершений.

Гениальный план Петухова

Адольф Абрамович не гнался за должностями. На своем веку он повидал множество историй, когда люди, считающие себя великими, слетали с постов по щелчку пальцев. Только деньги, если они хорошо запрятаны, остаются с тобой навсегда. Должности, как и ордена, придуманы для энергичных идиотов, к которым он относил и своего приятеля Санька.

В данной истории Адольф свое уже получил. Любовник Марианны арестован и выйдет оттуда нищим. Зная Санька, в этом можно было не сомневаться. Адольф назад жену не примет. Он не из тех мужчин, которые свою нерешительность прячут под словами о прощении. Бывшая в употреблении супруга перестала для него существовать. С высоты своей шеи она будет взирать на мир глазами, полными недоумения и растерянности. Одним словом, получит заслуженное. Справедливая месть, по мнению адвоката, должна стоять ближе к мести, чем к справедливости.

Оставался Петухов с женой. Человек попал в беду, и у него есть деньги. Сочетание этих двух обстоятельств обостряло инстинкты адвоката. Он не мог пройти мимо. Взять деньги у человека, попавшего в беду, составляло суть его профессии. За это он обещал помочь. Чаще всего обещание выполнял. Вот и на этот раз, переговорив с Виктором, которого ему рекомендовали как ближайшего друга подзащитного, Адольф Абрамович первым же рейсом вылетел из душной столицы. Его путь лежал к побережью Черного моря.

За время полета схема защиты в общих чертах прорисовалась в голове Адольфа Абрамовича. Он будет давить на то, что его подзащитный ничего не знал, в сговор с чиновником не вступал, его использовали втемную, он все осознал и готов, разумеется, вернуть нечестно приватизированное имущество в заботливые руки государства. За очень хороший гонорар, которым, разумеется, придется поделиться с судьей, Адольф Абрамович сможет доказать суду, что Петухов простой лох. Собственность отойдет государству, а Петухов выйдет из здания суда нищим, но свободным. Собственно, он таким и был до всей этой истории. Если же он не примет помощь адвоката, то пойдет как информированный соучастник мошеннической схемы. Простой расклад.

Осталось довести его до сведения самого Петухова.

Адольф Абрамович пришел на свидание с Антоном Петуховым в деловом костюме и во всеоружии своих аргументов.

Конвой привел подзащитного.

Адвокат внимательно рассматривал Антона, понимая, что первое впечатление самое верное. Он увидел не очень красивого мужчину с карикатурно висящим носом. Можно сказать, тщедушного. Однако во всем его облике сквозило упрямое спокойствие. Такие не уступают. «Интересный тип», – сказал себе Адольф Абрамович, затрудняясь подобрать более точные слова.

– Добрый день, давайте знакомиться и начинать работать. Я ваш адвокат, Адольф Абрамович.

– Красивое имя, – слегка улыбнулся Петухов.

– У вас тоже ничего.

– Можно просто Антон.

– Как скажете. Антон, вы понимаете, что ситуация довольно тяжелая? Попробую вкратце обрисовать суть дела. Вы обвиняетесь в мошеннической схеме, суть которой состояла в том, что в сговоре с Тихоном Ерофеевичем, чиновником федерального министерства, вы приватизировали элеватор. Впоследствии вы переписали четверть объекта на жену, и четверть на некую Ольгу Петровну, которая отдала свою собственность мужу Михаилу. Я правильно излагаю?

– Давайте разделять: мухи отдельно, котлеты отдельно. Движение собственности фиксируют документы. Выделение долей и их передача третьим лицам – вещь законная. А вот факт сговора в ходе приватизации надо еще доказать. Тут решающее слово за вашим чиновником. Если он даст эти показания, то мои не нужны.

– Тихон Ерофеевич такие показания не даст.

– Вы уверены?

– Уверен.

– С чего вдруг?

– Он умер.

Антон Петухов сощурился, внимательно вглядываясь в лицо адвоката. Он так шутит? Разыгрывает? Тогда он дурак.

– Да, Антон, ваш патрон мертв. Вот копия свидетельства о смерти. Не считаю нужным это скрывать.

Он протянул листок, который Антон Петухов читал долго, очень долго, кошмарно долго. Адвокат понимал, что клиент тянет время, обдумывая свои мысли, которыми он не торопится делиться. Это адвокату не понравилось. Ему легче работалось с подзащитными, которые смотрели в глаза со щенячьей надеждой на спасение, полностью передавая адвокату право думать за них и выстраивать линию защиты.

Антон Петухов оторвался от листа.

– Не было никакого сговора, – медленно сказал он. – Я участвовал в конкурсе на приватизацию объекта и выиграл его. Все было законно.

Адольф Абрамович чуть не присвистнул. Вот так Петухов!

– Вы это серьезно? Антон, вы с ума сошли? Вы понимаете, что в суде будут озвучены весьма странные подробности.

– Какие? – Взгляд Антона твердел с каждой минутой.

– Например, что ваша фирма была единственным претендентом на объект, а другие конкуренты были отсеяны по надуманным поводам.

– И что? Я тут при чем? Я подал документы и был допущен к торгам. Другие фирмы нет. По формальным основаниям. Где здесь мошенничество?

– Ваша фирма балансировала на грани банкротства, кредит вы не брали. Откуда у вас деньги на покупку элеватора? Согласитесь, суд задаст этот вопрос.

– Я на него честно отвечу. Чиновник федерального министерства, как вы его представили, Тихон Ерофеевич занял мне всю сумму в порядке частного займа. Я тоже приятелям одалживаю. Вот сосед по лестничной клетке у меня вечно до зарплаты занимает. Это противозаконно?

Адольф Абрамович откинулся на спинку стула и с восхищенным изумлением смотрел на Петухова. Значит, он не хочет выходить из здания суда свободным и нищим. Он намерен идти ва-банк. Выиграть элеватор. И готов поставить на кон свою свободу.

– Скажу честно, вы мне симпатичны. Но должен огорчить. Есть еще кое-какие обстоятельства, о которых вы не в курсе.

– Какие же? – Было видно, как Петухов напрягся.

«Не железный ты! Из такого же мяса, что и все», – подумал адвокат.

– Был странный человек, сослуживец Тихона Ерофеевича. Что там между ними произошло, не мне судить, но он только и делал, что подшивал в особую папочку документы, свидетельствующие о всемерной заботе чиновника о вашем элеваторе. Все действия были по отдельности законными, а вот вместе они весьма красноречиво говорят о заинтересованности Тихона Ерофеевича в благоденствии элеватора. Добавьте то, что чиновник прокредитовал вас и разогнал всех конкурентов. Увы, суд однозначно примет версию мошенничества. У нас нет шансов выстроить иную версию защиты, чем покаянное признание. Я думаю, что смогу решить вопрос об условном сроке.

Антон Петухов потер свой длинный нос, на лице читались следы внутренней борьбы. «Вот и все! Увы, полет гордой птицы был красив, но не долог», – Адольф Абрамович в предчувствии победы всегда ощущал тягу к высокопарности.

– Мне надо подумать, – сказал Петухов.

Он отвернулся от адвоката вполоборота, чтобы легче думалось. Адольф Абрамович разглядывал его профиль и отмечал, что Антон по-своему красив. На любителя, конечно. Нос напоминает клюв коршуна.

Что-то дерзкое и волевое прорезалось в лице подзащитного. Он повернулся к адвокату и сказал с видом, словно отдает распоряжение.

– Адольф Абрамович, мы меняем линию защиты. Полностью.

– Интересно, – только и смог вымолвить адвокат.

– Вы правы, ни один суд не поверит, что при таком стечении обстоятельств между нами не было сговора. Слишком очевидна вовлеченность чиновника в бизнес. Его патронаж и забота. С этим спорить бессмысленно.

– И я о том же.

– Но мы можем разыграть другую карту.

– Какую же?

– Любовь.

Адольф Абрамович чуть не упал со стула.

– Вы хотите сказать, что Тихон Ерофеевич влюбился в вашу жену и потому помогал вам? Вы меня простите, но в этот бред не поверит ни один суд. Во-первых, это какое-то юродивое благородство. Во-вторых, еще раз простите великодушно, Антон, но я видел фотографию вашей жены, к тому же матери четырех детей… Это полный бред!

– Бред то, что вы сейчас себе придумали. – Было видно, что Антон слегка обиделся за жену. – Я не имел в виду любовь к моей жене.

– Тогда я вообще не улавливаю вашу мысль.

Антон замолчал, он крутил в голове какие-то шарады, и адвокату стало обидно, что его не посвящают в эту игру ума. Он привык к беспомощности подзащитных. Антон Петухов явно был особым экземпляром.

Наконец он что-то решил для себя и сказал:

– Наша линия будет такова. Тихон Ерофеевич был геем. Что, кстати, абсолютная правда. Он влюбился в меня. И все его действия были продиктованы этим чувством. В этом случае мы имеем не мошеннический сговор, а фаворитизм. Он помогал любимому мужчине. Абсолютно безвозмездно. Точка.

Адольф Абрамович сидел, оглушенный таким поворотом. Он забыл, когда последний раз так удивлялся. Но сквозь потрясение пробивалось профессиональное оценивание ситуации: «А что? Это может сработать! Тем более что сейчас проблема сексуальных меньшинств в тренде».

– Так он действительно был геем? Это кто-то может подтвердить?

– Любой, кто близко знал его. Спросите сестру, сослуживцев.

– И он был в вас влюблен?

– Нет, конечно. – Антон впервые рассмеялся. – Но мы твердо будем стоять на версии любви. Безответной и всепоглощающей любви. Опровергнуть это невозможно.

– Тогда позвольте еще один вопрос. В суде, даже не сомневайтесь, его вам зададут. У вас была с ним связь?

– Какая?

– Сексуальная.

– Конечно, нет, я натурал, как это сейчас называется.

Адольф Абрамович соображал. Впервые он соображал медленнее своего подзащитного.

– И вот еще что я хочу вам сказать, – вклинился в его размышления Петухов. – Адольф Абрамович, меня не устраивает свобода без элеватора. Примите это во внимание. Такой вариант мы даже не обсуждаем. Элеватор – это мой бизнес, моя жизнь, моя душа, если хотите. За схему с покаянным признанием мошенничества я вам платить не буду. Ни рубля. Ни копейки. Только за линию любви. Никакого мошеннического сговора. Только чистая и безответная любовь чиновника к бизнесмену. Если вы готовы придерживаться этой линии, я вас нанимаю. В противном случае приношу извинения за беспокойство.

В эту минуту Петухов стал почти красив. Он говорил уверенно, слова получались увесистыми, как полные пригоршни зерна на его чертовом элеваторе.

«Твою ж мать! И этого человека какой-то Тихон Ерофеевич пытался поставить раком? А может, он и вправду любил его? Господи, какой бред я несу!»

Адольф Абрамович не стал говорить подобающую в переговорах фразу «Мне надо подумать». Он сказал короче:

– Я согласен.

Они пожали руки.

– Вот еще, – на прощание сказал адвокат, – эта версия должна быть полной неожиданностью для прокурора. Нужен оглушительный эффект в суде. Вы меня поняли?

– Вы про то, чтобы я не делился любовной лирикой со следователем? – ухмыльнулся Антон. – Обижаете. Мне достался некий Александр Игоревич, довольно быдловатый тип, он совсем не подходит для обсуждения светлого чувства.

«Он еще и шутит. Зная Санька, можно себе представить, каково приходится Петухову. Его ж через колено ломают», – подумал Адольф Абрамович, чувствуя, как растет градус уважения к подзащитному.

Он застеснялся этого чувства и поспешно вызвал конвой. Петухова увели в камеру.

Адольф Абрамович собирал бумаги и думал о том, как меняет человека дело, которому он служит. Наверняка Тихон Ерофеевич не был дураком и тщательно выбирал партнера для мошенничества. Неужели пара лет реального бизнеса может так изменить человека?

Наверное, бизнес бизнесу рознь. Есть торговля воздухом. Такой бизнес шлифует манеру держаться и речевые приемы. Это шлифовка понтов. А есть бизнес, где гулкие склады и громкие машины, тонны и цистерны, гектары и киловатты, где бригадиры держат нервы рабочих в своих заскорузлых руках. Где нужно сдюжить и создать то, что кому-то реально нужно, а не засорять мир виртуальным барахлом. Такой бизнес шлифует не понты, а характер человека. Это и случилось, похоже, с Петуховым.

А он сам? Что с ним сделал его бизнес? Как отразилась на нем вечная торговля чужим несчастьем?

В этом месте Адольф Абрамович оборвал размышления, опасаясь, что зайдет слишком далеко, и пошел к себе в гостиницу. В единственную приличную гостиницу этого города, в «Черноморские зори».

Поиск свидетелей

Адвокат знал людей. По крайней мере, он так думал. В меру своего знания он понимал, что эффект неожиданности может изменить ход судебного заседания. Безответная любовь чиновника-гея способна сломать линию прокурора, зайти с тыла и нанести сокрушительный удар. Да, Петухов определенно гений.

Но так же хорошо адвокат знал и другое. В России про покойников стараются говорить только хорошее. Если сказать нечего, то молчат. Правда, делают исключение для политиков, которых после смерти поливают помоями с особым сладострастием. И тут возникает проблема. Суду понадобятся свидетели нетрадиционной ориентации чиновника. Где их взять? Кто возьмет на себя неблагодарную роль омрачить память о Тихоне Ерофеевиче? Тот же свои пристрастия не выпячивал, деликатно скрывал. Внешне не выделялся, даже серьгу не носил.

Петухов говорил о сестре покойного, о сослуживцах. Но как к ним подступиться? «Вы не подскажете, был ли Тихон Ерофеевич геем?» Хорошо, если промолчат в ответ. А то ведь еще и плюнут. «Люди у нас такие. Живых гнобят, а за покойника морду набьют», – размышлял адвокат об особенностях национального характера.

Мучаясь этой проблемой, он решил позвонить Виктору. Они периодически созванивались. Виктора к Антону не пускали, и потому адвокат был единственным каналом получения сведений о том, каково сейчас Петухову.

– Добрый день, Виктор! Не разбудил?

– Нет, что вы… – Голос не оставлял сомнений, что Виктор спал.

– Простите, Виктор, но я по делу.

– Не извиняйтесь, я же все понимаю. Как там Антон?

– Нормально, – отмахнулся адвокат.

Виктор шумно вздохнул, ему хотелось развернутого ответа. «Господи, а этот? Уж не влюбился ли?» – поддел себя Адольф Абрамович.

– Все нормально с вашим Петуховым, – сжалился адвокат. – Насмотрелись кино? Нет там никаких зверств. Успокойтесь. Ломают его, конечно, на статью о мошенничестве. Но он нехрупкий, переживет. Давайте лучше поговорим о деле. Есть деликатная проблема и мне нужен ваш совет.

– Да, конечно. Чем смогу, как говорится.

– Вы же, как и Петухов, тоже из Москвы приехали?

– Да, Антону нужен был помощник, он обратился в кадровое агентство. А я как раз хотел сменить работу, найти для себя что-то совсем новое, лучше на новом месте. Засиделся, хотелось, как говорит молодежь, перезагрузиться…

– Простите, что перебиваю, но вернемся к делу. Вы же, если не ошибаюсь, отвечали за работу с органами власти?

– Да, Антон это дело не любил, я у него вместо толмача был. Антон без меня переговоры не вел, он очень прямолинейный человек, с техническими мозгами. А там нужно понимать извилистую логику, ведь чиновник говорит одно, а имеет в виду совсем другое. Там не только слова, там интонации имеют значение…

– Опять вынужден перебить вас. Вы только с местными встречались? Или с московскими чиновниками тоже дело имели?

– Без Москвы далеко не уедешь, – уклончиво ответил Виктор.

– А такой Тихон Ерофеевич вам не встречался? Из министерства?

Повисла пауза.

– Вживую я с ним не работал, но многие решения, касающиеся нас, шли за его подписью. Можно сказать, что он курировал наше направление. А почему он вас интересует?

– Да, собственно, не он сам. Мне нужен выход на его сестру, Ольгу Петровну. Вы же терлись в министерских кругах, может поможете?

Виктор замолчал.

– Виктор, вы меня слышите? Черт, что-то со связью! Алле!

– Да, я тут, – наконец откликнулся Виктор. – Мы были знакомы когда-то. Я могу дать вам номер ее телефона, если это поможет Антону.

– Вот так удача! Тогда дайте пару вводных. Какая она? Как лучше с ней держаться? Мне очень нужна ее помощь.

– Она? Она танк в цветочек.

Адольф Абрамович восхитился таким эпитетом. Живо представил себе тяжелую бронированную машину на гусеничных треках, разрисованную цветочками, а на вытянутом стволе кокетливо висел венок из ромашек.

Прежде чем набрать номер неведомой Ольги Петровны, Адольф Абрамович собрал в голове все пазлы этого удивительного дела. Дела об элеваторе? Черта с два. Дела о любви. Тут все помешаны на любви.

Антон любит элеватор, поэтому не хочет отступать. Тихон Ерофеевич любил деньги, поэтому и «заказал» отобрать элеватор. Марианна любит Михаила, поэтому он и попал в замес арестов. А он? Он… В этом месте Адольф Абрамович надавал себе воображаемых оплеух, чтобы не договориться до того, что он все еще болезненно и с содроганием ненависти любит Марианну. Потому и ввязался в это дело. Потому и принял заказ от чиновника. Потому и пустил по следу неистового Санька. Вся эта шарманка, где мелькают миллионы, доли собственности, финансовые отчеты, выписки из документов и прочий экономический мусор – все это крутится вокруг вечной любви.

А сейчас он должен довести этот абсурд до абсолюта. В симфонию любви предстоит ввести еще одну призрачную тему. Тему любви чиновника-гея к бизнесмену. И этот бред должен перекрыть все остальное, заслонить собой и обрушиться на судью во имя оправдательного приговора Петухова.

Правда, заодно оправдают и всех остальных, включая Михаила. Но, зная Марианну, Адольф не сомневался, что она уже оплакала свою любовь и пакует чемоданы для возвращения в Москву. Она не из тех женщин, которые любят попавших в беду. Так что с этим покончено. Итак, осталось вытащить Петухова. За это он получит приличный гонорар, на который можно купить бриллиантовое колье Марианне… Господи, да что это с ним? Когда он перестанет мерить свои гонорары ее безделушками? Будь проклята эта женщина, которую оказалось до невозможности трудно отцепить от себя. Все, пора думать о деле!

Адольф Абрамович откашлялся, настроился на красноречие и набрал номер.

– Слушаю! – на том конце его встретили неприветливо.

– Добрый вечер, Ольга Петровна. Позвольте представиться. Адольф Абрамович. Адвокат.

– Я вас не нанимала. – И она нажала «отбой».

От неожиданности хотелось присвистнуть. Давно никто не смел так вести себя с ним. Адольф Абрамович удивился точности характеристики «Танк в цветочек». Придется расчехлить свое противотанковое орудие.

Он снова позвонил.

– Ольга Петровна, если вы еще раз повесите трубку, я вам больше никогда не позвоню, – грозно сказал он.

– Напугали. – Судя по голосу в ней прорезался интерес.

– Меня нанял господин Петухов.

Ольга Петровна молчала.

– Ситуация такова, что или в суде победит версия мошенничества, и тогда объект отберут у всех фигурантов этого дела, включая Петухова и вашего мужа, или…

Он выдержал эффектную паузу.

– …или они все вместе будут оправданы и сохранят за собой собственность. Включая вашего мужа. Они все в одной лодке.

– Что нужно для второго «или»? – осторожно спросила она.

– Ольга Петровна, я заранее прошу прощения за то, что вам придется сейчас услышать. Я был знаком с вашим братом, Тихоном Ерофеевичем. Примите мои самые искренние соболезнования…

– Не надо, – ее голос дрогнул. – Вернемся к делу.

– К сожалению, для оправдательного приговора мы должны потревожить память вашего брата.

Женщина молчала.

– Ольга Петровна, поверьте, я понимаю, сколь чудовищна моя просьба, но это единственный способ уйти от обвинения в мошеннической приватизации.

– Вы пока ничего не попросили.

– Обещайте мне совладать со своими эмоциями и прислушаться к голосу разума.

– Хватит. Я не дура, которой нужны ваши слащавые речи. Говорите, что вы хотите от меня.

– Ольга Петровна, мне нужно, чтобы вы в суде подтвердили, что ваш брат был геем.

Повисла пауза, до краев наполненная невысказанным возмущением сестры.

– А вы не охренели, господин адвокат? – ледяным голосом спросила она.

– Нет, не охренел, – его голос стал жестче. – Вам придется пожертвовать одним из любимых мужчин. Мертвым братом или живым мужем.

Она молчала.

– Я вам больше скажу. В суде вам нужно не просто назвать брата геем, но и подтвердить его влюбленность в Петухова. Дескать, вы подмечали женским взглядом…

– Хватит! Мой брат мертв. А вы хотите, чтобы я танцевала на его костях? Любовь к Петухову? Вы чудовище!

Короткие гудки означали, что она не выдержала. Адольф Абрамович обещал больше не звонить, если она бросит трубку. Он сдержал слово. Сидел и ждал.

И дождался. Через пару минут Ольга Петровна перезвонила.

– Простите, я не справилась с эмоциями. Продолжайте.

– Не извиняйтесь. Я прекрасно понимаю вас и еще раз приношу извинения.

– Они мне не нужны. Прекратите этот балаган. Говорите по делу.

– Ну что ж, давайте по делу. Память вашего брата в суде все равно будет осквернена. Он будет фигурировать как участник мошеннической схемы. Поверьте, это легко доказать. К делу приобщены многочисленные документы, из которых следует его заинтересованность в объекте. С большой вероятностью суд примет эти доказательства и объявит сделку с элеватором мошеннической. И тогда государство заберет себе объект.

– Чтобы другой чиновник прибрал его к рукам? – с усмешкой спросила Ольга Петровна.

– Разумеется. В такой стране живем. Но вас это уже не касается. Ваша семья останется у разбитого корыта. У мужа заберут собственность, а у брата честное имя. Вот, собственно, и все.

Она молчала.

Адольф Абрамович дал время на обдумывание вышесказанного и продолжил:

– Вариант, который я предлагаю, тоже немилосерден к памяти вашего брата. Мы заявляем, что он гей, безответно и мучительно влюбленный в господина Петухова. И тогда все его поступки с элеватором становятся актом всепоглощающей любви. В итоге, если нам сильно повезет, и при моем должном содействии, – он понизил голос, словно намекая на что-то, – судья может вынести оправдательный приговор. Тогда все собственники, включая вашего мужа, сохранят свои капиталы. Вот, собственно, и все.

Ольга Петровна шумно вздохнула.

– В ваших словах, – осторожно начала она, – есть здравый смысл. Но что даст одно мое слово?

«Танк подбит!» – поздравил себя адвокат.

– Вы правы. Нужен еще свидетель. Вы знаете коллег Тихона Ерофеевича?

– Они не будут вляпываться в эту историю. Он не афишировал свою… ориентацию. Многие догадывались, но в суде свидетельствовать не будут.

Адольф Абрамович приуныл.

– Впрочем… Постойте. Брат рассказывал про какого-то болвана по имени Петр Петрович. Ничтожество и погань. Мерзкий тип. Можно сказать, Тихон ушел из министерства из-за него. Я не знаю всех подробностей их конфликта, но из полунамеков брата я поняла, что тот оскорбил Тихона, именно задев очень личное… Ну вы понимаете?

– Да, вполне. А вы не достанете мне контакты этого Петра Петровича?

– Найду. У вас все?

– Ольга Петровна, позвольте сказать вам, что вы удивительная женщина.

«От таких удивительных и уходят мужья. Никто не хочет жить с танком, хоть и в цветочек», – подумал он.

– Перестаньте говорить ерунду. И думать тоже.

Не прощаясь, она отключилась.

Адольф Абрамович поздравил себя с удачным разговором и предстоящим успехом. Дело об элеваторе станет жемчужиной в коллекции его адвокатских побед. Недоброжелатели утонут в собственной желчи. Потому что переквалифицировать мошенничество в любовь, это почти гениально. Это будет легендарное судебное заседание!

Легкая зависть к Петухову, придумавшему такой финт, словно облачко набежала на разгоряченное азартом лицо адвоката и, как облачко, испарилось. «Что он нового, собственно, придумал? Любовь и есть мошенничество», – философски заметил Адольф Абрамович, вспомнив неверную жену.

Некстати всплывший образ Марианны больно кольнул его, мешая в полной мере насладиться предчувствием скорой победы.

Эмоциональные качели

Адольф Абрамович шел по коридору отеля «Черноморские зори» и размышлял о том, с чего вдруг все плохонькие гостиницы в прибрежной зоне стали носить гордое имя отелей.

Гостиница недавно пережила ремонт, окончательно изуродовавший ее лицо. Можно сказать, ремонт доконал этот, прости господи, отель. Стены были покрыты пластиковыми щитами, имитирующими цвет мореного дуба. Пол устилала дорожка, которую он видел на картине «Будни Совнаркома». Зато светильники тужились уподобиться канделябрам из спальни короля Людовика. Все вместе производило жалкое и нелепое впечатление.

Особенно веселила путаница коридоров. Они пересекались и петляли, как будто их проектировал пьяный архитектор. Адольф Абрамович попытался провести разведку, но серпантин коридоров привел его в тупик, где висела реклама рок-группы «Обдолбыши». Реклама зазывала на концерт, который был в прошлом году.

После этого адвокат ходил строго одним маршрутом – в ресторан и на выход. Остальные коридоры он равнодушно пересекал, не реагируя на их призыв освоить новые возможности и получить незабываемые впечатления.

Адольф Абрамович шел и думал о своем. Вдруг вдалеке, на перекрестье коридоров, мелькнул женский силуэт. Высокая гордая шея показалась на секунду и тут же исчезла. Женщина пересекла его путь и растаяла, как видение. «Марианна?» – заколотилось его сердце.

Конечно, он мог обознаться, мог ошибиться… Но он не мог ни обознаться, ни ошибиться. Ошибаются только глаза. Сердце же забилось в таком бешеном ритме, что сомнений в том, что он увидел Марианну, не оставалось. Сердце ведь, в отличие от глаз, не ошибается.

Теплая волна глубинной, нутряной радости поднялась в полный рост, сбила с ног и закрутила в своем потоке. «Она ищет меня? Хочет поговорить?» – ему стало жарко от радости. Усилием воли он опрокинул на себя ушат холодной воды: «Неужели она думает, что я ее прощу? После всей этой грязи». Но тут же веселые колокольчики в душе стали наперебой тренькать: «Она дурочка, ее совратили, что с нее взять, легкомысленная особа, бог прощал и нам велел, у нее такая шея». Колокольчики не унимались, и Адольфу Абрамовичу захотелось подпрыгивать и пританцовывать под их неумолчный перезвон.

«Откуда она узнала, что я остановился в этой гостинице? Хотя, господи, это же так просто. Единственная приличная гостиница в городе, остальные еще хуже, – вальсировали мысли в его голове. – Откуда она вообще узнала, что я приехал? Ха! Тоже мне, конспиратор, достаточно было позвонить в мое адвокатское бюро».

Адольф Абрамович спустился на ресепшен.

– Простите, меня никто сейчас не спрашивал?

– В каком смысле? – девушка соображала небыстро.

– Ну, никто не спрашивал, в каком номере я проживаю?

– Так мы таких сведений не даем. Разве ж мы не понимаем? Это конфиденциальная информация, – старательно проговорила девушка трудное слово.

«Что за страна? Любой компромат можно купить, любую базу данных. А узнать номер в отеле – фиг тебе, секрет, – думал он, пытаясь усмирить разраставшуюся радость. – Ничего, пусть походит, поищет меня. Это даже хорошо. Чтоб знала, каково это… Не все мед ложками…» Он не мог выражаться яснее. В голове стоял счастливый туман. Все его прежние монологи на тему «не прощу» были снесены одним видением ее тонкой шеи. Так легкий ветерок рушит карточные домики.

Адольф Абрамович вышел на улицу и заметил, как прекрасен воздух с вкраплениями морских ноток. Раньше как-то не замечал. Он шел и ощущал неотвратимость того, что ему предстоит совершить. Подвиг всепрощения. И чувствовал, что он ему по силам.

Нет, он все сделал правильно. Расстался с неверной женой. Жестко, как и положено мужчине, разорвал с блудницей. Не преследовал ее своими мольбами. Ему не в чем себя упрекнуть. Она сама пришла к нему, чтобы повернуть все вспять. И он, как мудрый мужчина, должен стать выше обид. Ведь сама! пришла! к нему!

Любовник Михаил как-то сразу выпал из этой картины мира. Был человек и исчез. Неинтересен. Ведь она пришла не к Михаилу в тюрьму, а к Адольфу в гостиницу.

Адольф Абрамович под аккомпанемент этих счастливых мыслей шел на встречу с Саньком. Он хотел предупредить следователя, что линия защиты кардинально меняется. Версия мошенничества не выдержит конкуренции с гениальной фабулой о влюбленном чиновнике-гее. Хоть Санек и быдло, и по большому счету порядочная дрянь, но все же он многолетний приятель. Не хочется держать его в неведении. Пусть смирится и не особо старается в своем расследовании, чтобы потом не жалеть о напрасно потраченных усилиях.

Адвокат отзвонился о своем приходе, и Санек, приветливо помахивая рукой, вышел из своей конторы на улицу. Они обменялись рукопожатиями.

– Давно прилетел? – спросил Александр Игоревич, излучая радушие.

– Позавчера.

– Так я не понял, на фига тебе защищать Петухова? Его дело дрянь. Точняк! В этой папочке доказательств выше крыши.

– Я об этом и хотел с тобой поговорить. Кое о чем предупредить. Есть некоторые новые обстоятельства…

– Да погоди ты о деле! Успеется. Ты где остановился? Тут вроде бункера нет, – следователь радостно заржал, привычно эксплуатируя тему фюрера.

– В «Черноморских зорях», – скривился Адольф Абрамович.

– Ух ты! И я там же! Может, завтра посидим за пивом?

– Можно завтра, а можно и сегодня. Мне все равно делать нечего.

– Слушай, старик, у меня сегодня вечер занят. Я, можно сказать, до утра зафрахтован, – и он многозначительно и скабрезно улыбнулся.

«Уже подцепил какую-то шлюху», – брезгливо подумал Адольф Абрамович.

Словно оправдываясь, Александр Игоревич предложил:

– Давай по-быстрому, разве что. По одной кружке, и я побегу. А завтра мы с тобой серьезно бухнем. Тебе шнапс закажем, – и он привычно заржал.

Как раз они проходили мимо симпатичной пивной забегаловки. На вывеске была изображена девушка, нависающая над пивными кружками выпадающей из декольте грудью. Следователь оглядел картинку и решил, что место подходящее.

Они зашли. Внутри было сумрачно и душно. За деревянными столами, имитирующими добротную деревенскую мебель, почти никого не было. Приятели выбрали столик подальше от барной стойки и присели на скрипучие стулья.

– Так че ты там начал? Какие новые обстоятельства?

– Видишь ли, в этом деле…

Но тут к их столику подошла официантка. Более непримиримого контраста с вывеской трудно было представить. Худая, плоская, похожая на сушеную воблу, она спросила:

– Что пить будете? Могу предложить темное крафтовое, но оно дорогое.

– Тащи! – отмахнулся от нее следователь. – Только быстро.

«Торопится, – отметил Адольф Абрамович. – К шлюхе своей спешит. Тут я не конкурент».

– Так вот, – продолжил он разговор. – В этом деле возникла…

– Слушай, – следователь глазами провожал официантку, – как думаешь, сколько надо выпить, чтобы с такой переспать? Литра водки хватит?

Адвокат вздохнул. Разговор о деле буксовал.

– Все-все, молчу! – пообещал следователь. – Можно я только схожу отлить? А то вдруг обоссусь от твоих новых обстоятельств, – он жизнелюбиво заржал.

Александр Игоревич ушел на поиски туалета, оставив на столе горку предметов, которые он вытащил из оттопыренных карманов. Початая пачка жвачки, сложенная в гармошку реклама автомастерской, не распакованная пачка сигарет и телефон. Видимо, боялся утопить все это в писсуаре.

Адольф Абрамович остался один. От скуки он решил посмотреть, какая модель телефона у приятеля. Тот всегда любил понты, красивые и модные вещи. «Интересно, американскую или корейскую модель выбрал этот пижон? Может себе такую же взять?»

Вдруг телефон ожил, заверещал прямо в руках Адольфа Абрамовича. На экране высветилось «Она». Темный экран украшала игривая аватарка, словно на темном небе светила круглая луна.

Адольф Абрамович мельком взглянул на маленький кружок и почувствовал, как пол стал покатым. Духота липкой тиной заткнула горло, воздух стал тягучим и скудным.

Из яркого круга аватарки на него смотрела Марианна. Точнее, не смотрела. Марианна спала, соблазнительно обнажив грудь.

Если бы Адольфу Абрамовичу в постель подкинули змею, он бы откинул ее менее поспешно, чем он бросил телефон. Потом порывисто наклонился и вороватым движением поправил натюрморт: пачка сигарет, телефон, сбоку жвачка, чуть сверху небрежно надвинута рекламная гармошка. Как и было.

Официантка принесла пиво. Адольф Абрамович усилием воли начал его пить.

– Как пивко? – раздалось со спины. Александр Игоревич явно пребывал в прекрасном настроении.

– Нормальное, только теплое, – ответил адвокат.

Тут телефон настойчиво зазвонил. Адольф Абрамович знал эту дурацкую привычку Марианны звонить до победного конца. Не успокоится, пока не дозвонится.

Следователь долю секунды колебался, брать ли. Потом нажал сброс.

– Потом поговорю. Пива попить не дадут, – зачем-то пояснил он.

Но телефон опять зазвонил. Следователь сдался.

– Привет! Я скоро буду, – ответил он скороговоркой и поспешно отсоединился.

Адольф Абрамович хотел только одного. Ударить тяжелой пивной кружкой по этой красивой физиономии. Но он молча пил пиво, цедил его сквозь стиснутые зубы.

– Так что ты там хотел сказать? – напомнил следователь.

– Что? – словно очнулся адвокат.

– Ну, ты меня предупредить о чем-то хотел. Какие новые обстоятельства? Что-то стоящее?

– Да нет, ерунда. Просто у Петухова бывают приступы астмы, – на ходу придумал Адольф Абрамович, – ты с ним поосторожнее. Чтобы не было эксцессов.

– Ну, это уже нам не грозит, скоро передаем дело в суд. Пусть там свою астму разыгрывает. Вот ведь гаденыш, так и не признал мошенничество. Я уж ему и про облегчение участи в случае чистосердечного признания, и то и се, нет, сука, уперся. Ничего, суду доказательств из зеленой папочки за глаза хватит.

– Я так понимаю, что сбор всех этих доказательств ты себе припишешь?

– А то? Сильно рассчитываю на повышение, старик. Это ж надо за такой малый срок такую доказательную базу нарыть! – Он подмигнул в знак того, что они оба знали, откуда пришла зеленая папка.

Александр Игоревич уже осушил кружку.

– Ну что? Еще по одной?

– Тебя, кажется, ждут. – Адольф Абрамович устало прикрыл глаза. – Ладно, беги уже. А я еще посижу.

Почти не скрывая радости. Александр Игоревич поспешно запихал в карманы нехитрый скарб и убежал, оставил его одного.

Адольф Абрамович сидел в мрачном пабе, смотрел по сторонам и силился понять, как можно быть таким идиотом. Как он мог так обмануться? Марианна приходила в гостиницу не к нему.

Качели, на которых взмыла вверх его душа, стремительно опустились ему на голову, груженные глыбой омертвелых надежд и оскверненных мечтаний.

«Ненавижу», – прошептал он. И было непонятно, к кому это относится. К Марианне, к Саньку или к миру вокруг.

Вишенка на торте

Адольф Абрамович построил в голове линию защиты, напоминающую чертеж сложнейшего сооружения. Все блоки этой конструкции имели между собой прочнейшую логическую связь. Нужно было провести судью от нижних этажей, где гнездилось сомнение в правоте прокурора, к верхним этажам, где не оставалось сомнений в правоте адвоката.

Адольф Абрамович рассчитал с точностью аптекаря все эмоциональные вибрации своего голоса, все жесты и интонационные переливы, которые придадут его доводам характер неотразимой мощи.

Для полного совершенства этой конструкции не хватало лишь одного элемента. Как торт нуждается в вишенке на вершине кремового облака, так и адвокат нуждался в свидетельских показаниях Петра Петровича.

Ольга Петровна сдержала слово, раздобыла телефон бывшего коллеги своего брата. Вообще с ней приятно было иметь дело. Она больше не бросала трубку и вела себя вполне разумно. Было ясно, что, хорошенько поразмыслив, она укрепилась во мнении, что нужно спасать живого мужа, а не мертвого брата. Адольф Абрамович пообещал ей, что ее муж, Михаил, выйдет на свободу вместе с кусочком элеватора, зажатого в потных и трясущихся от страха руках. Свое обещание он намерен был сдержать.

То, что он пообещал себе самому, он ни с кем не обсуждал. Конечно, Петухов заплатит ему за работу. И немало. Но что есть деньги? Тлен! Адольф Абрамович имел другие ставки в этой игре.

Оставалось уговорить Петра Петровича принять участие в спектакле под кодовым названием «Суд».

Адвокат навел справки и выяснил, что после ухода Тихона Ерофеевича, Петр Петрович сильно продвинулся по службе. Вместо одной секретарши Анжелики у него появился целый штат помощниц. Гарем секретарш. Сослуживцы его побаивались, видя некоторую связь между неосторожными политическими высказываниями где-нибудь в курилке и скорым увольнением по надуманным поводам. При нем коллеги, когда говорили то, что думают, очень сильно думали, что говорят.

Вот такому человеку позвонил Адольф Абрамович, предварительно выпив три чашки кофе. Красноречие, не свойственное от природы, нуждалось в допинге.

– Добрый день, Петр Петрович. Разрешите представиться. Адольф Абрамович – адвокат по делу, касающемуся вашего бывшего коллеги Тихона Ерофеевича.

– Ну и имя! – прилетело ему вместо приветствия. – Как-как? Повторите.

Адвокат скрипнул зубами, но смиренно сказал:

– Адольф Абрамович.

– Это что ж получается? Папашка-еврей решил перед фрицами прогнуться? Типа того, назову Адольфом, так они глаза на еврейство закроют? Помогло?

– Я родился после войны, – еле сдерживаясь, сказал адвокат.

– А война никогда не заканчивается. Враг только меняет свою овечью шкуру.

– Это сложный вопрос…

– Вот вечно у вас так. Чуть что, сразу сложный вопрос. А нам за вас приходится все решать.

– Простите, кому нам?

– Людям твердых убеждений.

«С этим не поспоришь», – отметил про себя Адольф Абрамович.

– Вот как раз по поводу убеждений я и хотел с вами поговорить. Дело в том, что в ходе следствия всплыла деталь, которая очень важна для правильной интерпретации мотивов Тихона Ерофеевича.

– Так его судят?

– Не совсем. Судят группу лиц, но он тоже фигурирует в этом деле.

– Что за дело?

– Приватизация одного промышленного объекта.

– А я тут при чем? – насторожился собеседник. – Я пришел, когда он уже почти ушел.

«Ага, не любишь, когда при тебе про приватизацию говорят. Рыльце-то у тебя, видать, в пушку», – догадался Адольф Абрамович.

– Вы совершенно ни при чем! – горячо заверил он. – Абсолютно! Я прошу вашей помощи исключительно как свидетеля, который может подтвердить суду то обстоятельство, что Тихон Ерофеевич имел… – Адольф Абрамович специально замялся, подчеркивая деликатность своей просьбы, – имел нетрадиционную сексуальную ориентацию.

– Че? Сказать суду, что он пидор? – уточнил Петр Петрович. – Так у него самого и спросите. Приприте его прямо в суде.

– Не получится.

– Соврет, думаете? А вы тогда его за дачу ложных показаний в тюрягу. Надо же как-то страну очищать.

– Дело в том, что он умер.

– От СПИДа?

– Нет, сердечный приступ.

– Ух ты, – озадачился Петр Петрович. Он, видимо, не предполагал, что у геев есть сердце.

– Что скажете, Петр Петрович? Я могу на вас рассчитывать?

– Сказать суду, что он был пидор? И все? А на хрена?

– Это может сильно помочь суду в понимании его мотивов, в целом понять его как личность…

– Я так скажу, Адольф Соломонович…

– Абрамович.

– Да хоть Исакович. Мне не жалко. Если российскому правосудию нужно знать, кто среди нас пидор, то за мной не заржавеет.

– Спасибо, Петр Петрович, приятно иметь дело с человеком твердых моральных устоев.

Он уже хотел попрощаться, как собеседник оживился:

– Слушай, Абрамыч, а зачем это суду?

– Есть версия, что им двигали личные мотивы.

– Говори яснее.

– Что он помогал бизнесмену приватизировать объект не ради корысти, а в силу высоких чувств.

Петр Петрович переваривал услышанное.

Наконец переварил.

– Так они того? Типа, как люди?

– В каком смысле?

– Ну, влюбляются… – Петр Петрович понизил голос, стесняясь этого слова.

– Я полагаю, да. А что вас удивляет?

– Так это же трындец! Таких давить надо, а они, как мы. Как же тогда с ними?

– Может тогда не давить?

– Не, этого допустить нельзя. Тогда мы скатимся до уровня западной деградации.

Адольфу Абрамовичу взгрустнулось. «После пидоров могут взяться за евреев», – подумал он.

– На этой высокой ноте позвольте откланяться, – поспешно попрощался он.

– Откланяться… Слово-то какое. Вот вечно у вас так.

– У кого «у вас»?

– У евреев.

– Давайте обсудим это в другой раз, – еле сдерживаясь, Адольф Абрамович завершил разговор. Руки тряслись от бессильного гнева.

Впереди был суд. И это единственное, что сейчас имело значение.

Он готов был многое вытерпеть, чтобы выиграть этот завершающий раунд затянувшейся истории с элеватором. Суд, как цунами, должен смыть с его пути Марианну и Санька, наложить повязку на его израненную предательством душу. А на элеватор ему, если честно, плевать.

Какой идиот сказал, что бизнес – это ничего личного? В бизнесе сосредоточены все страсти, обуреваемые человечеством, все его темные страхи и невысказанные надежды. Здесь скрещивают воображаемые шпаги, беззвучно звенят клинки отчаянных ловцов удачи, которые воюют не за деньги, и даже не за славу, а за право крутить земной шар, а не ехать на нем пассажиром, напоминающим безвольный куль картошки.

Здесь набрасывают лассо арбитражных судов на своих обидчиков. Разоряют и затаптывают в грязь. Иногда убивают. И все это ради того, чтобы доказать себе, что можешь то, чего не могут другие. Бизнес крутится на шарнирах людских страстей. Ничего личного, говорите? Бизнес – это ничего, кроме личного.

Суд

Александр Игоревич очень спешил передать дело в суд. Ему хотелось побыстрее получить пряник за свой ударный труд. Правда, этот труд за него проделал безвестный пенсионер, разорившийся на зеленую папочку. Все доказательства мошеннической схемы добыл старичок, не доживший до награды. Так распорядились небеса. Александр Игоревич смиренно воспользовался подарком небес. И вообще, если удача стучится в твой дом, глупо говорить, что она ошиблась адресом.

Скорость расследования тянула на приличную премию. Но главные пряники были впереди. Александр Игоревич ждал того дня, когда суд вынесет решение передать собственность из нечестных рук бизнесменов в безгрешные руки государства. Вот тогда и наступит счастье, не во всем мире, конечно, но в его судьбе определенно. Неотвратимое повышение в должности приятно щекотало нервы следователя по особо важным делам.

Впрочем, спешил не только он. Спешили все.

Петухов истомился от безделья и страха, что с элеватором может что-то случиться в его отсутствие. Боялся и того, что Лена войдет в слишком активную фазу общения с высшими силами и забудет по утрам готовить детям кашу. Каша очень важна, особенно овсяная. Надо сказать жене, что каша прочищает ауру.

Михаил устал от неизвестности, понимая, что стал статистом в чужой игре. Ночами ему снилось, как они семьей едят плов. Запах зиры проникал в сон, но почему-то текли не слюнки, а слезы. Как ни странно, ни разу не приснилась Марианна. Сны исключили ее из своего круга, не спросив на то согласия Михаила. У снов ведь свои законы. Он вспоминал Марианну только днем, но все реже и как-то бесстрастнее.

Виктору надоело пить в одиночестве. Он тосковал о друге. Предательство Влады обострило в нем потребность в доверии. Он, как щенок, нуждался в хозяине, которому можно отдать свою преданность. Пусть пока это Антон. Дойдя до определенной степени опьянения, он начинал верить, что когда-нибудь встретит женщину, которая полюбит его просто так, по глупости, по бабьей душевной щедрости. Ради этой сладкой иллюзии он и пил, пытаясь войти в это обнадеживающее состояние.

Но больше всех ждал этого дня Адольф Абрамович. Он чувствовал себя обманутым дважды и жаждал возмездия. Сначала Марианна изменила ему как мужу, потом как бывшему мужу. И почему-то второй раз оказалось больнее.

Когда тебе изменяет жена, все в твоих руках. Можно простить, можно прогнать. Прогнав, можно вернуть. Чувство хозяина положения смягчает удар. Но бывшая жена уже не в твоей власти. Бессилие пресечь ее новообретенное счастье сводит с ума. Вместо страданий бурная личная жизнь? Что может быть обиднее для мужчины, который надеялся наказать неверную жену одиночеством.

Однако Адольф Абрамович был незаурядным бывшим мужем. Он был адвокатом, без ложной скромности одним из лучших. Он ждал суда, чтобы растоптать Санька. Правда, заодно придется спасать этих засранцев, так называемых собственников. Смешных людей, которые думают, что плавают в океане бизнеса. Им не хватает мозгов понять то, что Адольф Абрамович понял давно и однозначно: этот океан на самом деле – наполненный водой тазик, который принадлежит Родине. И она на правах хозяйки тазика всегда может выплеснуть его содержимое в унитаз, заново наполнить водой и пустить туда новые кораблики. И те опять будут чувствовать себя капитанами лайнеров, бороздящих просторы бизнеса.

Впрочем, время лирики закончилось.

Пришел долгожданный день суда.

Долгая и формализованная процедура чтения документов, представления и допроса свидетелей… Сколько раз Адольф Абрамович принимал участие в этом действии. Он знал наизусть последовательность этапов судебных заседаний, их временную протяженность, умел различать косвенные признаки игры судьи на том или ином поле. Он был профи. Об его профессионализме слагали легенды. Однако высший пилотаж ему предстояло показать именно сегодня.

Все шло довольно предсказуемо, по плану. Прокурор задавал каверзные вопросы, загоняющие Петухова в ловушку приговора о мошеннической схеме. Материалы из зеленой папки толстым слоем устилали дорогу, ведущую к обвинительному приговору.

Адольф Абрамович молчал. Со стороны казалось, что он плохо выспался и едва сдерживается, чтобы не заснуть. Это ободрило прокурора, и он стал еще задиристее наскакивать на обвиняемого в сговоре Петухова.

Тот отвечал сухо, по делу, полностью отрицая взятки и откаты. Антон Петухов упорно придерживался версии, что в патронаже чиновника не было корыстных мотивов.

– Ха! Какая прелесть! – позволил себе эскападу прокурор. – Вы, видимо, держите нас за дураков? Помогал просто так, из любви к искусству?

– Мне неизвестно отношение Тихона Ерофеевича к искусству.

Адольф Абрамович внутренне улыбнулся. Со стороны картинка напоминала сельскую идиллию. Прокурор походил на петуха, задиристого и самоуверенного. Яркий, громкий, важный. Разгребает кучи мусора и не видит, что в небе парит коршун.

Адольф Абрамович отметил, что сильно похудевший Антон стал еще более похож на коршуна. Как ни странно, это ему шло. Его феноменальный нос, заострившись, приобрел отчетливый хищный изгиб, соперничая по красоте с клювом сильной и опасной птицы.

Иногда адвокат перехватывал взгляд Лены, жены Петухова. Он плохо понимал эту женщину. Они пересекались пару раз, утрясали какие-то детали, и каждый раз он ощущал смесь сочувствия и зависти к Петухову. В Лене отчетливо проступала странность, одержимость мистическим бредом. Вместе с тем под спудом этого барахла Адольф Абрамович кожей чувствовал в Лене мощный и несгибаемый стержень женской верности и самоотверженности. Четверо детей кое о чем говорили. Вот если бы эти качества Лены соединить с внешностью Марианны…

Опять эта Марианна. Адольф Абрамович поморщился. Все это время он силился понять, как она могла предпочесть Михаила. Может, и вправду любовь зла? А еще неразборчива и беспринципна, скудоумна и недальновидна. В этом месте своих безрадостных размышлений адвокат переводил взгляд на Михаила. Тот представлял собой безрадостное зрелище.

Михаил за время расследования расплылся и скис, как вчерашний плов. В его глазах плескался страх. Было ясно, что от слова «бизнес» он будет вздрагивать до конца своих дней. Разглядывая его, Адольф Абрамович спрашивал себя: «Как это возможно? Почему Марианна предпочла его?»

Он мог позволить себе думать об отвлеченных вещах, поскольку ждал своей очереди. Своего слова. Своего шанса.

Судья объявил перерыв.

Адольф Абрамович вышел на улицу, чтобы остаться наедине с собой. Он концентрировался. Он знал то, о чем не говорят студентам юридических институтов. Хорошее выступление адвоката – это не просто озвученная логическая схема. Это всегда спектакль, для которого нужно вдохновение, кураж, драйв. Судью голой логикой не проймешь. Нужен мощный выброс энергии. И он собирал ее в себе, нарезая круги по территории вокруг здания суда.

Прокурор же посчитал дело сделанным. Он поспешил позвонить, как и обещал, Александру Игоревичу. Приятно приносить хорошие новости. Приятно и выгодно.

– Думаю, что дело в шляпе! – хвастливо начал он. – Линия защиты ведет себя крайне пассивно. Адвокат чисто формально присутствует на заседании.

«Так Адольф не дурак впрягаться в проигрышное дело. Зачем вообще взялся? Разве что бабла срубить», – подумал следователь.

– Так что, Александр Игоревич, позвольте поздравить вас с блестящим расследованием. Государство, надеюсь, отблагодарит вас за возвращение элеватора в свое лоно, так сказать. Крупный объект спасли от ворюг, это вам не фунт изюма.

– Я не жду благодарности, это просто моя работа, – скромно ответил следователь, строя рожицы своему изображению в зеркале. Настроение было ребячески озорное.

– Разумеется! Все мы служим, как можем. Но если как-то зайдет разговор, при случае, всяко же бывает… Как говорится, мир тесен… Вы уж не забудьте и мой скромный вклад в это дело.

– О чем речь? Конечно! – бодро пообещал следователь, показывая изображению фигу.

«Хрен тебе! При таких доказательствах и идиот бы обвинительный приговор дожал», – подумал он, скривившись.

– Ну все, побегу. Перерыв заканчивается. Еще раз поздравляю.

– Взаимно.

Оба собеседника с чувством глубокого удовлетворения закончили разговор и стали ждать окончания спектакля с заведомо известным финалом.

Правда, прокурору не понравилось, как заблестели глаза адвоката, вернувшегося после перерыва. «Как будто покурил чего», – подумал он.

Адольф Абрамович не курил. Он умел обходиться без таких примитивных допингов. Только ему известными способами он привел в себя в состояние полной боевой готовности, которое делало его неотразимым.

Наконец ему предоставили слово.

Вся энергия, сэкономленная в повседневном общении, где он цедил слова и скупился на эмоции, прорвалась каскадом экспрессии и красноречия, где каждое слово было на месте, разнося доводы прокурора в щепы.

– Уважаемый суд, мне странно наблюдать за происходящим. Мне стыдно и больно быть участником действа, где покойного чиновника лишают всех человеческих качеств, объявляют бездушной функцией жажды наживы. Что знаем мы об этом человеке, чтобы так вульгарно и примитивно судить о его мотивах? Неужели мы готовы воспользоваться смертью, запечатавшей его уста?

– Протест! Это к делу не относится, – выкрикнул прокурор.

Судья проснулся от первых же слов адвоката. Ему стало любопытно.

– Протест отклоняется, – сурово сказал он.

– Спасибо, ваша честь. Мне прискорбно осознавать, до какой низости опустились наши следственные органы, утаившие от суда истинный мотив поступков этого человека. Без знания мотивов поведение не может получить верную интерпретацию. Это азбучная истина. Между тем от суда это скрыли. Что это: невнимательность или преступная халатность? А может быть, злой умысел с целью дискредитации российского правосудия?

В зале прошелестел шумок изумления. Судья окончательно проснулся.

– Прошу выразить вашу мысль яснее. О чем идет речь? – спросил он.

Адольф Абрамович выдержал эффектную паузу.

– Тихон Ерофеевич был гей.

Публика замерла. Все стихли, боясь пропустить хоть слово. Невоспитанные люди приоткрыли рты. Воспитанные прикрыли приоткрытые рты рукой.

Адольф Абрамович продолжал:

– В зале присутствуют сестра покойного чиновника и сослуживец, Петр Петрович, которые могут подтвердить суду этот факт. Почему это обстоятельство было упущено следствием? Как мы можем судить о мотивах человека, которому прокурор отводит ключевую роль в организации мошеннической схемы, ничего не зная о нем?

– Протестую! Гейство к делу не относится, – закричал прокурор. Происходящее не нравилось ему с каждой минутой все больше.

– Протест отклонен, – поспешно сказал судья. Он досадливо посмотрел на прокурора, как на муху, которая мешает смотреть сериал.

– Ваша честь, – обратился адвокат к судье, – позвольте спросить вас. Вы любили? До обморока, до душевных спазмов, до готовности бросить мир к ногам любимой женщины? До полного самоотречения и самоуничтожения? Как любил герой «Гранатового браслета»? Как любил Ромео и Сирано де Бержерак?

Судья обалдел. Так он, разумеется, не любил. У него была устойчивая психика, иначе он бы не работал судьей. Он промычал нечто неопределенное, давая понять, чтобы адвокат продолжал.

– Наш разум бессилен осознать всю ту боль, которая выпала на долю покойного Тихона Ерофеевича. Имя этой боли – безответная любовь!

В зале повисла тишина. Это была особая тишина, готовая разразиться чем угодно – смехом, криками, аплодисментами. Все зависело от дальнейших слов адвоката.

– Да, вы не ослышались. Любовь! Скромный чиновник федерального ведомства, вынужденный скрывать свою сексуальную ориентацию, влюбился, как мальчишка. В кого?

Адольф Абрамович выждал самую долгую паузу в истории театрального искусства. Судья глазами молил продолжения.

– Тихон Ерофеевич влюбляется в скромного бизнесмена, в Антона Петухова.

Зал секунду молчал, словно нокаутированный, а потом взорвался. Раздались смешки и неодобрительные выкрики. Какой-то смельчак даже свистнул. От былого сочувствия не осталось и следа.

Адольф Абрамович ждал такую реакцию. Он был к ней готов.

– Вот видите, ваша честь! Происходящее в зале суда служит лучшим доказательством моей правоты. Общество не готово принять любовь гея за светлое чувство. Наше общество больно гомофобией. В нем нет сострадания к человеку, который чем-то отличается от постылой и догматичной нормы. «Ату его!» слышалось Тихону Ерофеевичу в шуме толпы. И он скрывал свою сущность, страдал.

Судья заерзал. Он угадывал, что его втягивают в резонансное дело со всей этой новомодной толерантностью. Стало страшно не попасть в нужное русло. Времена мутные. Не хватало еще огрести по линии сексменьшинств.

– Страдания чиновника были безмерны, – продолжал адвокат. – Он любил со страстью Ромео, но тот был вознагражден ответной любовью. А Тихон Ерофеевич? Он понимал, что между ним и Петуховым природа прочертила роковую черту! Они по разные стороны биологической пропасти. Что он мог? Молчать о своих чувствах. Молчать и по мере сил творить добро для этого человека. Да! Он злоупотреблял должностными полномочиями! Он нарушил незыблемые принципы конкурентного рынка, создав для господина Петухова исключительные условия в ходе приватизации элеватора. Да! И еще раз да!! Об этом убедительно говорил прокурор. Все документы вопиют об этом. Но где здесь мошеннический сговор, спрошу я вас? Где вина моего подзащитного Петухова? Разве виновата была Лаура в том, что ее полюбил Петрарка?

Прокурор увидел, как гримасничает лицо жены Петухова и решил, что у него от напряжения начинаются глюки. «Ну его! Здоровье дороже!» – подумал он и не стал перебивать адвоката.

Судья страшно нервничал. Он боялся, что его обвинят в предвзятом отношении к геям. Поэтому, сославшись на новые обстоятельства дела, он предложил адвокату прервать свою речь и дать возможность выступить свидетелям – Ольге Петровне и Петру Петровичу.

Те подтвердили версию Адольфа Абрамовича. Точнее, они смогли подтвердить только тот факт, что Тихон Ерофеевич был гей. Про объект его любви они, разумеется, знать ничего не могли. Он, как настоящий мужчина, молчал о своих душевных муках. На словах «настоящий мужчина» Петр Петрович усмехнулся так колоритно, что окончательно убедил судью в нетрадиционной ориентации Тихона Ерофеевича.

Судья лихорадочно соображал. Допустим, этот чертов чиновник был пидором. Допустим, свидетели это подтверждают. Но где доказательства этой, прости господи, любви? Почему мудак-следователь спихнул дело в суд, не проработав эту версию? Вернуть на дополнительное расследование?

Чтобы выиграть время для размышлений, судья предложил Адольфу Абрамовичу продолжить выступление.

И тот перешел к заключительной части своей звездной речи:

– Думаю, что у суда возникает закономерный вопрос: почему эта версия не нашла отражения в ходе следствия? И тут я вынужден огласить неприятную деталь, расставляющую все точки над «и». Дело в том, что следователь, занимающийся этим делом, имел личный интерес в том, чтобы отобрать собственность у законных владельцев.

Прокурор вспотел. Он достал телефон из кармана и на всякий случай стер свой звонок Александру Игоревичу. Запахло жареным.

– Что вы имеете в виду? Выражайтесь яснее, – строго сказал судья, обеспокоенный тем, куда все движется.

– Уважаемый суд, мне больно и тяжело говорить то, что я вынужден сейчас произнести. Следователь по особо важным делам не поделил женщину с одним из собственников элеватора. Между ним и Михаилом встала некая дама. Условно назовем ее Марианной. Следователь сожительствовал с этой дамой все время следствия. Это может засвидетельствовать горничная отеля «Черноморские зори».

Адольф Абрамович хищно впился взглядом в Михаила. Тот стал пятнистым, как блин.

– Увы, следователь поставил зов плоти выше своего служебного долга! И при этом – есть ли предел цинизма? – он прикрывался святым понятием государства, которому он якобы хочет вернуть собственность. Он отработал только ту версию следствия, которая сводилась к мошеннической схеме. Ему было наплевать на четырех несовершеннолетних детей господина Петухова. Наплевать на истинные мотивы разыгравшейся драмы вокруг элеватора! Объектом его атаки был Михаил! Следователь решил лишить его собственности, чтобы окончательно отвратить от него Марианну. Любой ценой. Даже закрыв глаза на истинные помыслы несчастного Тихона Ерофеевича! Разве мертвый гей имеет право на защиту своей чести и достоинства? Так думал следователь. Но так не можем думать мы, граждане великой страны. Здесь нет мошенничества. Здесь есть несчастная любовь. И бесчестие следователя, замолчавшего эту версию ради своего похотливого чувства к условной Марианне. Видимо, он знал ей цену. Знал, что Михаил без собственности не составит ему соперничества.

Адольф Абрамович, скользнув взглядом по залу, встретился с благодарной улыбкой Ольги Петровны. Ее лицо дышало счастьем отмщения. Ее муж получил публичную порку, он вернется к ней не просто с куском элеватора в зубах, но и с повинной головой. С осознанием, что, ходя налево, можно наступить в дерьмо.

Адвокат, озарив лицо усталой улыбкой человека, выполнившего свой долг, перешел к заключительной части своей речи:

– Господин судья, низость поступка следователя бросает тень на всю правоохранительную систему. Только в вашей власти смыть позор со Следственного комитета Российской Федерации! Я прошу оправдать своего подзащитного! Я прошу не допустить, чтобы священное право частной собственности в нашей стране было попрано ангажированным расследованием! Я прошу доказать миру, что в нашей стране нет гомофобии! Я прошу явить всем, что российский суд является истинным мерилом справедливости!

Судья понял, что вариантов у него нет.

Под его мантией текли ручейки пота, когда он выносил оправдательный приговор.

Эпилог

Прошло совсем немного времени, каких-то пять лет.

Всего пять урожаев яровых и озимых зерновых ссыпали в элеватор под шум равнодушного Черного моря.

У моря свои часы. На них отломаны стрелки.

У людей все иначе. Их часы устроены еще более странно. В детстве тиканье замирает, чтобы не потревожить сон. В юности часовые стрелки превращаются в веселую карусель, которая кружит голову до состояния дерзновенных мечтаний. В зрелости стрелки часов становятся конвоирами, подгоняя своих арестантов куда-то бежать и что-то делать. В старости упираются в спину, как штыки, безжалостно оттесняя в небытие.

Ольга Петровна все чаще размышляла об этом. Да и о чем еще думать под бередящий душу звон цикад южными ночами? Она периодически, примерно раз в год, заезжала в эти края, чтобы держать руку на пульсе бизнеса, вверенного ей стараниями брата. И каждый раз убеждалась, что пульс элеватора бьется ровно. Формально четвертью элеватора владел ее муж, Михаил, но он категорически не хотел вникать в эти сухие материи. Ольга Петровна и не настаивала. Слово «элеватор» производило на мужа гнетущее впечатление. В таком состоянии у него подгорал плов. А кому хочется есть горелый плов?

Михаил с годами стал еще домовитее. Чем серебристее становились его виски, тем спокойнее и увереннее он себя чувствовал. Он вступил в возраст, когда в глазах сверстников обесценилось все, чего они достигли. Никому уже не интересны были громкие должности и красивые визитки. Встречаясь, они говорили о детях и шутливо проклинали их за отсутствие внуков. Михаил, с его отсутствием должностей и визиток, перестал себя стесняться. У него была семья и ему этого хватало. Про таких говорят «заел быт», забывая, что счастливому человеку наплевать, кто и что про него говорит.

Словом, их семейная лодка, благополучно миновав все пороги, плыла по спокойной воде. Сын подрос и даже стал приводить домой девочек. Видя на пороге долговязую девицу с неформальным выражением лица, Михаил каждый раз думал: «Только бы ее звали не Марианна». Не хотелось бередить былое.

Антон Петухов несся по жизни на всех парусах. Он мерил жизнь урожаями. Понемногу начал расширять бизнес, скупая портовые терминалы, корабли и вагоны. Словом, стал капиталистом средней руки. Приходил домой поздно, выжатый как лимон и вопреки советам врачей ел на ночь мясо. Забавы с вегетарианством остались в далеком прошлом.

Приезжая в Москву по делам, неизменно удивлял бывших знакомых. Те потом перезванивались и пытались общими силами понять, как может человек так сильно измениться. Внешне тот же Петухов, такой же худой и узкоплечий. Но мощный какой-то, убедительный и весомый во всех своих проявлениях. «Вот что деньги с людьми делают», – с осуждением вздыхали знакомые. Для собственной самооценки приятнее иметь дело с неуверенным в себе неудачником.

Откуда им было знать, что деньги тут ни при чем. Петухов наливался силой, засовывая руку в толщу зерна. От любых бед, волнений, душевной маяты ему помогало только это. Подойти к кургану зерна, вдохнуть его живой, волнующий запах и глубоко, по локоть, нырнуть туда рукой. Там было горячо и сокровенно, словно земная магма по тончайшим капиллярам перетекла в зерно, зарядила его своей энергией. Антон благоговел перед этой силой и с рассветом вставал, мчался на свой элеватор, чтобы сохранить зерно, донести этот дар до людей.

Метаморфозы произошли и с его женой. Духовные практики Лены со временем стали объектом шуток наглого подрастающего поколения их многочисленной семьи. Дети непозволительно остроумно комментировали все ее заигрывания с высшими силами. То ли Лена не захотела быть объектом шуток, то ли наигралась вдоволь, только постепенно ее рвение сошло на нет. Деньги не закончились, когда Лена перестала проводить палочкой по рельефной спине магической лягушки. И даже зеркало, повешенное не по фэншуй, не принесло им несчастья. Наоборот, через пару лет после суда у них родился еще один сын. Понимая, что это последний ребенок, отпущенный ей природой, Лена впала в материнство со всей страстью, на которую была способна ее душа. Разным фэншуям и чакрам не осталось места. Душа же не резиновая.

Старшая дочь Петуховых за эти годы из тощего подростка превратилась в весьма привлекательную девушку. В день совершеннолетия она огорошила родителей новостью, что намерена выйти замуж. Рядом, смущаясь и гордясь, стоял ее избранник.

Собственно, он оказался рядом в день рождения по понятной причине: Виктор давно стал почти членом семьи Петуховых. Ни один семейный праздник не обходился без него. Он служил Антону верой и правдой, забывая за работой о своем одиночестве. Дочь Петухова выросла у него на глазах, а потом проросла в его сердце несмелым ростком поздней любви. Небеса смилостивились и наградили его взаимностью. Виктор светился самым бесстыдным, нескромным счастьем.

Родители, конечно, взгрустнули, вспомнив о разнице в возрасте. Но потом разумно решили, что более проверенного и преданного человека поискать. Так из «почти» он перешел в разряд обычных членов семьи.

Иногда на закате Виктор приходил на берег, долго смотрел, как солнечный диск растворяется в воде, словно кусок масла в горячей каше, и о чем-то говорил с морем. Никто не слышал его слов. Лишь иногда озорной ветер украдкой выхватывал словечко и уносил его вдаль. И тогда пропитанное теплотой слово «спасибо» витало над морем.

Про Александра Игоревича известно мало. Поговаривали, что после суда его понизили в должности, предварительно обозвав нехорошими словами. Крик стоял такой, что слышали в соседних кабинетах. Лексика была ненормативная, но доступная для понимания. Но это бы ничего. Хуже то, что на фоне его карьерного срыва у жены, актрисы столичного театра, начался творческий застой. Она не выдержала и подала на развод. Творческие люди такие ранимые. Потом, к счастью, новое замужество за режиссером вывело ее из творческого кризиса.

Про Адольфа Абрамовича известно еще меньше. По одним сведениям, он уехал в Израиль. По другим – в Германию. Кто-то даже навещал его там. То ли в Иерусалиме, то ли в Берлине, где он открыл адвокатскую контору. Этот кто-то рассказывал, что Адольф Абрамович по-прежнему преуспевает, даже стал коллекционировать живопись. Скупает на аукционах картины, подозрительно похожие на творения Модильяни. Редкая мазня. Всюду плосколицые дамы со змеиными шеями. Весь дом увешан этими картинами. Как говорится, у богатых свои причуды.

Все суетятся, мельтешат, поторапливаемые стрелками времени.

И только на кладбище отрешенный покой и тишина. На могилу Тихона Ерофеевича часто приходит Ольга Петровна. Она никогда не берет мужа с собой. Это только ее брат, ее боль, ее плачущая совесть. Ольга тихо бредет между могил, ища нужный ей поворот. Важно не пропустить, не заплутать. Повернуть сразу за могилой с облезлым крестиком, на котором едва читается странное имя Никанор.

Повернув, она быстро приходит к могиле, увенчанной памятником из белого мрамора. Там она садится на скамеечку, притулившуюся сбоку, и что-то шепчет. Иногда плачет. И если все тот же проказник ветер выхватит слово и унесет его бесстрастно вдаль, то облака услышат «прости, братик».

Облакам не все равно. Они смотрят на людей, куда-то бегущих и чего-то делящих, и не могут сдержать слез. Иногда они плачут от смеха, наблюдая за нами. Иногда не могут сдержать слез, видя наши страдания. Слезы капают. И тогда на земле идут дожди.

Content

Лана Барсукова
Ничего, кроме личного

Пролог

Тихон Ерофеевич

Ольга

В добрый путь!

Чаепитие с Петуховым

Антон и Лена

Операция «Золотой элеватор»

Скунс – животное полезное

Виктор и Влада

На новом месте

Собеседование

Сутулый человек

Нетрезвая женщина

В ожидании перемен

Разрезанный элеватор

В Багдаде все спокойно

Новая фирма

Империя наносит ответный удар

Возвращение

Пьянка

Чувак, я стучу на тебя

В Венеции

Три пираньи

Телефонные разговоры

Петр Петрович

Шах и мат

Человек с нордическим характером

Скормить мужа бизнесу

Расставание

Зеленая папка

Заказ принят

Санек

Встреча друзей

Утренний визит

И снова обыск

День плохих новостей

Прощай, Влада

Встреча на Патриарших

Без протокола

Игра на контрасте

Вернуть государству!

Гениальный план Петухова

Поиск свидетелей

Эмоциональные качели

Вишенка на торте

Суд

Эпилог