Вячеслав Софронов

Сибирский ковчег Менделеевых

© Софронов В.Ю., 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

К читателю

Данный роман-реконструкция о семействе Менделеевых и их пребывании в Тобольске не является доскональным воспроизведением фактов, известных из дошедших до нас документов. В то же время автор предельно придерживался хронологии, описывая те или иные события в жанре исторического повествования, где вполне допустим авторский вымысел, что никак не влияет на изложение происходящих событий.

Часть первая

Пора надежд, пора свершений…

Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине…

Кор. 13: 4–7.

Глава первая

На занесенной снегом станции, служащей последней остановкой для смены лошадей перед губернским Тобольском, со странным нерусским названием Карачино второй день сидели два вчерашних выпускника Петербургского педагогического института: Иван Менделеев и Семен Гаревский. Смотритель упорно не замечал их, делая вид, будто их вообще не существует в природе и лошадей не давал. Однако другим проезжающим, более солидного вида и в богатом одеянии, супруга его беспрекословно несла самовар, а к нему баранки или пироги с начинкой из сибирской рыбы, от которых шел сногсшибательный запах. А вчерашние студенты, у которых денег осталось лишь на последний перегон до города, оставались голодными и не решались потребовать угощения для себя. Однако всему бывает предел и, наконец, более солидный из них Гаревский встал, прочистил грудь громким покашливанием и решительно направился в комнатушку, где за ситцевой занавеской находился смотритель. Он несколько минут постоял, прежде чем решиться войти, а потом рванул занавеску на себя и шагнул внутрь, откуда тут же раздался его могучий бас:

– До каких пор… мы будем пресмыкаться перед вами, словно ваши крепостные мужики?

– А у нас в Сибири нет крепостных. Как вы изволили заметить, вообще не бывает, – тут же пояснил, ничуть не смутившись, смотритель.

– Мне все равно, есть они или нет, но мы выпускники Императорского университета и не потерпим подобного с нами обращения!

– Вы мне угрожать изволите? – с хитрецою в голосе переспросил его тот, – у нас и не такие особы проезжают и все грозятся, а толку с того пшик. Вот и вы не хотите ждать своей очереди. А она у вас двенадцатая по счету. Вы чин-то какой имеете, поди, самый наинизший? Меня не проведешь. Вот и ждите своей очереди. Остальные же господа, имеющие чин повыше вашего, получают лошадей согласно разряду и правилам, изданным еще при Павле Петровиче, чего я неукоснительно и придерживаюсь. Еще какие-то вопросы имеете задать? Тогда ступайте обратно и ждите своей очередности… Пристыженный Гаревский чуть помялся и с пунцовым лицом вышел в людскую, не зная как ему быть. Но тут уже поднялся со своего места его спутник, порылся в походном саквояже и достал оттуда свернутый в трубочку лист дорогой александрийской бумаги, после чего направился в ту же комнатенку, где кинул на стол перед смотрителем свой документ, произнеся всего лишь одно слово:

– Глянь…

Тот нерешительно подержал в руках предъявленный ему документ и развернул. Начал негромко читать:

– Грамота сия выдана учителю Ивану Павлову Менделееву с тем, чтобы в пути он не испытывал никаких затруднений и трудностей, а всем, кому требуется, решительно оказывали подателю сей грамоты помощь и всяческое содействие. Подпись: граф Аракчеев. Что же вы сразу не предъявили документ свой? Это же меняет дело, граф Аракчеев – человек известный, второй после самого государя, а потому мы изволим тут же исполнять все его предписания. Сейчас будет вам тройка, как по штату и положено.

Произнеся свое заключение, он тут же стремглав помчался вон и через какое-то время у крыльца раздался звон колокольчиков и лошадиное ржание. Затем в дверь просунулась голова смотрителя с притворной улыбкой, и он заискивающе предложил:

– Лошади у крыльца, прошу пройти, ваше благородие.

Уже сев в сани, Гаревский спросил Менделеева:

– Он, что же, с нас даже денег не попросил?

– Принял нас за высоких особ, потому и не взял. Побоялся…

– Что же ты ему такое сказал, что до испуга его довел?

– Есть у меня одна бумага за подписью графа Аракчеева. Они его все как огня боятся. Вот и вся премудрость.

– Аракчеева? – переспросил с удивлением Гаревский. – Он что, тебе знаком или подделал подпись?

– Зачем подделывать, сам граф собственноручно подписал. – Менделеев похлопал по своему саквояжу.

– Когда же ты с ним познакомиться успел?

– Да он наш земляк. Так уж вышло, что батюшка мой его грамоте учил. А мне граф своих детей поручил, отчего я отказаться не посмел.

– Платил хоть за уроки те? – видно, интерес Гаревского к личности Аракчеева не угасал.

– Платил, – кивнул Менделеев, – хоть мало, но платил. Вот и все знакомство. Ты лучше по сторонам глянь, такая красотища. Вон вроде и город мелькнул, да опять деревья пошли…

Однако Гаревский сидел насупившись, то ли никак не в силах осознать причину знакомства своего попутчика с графом, то ли переживая свое бессилие перед смотрителем. Тем временем вокруг действительно проплывали припорошенные снегом красавицы сосны со стройными, как корабельная мачта, стволами и шапкой мохнатых ветвей на макушке. Других деревьев видно не было.

Близился вечер, солнце клонилось к закату, и его лучи били прямо в глаза путникам. Ямщик впереди них вроде как пел, а может, просто бормотал что-то себе под нос, не обращая внимания на вчерашних студентов, о чем говорили их поношенные шинельки с эмблемой учительского института. Те вскоре тоже замолчали и начали подремывать. Однако спать долго им не пришлось, и на очередном ухабе они дружно открыли глаза, уставившись друг на друга.

– Далеко ли еще до города? – поинтересовался Гаревский, ткнув ямщика кулаком в спину.

– Скоро будем, – успокоил тот его, не оборачиваясь, – поспите еще. Как до Тобольска доберемся, непременно разбужу.

– Поспишь тут, – недовольно пробурчал Гаревский, – дороги у вас в рытвинах все. Поди никто не следит…

– Так некому, – пояснил тот, – наши мужики этому делу не обучены, а воинской команды давно не было. Раньше каторжников пригоняли, а ноне губернатор распорядился дальше городских ворот их не пускать, чтобы соблазна к побегу не было.

– А много в городе каторжников?

– Хватает…

И на этом разговор вновь прервался. Они уже проехали сосновый бор и какую-то деревеньку о трех домах. Дальше пошел березняк, местами вырубленный, и через лесные вырубки, называемые прогалами, перед приезжими открывался вид на городские постройки, словно парящие в воздухе. Видна была высоченная колокольня с золоченым куполом, а рядом пятиглавый собор. А перед ними высилась каменная стена с зубцами поверху. Увиденное их поразило, и тут уже Менделеев высказал свое предположение:

– Никак мираж или видение. Никогда раньше не видел, чтобы город на воздусях предстал. Но о миражах читал, они в пустынях обычно встречаются, а тут им откуда взяться, не могу понять.

– Так он на горе стоит, город-то Тобольск, – пояснил ямщик, – а приезжим чудится, будто и впрямь на воздусях парит. Не вы первый обманываетесь.

– Вон оно что, а я думал мираж…

– О таком мы сроду не слыхивали, – засмеялся ямщик, – наговорите всякого, только меня в смущение приводите речами своими. У нас все по-простому, как везде на Руси, хотя и Сибирь.

– А год-то нонче который? – поинтересовался Гаревский. – А то мы в дороге который день, со счету сбились. Слышали, будто бы новый год уже наступил.

– Так оно и есть, нонче другой год – восемьсот восьмой, – согласился ямщик.

– Ну вот, выехали в один год, а приедем уже в другой, – ни к кому не обращаясь, обронил Гаревский.

Какое-то время они опять ехали густым березняком, попались две крутые горки и такие же подъемы. Кони сбавили шаг, шли медленно, испуганно поводя головами и пофыркивая.

– Никак волки близко, – пояснил ямщик, – каждую зиму подле дорог обитают. Тут зевать никак нельзя. Выскочат, тогда от них не отобьешься, коней погрызут. Ух, твари подлые.

– То им божье наказание, – высказал свое предположение Менделеев.

– За что же им так-то?

– А все за грехи тяжкие, хотя говорят, будто бы волчица двух мальчиков вскормила, а они Рим основали. Только теперь это – город грехов и по всей земле тем славится.

– Ты уж скажешь, Ванечка, – не согласился Гаревский, – там, как-никак, сам папа Римский проживает.

– Вот он и есть самый наипервейший грешник, потому как наше православие отринул и своей собственной веры придерживается, а то – главный его грех.

– Тебя, Ванечка, послушать, так всех кругом в грешники отпишешь. А сам-то как?

– А я как все – не без греха, но молюсь каждодневно.

Гаревский только отмахнулся и ничего не ответил. Какое-то время они опять ехали молча, пока не кончился березняк и перед ними не предстал во всем своем величии стольный град Тобольск.

– Ух ты, – не сдержали оба своего восхищения, – действительно стольный град. Как есть красавец…

Солнце, словно по заказу, осветило позолоченные купола, и тысяча лучиков заиграли вокруг, образуя изумрудную корону, как бы подчеркивая тем самым царственное предназначение открывшегося перед ними зрелища.

В то же время в городских контурах просматривалась простота человеческого замысла и одновременно мастерство строителей, сумевших создать нечто неповторимое, и притом для глаза людского привычное. Потому выглядел Тобольск не как иные увиденные путниками городские строения, а как нечто непохожее на все остальные строения. Потому не было ни одного неравнодушного человека, который в изумлении не поцокал бы языком, наслаждаясь увиденным.

Напрашивалось сравнение города с елочными игрушками, создаваемыми умельцами-стеклодувами для новогодних елок. Но когда приближаешься к переправе через Иртыш и видишь Тобольск более четко и в полном объеме, то понимаешь, что это не так. И невольно возникают мысли о его древности и многих перенесенных им испытаниях, что воистину является правдой.

Тобольск за долгие годы своей жизни пережил около десятка больших и малых пожаров, а наводнения при полном затоплении всего нижнего города случались чуть не ежегодно. И никто тому не мог воспрепятствовать, кроме матушки-природы, которая к человеческой воле почему-то не желала прислушиваться, а поступала наперекор ей, как той самой заблагорассудится.

Переехали через Иртыш уже в сумерках, и, пока тащились до нижней части города, незаметно подкралась ночь, и небо озарилось мерцанием тысячи больших и малых звезд. Их слабый свет позволял различить силуэты домов и дорогу, по которой они пробирались между вросшими в землю домишками к постоялому двору, где ямщики высаживали своих седоков и тотчас возвращались обратно.

Глава вторая

Когда они в растерянности ступили на землю и огляделись вокруг в поисках человека, знавшего ближайшую дорогу до гимназии, то никого не обнаружили. Переглянулись друг с другом, не зная, как поступить, но тут, на их счастье, из темноты возник закутанный по самые глаза бабьим платком полицейский с неизменной шашкой на боку и грозно спросил их:

– Кто такие будете? Откуда прибыли? Надолго ли к нам? Никак студенты, погляжу.

И они действительно растерялись, не зная, как отвечать. Наконец Гаревский, опять чуть покашляв и собравшись с мыслями, робко заявил:

– Никак нет, ваше превосходительство. Уже не студенты – учителя. К вам же в гимназию направлены. Не изволите указать нам дорогу, а то мы в затруднении…

Полицейский, несмотря на свой грозный вид, громко расхохотался и из-под платка вылезли его рыжие усы и здоровые, блеснувшие в темноте зубы.

– Дорога тут одна будет, никак не ошибетесь, господа учителя, – указал он им взмахом руки, – только уж больно вы в шинельках своих на студентов смахиваете. Да и значки у вас сами за себя говорят, но то не беда. Разбогатеете, шубами обзаведетесь, тогда будем вас за иных принимать, а пока все одно, студенты.

А те стояли в растерянности. Не зная, то ли обижаться на его слова, то ли принять как должное.

– А вот проводить вас никак не выйдет. У нас тут чуть ли не на моих глазах купеческий лабаз обокрали, а потому следует мне к поискам того воришки приступить и на иные заботы не тратиться.

Услышавший это Менделеев переспросил его:

– И много унесли товара?

– Да порядочно, – крякнул тот, – а чего вдруг интерес у вас к случившемуся? Никак видели кого? Тогда пособите, благодарны будем.

– Никак нет, видеть не довелось, но помощь оказать могу. Приходилось участвовать, – пояснил Менделеев.

– Так вы, господин студент, выходит, еще и в сыскном деле сильны? – удивился страж порядка. – Тогда прошу вас, покажу все как есть.

И они скрылись в темноте, оставив Гаревского в полном одиночестве. Тот, немного постояв, подхватил свои вещи и направился по дороге через горбатый мост, а там мимо древней церкви, обнесенной ажурной оградой, давшей трещину во многих местах, откуда произрастали побеги диких трав, ныне увядшие от сибирских морозов. Он отметил это про себя в качестве ориентира для будущих прогулок и смело зашагал к высившейся на другой стороне громаде с греческими колоннами и выступающим над ними небольшим балкончиком, слегка освещенным тускло горевшими факелами.

При этом он размышлял, что жизнь и нравы сибирские мало чем отличаются от уже увиденного им ранее. А значит, люди здесь живут так же, как везде в России. Это его успокоило, и он спокойно добрался до гимназической сторожки, стоявшей во дворе. На его стук вышел сторож на одной ноге с деревянной культей вместо другой, привязанной к обрубку ноги, и грубо поинтересовался, чего тому надобно. Гаревский ответил, и тогда сторож указал на другое здание, глухо пояснив:

– Там вас комнатушечка ждет. А дрова для печки во дворе уж сами найдете.

– Благодарствую, – кивнул ему Гаревский и смело зашагал навстречу неизвестному.

…Тем временем Менделеев под руководством полицейского осматривал место кражи. При этом рыжеусый полицейский подсвечивал ему свечой, помещенной в жестяной фонарь со вставленным стеколком. Вот только свечка горела тускло, а потому различить что-либо было просто невозможно, и приходилось догадываться, помогая себе при помощи пальцев. Первым ему под руку попал выдернутый из скобы и брошенный тут же на землю замок, тогда как двери лабаза были аккуратно прикрыты, чтобы никто не обратил внимания на следы взлома. Лишь благодаря опыту пожилого полицейского кража была обнаружена едва ли не сразу после ее совершения.

Менделеев, опустившись на колени, склонил голову к самой земле и пытался разглядеть следы подкованных сапог среди множества отпечатков, оставленных побывавшими здесь до них людьми.

– И что там нашли, господин студент? – спросил его насмешливо полицейский, глядя сверху вниз на ползающего Ивана Павловича.

– Снег давно выпал?

– Да, можно сказать, перед вами подсыпало чуть. А чего видно, говори.

– То и видно, что тащили на себе что-то тяжелое, потому следы воришки этого глубже впечатались, чем все остальные. Что взяли, коль воришки нагрузились так?

– Да как тебе сказать, скобяной товар: подковы, скобы строительные, гвозди кованые. Одним словом, железки всяческие. Но, верно мыслишь, всего пуда два, по моей прикидке, а там как знать, у хозяина надо спрашивать. Только, думается, и он точного веса знать не будет. Это же все перевешивать надо да вычитать украденное. Вот тогда поймешь. Только я тебе так скажу, никто этим заниматься не станет – у них других забот полный рот. Надо запор новый искать, охрану ставить, потому как по старому следу да новые гости могут пожаловать. А где ты сейчас охрану сыщешь, да к тому же честную и непьющую? Таких и в столице не найти. Так говорю, ваше учительское благородие?

Иван не обиделся на очередную шутку полицейского, а поднялся с колен, стряхнул снег со штанин и предложил:

– А не пойти ли нам по тем самым следам до того места, где логово крадуна нашего откроется?

– Верно говоришь, верно. Так и сделаем. То мне не впервой искать подлецов тех. Глядишь, пойдем вдвоем, да и вора вмиг найдем.

Иван уже перестал удивляться шуткам и прибауткам полицейского чина, что он считал несвойственным для их брата. Но вот тут, в Сибири, наверно, все иначе, и, как ни крути, а встречаются веселые полицейские, каковых в столицах ему знать не доводилось. Там были больше все строгие и надменные служители закона в полицейской форме и с простым народом долго не разговаривали, а тут же, надавав взашей, посылали куда следует.

Но вслух ничего не сказал, считая, что не время говорить об этом. И они тут же отправились по впечатывавшимся в снег следам с подковкой, прямиком к реке, а дальше по льду на другую сторону. И вскоре они остановились у выкопанной в береговом обрыве пещерке, заставленной досками от чьего-то забора, где через щели меж досками видны были языки пламени от зажженного костерка.

– Ты, что ли, там, Карась? – громко крикнул полицейский и шашкой ткнул в одну из досок. – Не устал награбленное-то на себе переть? Давай выходи, пока я добрый…

– Ты что ли, Петрович? – послышался сиплый, явно простуженный голос из пещеры. – Лучше вы к нам, чем я к вам. То всегда успеется…

– Да ты, Карась, твою мать и всю ее родню, хоть знаешь, чей лабаз грабанул?

– А зачем мне знать? Вот ты мне, глядишь, все и выскажешь… Верно говорю?

– Так то ж самого купца Селиванова! Или думаешь, он тебя в совестной суд пригласит? Не дождешься. Вокруг него такие ухари хаживают, они тебя, и глазом моргнуть не успеешь, до ближайшей проруби доволокут, и моли бога, чтоб крестное знамение дали на себя наложить, а там поплывешь подо льдом не знамо куда, и никто тебя вовек не сыщет. Да, честно сказать, и искать не станут. Лучше айда со мной в участок, глядишь, так и мне, и тебе спокойней будет. И мешок с железками крадеными, что в углу припрятал, захвати с собой. Может, тогда все и обойдется. Ну, решай, я вовнутрь не полезу, не потому, что боюсь, а перепачкаться в копоти не желаю. А коль ерепениться станешь, сейчас свистну, казачки, что в дозоре, прискачут и тебя пиками достанут. Тогда поздно будет, они за магарыч точнехонько Селиванову на тебя донесут, гляди, а то пожалеешь.

Обитатель пещеры для вида поскреб затылок под шапкой и несмело шагнул наружу, привычным движением заложил руки за спину и обреченно произнес:

– Веди уж, что ли, Петрович…

Он был невысокого роста, заросший бородой по самые глаза, и лишь вызывал удивление его большой вздутый живот, неестественно выпиравший из-под овчинной шубейки.

Иван Павлович почему-то смотрел не на него, но потом, не желая тянуть время, круто развернулся и зашагал по той же тропинке обратно к противоположному берегу. Следом шел пойманный ими разбойник с закинутыми назад руками, а позади – полицейский с побрякивающими в мешке украденными железками на его широком плече. Дойдя до постоялого двора, они остановились, чтобы отдышаться, и Менделеев спросил стража порядка, по какой именно улице ему идти дальше к гимназии. Тот, отдуваясь, указал направление и добавил:

– Да нам пока что дорожка вместе лежит, а там я поверну к участку, а гимназию оттуда вы сами увидите, до нее рукой будет подать.

Прощаясь на перекрестке, Менделеев не выдержал и, отойдя чуть в сторону, спросил полицейского:

– Скажите, а за что его прозвали Карасем?

Тот в ответ расхохотался и пояснил:

– Ты его пузо видел? Оно, как и у Карася, всегда икряное. Любого вспорешь и обязательно икра найдется. Так и у этого разбойника пузо вздутое. Потому и прозвание ему такое дали. Я его уже раз пять, а то и больше ловил. Так-то он смирный. А как становится жрать нечего, то крадет для пропитания потихоньку там, где плохо лежит.

– И сейчас отпустите?

– А что с ним делать? За такие дела в тюрьму не сажают, а у нас в участке еды на него не припасено. Тем паче железки эти я сейчас обратно в лабаз снесу, так что купцу придется всего лишь замок поменять, да чего покрепче на двери повесить. А лучше будет, коль они доброго караульного сыщут, вот и все дела. Ну, прощай, господин учитель, может, и свидимся еще…

И он вместе с задержанным отправился к освещенному полицейскому участку, а Менделеев направился к зданию гимназии, видному издалека.

По дороге ему попался осанистый двухэтажный особняк в два этажа по пять окон в каждом, и лишь одно из них было освещено. Проходя мимо, он на ходу подумал, что, наверно, занимают его состоятельные люди, и не мог удержаться, чтоб не пообещать себе, если все сложится удачно, то приобрести для будущей семьи точно такой же дом. По примеру своих родителей он мечтал со временем тоже обзавестись большой семьей, чтобы в доме всегда слышались детские голоса, было бы весело и шумно. Иначе, думал он, какая же это жизнь без детей, вызывающая лишь тоску и уныние. При этом даже не подозревал, что всего лишь через год дом этот станет для него родным и близким и жена его будет рожать чуть не каждый год, а потому они вскоре обзаведутся многочисленным семейством и все желания его исполнятся.

А тот двухэтажный особняк, построенный сравнительно недавно, после большого пожара принадлежал почтенному семейству купцов Корнильевых. Правда, за последние годы они подрастеряли свой капитал, со смертью главы семейства и всем в доме управляла оставшаяся после него вдова Марфа Ивановна, в том числе немалым числом дворни под два десятка душ. То были приписные крестьяне со стекольной фабрики, большую часть которых после остановки производства она сочла за лучшее забрать в город, где они вели под ее приглядом мелкую торговлю.

Само семейство Корнильевых, не считая вышедших замуж дочек, состояло из находившихся при ней двух ее великовозрастных сыновей: Дмитрия и Якова. Причем жена первого не так давно скончалась после родов, оставив ему двух мальчиков-подростков и дочь Марию. Преждевременная смерть любимой супруги тяжело сказалась на здоровье Дмитрия Васильевича: он надолго слег, долго болел и в результате потерял память, хотя, как можно было предположить, рассудка окончательно не лишился, но вот только ни к каким торговым или коммерческим делам стал не способен. После смерти супруги он так и не женился, и его трое детей жили вместе с многочисленным семейством Корнильевых, где всеми делами управляла, несмотря на почтенный возраст, вдовствующая Марфа Ивановна.

Еще с ними проживала жена младшего сына Якова – Агриппина Степановна, вышедшая повторно замуж за младшего Якова Корнильева. А ее первый муж, сосланный в Сибирь за своеволие и дерзость, лишившийся дворянства Наум Чеглоков, благополучно скончался в одном из своих имений, едва отбыв сибирскую ссылку. Детей у них не было, и, судя по всему, появления на свет младенца после брака с Яковом тоже не предвиделось.

Глава третья

На другое утро Менделеев, встретившись с Гаревским, обменялись приветствиями, после чего последний поинтересовался у Ивана Павловича:

– Чем закончился ваш розыск? Жаль, что я в том не участвовал, хотелось бы посмотреть и поближе познакомиться с местными обычаями.

– Да ничего интересного, обычаи как везде: крадут, их ловят, а потом или отпускают, или на каторгу.

– Даже так? Но воришку-то вы, как понимаю, нашли? Не подозревал, что у вас имеются способности к сыску. Грязное дело, я вам доложу, водить дружбу с будушниками да урядниками. То же самое, что полового из трактира к себе в гости пригласить. Надеюсь, вы того же мнения?

– При чем тут мое мнение? Если у вас что похитят, куда обратитесь? К предводителю дворянства или к городовому?

Этот вопрос поставил Гаревского в явное замешательство, и он ответил на него довольно неопределенно:

– Смотря по обстоятельствам, а лучше всего не зевать, тогда и все на месте будет. Но меня интересует другое: где вы приобрели свои навыки в сыске?

– Долго рассказывать, – ответил Иван Павлович, – одно скажу, не терплю воришек и всех, кто чужим добром поживиться хочет. У меня когда-то отца обокрали, несмотря на его священнический сан. Воришка приезжим оказался, каялся потом, будто бы не знал, в чей дом залез. Вот тогда я, еще будучи человеком молодым и неопытным, в скором времени нашел воришку и сдал его в участок. А уж потом ко мне односельчане обращаться начали то с одним делом, то с другим. Вот и весь мой навык…

– Понятно, – кивнул головой Гаревский, – жизнь, она всему научит. А меня бог вот как-то миловал. С кражами или там разбоем пока что сталкиваться не приходилось. Потому и интересно, как этот самый розыск ведется…

– Вы же сами сказали: жизнь, она всему научит, главное, спешить не стоит, оно все само придет, – с улыбкой ответил ему Менделеев.

– Вы, как погляжу, еще и философ, – усмехнулся Гаревский, и они отправились на прием к директору гимназии.

Должность эту замещал прибалтийский барон Август Христианович Эйбен, о котором еще в Петербурге они слышали самые разные отзывы и сейчас шли, абсолютно не зная, как он их примет. На улице ощущался изрядный морозец. Снег громко поскрипывал под их сапогами, а звуки разносились далеко по округе, создавая в их воображении какой-то нереальный и сказочный образ города, в котором они очутились.

Барон Эйбен принял их в своем кабинете, сидя в кресле, обтянутом красным бархатом с кистями явно китайской выделки по краям. Он, откинувшись на спинку кресла, долго рассматривая молодых учителей через старомодный лорнет, а потом, отложив свой зрительный прибор, с расстановкой и заметным немецким выговором произнес:

– Весьма рад, господа, вашему прибытию. У нас как раз мало образованных учителей, но спешу предупредить, что старшие классы еще не открыты…

– Это что же получается, у вас тут не гимназия, а непонятно что? – разочарованно спросил разведя руки Гаревский.

– Не надо спешить, господа, не надо… Работы хватит всем, но в младших классах.

– Я согласен, ежели жалованье достойное, – тут же согласился Менделеев.

– Хорошо, очень хорошо, – благосклонно кивнул в его сторону барон.

– А я нет, – резко ответил Гаревский, – не для того я пять лет штаны протирал, чтоб подготовишек уму-разуму учить. Мне обещаны были уроки философии, логики и юриспруденции. А тут что оказалось? Нет, или я обратно вернусь, после того как прогонные получу, или дождусь, когда старшие классы откроют. До весны всего ничего осталось…

– Ваше право, ваше право, – сухо ответил ему директор, – а прогонные деньги вам ждать долго придется. Сейчас у меня в кассе пусто. К тому же вам должны были их в нашем министерстве выдать. Разве нет?

– Так оно и есть, – пожал плечами Гаревский, – только нам обещан был двойной расчет, как положено для всех, кого в Сибирь командируют. А выдали только половину, сказали, будто остальное здесь получим.

– Э-э-э, нет, – замотал головой директор, – так быть не должно. Пишите в свое министерство, пусть думают…

Во время их краткого знакомства Иван Павлович успел заметить, что руки барона слегка подрагивают, слова он произносил невнятно, что, впрочем, можно было списать на его немецкое происхождение, но дряблая кожа с красными прожилками на бугристом носу и под глазами выдавали в нем человека, пристрастного к горячительным напиткам. Именно такие слухи о нем ходили среди профессоров учительского института, которые попадали туда неизвестно каким путем и от кого именно. Но в данном случае, как ни крути, те слухи оказались вполне достоверными, в чем он лично мог убедиться.

Изрядно вспотевшие в жарко натопленном кабинете, они вышли в коридор и ненадолго остановились, чтоб обменяться мнениями.

– И что скажете о нашем директоре? – поинтересовался, как наиболее нетерпеливый, Гаревский.

– Что тут можно сказать? – рассудительно отвечал Менделеев. – Всякая власть, как известно, от бога, а наше дело исполнять приказы лиц начальствующих.

– Завидую я вам, любезный Иван Павлович, я ожидал поддержки с вашей стороны, хотя бы слабого, но протеста. Тут сразу двойной обман: половину прогонных не выплатили. Это раз. И вместо гимназии мы очутились в обычном училище. Это два. Нет, обман, полнейший обман! Что молчите? Мы могли бы вдвоем написать жалобу самому министру…

– И что бы изменилось? Полгода, никак не меньше уйдет, пока рассмотрят нашу жалобу. И неизвестно, что и в чью пользу решат. Вы этого хотите? Нет, ситуацию надо принимать такой, какая она есть, а все ваши мечты и помыслы остались в Петербурге. Хотите обратно туда вернуться? Ваше право…

– Отец моей невесты вроде бы знаком со здешним губернатором, непременно отпишу ему, что здесь творится.

– Да будет вам известно, что наш директор никоим образом не подчиняется местному губернатору. Ведомства разные. Боюсь, как бы ваш будущий тесть не посмеялся над вами.

– Так что же делать? Неужели нет никакой управы на эту немецкую бестию? – чуть не в полный голос спросил Гаревский, чем тут же привлек внимание проходящих мимо воспитанников.

– Не спешите, голубчик, всему свое время. Дайте оглядеться, и, думается, мы найдем управу на господина директора, который, судя по всему, большой поклонник Бахуса.

– Вы тоже заметили? – схватил его за рукав Гаревский. – А я думал, что мне показалось, будто он слегка нетрезв.

– Все может быть. Половина России страдает этим пороком. Если всех начальников отправят в отставку, то кто останется?

– И что вы намерены делать? – не выпуская руку Менделеева из своей и заглядывая тому в глаза, настойчиво вопрошал Гаревский.

– Как что? Служить. Для чего мы сюда добирались столько верст? Иного выхода просто не вижу. А сейчас нам следует отправиться к инспектору и представиться ему по всей форме. И пожалуйста, отпустите рукав моего мундира, а то я плохо владею иголкой. Боюсь, как бы мне его зашивать не пришлось после вашей цепкой хватки.

Гаревский смутился, разжал пальцы, пролепетал что-то типа извинения, но Менделеев никак не ответил на это и твердым шагом направился по просторному коридору, а его коллега шел следом, не переставая удивляться природному оптимизму своего товарища.

Инспектором оказался сухонький, лет сорока мужчина в больших круглых очках, с поседевшими усиками под носом. Он внимательно выслушал их и обещал сообщить Менделееву о времени, когда тому следует приходить на занятия. А потом глянул на прислонившегося к стене Гаревского и спросил:

– Вы, как понимаю, будете летнего набора ждать? Тогда всего вам доброго, не смею задерживать…

Глава четвертая

Уже через несколько дней Иван Павлович Менделеев с головой ушел в свои занятия, которые начинались с раннего утра и продолжались допоздна с перерывом на обеденное время. При гимназии в отдельном здании находилась собственная кухня, где готовили для состоящих на службе учителей и находящихся на полном обеспечении гимназистов. Но Ивана Павловича казенная пища не всегда устраивала, и он находил время заглянуть на местный рынок, где покупал свежее молоко, вяленую речную рыбу и ароматные пшеничные караваи. Купленные продукты он нес в свою комнату и вечерами подкреплялся, утоляя голод. Хуже всего было с чаем, к которому он привык с юношеских лет. Вместо него в обед давали клюквенный или брусничный сок. А в купеческих лавках, куда Менделеев обычно заглядывал, прессованный чайный брикетик стоил в два раза дороже, чем в том же Петербурге. Потому он с нетерпением ждал выплаты своего первого жалованья, в уме уже прикидывая, на что и куда он его истратит.

В воскресный день он посетил храм, находящийся поблизости, и обратил там внимание, что большинство прихожан были люди солидные, в дорогих шубах и собольих шапках. И на поднос они бросали серебряные, а не медные монеты, что уже говорило само за себя. Там же он заметил и выделил из числа других молодую стройную девушку с черными как смоль глазами, стоявшую отдельно от всех против иконы Успения Богородицы. Он хотел было подойти к ней поближе, но не осмелился, не зная, как она расценит его поступок. Но про себя решил, что обязательно найдет повод быть ей представленным.

Как-то в пасхальные дни, зайдя в учительскую, он услышал сообщение инспектора о том, что господ учителей приглашают на любительский концерт в Дом дворянского собрания. При этом инспектор тут же раздавал желающим небольшие билетики, отпечатанные на розовой бумаге, где были указаны день и время проведения концерта. Он зачем-то взял пару билетиков, хотя большого желания идти куда-либо не испытывал. Дело в том, что с разрешения директора он начал вести занятия по Закону Божьему, которых ранее не было. Поэтому приходилось засиживаться в библиотеке, подбирая книги с иллюстрациями, написанные языком, доступным для младших школьников.

Но когда он сообщил о концерте Гаревскому, с которым они теперь редко виделись, тот загорелся и взял с Менделеева слово, что они отправятся вместе. Тому не оставалось ничего другого, как дать свое согласие.

Дворянское собрание представляло собой деревянное сооружение, отштукатуренное снаружи, а изнутри обитое шелковой тканью с различными восточными узорами, что, по мнению Менделеева, больше подходило для женского будуара, но никак не для публичного помещения. Рядом с фойе находился зрительный зал примерно на сотню человек. Нашлось место и для раздевалки, и под буфетную. В фойе играл небольшой оркестр, и часть прибывших столпилась у колонн, слушая его. В буфете собрались одни мужчины, большинство из которых были в военной форме. Оба молодых учителя лишь только глянули на обозначенные там цены и, поняв, что они им не по карману, поспешно прошли в пока еще полупустой зрительный зал.

Вскоре один за другим раздались несколько звонков, возвещавших о начале представления. Зрители мигом заполнили зал, и среди вновь вошедших Менделеев обратил внимание на ту самую девушку, которую он заметил не так давно в храме. К сожалению, как он отметил для себя, она была с молодым человеком примерно одного с ней возраста. Вглядевшись, он узнал в нем одного из гимназистов старших классов, носящего фамилию, если он не ошибался, Корнильев.

В концерте участвовали в основном молодые ребята из семинарии, исполнявшие псалмы. Все они были одеты в одинаковую семинарскую форму, благодаря чему были похожи друг на друга – от белокурых ребят с курносыми носами до черноволосых с удлиненными лицами и острыми подбородками. Все это, так или иначе, говорило не только о том, что были они набраны из разных семей, но, вполне возможно, предки их когда-то перебрались в Сибирь из самых отдаленных российских уголков, не растеряв при том хотя бы внешне черты давно исчезнувших народов. А вот теперь здесь, в Сибири, они стали единой общностью, исповедующей православную веру, и вряд ли часто вспоминали о прежней своей родине.

Зато голоса будущих священников сливались воедино, выстраиваясь в общую мелодию с преобладанием дискантов. После них вышла группа девушек, исполнивших известные романсы, а потом последовала сценка все тех же семинаристов, где главный герой был царь Ирод и его многочисленные подданные. Им почему-то хлопали больше всех и даже раздались крики «браво», «бис». После чего был объявлен небольшой перерыв.

Выйдя в фойе, Менделеев с Гаревским столкнулись нос к носу с гимназистом Корнильевым и его спутницей. Тот, узнав своих учителей, поспешил им поклониться, а потом, преодолевая юношеское смущение, проговорил:

– Если не возражаете, то разрешите представить вам мою сестру Марию.

Находящееся рядом с ним девушка неожиданно покраснела, отвесила им полупоклон и, в отличие от брата, на удивление бойко заявила:

– Да, я должна поблагодарить брата Васечку, что он завлек меня на это представление, от чего прежде я была довольно далека…

– Надеюсь, вы остались довольны, как изволили выразиться этим представлением, – поспешил спросить, чтобы завязать разговор, Иван Павлович.

Та в ответ вздернула свои плечики и неопределенно покачала головой:

– Даже не знаю, что и сказать. В храме те же самые семинаристы поют более стройно. Хотя, может быть, там само строение храма помогает, а тут как-то ничего не чувствуется.

– Мне кажется, вы неправы, – вступился за семинаристов Гаревский, – одно дело – выйти на сцену, когда на тебя смотрит столько глаз, а совсем другое – привычно петь в церковном хоре, где все отлажено, а молящиеся преимущественно смотрят на иконы или на батюшку, не обращая особого внимания на хор.

– И все же насчет архитектуры вы правы, – вставил свое слово Менделеев, – на этот счет есть различные статьи, где разбирают влияние той или иной архитектуры на голосовое пение.

– Ну, это что-то новое для меня, – улыбнулась на его слова девушка.

– Так Иван Павлович как-никак из самого Петербурга прибыл. А там библиотеки не в пример нашим, – пояснил ее брат.

– Да я это заметил, – согласился Менделеев.

И казалось, на этом разговор был исчерпан, если бы все тот же Корнильев не нашелся сообщить им, что они на второе действие не останутся, а у крыльца их уже ждет извозчик, чтобы доставить домой. Менделеев глянул на Гаревского и заявил:

– Не знаю, как ты, но я тоже ухожу, дома меня работа ждет.

Гаревский ответил ему, что решил остаться, и на том они расстались. Выйдя втроем на улицу, перед тем как попрощаться, Василий предложил Менделееву ехать вместе с ними, пояснив, что гимназия находится поблизости от их дома.

– Хочу добавить, что здание, где ныне разместилось ваше училище, когда-то принадлежало нашим предкам, но городские власти уговорили их уступить его под благое начинание.

Иван Павлович высказал свое удивление, но, однако, то ли из стеснения, то ли по иной причине ехать с ними отказался, пояснив, что желает прогуляться, чтобы хоть чуть-чуть побыть одному. Тогда Василий, не желая сдаваться, предложил:

– Не сочтите за дерзость, но мы хотели бы пригласить вас к себе в гости. – Мария согласно кивнула, поддерживая брата. – Наши родные будут только рады такому знакомству.

Иван Павлович в очередной раз смутился, не зная что ответить, тем более что пока что он не получал в Тобольске подобных предложений, и чуть помявшись, согласился. Наметили день встречи: в послеобеденное время, в ближайшую субботу.

Возвращаясь в одиночестве по плохо расчищенным городским улицам, он вдруг поймал себя на том, что неотступно думает о Марии, а ее горящие, чуть с лукавинкой глаза как будто преследуют его.

«Что это, – спросил он сам себя, – неужели именно так неожиданно приходит любовь? Или это простое увлечение?»

Хоть он и не был новичком в любовных делах и еще в юные годы увлекался то одной, то другой деревенскими девушками, но то было не всерьез, мимолетом, даже шутя и серьезных последствий не имело. А вот сейчас, когда не за горами его тридцатилетие, он пытался подойти и разобраться в собственных чувствах вполне рассудительно и здраво, понимая, что рано или поздно ему предстоит выбрать ту, с которой он пойдет до конца. А это было, как ни крути, решение самое что ни на есть серьезное, и принять его вот так на ходу, с бухты-барахты, он просто не мог. Но, чуть подумав, решил, время само покажет, как ему поступить. Главное – не спешить, не торопиться, ведь рано думать о том, к чему он пока не готов.

Глава пятая

…Помня о приглашении, он встал в субботу пораньше и принялся отчищать свою форменную одежду от многочисленных пятен, используя обычную щетку и кусок мыла. Потом вспомнил, что у соседей имеется утюг и, слегка стесняясь своей просьбы, обратился к ним с невинной просьбой воспользоваться столь необходимым прибором в личных целях. Супруга его коллеги вынесла ему огнедышащее приспособление, уже наполненное углями, участливо окинув его придирчивым взглядом, предупредила об осторожном обращении и с улыбкой посмотрела вслед, как тот понес его на вытянутой руке, опасаясь обжечься.

Иван Павлович добрый час утюжил свои пиджак и брюки, поскольку другой одежды он, к сожалению, не имел, а потом с благодарностью вернул остывший утюг обратно хозяевам, отметив про себя, что не мешало бы самому, коль заведутся деньги, приобрести нечто подобное.

Едва дождавшись обеденного времени и услышав звон колоколов с ближайшей колокольни, он перекрестился и решительно направился к выходу, прихватив с собой одну из привезенных книг, изданных в столице. То был привезенный из столицы французский роман, который он так и не удосужился прочесть, а потому книга стояла на полке с неразрезанными страницами.

Дойдя до Корнильевского дома, он несколько раз вздохнул, набрал в легкие побольше воздуха и решительно дернул за шнур колокольчика. Вскоре ему открыла пожилая женщина в белом холщевом фартуке и, ничего не спросив, вопросительно окинула его взором. Он пояснил, что приглашен молодыми господами в гости, а потому велел ей доложить о своем прибытии. Та лишь кивнула в ответ и скрылась внутри дома, а вскоре в прихожую выскочил улыбающийся Василий и радостно воскликнул:

– Неужели вы все же решились прийти? А то мы уже стали сомневаться, вдруг да вы заняты чем-то.

– Нет, что вы, раз обещал, то непременно сдержу слово, – успокоил его Менделеев. – Кстати, примите от меня небольшой подарок. Впрочем, мне говорили добрые люди, что это пустой романчик, но вдруг вам или сестре понравится.

Василий благодарно кивнул и сунул под мышку протянутую ему книгу.

– А вы сами, случаем, не заняты? – меж тем продолжал его расспрашивать Менделеев. – Может, лучше в другой раз? – при этом он пытался скрыть свою робость, которая неожиданно овладела им. Так что скажи сейчас Василий хоть одно слово не так или намекни на что-то, он бы тут же повернулся прочь и был таков.

Но тут в дверях показалась Мария, широко улыбнулась и прихожая, словно осветилась каким-то чудным светом, после чего Иван Павлович уже не думал об отступлении, а снял свою шинель и фуражку, вручил их той самой пожилой женщине и прошел вслед за хозяевами в гостиную.

Обстановка ее поразила его донельзя: там стояли высокие старинные кресла с резными подлокотниками, обтянутые светло-коричневой кожей; в углу помещался небольшой комод, у которого вместо ручек на ящиках были искусно выкованы львиные морды с вдетыми в их пасти кольцами. Там же в углу висела солидных размеров икона древнего письма с изображением Богородицы, а под ней теплилась зеленого стекла лампадка. Он счел нужным перекреститься на святой лик, чем тут же вызвал вопрос у Марии:

– Так вы значит как мы, верующий, то есть человек православный. Так говорю? А то я слышала будто бы в Петербурге многие от бога отошли и иную веру приняли.

Менделеев в ответ скупо улыбнулся и пояснил:

– Как можно от веры отцов отречься… К тому же отец мой – сельский батюшка и воспитал нас с братьями надлежащим образом. Да и я сам напросился в гимназии уроки Закона Божьего вести, а потому мне без веры никак нельзя.

– И много у вас братьев в семье?

– Пятеро нас, не считая двух сестер, правда, братья, как в сан были рукоположены иные фамилии имеют. Так владыка наш решил.

– Как интересно, – удивилась Мария, – обязательно потом расскажите мне, почему этак оно вышло. Ни разочка о чем-то подобном слышать не приходилось…

И от этих ее слов, от интереса к нему на душе у Ивана Павловича стало тепло, им овладела какая-то радость, причину которой он сам для себя объяснить пока не мог.

Вскоре к ним вышла бабушка молодых людей, Марфа Ивановна, и ни с кем не здороваясь, перекрестилась на икону и тут же тяжело опустилась в одно из кресел. И лишь потом внимательно оглядела застывшего на месте при ее появлении Менделеева. Вслед за ней вышел из своей комнаты ее сын Дмитрий Васильевич. И хотя был он еще не стар, но шаркающие ноги, сведенные вместе плечи и рассеянный взгляд, старомодная прическа «бобриком» делали его похожим на добродушного старичка. К нему тут же подошла Мария и с любовью поцеловала его в макушку.

– Извольте познакомиться. То наш папенька. Он долгие годы после смерти нашего деда управлял своей собственной типографией и выпустил массу разных интересных книг…

– Где же их можно увидеть, эти книги? – с удивлением спросил Менделеев, уважительно поглядывая на старичка.

– То отдельный разговор, но у нас все изданные в нашей типографии книги сохранились и теперь находятся в библиотеке, – она указала рукой на одну их дверей, ведущую из гостиной. А вот типографию пришлось продать, – с сожалением добавила Мария, – все равно ее во времена императрицы Екатерины приказано было закрыть, как и все иные российские типографии. Но потом, при Павле Петровиче, вновь вышло разрешение. Батюшка тогда, помнится, воспрянул духом, успел две новых книги выпустить, название которых, честно говоря, не припомню. А потом случилось самое ужасное, – она замолчала, торопливо утерла слезу и лишь потом, продолжила, – через два дня после родов скончалась наша матушка, а вслед и новорожденная, доводящаяся нам родной сестрицей. Отец не мог пережить этих смертей и с ним случился приступ, после которого, когда он пришел в себя, то лишился памяти.

– Да уж, все верно говоришь, – сказала, ни к кому не обращаясь, Марфа Ивановна, тогда как Василий смотрел в окно, и выражение его лица трудно было угадать, – пришла беда, отворяй ворота. Но что делать, надо как-то дальше жить, горе мыкать…

Все взоры обратились на Машу и лишь Дмитрий Васильевич продолжал стоять неподвижно, не зная как себя вести.

– Погодка-то нынче неплохая стоит. Скоро к обедне зазвонят, схожу наверно, – неожиданно произнес он негромко и с этими словами развернулся и ушел в свою комнату, ни с кем не попрощавшись.

– Вы не подумайте чего плохого, – объяснила Маша, обращаясь к Менделееву, – он, как бы вам сказать, своей жизнью живет, а мы и не вмешиваемся…

Менделеев согласно кивнул, хотя и был немало озадачен поведением их отца, но спрашивать ничего не стал, лишь тихо произнес:

– Да я все понимаю, болезни всякие встречаются. Главное, чтобы он не ушел куда от дома, не потерялся, а то мне такие случаи известны.

– Так его из храма обычно кто-то из знакомых домой приводит. Благо, наша семейная церковь буквально в двух шагах находится.

– Конечно, надолго его оставлять нельзя и я не знаю, как быть, коль отлучусь надолго куда, – задумчиво сказал Василий.

– Вы, как понимаю, сразу после гимназии уехать хотите? Не скажите, куда? – осторожно поинтересовался Менделеев.

– Почему бы не сказать, все равно об этом рано или поздно узнаете. Думаю, или в Петербург или в Москву, где у нас давнишние друзья семьи имеются. Попрошу их куда-нибудь определить меня.

– А что в Тобольске не хотите остаться?

– И куда тут на службу пойдешь? – не задумываясь ответил Василий.

– О том мне неизвестно, но все-таки Тобольск был и есть главный сибирский город, где-нибудь да найдется место.

– Извините меня, но вы, Иван Павлович, от жизни отстали. Сейчас Омск, а вслед за ним и Томск становятся теми центрами, что когда-то один Тобольск совмещал. Не удивлюсь, если Главное сибирское управление от нас в один из этих городов переведут, – пояснил Василий. – Тогда городок наш совсем захиреет, все стоящие чиновники тут же разбегутся, оставшись без должности.

– А в чем причина? – не скрыл своего удивления Иван Павлович.

– А причина в том, что разбойников, которыми мы считаем все кочевые племена, еще при Петре Алексеевиче дальше на юг прогнали, понастроив крепостей на границе с ними. Потому крестьяне многие стали безбоязненно на этих землях селиться между Тюменью и тем же Омском. Да и южнее земля плодородная, бери сколько нужно. А если про Томск говорить, то там не так давно в окрестностях золото нашли. Вот те, кто побойчей, срочно туда перебрались, чтобы на золотых приисках руки погреть. А Тобольск что, былыми заслугами питается, а толку с них никакого. Да так не только я, но и многие просвещенные люди считают. Кончился его век, когда он во главе всех больших и малых дел стоял. Ему теперь лишь звание ветерана по плечу, не более.

Так что судите сами. Да, еще добавлю, лично у меня особый интерес имеется к российской литературе, поэзии, а все наши литераторы как раз в столицах живут. Мне батюшка мой рассказывал, будто и у нас в Тобольске были когда-то свои поэты, но все из числа ссыльных. Как им срок наказания к концу подошел, то все, как один, обратно подались. Вот и судите сами, каково нам тут жить в глуши и неведении…

– Как тут не согласиться, все это, как говорится, невооруженным глазом увидеть можно, – согласился Менделеев. – Только вот мне здесь, находясь на государственной службе, неизвестно сколько оставаться придется, а потому не берусь даже мечтать о том, чтоб перебраться куда-то. Все от моего начальства зависит. Может статься, что до конца дней своих в Тобольске оставаться придется. Так что вам, молодой человек, даже завидую. А ежели в Петербурге окажитесь, то могу подсказать адреса своих добрых знакомых, которые содействие могут оказать.

– Весьма благодарен, – протянул ему руку для пожатия Василий, но пока об этом говорить рано, еще гимназию закончить требуется. Говорят, будто бы у нас готовятся старшие классы открыть. Так ли это?

– Да, директор только об этом и говорит. Потому товарищ мой, которого вы изволили на концерте видеть, пока без должности в ожидании находится. Только ему родители помощь оказывают, а мне вот нечего ждать, на собственные харчи рассчитывать лишь приходится, – горестно улыбнулся он. Но ничего, глядишь, выдюжу, наш брат к хлебосолам не привычный и простой пище рады.

В это время Маша, не принимавшая участия в их разговоре, подошла к своей бабушке и шепотом что-то спросила у нее, та в ответ согласно кивнула. После чего девушка вышла в другую комнату, и вскоре оттуда раздался ее звонкий голос:

– Прошу всех к столу пожаловать.

Василий подхватил хотевшего было отказаться от угощения Ивана Павловича под локоток и провел его в столовую, где уже были приготовлены различные угощения, включая чай в дымящихся стаканах, о чем Менделеев давно скучал. К его удивлению, там уже находился незнакомый ему мужчина и рядом с ним женщина неопределенного возраста.

– Это наш дядюшка Яков, брат отца и супруга его Агриппина Степановна, – с легким вздохом пояснил Василий. Те лишь кивнули в сторону гостя и принялись за свой обед.

Василий с Иваном Павловичем устроились на противоположной стороне стола, а Маша в это время отдала какие-то распоряжения прислуге, стоявшей в дверях, и лишь после этого присела рядом с ними.

– Наша бабушка, как и отец, обычно обедают отдельно, так что их ждать не станем.

Яков с женой вскоре закончили свою трапезу и ушли к себе, а молодые люди, оставшись одни, долго говорили о перспективах дряхлеющего Тобольска и других сибирских городов. Запоздавший обед и разговоры за столом затянулись дотемна и Менделеев, не имевший часов, поздно спохватился, когда уже зажгли свечи.

– Извините, но я вынужден откланяться, – с сожалением произнес он, поднявшись.

Уже выйдя на улицу, он вдруг ощутил свое одиночество и тут же подумал, когда он вновь увидит запавшую ему в душу и неожиданно ставшую дорогой и близкой Машу. Похоже, она тоже проявляла к нему симпатию, хотя тщательно скрывала это от него. Так где-то неделю, если не больше, он только и думал, какую найти причину для вторичного посещения дома Корнильевых. Выручил его и на этот раз Василий, который как-то, дождавшись окончания занятий, ожидал его в коридоре и, обменявшись рукопожатиями, предложил:

– Мы в ближайший воскресный день собираемся с сестрой покататься на беговых санках по Иртышу. Там в эти дни весь город собирается, гонки на реке устраивают. У нас тоже для этих целей выездной жеребец имеется. Что скажете?

– Да мне как-то неловко, – вновь робко ответил Иван Павлович, – боюсь лишним оказаться.

– Да вы что? Сама Маша просила пригласить вас. Нет уж, коль приглашаем, соглашайтесь. А коль откажитесь, то и меня тем самым обидите.

Ивану Павловичу не осталось ничего другого, как дать свое согласие.

Глава шестая

В назначенный день Менделеев в положенное время звонил в дом Корнильевых и навстречу ему вышел уже готовый к прогулке Василий. На нем была короткая куртка, опушенная мехом по обшлагам, на голове меховая папаха и высокие сапоги на меху. Ивану Павловичу осталось только позавидовать его наряду, поскольку сам он был одет в неизменную шинель, с фуражкою на голове.

Василий критически оглядел его, но ничего не сказал и предложил пройти во двор. Там уже стоял наготове запряженный возок, на облучке сидел кучер в огромной шапке на голове, а его шубейка была перетянута красным кушаком. Запряженный в санки породистый жеребец рыжей масти упорно рыл копытом припорошенную снежком землю. Вслед за ними во двор вышла Маша, радостно улыбнувшись гостю, первой заняла в санях место. Василий и Иван Павлович устроились по бокам. Ворота были открыты и они без задержки выехали на полупустую улицу, а оттуда прямиком на реку.

Вот там-то было небывалое оживление: и в ту и в другую сторону проносились запряженные в беговые сани породистые, застоявшиеся за зиму в стойле кони, тяжело фыркая и выпуская клубы пара. Кучер, обернувшись, спросил:

– В какую сторону ехать прикажете?

Василий переглянулся с сестрой, и они дружно ответили:

– До Сузгуна, а потом обратно.

– Слушаюсь, – ответил тот, громко присвистнул и щелкнул кнутом.

Жеребец рванул с места и вскоре перешел на рысь. Они обогнали, громко улюлюкая, вначале одни сани, затем и другие, с поглядывающими на них искоса седоками, и понеслись дальше по льду, оставив тех далеко позади.

– Я же говорил вам, – переглянувшись через сестру, крикнул Василий, – нашему Орлику тут равных нет. Отец, чтобы купить его, аж до Омска доехал, купил за большие деньги у киргизов, а уж оттуда привез его. Сам-то я не помню, но наши конюхи говорят, будто он совсем дикий был. Ни к седлу, ни к саням непривычный. Кучер наш, Прохор, – он кивнул в сторону возницы, который вряд ли слышал его слова, – почти год приручал его. Ничего, справный стал конь, прирожденный рысак. Не ошибся батюшка в выборе, знал толк в конях. Вот с тех пор стал Орлик его любимцем. Только на нем по своим делам и выезжал. Только как болезнь с ним случилась, его словно подменили. Теперь, сколько не уговаривай, и близко к санкам не подойдет. Все пешком, да пешком…

В ответ Менделеев лишь кивнул головой и, придерживая рукой фуражку, поглядывал по сторонам, любуясь открывшимся простором и обрывистым Иртышским берегом, проплывавшим мимо них.

Именно сейчас он осознал, чем Сибирь отличается от прочих российских земель, где ему удалось побывать. Тут его невольно восхищал невиданный простор и ширь нетронутых рукой человека лесов, стоявших неприступной стеной вдоль русла Иртыша. Да и сама своенравная река текла, казалось бы, как ей вздумается, то круто меняя направление узким рукавом, то неожиданно разливаясь так, что едва просматривался противоположный берег. И потому он невольно ощущал себя человеком столь же вольным и свободным, как и прочие, живущие здесь люди, для которых нет границ в их поступках и мечтаниях. Он тут же представил, как когда-то здесь шла на стругах дружина Ермака, а вслед за ней ставили первые сибирские города русские землепроходцы; как потянулись в Сибирь первые купцы, а еще вольные гулящие люди. Тем уже мал был Иртыш и впадавшие в него многочисленные речки с малыми притоками, они шли дальше и дальше, словно любопытные дети, попавшие в чужой дом, где не спросясь хозяев, заглядывают то в одну, то в другую комнаты, а вскоре, вызнав и разведав все им доступное, готовы без устали искать что-то новое, непривычное…

Виделись ему и бедные татарские рыбацкие поселения, что далеко не сразу признали новую власть, до поры до времени затаились в ожидании перемен и возвращения старых хозяев, но потом, видя, что местные князья высказали свою покорность и по-прежнему оставались людьми знатными среди прочих, начали селиться близ русских городов; многие пошли на военную службу, тогда и прочее население начало вести торговлю, ища свою выгоду и прибыль, и никто уже не вспоминал, как было раньше, уверившись в стойкость и крепость государства российского. Вслед за тем Менделеев подумал, что было бы неплохо открыть в гимназии класс татарского языка, хотя не представлял, кто будет там преподавать. Плюс ко всему понял, у каких великих просветительских истоков он оказался волею судьбы и тогда уже совсем ощутил себя, если не Александром Македонским, то одним из подвижников веры, несущих с собой не только силу печатного слова, но и христианскую веру, стоящую во главе угла всех начинаний.

Меж тем они незаметно домчались до небольшого селения на берегу, где речной обрыв заканчивался, и дальше шла необъятная долина. Ему пояснили, что это и есть Сузгун. Там они замедлили ход и развернулись в обратную сторону. Добравшись до города, дали коню передохнуть, а потом сделали еще пару заездов. Домой возвращались раскрасневшиеся, довольные поездкой. И уже выходя из саней, Василий предложил:

– Может, зайдете погреться? У нас на этот случай особая наливочка припасена, бабушка ее каждый год готовит против всяческих болезней. Рекомендую отведать.

Менделеев некоторое время помялся, а потом решительно зашел внутрь вслед за хозяевами. В гостях он вновь пробыл до самой темноты и, спохватившись, поспешил распрощаться.

Вернувшись к себе, он долго не мог заснуть, вспоминая возбужденное лицо Марии, сидевшей в санях рядом с ним плотно прижавшись, отчего он ощущал тепло ее тела, и ему хотелось еще плотнее прижаться к девушке и долго-долго не отпускать ее от себя. На следующий день он едва дождался окончания занятий, поискал Василия в других классах, но он, судя по всему, уже закончил занятия и отправился домой.

Тогда он решил пойти прогуляться, выбрав путь вблизи дома Корнильевых, надеясь, что кто-то его заметит и пригласит зайти в гости. Но все надежды оказались напрасны. Ворота во двор были плотно закрыты, а окна занавешены. Он бесцельно побродил по затихшей улице, не зная как быть, а потом решительно повернул обратно.

Так прошла неделя… С Василием он так и не свиделся, к тому же пришло время проводить с воспитанниками контрольные работы, которые требовалось проверить, не говоря о каждодневной подготовке к очередным урокам. Поэтому время летело быстро, и он не заметил, как на улице потеплело, снег начал понемногу подтаивать и по спускам с горы робко пробились первые ручейки. Кто-то из учеников предложил ему устроить после занятий прогулку до кафедрального собора, находившегося на горе. Иван Павлович согласился. Но все же предупредил о своей прогулке инспектора, чтоб тот не хватился отсутствующих и не затеял поиски. Тот, на удивление, улыбнулся ему, чего он никак не ожидал и согласно кивнул.

…Ребята убежали далеко вперед, а он, с непривычки тяжело дыша, добрался до величественного собора, стоявшего почти на кромке кручи, значительно позже. Те уже ждали его возле закрытых дверей собора, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Поначалу Иван Павлович не знал, о чем он может им рассказать, хотя понимал, что они ждут от него именно этого. На их счастье, мимо проходил пожилой священник, к которому он поспешил обратиться с просьбой, хоть что-то поведать о местной церковной старине. Тот согласился, подошел ближе, и ребята радостно загалдели, засыпав его вопросами. Среди них было много приезжих из других городов, а потому спрашивали они батюшку, первое, что приходило им на ум:

– А почему собор закрыт?

– А где владыка проживает?

– А как вас зовут?

– А как собор называется?

Батюшка слегка улыбнулся, слушая их вопросы, а потом степенно огладил бороду и принялся отвечать:

– Вы, сорванцы этакие, как погляжу, ничегошеньки не знаете, а потому слушайте меня внимательно и запоминайте. Зовут меня отец Андрей, служу я в Покровском храме, который еще зимним называется. – И он указал рукой на видневшийся поблизости приземистый храм, крыша которого была выкрашена в зеленый цвет.

– А почему он зимний? – тут же послышался чей-то очередной вопрос.

– Да потому, что в нем обычно зимой служба происходит. А этот собор, что рядом с нами, Софийско-Успенским зовется, в нем с самого начала печи не сложены, а потому зимой он закрытым стоит до следующей весны. Вот скоро открыть должны. Владыка же наш живет в своих покоях, что внутри двора Софийского находятся. Только, боюсь, вас до него вряд ли сейчас допустят. Лучше приходите в праздничный день, когда он служить станет. Тогда и увидите владыку нашего.

Дети невольно притихли, и вопросов больше не последовало. Затем они, попрощавшись со священником, прошли на берег Иртыша, откуда открывался живописный вид на подгорную часть берега и скованную льдом реку. Но пронизывающий ветер заставил их вскоре вернуться обратно. Однако и этой короткой прогулкой они остались довольны.

Ивану Павловичу было стыдно, что он не успел подготовиться к прогулке, в результате чего знал о Тобольске ничуть не больше своих воспитанников. Потому он решил поискать в библиотеке что-то по истории края, о его древностях. Когда они вернулись обратно, то он не стал это дело откладывать и, отпустив ребят, тут же прошел в библиотеку. На его вопрос библиотекарь принес ему рукописные сочинения местных авторов, переплетенные кем-то из умельцев и одетые в картонный переплет, добавив при этом:

– Все, что могу предложить.

Менделеев попросил записать рукописи за ним и, вернувшись домой, быстро пролистал написанные разборчивым почерком рукописи, но не нашел ни одного ответа на вопросы заданные его учениками. Чуть подумав, он решил, что появился повод для визита к Корнильевым, у которых могут оказаться нужные ему книги, после чего у него словно гора спала с плеч.

И действительно, когда он явился к Корнильевым без приглашения, то Василий встретил его, как всегда, любезно и тут же провел в семейную библиотеку, которую по его словам начал собирать еще его дед в незапамятные времена. У Ивана Павловича от увиденного стоящего на полках книжного богатства, как говорится, глаза разбежались.

– Ой, сколько их, – только и мог он произнести, – ежели постараться все их прочесть, точно, не замечу, как жизнь пробежит…

– Да кто же вам мешает, – с усмешкой произнес Василий, – приходите, когда сочтете нужным, тем более других желающих в нашем Тобольске просто нет. Я вот уже прочел то, что мне было интересно. Иностранных авторов как-то не жалую, хотя несколькими языками владею. А ваш выбор мне неизвестен. Потому решайте сами, что вам больше потребно…

С этими словами он ушел, оставив Менделеева один на один с многочисленными книжными рядами. Просматривая надписи на обложках, он вскоре убедился, что большая часть книг издана действительно на иностранных языках: немецком или французском. И те авторы о Тобольске явно не писали. Зато вскоре наткнулся на пухлые тома, издаваемого Корнильевыми журнала «Иртыш, превращающийся в Иппокрену», и тут же отложил несколько из них, собираясь взять домой, если на то согласятся хозяева.

Через какое-то время в библиотеку заглянула Маша и с улыбкой спросила:

– Неужели нашли что-то полезное для себя? Я их почти все прочла, любопытно. Но малоинтересно. А вы на чем остановили свой выбор?

Он показал ей журналы, на что она в ответ одобрительно кивнула.

– Да, это именно те журналы, о которых я вам в прошлый раз говорила. Но, знаете, что интересно, продать от всего тиража удалось не более пяти штук, а остальное издание почти целиком передали в Приказ общественного призрения. Так они там и хранятся. Правда часть из них, как говорят, пошла на подарки ученикам, заканчивающим семинарию. Однако, как мне известно, денег за них мы так и не увидели. Так что судите сами, почему мой брат не хочет оставаться в городе, где наших предков и в грош не ставят.

– Зачем же вы так Маша, – впервые по имени обратился к ней Иван Павлович, – иные отзываются о вашем семействе лишь добрым словом, как мне самому много раз слышать доводилось.

В ответ лишь Маша махнула рукой и ничего не сказав, вышла. Иван Павлович еще некоторое время просматривал книги, а потом, подхватив отложенные им тома, вышел в гостиную. Там его уже поджидали брат и сестра, а на столе стояли стаканы с горячим чаем.

– Я заметила, что вы к этому напитку неравнодушны, а потому приготовила вам небольшой подарок с полуфунтом китайского чая. Когда-то наши предки занимались торговым делом, а потому возили на продажу чай из самого Китая. Вот небольшие запасы и нам достались.

С этими словами она положила на стол мешочек с вышитым на нем вензелем фирмы Корнильевых и пододвинула к Ивану Павловичу.

– Да что вы, право, – смутился он в очередной раз, – не заслужил я еще подобного подарка.

– Это ничего… Ежели я в вас не ошиблась, то вы вскоре заслужите и большего, чем это скромное подношение. Не буду скрывать, мне приятно общение с вами. Думаю, Василий в том со мной согласится.

– Несомненно, – кивнул тот головой.

От этих слов кровь прилила к лицу Ивана Павловича, и он неожиданно для себя, хотя никогда раньше этого не делал, кинулся целовать Машины руки, но сделал это как-то неловко, даже неуклюже, отчего Маша лишь рассмеялась и погладила его склоненную голову.

– Прекратите, – сказала она, – не люблю я этого. Мы по-простому воспитаны и к разным там поцелуям не приучены. У меня подобные порывы наших мужчин лишь смех и раздражение вызывают, – с этими словами она выдернула свою руку, которую все еще сжимал Менделеев и спрятала ее за спину, продолжая при том насмешливо смотреть на так и застывшего в полупоклоне и окончательно сконфузившегося Ивана Павловича.

Но вот у него от услышанного неожиданно кровь прилила к лицу, и он, пряча глаза, ненадолго присел на стул. А потому, не зная, как ответить, так и не найдя подходящих слов, почувствовал себя униженным, оскорбленным, соскочил со своего места и, не попрощавшись, насупившись, направился к дверям. Там он не мог сразу справиться с закрытой дверью, рванув ручку на себя, но она никак не желала открываться, отчего он еще больше рассвирепел и в ярости пнул ее ногой. На счастье ему помог Василий, который легко открыл дверь, чуть толкнув ее в противоположную сторону.

Уже в прихожей их нагнала Мария и поспешно вручила обескураженному гостю злополучный мешочек с чаем. Он не глядя принял его и сунул в карман, после чего вышел на улицу и исчез в темноте.

Оставшись одни, брат с сестрой глянули друг на друга, тяжело вздохнули, чувствуя за собой вину в произошедшем и так же молча проследовали обратно в гостиную. Уже там через какое-то время Василий негромко проговорил:

– Так, чего доброго, сестричка милая, он к нам совсем ходить перестанет… Что же ты, промолчать не могла? Ничего бы и не случилось. А сейчас даже не знаю, как быть. Но вот только не по себе мне как-то. Хорошего человека и ни за что обидели…

– Что ж теперь делать, коль так вышло. Я тоже виню себя. А если попрошу, ты можешь перед ним извиниться и пригласить куда-то?

– Я уж думал об этом. Но лучше, если ты вместе со мной будешь. Тогда совсем иное дело. Ты разве не заметила, что он с первых наших встреч на тебя смотрит как на богиню какую? Иначе и не скажешь. А ты ему что в ответ: «У меня это вызывает лишь смех и раздражение»? Я ничего не перепутал? Эх, Маша, Маша! Глядишь, скоро всех женихов своих распугаешь… И что тогда? Останешься соломенной вдовой, как в народе говорят.

– А мне не страшно. Коль вам в тягость, уйду в монастырь, стану Христовой невестой. Слава богу, там не придется думать, что кому и как ответить… – С этими словами она встала и собралась идти к себе.

Василий хотел было остановить ее, но вошла горничная и сообщила, что их давно ждут к ужину.

– Без вас начинать не желают, – добавила она с поклоном.

– Началось, – с неприязнью заметила Маша, – там тоже требуется вести себя по правилам, чтоб никого не обидеть. Надоело! – Однако она, чуть прикусив губу, покорно двинулась вслед за братом в гостиную.

Глава седьмая

…Там уже их ждали все обитатели дома Корнильевых, включая Дмитрия Васильевича, державшего возле себя пустой стул для дочери. Во главе стола сидела, как обычно насупившись, Марфа Ивановна, а на противоположной – Яков со своей супругой, постоянно шикающей на мужа и нашептывающей ему что-то на ухо.

Младший брат Дмитрия Васильевича – Яков – родился болезненным ребенком, боялся часто выходить на улицу, опасаясь простуды, предпочитал одиночество и мог часами смотреть на огонь в камине, вплоть до того, что домашние опасались, как бы на нем не вспыхнула одежда и чуть не силком заставляли его пересесть подальше от пылающих дров. Тогда он расстраивался, начинал хныкать, словно ребенок, и все могло кончиться припадком, после которого он долго не мог прийти в себя. Потому домашние старались не допускать его встреч с гостями, и тогда Якова приходилось закрывать в верхней комнате на замок, где он чуть побившись в истерике, вскоре засыпал, пока его не разбудят, дождавшись ухода гостей.

Зато его женушка Агриппина была не в меру любопытна, язвительна на язык и старалась всем навязать свое мнение, не забывая повторять, что ее первый муж полковник, якобы воспитанный при дворе императрицы Елизаветы Петровны, поступал в подобных случаях так-то и так-то. Возразить ей мог, разве что Василий, к которому она относилась несколько иначе, чем к остальным и даже слегка побаивалась его, после того, как он положил перед ней дело ее покойного мужа, в котором четко был прописан суровый приговор суда, вынесенный «бывшему полковнику» Науму Чеглокову. Пробежав его, она вздрогнула, с ужасом воззрилась на Василия и тихо спросила:

– Откуда это у тебя?

– Все благодаря связям, – загадочно ответил тот. – Да не бойтесь, кроме меня его никто другой не читал. Пока, – через паузу добавил он. – Пока еще никто не читал. Но, если вы опять начнете встревать в наши семейные дела, то ничего гарантировать не могу. – Он выхватил у Агриппины бумаги и не торопясь вышел.

Какое-то время его тетка действительно сдерживала себя, что ей, видимо, давалось с большим трудом. Но временами она вновь подавала свой тонкий, писклявый голосок, когда в семействе Корнильевых обсуждался какой-то вопрос, касающийся финансов. Ее волновало более всего, выделят ли ей деньги на очередную покупку новых платьев, модных туфелек и прочего, что относится к дамскому туалету. И хотя она была старше своего болезненного супруга на десять с чем-то лет, но вела себя, словно восемнадцатилетняя девица: ярко красилась, накладывала на морщинистое лицо толстый слой пудры, старалась говорить нараспев и при этом старательно морщила носик, чем начинала походить на мартышку, но никак не на юную девушку.

Вот и сейчас, как только в столовой появились Василий и Мария, она подобрала губки и задала очередной каверзный вопрос:

– Я, как погляжу, у вас, милочка моя, от женихов отбоя нет. То один хаживал, а тут уже и другой появился. Похоже совсем нищий, до того у него шинелька худая, вся заштопанная. Мой покойный муж таких гостей лишь с черного хода в дом пускал, а потом и совсем запретил принимать. Но вот мне, так скажу, жаль его безмерно, а уж тебя, Машуля, тем паче…

– Не ваше дело, – резко ответила Мария, – я же не обсуждаю с кем вы или ваш муж отношения поддерживаете. Уж больно от них дурно пахнет, проветривать потом приходится в прихожей. И что вы с муженьком своим изволите носить из одежды. Так что попрошу вас оставить меня и наших знакомых в покое.

– Значит, тебе не нравится, в чем мой муж Яков ходит? Так это все от Марфы Ивановны зависит, и она покосилась в сторону неподвижно сидевшей свекрови, в упор смотревшей на невестку. – Ой, боюсь, а что она так на меня глядит? Даже страшно становится…

– А ты бойся меня, бойся, курица щипанная, – наконец подала та голос, – а то, коль захочу, совсем голышом оба на улице окажетесь, а обноски твои, в коих ты к нам заявилась, следом выброшу, прислуге приказала беречь их до поры до времени, хотя самое место им в печи было бы. Вот только посмей еще хоть словечко против внучки моей обронить, мигом узнаешь, где раки зимуют, только потом не взыщи, поздно будет.

Молчавший до этого Яков неожиданно подал голос:

– Матушка, ну зачем вы так? Агриппина к тебе, как к родной матери относится, а ты ее последними словами костеришь, еще и из дома выгнать грозишься…

– С каких это пор я вдруг ей матушкой стала? – так и взвилась Марфа Ивановна. – Хотя, ежели разобраться, я вас вместе с бедовой женушкой твоей содержу и одеваю да еще денег на разные разности по праздникам даю и взамен ничего не требую. Какой прок с вас? Иная бы давно отделила и живите как знаете. А вот после этого скажи мне сынок непутевый: заслужила ли я, чтоб ты мне слова такие поперек сказывал? Выходит, я еще у тебя и спросить должна, когда мне слово сказать? А где, коль не позволишь, молчать требуется? – Глаза ее извергали молнии, и все собравшиеся невольно притихли, опасаясь продолжения.

– Того я не знаю, – покорно ответил готовый забраться под стол Яков.

– А мне, что же, теперь с закрытым ртом сидеть и словечко свое сказать не можно? – вновь не утерпела Агриппина Степановна.

– Вот так и сиди и рот свой поганый не смей открывать, – вновь сверкнула в ее сторону глазами Марфа Ивановна.

Какое-то время над обеденным столом нависла грозовая тишина, пока ее не прервал Василий:

– Действительно, как говорили древние, когда я ем, то глух и нем. Вот и нам надо этого придерживаться.

– Да, Васенька, ты как всегда прав, – согласилась с ним сестра.

Когда Яков с супругой закончили трапезу и ушли к себе наверх, то облегченно вздохнув, Марфа Ивановна сказала вполголоса:

– Дождутся они у меня, ой, дождутся, вот оставлю их без гроша, тогда погляжу, как они запоют, – потом чуть помолчала и уже совсем иным тоном обратилась к внучке: – А ты, Машка, лучше послушай меня старую, что я тебе скажу. Я на своем веку всяких людей видела, а потому твоего учителишку сразу раскусила. Тут я с Агриппинкой соглашусь, как мне не противно ее лишний раз вспоминать. Сразу поняла, что учителка тот по твою душу явился. У них у всех одно на уме, как бы невесту побогаче себе высмотреть и к рукам прибрать.

Тут уже не вытерпела Мария и заступилась за Ивана Павловича:

– Зря вы так про хорошего человека, бабуля. А вы не подумали, что он мне нравиться может? К тому же с чего вы это взяли, будто бы я богатая невеста? Да после того, как папенька наш память потерял, то сразу фабрика в Аремзянке встала и типографию продали за гроши, коль некому стало тем делом заниматься. А потому, как погляжу, у нас теперь одни долги да расходы и никаких прибытков совсем не предвидится. Ну, вот скажите вы мне, какое такое за мной приданое? А я сама и отвечу: да никакого. Так кое-что от былой нашей славы осталось, а свободных денег и копейки не сыщется.

Тут уже не выдержал ее брат и возразил ей:

– Ой, Маша, рано ты о приданом думать начала. Тут наша бабуля права, вспомни того же капитана, что все прошлое лето вокруг тебя чуть не полгода увивался. А где он теперь? Пропал, будто и не было. А то ведь, что ни день, то с подарком объявится. Подумай сама, чего ему не хватало?

– Да откуда мне знать, – опустив глаза, ответила та, – у него самого надо спросить…

– А я тебе скажу, – продолжал Василий, – как только он разнюхал, что мы нищие, как церковная мышь, так сразу и пропал. Да оно даже хорошо, коль Иван Павлович за душой ничего не имеет. Правильно думаю?

– Нет, тут я не согласна, вот за душой у него как раз много разного добра имеется, – не выдержав, перебила его Мария.

– И что же такого интересного за душой у него? – с улыбкой спросил Василий, хотя сам мог бы подсказать сестре, поскольку лучше знал учителя, но по какой-то причине не стал этого делать.

– А то и есть, будто ты сам не знаешь, – отвечала та не задумываясь, – доброта его, робость, книги читать любит, институт столичный окончил. Да много еще чего. А вот тех, кто себе не невесту, а ее приданое ищет, тех боюсь, не нужны они мне и все тут…

– Так выходи за него замуж, – вздохнул Василий.

– Коль предложит, непременно соглашусь, – с пылающим багровыми пятнами лицом стояла та на своем. И видно было, что нет такой силы, которая могла бы изменить ее мнение, сложившееся раз и навсегда.

Тут неожиданно для всех вдруг заговорил обычно не участвующий в общих разговорах Дмитрий Васильевич:

– Ты, дочка, никак замуж собралась? Почему же я ничегошеньки о том не ведаю? Хоть бы словечком обмолвилась. Жених то кто? Из чьих будет?

Смущенная Маша обняла старика, чмокнула его и со слезами в голосе и смущенно проговорила:

– Вроде как из семьи священнической он. А остальное не скажу, поскольку сама всего о нем пока не знаю…

– Священник, это хорошо, – закивал седой головой старичок, – значит, человек неплохой будет, соглашайся. А я свое отцовское благословение сразу и дам…

Маша не выдержала и расплакалась, вскочила из-за стола и, прижимая к глазам платочек, быстрым шагом покинула столовую.

– Ой, бедовая девка, иначе не скажешь, – улыбнувшись, глядя Маше вслед, с очередным вздохом проговорила Марфа Ивановна, – но за это я ее так люблю! Да и жалею безмерно… – И она троекратно перекрестилась, незаметно утерев слезу, неожиданно просочившуюся между старческих морщин наружу.

– Жалей не жалей, а действительно, пора Маше и о замужестве подумать, – высказался как бы на равных со старшими Василий, – а то, не ровен час, Горгона эта, – он указал пальцем наверх, – поедом ее ест, как только завидит. Ума не приложу, отчего она вдруг столь ее невзлюбила…

– Молодости ее завидует, вот и весь ответ. Ей дай волю, так она и меня давно бы в богадельню сдала, а сама здесь всем нашим хозяйством и дворовыми заправляла. Пущай бога благодарит, что дала свое согласие на их женитьбу с Яковом. Был бы он здоров, совсем другую невестку себе нашла, а не эту змеюку зловредную. Как ты ее давеча назвал? Гордона или иначе как?

– Горгона, – с улыбкой ответил ей внук, – у древних греков была такая дама со змеями на голове. На кого не глянет в глаза прямо, любой человек тут же сразу замертво валился.

– А скажи-ка мне, любезный мой внучек, как ты с ней вдруг общий язык нашел? У меня взгляд верный, хоть и стара, а на вершок в землю вижу. Никак не пойму, чего она с тобой иначе говорит, нежели с другими. Ну, не скрытничай, знаю я тебя, ты к любому без масла или посулов каких подход найдешь. А вот как с Агрипкой нашей спелся, того не уразумею…

– А мне и скрывать нечего, – смело ответил Василий, – тем более от вас, бабушка, у меня тайн никаких нет. Напомнил ей как-то, за какие грехи первый ее муженек, коим она нас попрекает постоянно, в Сибири оказался.

– Вот оно как, – улыбнулась та, – а то уж я грешным делом думать стала, а не полюбовники ли вы с ней. Тогда прощения прошу, за думки мои скверные.

– Да я что, ваше право думать, хорошо ли, плохо ли. Я за то не в обиде. Только об учителе нашем худого не думайте. Похоже, он Машуню к себе в самое сердце впустил и вряд ли кто тому может воспрепятствовать.

– Ой, не верю я вам, мужикам, сперва нашкодите, что кот пришлый в хозяйскую кладовую залезший, а как чего вдруг не по-вашему, тут же обратно уберетесь. Вот и мой Васечка, в память о котором тебя нарекли, всем добрый мужик был, только я-то чуяла, есть у него на стороне зазноба, и скажи я ему слово супротив, нашел бы, как меня со света сжить. Так в страхе и терпела все, боялась его, как огня, ежели не поболе…

– Интересные вы вещи сказываете, бабушка. Я и не знал о том, коль вы бы не рассказали.

– Чего теперь о покойном говорить, все одно он ответить не сможет. А слышал бы, мне и тебе заодно ой, прости меня грешницу, легко досталось бы на орехи. Ладно, ты мне лучше об учителе этом скажи, говоришь, стоящий человек? Не обидит Машуню нашу? Точно? Можно начинать к свадьбе готовиться?

– Нет, о том лучше саму Машу спросите, а мне то неведомо. Вам ли не знать, всякое меж ними случиться может.

– А ты на что, братик старшой? Помоги им, ежели чего заметишь. У нас в семье дело эдак поставлено было: старшой брат младшим всегда на выручку приходил, с него и первый спрос. Ты с ним, учительком этим, потолкуй по-свойски, намекни, мол, Маша ждет, когда дело сладится. А чего так-то попусту ходить, пока ноги до коленок не сотрешь. Или не так что говорю?

– Все так, бабуленька. Сам думал, поговорить с Иваном Павловичем следует, а нужный момент все не выберу. Уж так он себя повел с самого начала, не угадаешь, как он поступит. Только разговор начнем, а он шасть и домой к себе собрался. И в первый, и во второй, и в третий раз…

– Ага, а я что говорила? Верткий он, как уж, не ухватишь никак. Но ты же парень неглупый, сообразишь все равно, когда с ним сурьезный разговор начать можно. Спроси его, как есть: собирается он Машиной руки просить или дальше кругом ходить будет, смущать девку без дальних задумок. Скажи, негоже так, он поймет, коль не глупец последний. А коль нет, то на порог его больше пускать не следует. Так говорю?

– Все верно, бабуленька, возразить не смею. Неловко мне как то, разговоры такие вести, годами пока не вышел, но, обещаю, попробую.

– Ты его, главное, о свадьбе напрямки спроси. Зачем дело откладывать. Мол, когда? Можешь на меня с Митенькой сослаться. Говори, что бабушка наша с отцом Машиным вместе ночи не спят, все думают, быть свадьбе вашей или не быть. И мне сразу скажи, что он тебе ответит, а остальное я как-нибудь сама додумаю… Все понял? Но Василий не успел ответить, потому как в их разговор вновь вмешался Дмитрий Васильевич, прослышав про свадьбу.

– Это о ком вы там судите-рядите, никак не пойму. Никак о Машеньке, – разволновался он вдруг, – а почему мне о том ничего не известно?

– Да вам, батюшка, лучше о том пока не знать, оно и спокойней будет, – погладил его по голове Василий, – мы от вас ничего скрывать не станем, как дело сладится, все сразу и расскажем. Куда мы без вас, – успокоил он старика.

Тот согласно несколько раз кивнул головой и опять впал в свое обычное состояние, не проронив больше ни слова.

Но тут пришел черед разволноваться Марфе Ивановне.

– Чего-то и мне худо сделалось от всего услышанного, – заявила она, тяжело поднимаясь из-за стола, – пойду девку успокою, а то ведь ревет, поди, в три ручья…

За столом остались Василий и его отец, который никак не мог подцепить вилкой маринованный грибок и страшно от того разволновался. Василий, наблюдавший за ним с улыбкой, не вытерпел и, взяв грибок двумя пальцами, поднес его к отцовскому рту, но безуспешно. Тот закрутил головой, добавив пару слов:

– Не хочу!

– Ну, коль не хочешь, то сам его и съем. – И он кинул махонький грибочек в свой открытый рот, после чего тоже покинул столовою, оставив отца, сгорбившегося над пустой тарелкой одного.

Глава восьмая

…Иван Павлович, покинувший дом Корнильевых с нехорошим осадком на душе, не знал, как ему дальше жить после случившегося. Он даже намеревался поутру отправиться к директору и заявить о своей отставке от должности, но не хотелось появляться перед родными, человеком, бросившим службу, лишь только начал ее. Тем более все станут расспрашивать, выражать сочувствие, а это еще хуже, чем тягостное молчание или осуждение.

В тоже время он понимал, что к Корнильевым он больше не ходок, после всего случившегося. Но и без Маши он свою жизнь представить не мог, уж больно глубоко пустил он ее к себе в душу. Как не старался, он не мог понять, когда это случилось. Месяц или день назад? Вот случилось и все, чего теперь гадать. А она все понимает и пользуется его симпатией. Впрочем, если быть честным, то как она ей пользуется? Нарядов дорогих или украшений каких купить требовала? Да нет, даже речи о том не было… Тем более он даже не мог себе представить, как бы он вручил ей подобный подарок. Тогда точно, услышал от нее такое, что потом не посмел бы и порог их дома переступить.

«Собственно говоря, что такого произошло? – размышлял он. – Она всего-то и сказала, что не любит, когда ей руки целуют. И что здесь такого? Чего я надулся и постыдно, как последний трус, сбежал? Надо было рассмеяться, обратить все в шутку, а не изображать из себя обиженного и оскорбленного…»

Он чувствовал во всем случившемся прежде всего свою вину. Но никак не ждал, что его невинный поцелуй так воспримут. Да и она наверняка не ждала, что он вдруг надуется и поспешит из дома. Но что-то сейчас менять, идти с извинениями было теперь поздно…

Если бы он мог, то тотчас заплакал, но слезы не шли, да и стыдно было сидеть с мокрыми глазами, будто юная гимназистка. У него даже мелькнула мысль покончить с собой, но он представлял, как расстроится она, когда узнает о его смерти. К тому же наложить на себя руки он решиться никак не мог, хотя бы потому, что был человек верующий.

К тому же родители его явно не перенесут такой потери, и огорчать их он просто не имел права. Не мог он и поделиться своим горем с тем же Гаревским, который явно рассмеется и, дружески похлопав его по плечу, предложит ему все забыть и познакомиться с кем-то другим, забыв о Маше.

«Нет, нет, нет, – повторял он про себя, – ни за что! Все одно, рано или поздно это должно разрешиться…»

Не раздеваясь, он лег на кровать и как-то сами собой пришли слова молитвы. Так незаметно для себя он уснул, а посреди ночи проснулся, вспомнил, что не приготовился к занятиям, зажег свечу и открыл книгу. А там наступило утро, и он, так и не выспавшись, отправился на занятия.

Незаметно в работе пролетели несколько дней, и он действительно начал забывать о том, что произошло. Хотя воспоминания нет-нет, да и накатывали вновь, но он переживал уже не так остро.

А на дворе за несколько дней совсем растеплилось и у растущих подле гимназии деревьев начали пробиваться первые листочки, на ветвях которых сидели серые воробушки, дружно чирикая. Казалось, природа звала всех и каждого отвлечься от каждодневной работы и наслаждаться весенней погодой, неожиданно ожившей кругом. Потому Иван Павлович частенько подумывал, а не отправиться ли ему вместе с ребятами в ближайший лесок, где они смогут разжечь костер и вдоволь набегаться по лесу.

Но пожилые учителя, как он слышал, не раз говорили о зловредных клещах, которые подстерегают в лесу всех и каждого, потому он побаивался вести туда детей, чтобы с ними чего не случилось.

Но в один из дней, направившись домой после занятий, он встретил неожиданно для себя Василия Корнильева, который как ни в чем не бывало с улыбкой протянул ему руку для пожатия.

– Как поживаете, Иван Павлович, – спросил он, – вижу, пораньше домой спешите, как только занятия окончились.

– Да, вы угадали. Как понимаю, вы что-то сказать изволите? Отчего спрашиваете?

– Да хотел попросить вас пройтись со мной немного, если вы не очень спешите. Что на это ответите?

– Да как вам сказать, вроде спешу, но могу и пройтись с вами, коль того желаете. Отказать вам в том как-то даже не смею… Вы мне не враг, зла какого не держите, почему не пройтись…

– Благодарствую. – И тот подхватил его под руку, увлекая его к парадному выходу.

Выйдя на улицу, Менделеев глянул по сторонам и увидел стоящий возле гимназии на краю дорог экипаж на новомодных рессорах, в котором сидела Мария. Он вздрогнул и попятился назад.

– Куда вы? – с удивлением спросил его Василий.

– Да, знаете, забыл я там кое-что, вернуться надобно…

– Ой, Иван Павлович, не надо хитрить со мной. Мы ведь с сестрой просто поговорить с вами собирались, прощение попросить за наше давешнее обхождение. А вы сразу на попятную. Нехорошо как-то, вы уж останьтесь.

– А что обхождение, – невнятно пробормотал Менделеев, – обхождение такое, как его иные заслуживают. Я не в обиде и прощения у меня просить незачем, – продолжал упорствовать он.

Но Василий не сдавался и крепко держал его под руку. Мимо них проходили ученики и с удивлением смотрели на происходящее, что еще больше смущало Ивана Павловича. Он решил, что в его положении лучше уступить Василию, чем вызывать немые вопросы среди учителей и воспитанников, явно наблюдающих за их препирательством. Потому он, осторожно ступая по придорожной грязи, стараясь не замарать ног, добрался до экипажа, откуда на них с удивлением и улыбкой взирала Мария.

– Глазам своим не верю, неужели вы так боитесь меня, что не захотели даже поздороваться или поговорить, в конце-то концов, хотя бы выслушать мои извинения? – спросила она.

– Какие могут быть извинения, когда я сам все испортил. Тем более, такие девушки как вы, не должны извиняться…

– Это почему вдруг? – не удержалась и рассмеялась она, – может, поясните, – какие такие девушки? А то мне как-то не совсем понятны ваши слова. Девушки они разные бывают, а меня вы к каким относите?

От этого ее вопроса Менделеев окончательно запутался. Глянул на Василия, стоявшего позади его, ожидая поддержки, но тот лишь весело улыбался и слегка подмигнул Ивану Павловичу, как бы предлагая поучаствовать в их игре.

– Ой, не знаю, что и ответить, вы меня окончательно смутили и ввели в полное помешательство мыслей и сознания, – отмахнулся он, боясь как бы опять не наговорить каких нелепостей, за которые потом самому же придется краснеть.

– Тогда садитесь в экипаж, поедем за город, там поговорим обо всем, – предложила Мария.

Ивану Павловичу не оставалось ничего другого, как послушаться, и он покорно занял место подле девушки. Заскочивший следом за ним Василий, уселся напротив и крикнул кучеру, чтобы тот ехал к Ивановскому монастырю.

Дорога местами подсохла, но встречались огромные лужи, которые они преодолевали с громким хлюпаньем рассекавших мутную воду колес. К тому же от конских копыт летели комья грязи, от которых приходилось уворачиваться, и Иван Павлович, словно щитом, загородил свое лицо портфелем, а Маша раскрыла зонтик и каждый раз громко смеялась, когда в него попадал ком грязи. Лишь Василий, сидевший за спиной кучера, подняв воротник своей гимназической шинели, смотрел на них с улыбкой, не произнося ни слова. Наконец пошла более-менее исправная дорога и Маша со вздохом закрыла зонтик, стряхнула с себя водяные брызги и попыталась помочь Ивану Павловичу. Но он остановил ее движением руки и расправился с комками грязи самостоятельно.

Вскоре они достигли спуска с горы к монастырской обители и где-то под ними, внизу заблистали позолоченные церковные купола. Иван Павлович от неожиданности едва ли ни шепотом произнес:

– Признаюсь честно, я подобной красоты еще не встречал. Это кто же догадался вот так разместить монастырь внизу горы? Прежде все монастыри, что мне встречать приходилось, обычно на горке стояли, а тут вдруг… Нет, я просто слов не нахожу…

– Да, – согласился с ним Василий, – красота неописуемая, потому сюда и отправились. А воздух-то какой! Нет, вы полной грудью вздохните, чтоб вкус его почувствовать.

– Никак река близко? Воздух здесь, словно с некой испаринкой, волглый…

– Точно подметили, река здесь как раз поблизости. Коль есть желание, то можем прямо к ней подъехать.

Услышавший его слова кучер Прохор закрутил головой и обронил:

– Никак не добраться нам туда, место топкое, застрянем, не приведи господь, а подмоги ждать неоткуда…

– Ладно, – примирительно откликнулся Василий, – там видно будет, решим ехать или нет.

Когда они спустились вниз с горы и подъехали почти вплотную к монастырским воротам, то Мария спросила:

– Зайдем внутрь или все же к реке проедем?

– А далеко до нее? – поинтересовался Менделеев.

– Да не особо, – не отрывая глаз от монастырских строений, отвечала Мария, – вода всем нужна, тем более что пустынники и рыбной ловлей промышляют. Только вот мало кто у нас в Сибири соглашается в монастырь пойти и служить там, вдали от всего мирского до конца дней своих.

– А что так-то? – удивился он.

– А вы у них спросите, – вступил в разговор Василий, – не хотят и все тут. Силком гнать нельзя, вера не велит, а желающих особо и нет. Не тот мужик нынче пошел, нежели раньше, – рассмеялся он. – Вот хотя бы в Аремзянке на нашей фабрике та же картина. Бабушка рассказывала, как раньше там народ работал. От зари и до зари. Не то, что сейчас. Кому на покос, другому в город, а третий вид делает, будто тяжко болен. Хотите, я вам по секрету скажу, в чем дело? Только без передачи, а то и сами в ослушники попадете, и мне вслед за вами по первое число достанется.

– Не верится как-то, будто есть на этот счет секрет какой, – недоверчиво возразил Менделеев, – то и мои родители отмечают, когда после выпуска их навестил. Худо стали крестьяне слушаться господ своих. Но мне интересно, в чем вы причину нашли?

– Причина простая и сведущему человеку вполне очевидная: власть поменялась, реформы провели разные, наша православная церковь не в почете стала при императорском дворе, масоны разные появились, либералы там и иной народец, что на Европу раскрыв рты смотрит. Поди, про Михаила Сперанского слыхали?

– Как не слыхать, самый близкий человек подле государя.

– Тогда должны знать, чего он напридумывал. А ведь государь его слушает, норовит поменять все, что дедами нашими заложено было. Вот отсюда и весь кавардак пошел…

– Как-то не верится, что крестьяне, среди которых и половины читать не могут, вдруг да о тех преобразованиях, как вы выразились, прознали.

– Да именно, что толком они ничего не знают и знать не хотят. Но в стране такая подвижка в умах сделалась, что только глухой да слепой ее не заметят. Просто так на свете ничего не случается, всему объяснение имеется.

– Простите, Василий, а вам откуда все эти тонкости известны? Сами додумались или подсказал кто?

– Кто тут что-то подсказать может, – вступила в разговор Мария, которая, как оказалось, внимательно прислушивалась к словам брата. – Вася наш газеты получает из Лондона, из Берлина. Зря что ли языкам учился? Оттуда и сведения. В наших газетах ничего такого не узнаешь.

– Почему не узнаешь, – не согласился Василий, – если умеешь между строк читать, да ум имеешь, то и в них найти можно все, что тебя интересует.

– Ничего на этот счет сказать не могу, – осторожно ответил Менделеев, слегка ошарашенный услышанным от своего же гимназиста, который к тому же был на добрый десяток лет моложе его, – но обещаю разобраться. А то, что перемены грядут, тут могу с вами согласиться.

– Не думайте, что я против того, как в той же Европе народ живет, но когда во Франции короля и его супругу головы лишили, тут стоит задуматься: а не дойдет ли сия зараза вскоре и до нашей земли.

– Вспомните Пугачева, когда полстраны под его знамена встала, – поддержал его Менделеев, – еще бы чуть и … не приведи господь, чтоб случиться могло…

– Вы только гляньте вокруг, – взмахнул руками Василий, – уж двести с лишком лет прошло, как русские люди тут селиться стали. И много ли осилили? Кой-какие деревеньки поставили, поля завели, покосы, чтоб с голоду ноги не протянуть и все на том. Мастеровых людей можно на пальцах пересчитать, а все больше рыбаки да охотники. Вот наши предки и салотопный промысел начали, стекольную фабрику основали, а потом еще бумажное производство под себя взяли. И что получили взамен? Вы у нас бывали, все наше богатство глазом видели. Велико ли оно?

– И почему так? – удивился Менделеев. – Маша мне говорила, что и журнал, который печатали, никакого прибытку не дал. Странно как-то… Не должно такого быть, мне вот почему-то думается…

– Правильно думается, – усмехнулся Василий, – народ наш к простоте привык, одну рубаху да порты к ней имеет и ладно. А начальственным людям и подавно не до того. Отсидел день в управе или еще где и айда домой поскорее. Нет, не скоро до Сибири дойдут все новшества, что в той же распроклятой Европе давно введены. И никого в том винить не собираюсь, поскольку сам не знаю, где она правда и как положение наше выправить. Потому и в столицу хочу попасть, может там добрые люди чего подскажут…

– Да, куда взгляд не кинь, кругом дел столько, каждому на всю жизнь хватит, а еще детям и внукам достанется. Отхватили мы себе землицы, как говорится, не по чину. Хотя, если честно сказать, то в моей родной Тверской губернии все тоже самое, ничуть не лучше, нежели здесь, в Сибири, – вздохнул Менделеев. – Вот мы начали о монастырях говорить, так ведь и у меня на родине тоже монастыри полупустые стоят. Не все правда. Говорят, что до указа императрицы Екатерины, когда у большинства монастырей почти всю землю и другие угодья отобрали, совсем иное дело было.

– Так что решим? – перебила их Мария, которой видно стали скучны ни к чему не ведущие рассуждения, тем более что Прохор остановил экипаж у монастырских ворот и ехать дальше не спешил. – Зайдем внутрь монастыря или дальше поедем? Чего зря время терять…

– Я бы не отказался на Иртыш вблизи глянуть. Тем более говорят, что лед совсем недавно прошел, – высказал свое мнение Иван Павлович.

– Верно, – согласился Василий, – так оно и есть, чистая река, уже разлив начался, все кругом затопленным стоит.

– Это как же так? – вновь удивился Менделеев. – У нас тоже реки по весне из берегов выходят, но ненадолго. А как тут в Сибири, то мне непонятно.

– Увидите скоро все своими глазами. – И Василий крикнул кучеру, чтобы тот без остановок ехал дальше.

– Боюсь, барин, застрянем, дорога больно топкая, – вновь стал канючить он, делая это как-то лениво, даже не поворачивая головы. По всему было видно, что ехать дальше по какой-то причине ему просто не очень хотелось. Может, потому, что рядом был монастырь, где любому путнику всегда рады, принимают всех, ставят угощение, поят квасом, а могут и сбитень подать. Да и тепло внутри, то не на облучке сидеть открытым всем ветрам.

– Как топкое место окажется, там и встанем, а мы дальше пешком пройдем, – решительно пресекая всяческие пререкания, твердо заявил Василий.

Прохору ничего не оставалось, как подхлестнуть коня и по узкой, извилистой дорожке ехать в сторону видневшейся вдалеке неспокойной реке. Вскоре им действительно пришлось остановиться. Оставив кучера присматривать за конем и экипажем, все трое двинулись по щиколотки в жидкой грязи, обходя большие с мутной водой лужи, возникшие после недавно растаявшего снега.

До речного берега они добрались на удивление быстро, хотя и промочили ноги, в наиболее топких местах, однако ни один не пожаловался, не предложил повернуть обратно. Зато теперь они могли вволю любоваться могучей рекой, разлившейся столь широко, что с трудом можно было определить, где находится противоположный берег. При этом речной водой были затоплены прибрежные кустарники и все пологие места. Серое небо мало чем отличалось от такого же цвета воды, и кромка горизонта для мимолетного взгляда была совершенно неуловима, а потому казалось, что ты находишься в гигантском шаре с висящим над тобой куполом, отчего любой человек ощущал себя малой песчинкой, затерянной в глуби мироздания. И тут, на берегу великой реки, раскинувшей полог своих вод настолько далеко, что ты не можешь себе даже представить, где они заканчиваются каждый невольно начинал думать о боге, создавшем этот мир, и позволившим человеку самому выбирать, где ему жить, селиться, не вступая в конфликт с природой.

Так и хотелось спросить самого себя: а что ты в силах противопоставить силе стихии, словно предупреждающей тебя о бесполезности всех твоих трудов и деяний, если они творятся не во благо малой горстке людей, рассыпанной по необжитой земле, словно зерно по полю.

Но в то же время Ивану Павловичу, невольно ощутившему в себе избыток сил, хотелось закричать во все горло:

«Нет, река, зря пугаешь нас и пытаешься затопить все живое. Не дадимся, выстоим под твоей мощью, потому что мы люди и знаем, как бороться со стихией. Ты даже не подозреваешь, сколько сил таится в человеке, если он любит и готов добиться своего, чего бы это ему не стоило».

Василий, взглянувший на него, даже удивился тому, как преобразилось лицо молодого учителя, словно он испил живой воды и набрался сокрытых в ней сил, весь расцвел, окреп и готов был сокрушить любое препятствие, оказавшееся на его пути.

– И что скажете про наш Иртыш? – спросил он. – В России таких рек не встретишь…

– Это точно, – согласился Менделеев, – они там у нас какие-то ручные, словно гребнем приглаженные. А вот здесь, в Сибири, река эта словно вызов людям бросает, на хищного зверя похожа, что свои владения защищает. И лучше с ней не шутить, а то сметет и не заметит…

– А вон, видите, лодки? – показал рукой Василий куда-то вдаль. – То рыбаки в эту пору, несмотря ни на что на рыбную ловлю вышли. Для них река скорее друг, особенно, если улов хороший.

– Человек дерзок, верит в свою удачу, а вот я бы не рискнул. Чуть ветерок подует и перевернет их жалкие посудины, да и их самих потопит.

– Никогда бы не подумала, что вы воды боитесь, – глянула на него Маша, – видать, плавать не умеете? А я хоть весь день могу из воды не вылезать, будто родилась там.

– Скажу вам по секрету, что деревенские бабы сестричку мою русалкой считают. Даже побаиваются с ней вместе в речку заходить, – с усмешкой пояснил Василий.

– Глупости это все, – перебила его Маша, – наговорят всякого, а ты и рад повторять. Вот придет лето, пригласим Ивана Павловича к нам в Аремзянку, там посмотрим на что он способен.

– Ну, все, – спохватился Менделеев, – спасибо вам за поездку и чудное зрелище, но пора и обратно в город возвращаться.

– А куда спешить, – беспечно возразила Маша, – темнеть еще не скоро начнет, тем более что у меня к вам разговор есть. Но, правда, надо выбираться отсюда, а то с мокрыми ногами и простыть недолго.

Глава девятая

На обратном пути они вновь проехали мимо монастыря. У ворот стоял пожилой монах, заросший седой бородой и с тоскливым взглядом в потухших глазах. Весь его скорбный облик, а тем более то выражение, с которым он смотрел на проезжавших, говорили сами за себя. И Менделеев не удержался, чтоб не спросить:

– Как, по-вашему, о чем этот пустынник тоскует? Неужели ему так грустно в стенах обители?

– А вы бы смогли закрыть себя в четырех стенах без семьи, без детей, без надежды выйти оттуда и при этом ощущать себя свободным? – вопросом на вопрос ответил Василий.

– Даже как-то не думал об этом…

– Да кто вам сказал, что он не свободен? – горячо возразила им Мария. – Он свободен духом и это главное. А семью им господь заменяет. Разве этого мало?

– А давай его самого спросим, – неожиданно предложил Василий и тут же крикнул кучеру:

– Эй, Прохор, стой, мы выйдем ненадолго.

Тот нехотя остановил коня, недовольно посмотрел на господ, что живехонько выпрыгнули из экипажа и двинулись к одиноко стоявшему у ворот обители с деревянной бадьей в руках монаху, смотревшему на приближающихся нарядно одетых господ с нескрываемым удивлением.

– Мир вам, отец, – начал Василий, поклонившись старцу.

– Благословите, батюшка, – склонила голову Мария.

– Не могу, дочь моя, поскольку не рукоположен в сан, а просто подвизаюсь при сей обители.

– Христос воскреси, – вслед за всеми поклонился ему Менделеев, поскольку до Троицы было еще далеко.

– Воистину воскресе, – ответил, тот.

– А мы тут грешным делом спор устроили, – признался Василий, – никак не можем понять, отчего мужики наши в монастыри идти не желают, оттого ваш монастырь в запустении стоит, никто к вам и не ездит, что разруха одна кругом. Вон кругом сколько работы, только успевай поворачиваться. А вы тут сидите праздно, иначе не скажешь, лентяи да бездельники. Разве не так?

– Василий, сбавь тон. Твои взгляды мне хорошо известны. Ты бы лучше поинтересовался, что сам старец о том думает, – одернула его сестра. – Будь посдержанней…

– Зря ты, дочка, так к нему. Молод он еще, а потому горяч. Слова сами наружу просятся, так и выскакивают. Ничем он меня не обидел. Даже хорошо, что подошли ко мне старому. Давно с людьми светскими беседы не вел, все со своими затворниками, как и я. Нас тут всего-то трое-то стариков и осталось, а все прочие разошлись кто куда…

– А вы, отче, как в монастыре оказались? По своей ли воле? – Василий продолжал сыпать вопросами, которые, похоже, давно его мучили и не давали покоя.

– Как же не по своей, – отвечал тот с достоинством столь неприсущей обычному монаху, – без этого тут делать нечего. Все, кто в монастырь идут, то по воле божьей делается. А как иначе? Иначе и не бывает…

– Почему же в миру жить не стали? – включился в общий разговор Менделеев.

– Уж так видать вышло. Кто б мне раньше сказал, ни за что бы не поверил. Сперва жена умерла, потом лавка моя сгорела, где торговал понемногу. Трое деток у меня вдовца на руках осталось. Ладно женина родня да мои братья их к себе позабирали, помощники в доме всегда нужны. Вот и пошел я к батюшке нашему, спрашиваю, как быть? Хоть руки на себя накладывай, и полушки нет за душой, чтоб за упокой души любезной моей женушки свечку затеплить…

– А вас как зовут? – поинтересовалась Мария, у которой от рассказа монаха даже слезы на глаза навернулись.

– Силуаном назвали, как постриг принял. А до того Сергеем кликали.

– Что же вам батюшка присоветовал? – напомнил ему Иван Павлович.

– Что он мог сказать? Обещал с владыкой перемолвиться, тот и благословил меня на монашеский подвиг.

– Это почему подвиг? – удивился Василий.

Старец внимательно глянул на него, словно не понял вопроса. Потом чуть помолчал, вздохнул и негромко пояснил:

– Как иначе сказать, не ведаю. Но подвиг, он и есть подвиг, коль тебя сам господь к служению монашескому приставил. Думаете, легко? Взяли бы, да и проверили…

– Да вы говорите, мы слушаем, – подбодрила его Мария.

– А я и скажу, все как есть скажу. – Взгляд монаха вдруг сделался твердым, решительным, и дальше каждое свое слово он произносил без колебаний, не сбиваясь с начатого: – живем мы тут, хоть и вблизи от города, но словно всеми забытые. Новый владыка, как принял кафедру, ни разочка к нам не наведался. Пропитание сами себе добываем: рыбачим, огородик небольшой поднимаем. То ладно, а вот как одежа износится, новую заказать, на то средств никаких не имеется. Потому и донашиваем лохмотья свои до последней возможности. Опять же дров на зиму никто нам не привезет, сами из леса таскаем, у кого силенок хватает.

– Неужели даже лошади нет? – удивился Менделеев.

– Откуда ей взяться. Ране говорят, была кобылка, да срок пришел, она и померла.

– Что же местные мужики пособить не могут?

– Куда там. Они дажесь храм наш стороной обходят, словно нехристи. Игумен наш ходил к ним, умолял слезно, а те ни в какую. Смеются, мол, молитесь шибче, вот бог и услышит, помощь пришлет.

– Написали бы письмо в консисторию о безвыходном своем положении, – предложила Мария.

– А то, как же, писали… Владыка обещал помощь оказать. И ничего… Видать, других дел много, – безнадежно махнул он рукой.

– Давайте лучше я вам воды принесу. – Василий решительно взял из рук старика деревянную бадейку и направился к небольшой речушке, протекающей поблизости.

– Вот, возьмите на помин души представившихся родственников наших, – подала ему незначительную сумму денег Мария.

– Имена их знать надо, – ответил тот, принимая деньги.

– Имена их господу известны, – со вздохом отвечала она.

Пока Василий спускался к речке, старец стоял в задумчивости, будто отрешился от этого мира и перенесся в иные дали никому, кроме него, не доступные. Его не касалось все происходящее вокруг, в том числе и молодые люди, стоявшие совсем рядом и, как и он, занятые собственными мыслями. Воспользовавшись моментом, Мария наклонилась к Ивану Павловичу и тихо спросила:

– Вы на меня тогда сильно обиделись?

– Это когда? – не сразу понял он.

– А в тот раз, когда вы пытались мне руку поцеловать, – уточнила она с лукавой искоркой в глазах.

– Вот вы о чем, – вздохнул он, – да почти уже и забыл. А что это вдруг вспомнили про тот случай?

– Вину свою чувствую, хочу извиниться.

– Зачем? – испуганно замахал он руками. – Не стоит старое бередить, ни к чему. Что было – то прошло…

– Как скажете, пусть будет, по-вашему, забудем то, что было, – успокоила она молодого учителя, – Обещаю больше не вспоминать тот случай, когда мы оба оказались не на высоте. Но знаете, вот сейчас я даже совсем и не против, если вы повторите ту свою первую попытку. Как знать, может на этот раз более удачной окажется, – и она, чуть жеманно протянула ему свою правую руку, предварительно сняв с нее перчатку. – Ну, что же вы? Смелее, прошу вас, – подбодрила она растерявшегося Ивана Павловича, видя его полную растерянность на грани смятения.

Менделеев почему-то кинул взгляд в сторону монаха, который в этот момент смотрел с улыбкой на Василия, что нес, чуть наклоняясь, бадейку с водой. И лишь после того решительно, хотя и несколько торопливо, наклонился и неумело чмокнул протянутую ему руку, отчего тут же покраснел, в глазах все поплыли разноцветные круги и он, с облегчением вздохнув, как после тяжелой работы, чуть качнувшись, боясь потерять равновесие и ненароком упасть, с трудом распрямил спину, и вновь глянул в разные стороны, будто опасался, не видел ли кто его скоропалительного поступка.

– Вот, теперь совсем другое дело, – улыбнулась она, натягивая перчатку. – Теперь мир? Вы меня прощаете?

На этот раз уже не выдержал наконец пришедший в себя Иван Павлович и громко расхохотался:

– Вот, значит, вы какая! Никогда бы не подумал …

– Какая? – игриво спросила она. – Нет, вы скажите, я жду…

– Вы необыкновенная! – прошептал он и, взяв ее руку, приложил к своей горячо пылающей щеке.

– О чем это вы? – спросил Василий, тяжело отдуваясь и опуская бадейку с водой на землю.

– Да мы так, шутим, – ответила ему сестра с обезоруживающей улыбкой.

– Это хорошо, – не заметив произошедшей с сестрой перемены, ответил он. – Вот, отец, водичка вам, пейте на здоровье. Чистая, как слеза, пока нес, успел испробовать. Кажется, вкуснее воды пить не приходилось…

– Благодарствую, – поблагодарил тот, – а то у меня ноги болят с самой зимы. Одно наказание, как выпадет мне очередь за водой идти. А вкус у нее особенный, поскольку рядом бьет родник святой. На этом месте, когда икону Абалакскую несли, чудесное исцеление случилось отроковицы слепой. Здесь она и прозрела. Потому и монастырь рядом со святым источником заложили, чтоб он нам силы давал. Мы его бережем, как можем. А тебя, сынок, обязательно помяну в молитвах своих. Как кличут-то тебя, милок?

Василий назвал свое имя, а также имена спутников, что были с ним. Монах подхватил бадейку и, низко поклонившись, скрылся за монастырскими воротами. А молодые люди, чуть постояв, собрались идти к экипажу. Вдруг Мария, обратилась с самым невинным видом к брату и негромко сказала:

– Знаешь, Васенька, пока ты на святой источник за водицей ходил, тут еще одно чудо произошло…

– Это что же за чудо? – шутливым тоном спросил он. – Может вам архангел явился или кто иной? Вот ведь и на минутку вас оставить одних нельзя, тут же всяческие чудеса случаются…

– А ты смеяться потом будешь, – на удивление серьезно ответила ему сестра. – Не знаю, как тебе, а для меня и впрямь чудо… – Она чуть помолчала, перевела взгляд на Менделеева и выпалила скороговоркой: – А чудо в том, что Иван Павлович предложил мне свою руку и сердце. И даже поцеловал. – С этими словами она вновь стянула перчатку, продемонстрировав то место, куда был произведен поцелуй.

Менделеев в изумлении застыл, не зная, что и сказать. Он ожидал всего: шуток, скандала, обычных насмешек, к которым он уже попривык, но только не этого. Ему невольно вспомнился известный персонаж из итальянской оперы, что давали в Петербурге, где точно так же одна прелестная дива обольщает своего ухажера, в результате чего он против собственной воли сватается к ней. Но чтобы обожаемая им Мария и вдруг произнесла такое… Он даже покрутил головой, соображая, не ослышался ли он.

– Я знал, что рано или поздно этим закончится, а потому поздравляю вас от всей души, совет да любовь, как говорится, – подвел итог ее словам Василий. – А вы, Иван Павлович, как погляжу, будто не рады? Или что не так? Может Машуня по привычке пошутила? Что молчите?

– Нет, все правильно, – поспешил согласиться еще не пришедший в себя новоявленный жених, – я давно хотел сделать это, а тут вот решился. Простите, если сделал это не по правилам или не по обычаю, даже не знаю, как и сказать…

– Да какие тут могут быть правила, – отмахнулся Василий, – но, если честно, я рад за вас. И от души поздравляю.

– Думаю, нужно спросить благословения у отца, у той же бабушки, еще неизвестно, что они скажут. А против их воли я не пойду, – задумчиво произнесла Мария.

– И мне тоже следует известить родителей, – поспешил добавить Иван Павлович.

– Конечно, конечно. Думаю, что все решится самым лучшим образом, – высказал свое мнение Василий, – а там, глядишь, коль все сладится, станем сватов поджидать. Верно говорю? Тут дедовский обычай никак нарушать не следует.

– Да-да, конечно, – кивнул Менделеев, – сегодня же отпишу на родину, а как ответ будет, заявимся к вам, коль позволите, и со сватами, и с подарками. – И он широко улыбнулся, глядя в сияющие Машины глаза.

Та в ответ тоже улыбнулась ему и чуть заметно ему подмигнула.

…Вечером в людской дома Корнильевых собралось около десятка дворовых людей, которые с жаром обсуждали известие, принесенное кучером Прошкой.

– Как есть говорю, сам все слышал, – в который раз повторял он, – учитель тот, что стал к нам часто наведываться, когда мы возле Ивановского монастыря остановились, барыне нашей предложение сделал.

– А я предупреждала, не зря он к господам хаживал, ох не зря. У дворника спрашивала, чего энто он едва не кажный божий день к ним заявляется, будто к себе домой. Он мне и сказывал, мол, за книгами какими-то к ним хаживает. И как обратно идет, непременно книги какие-то в охапке с собой тащит. Я тогда еще подумала, на кой сдались ему эти книги? Что в них толку-то? А оно вон как повернулось, потом уже поняла, книжки те он для вида брал, а в самом деле вокруг нашей Машеньки увивался, видать, сироту нашу соблазнить хотел. Ан, ничегошеньки у него не вышло, так он теперь, выходит, с другого бока зашел, с предложением, значит, – зычным басом, перекрывая прочие голоса, высказала свое мнение дотошная во всем старшая повариха Клавдия.

– Только пока сватов не заслали, говорить о том рано, – смело вставил свое слово отставной солдат сторож Кондратий.

– Это дело скорое, сваты, – отмахнулась все та же Клавдия. – Мы еще поглядим, согласятся ли старики выдать Машку за приезжего учителишку, у которого, как погляжу, в кармане только вошь на аркане.

– А я вот чего думаю, как Мария скажет, так оно и будет, – заявила ее нянька Параскева, воспитавшая с пеленок саму Машу, – мне ее норов с детства знаком, на чем настоит, так оно и будет.

– Где же они жить-то станут? – осторожно подал голос молодой паренек Петька Васильков, как все знали один из первых воздыхателей Марии.

– Может у нас в доме места хватит, – со знанием дела заявила Клавдия, а может в учительский дом пойдут, где всех приезжих селят. Жалко девку, придется ей самой хозяйство вести, ежели старики кого из помощниц к ней не отрядят.

– У нас вряд ли, – усомнился Кондратий. – Яшкина женка им проходу не даст. Давеча сама Марфа Ивановна, говорят, грозилась ее вон прогнать, да сынка больного пожалела.

– Сама такого родила, кого ж винить-то…

– А ты, коль ничегошеньки не знаешь, лучше бы помолчала, – топнула ногой нянька, – Димочку то она справным родила, это потом с ним беда приключилась. А вот, когда Яшу под сердцем носила, то хозяин наш, Василий Яковлевич лют больно стал, когда пожар случился. Пришлось ему хоромы свои каменные в казну подешевше отдать, а он это дело пережил с великим трудом, словно оскорбление на себя какое, стал на всех зол, несговорчив; начал считать каждую копейку, собственную супругу, Марфу Ивановну, да простит она меня за такие слова, обвинял в излишних тратах, а потом под горячу руку начал дажесь ее поколачивать. Может, иногда и за дело, а чаще без всякого на то повода. Потому и Яша хворобым родился, чему я истинная свидетельница буду. Вот и скажите мне, разве его вина в том, что на свет он больным появился? Хвала господу, что худо ли, бедно ли, а живет помаленьку…

– Да мы не о том – примирительно высказался Кондратий, – ежели Дмитрий Васильевич со старой матерью тут одни останутся, тот Агрипка их рано ли, поздно ли со свету сживет.

– А как же Василий? Слыхал, будто она его пуще огня боится. Он за стариков первый заступник будет, в обиду не даст, – погрозил кому-то грязным кулаком Кондратий.

– А ты и не знаешь, что он собрался уезжать из города? – ехидно спросила все та же Клавдия.

– Как уезжать? Это куда же? – растерялся тот.

– Вот когда уедет, поди, и мы про то прознаем, а сейчас чего языками впустую чесать. Ладно, пора ужином заниматься, – решительно закончила на этом разговоры повариха и пошла к себе на кухню. Чуть посидев, разошлись и остальные.

Глава десятая

…Как и что происходило в дальнейшем, Иван Павлович помнил с трудом. Все казалось ему нереальным, словно в густом тумане, что случался у него на родине в покосное время, когда солнце уходит за горизонт, и поля окутывал белесый, укрывающий стога и людей, да и все окрестности густой, непроглядный туман.

Тем же вечером он написал письмо родителям, где просил их благословления на брак с купеческой дочерью Марией. Утром отнес письмо на почту и, вернувшись, известил двух знакомых ему учителей: Семена Гаревского и Ивана Борисовича Лафинова, человека еще не старого, но уже в годах, о предстоящей свадьбе, прося их быть сватами. Те, поздравив коллегу, тут же дали согласие и условились о дне прихода в дом невесты. А вот после сватовства пошли сплошные хлопоты: экзамены воспитанников, поиски портного для пошива праздничного платья, переговоры с батюшкой о предстоящем венчании и много чего другого.

С Машей они виделись всего раз или два, ни о чем толком не успевали поговорить, потому как тут же появлялся ее брат с различными вопросами по организации свадьбы или, тяжело сопя, заходила в гостиную Марфа Ивановна с вопросами, что подавать на стол во время свадьбы, поскольку сама она решить это не могла.

Ответ от родителей пришел довольно скоро. Они давали свое благословение и надеялись, что молодые побывают и у них в скором времени. Вместе с письмом они прислали сыну немного денег, понимая, что они ему понадобятся в самом скором времени.

Сватовство прошло вполне успешно, если не считать чересчур усердно нахваливавших жениха сватов, которые хватив наливки, дружно порывались поцеловать разрумянившуюся невесту.

Иван Павлович с трудом проводил их до дома, где Гаревский теперь уже без устали продолжал нахваливать невесту:

– Ой, и повезло тебе, Ваня! Где мои глаза были, когда мы с ней познакомились на концерте. Не углядел, каюсь, не углядел. Хотя моя невеста в Петербурге осталась, глядишь и дождется жениха своего. Тоже из хорошей семьи: отец ее столбовой дворянин, имеет собственную родовую усадьбу. Да его весь Петербург знает, но вот кто он, тебе пока не скажу, рано еще, а то глядишь, сглазишь, чего доброго.

Зато семейный Лафинов, опьяневший больше других, лишь хлюпал носом, поправляя очки, и согласно кивал на слова Гаревского. Потом он все же решился дать совет жениху:

– Главное, Иван, с приданым не прогадай. Мне говорили, что люди они весьма состоятельные, одной дворни сколько, ого-го! Нам с тобой и не снилось. Глядишь, заделаешься помещиком, будем перед тобой при встрече шапки скидывать да низко кланяться. Не прогадай, слушай меня…

Когда они уже распрощались и направились в свои квартиры, Гаревский окликнул Менделеева:

– Слушай, Иван, – смело перешел он на «ты», – а про обручальные кольца не забыл? А то, гляди, в самый ответственный момент во время венчания опростоволосишься перед всеми.

Иван Павлович так и застыл и хлопнул себя по лбу ладонью:

– Конечно, забыл. Ведь еще думал, что надо где-то в городе поискать лавку ювелира и во те на, совсем вылетело из головы, спасибо, что напомнил.

– Ничего, время еще есть, мне известна та самая лавка. Могу проводить и на правах друга посоветовать, что брать, а то тебе, чего доброго, подсунут дрянь какую, опять же конфуз будет. Деньги хоть есть на кольца или дать взаймы?

– Родители прислали семнадцать рублей, но часть из них за костюм портному отдал, а во сколько кольца обойдутся, даже не знаю.

– Ничего, ежели не хватит, добавлю по-дружески.

– Ой, спасибо тебе большое, Семен, – так же перешел на «ты» Менделеев, – даже не ожидал от тебя такой щедрости… Как жалованье получу, верну непременно. Подождешь немного?

– Подожду, подожду, а сейчас все, отдыхать, – помахал ему рукой Гаревский.

Лавка ювелира находилась в неприметном месте возле базарной площади и единственное, что ее отличало от прочих купеческих лавочек и лабазов, были крепкие стальные решетки на окнах и внушительные замочные петли на дверях. Из глубины к ним вышел пожилой хозяин в восточном халате и тюбетейке на плешивой голове. Его лицо украшала длинная седая борода, едва ли не до самого пояса.

– Слушаю вас, молодые люди, – с поклоном произнес он, хитро щуря глаза и присматриваясь к посетителям. – Зачем пожаловали? У меня товар разный имеется, готов показать все, что прикажете.

На другой день Иван Павлович зашел к директору Эйбену. Тот был уже в курсе предстоящей женитьбы одного из своих учителей и поздравил его со столь значительным событием. Дело было после обеда и, судя по всему, он успел принять изрядную доли хмельного напитка, отчего стал более разговорчив и даже откровенен.

Выслушав поздравления и поблагодарив директора, Менделеев перешел к основной теме своего визита, выразив ему свое желание видеть его среди гостей. А после того, как барон расплылся в благодушной улыбке и дал свое согласие, изложил свою главную просьбу: выделить ему в учительском доме три подходящих для проживания комнаты. Барон удивился его просьбе и спросил, не хватит ли молодой чете двух комнат, которые в настоящее время как раз пустуют. Но Менделеев стоял на своем, доказывая, что одну займет он сам с супругой, в другой должна разместиться прислуга из двух обещанных родителями невесты девок, а третья будет служить столовой.

– По штатному расписанию мне еще и кабинет для работы положен, – добавил он, не надеясь на успех.

Барон в ответ лишь громко рассмеялся, потом встал из-за стола, подошел к нему и похлопал по плечу:

– Этого я вам обещать не могу, но посмотрю, что можно сделать. Не буду скрывать, вы мне нравитесь. Не то, что ваш товарищ, который строит из себя непонятно кого. Вы истинный русский человек, который… Как это правильно сказать? Не держит в кармане, забыл это слово…

– Фигу, – подсказал ему Менделеев, – или лучше подойдет – кукиш.

– Что это значит? – удивился тот.

– А вот что, – ответил, ничуть не смутившись, Иван Павлович и поднес к носу барона известную фигуру, сложенную из трех пальцев.

– Фи, как некрасиво, – обидчиво произнес тот, скривя лицо в гримасе, – нехорошо показывать это своему директору. Никак не хорошо.

– Так вы же сами просили, – развел руками Иван Павлович, – вот я и показал, что ничего в кармане не держу, все на виду.

– Вы меня окончательно смутили. – Барон утер вспотевший лоб батистовым платком. – Идите и никому не сообщайте об этом. Нехорошо…

Но, когда Менделеев уже подходил к двери, остановил его и спросил:

– А если ваша просьба будет удовлетворена, то не будете ли вы так добры, выполнить мою?

– И в чем она заключается? – не скрыл своего удивления Иван Павлович. – Если что по службе, то вы можете просто приказать, а коль касается чего-то другого, тут обещать не могу.

Тогда Август Христианович путано объяснил Менделееву, что нынешней осенью ему предстоит поездка по всем губернским городам с целью открытия там учебных заведений, а вот местное начальство по непонятным причинам тянет с этим, казалось бы, нужным делом уже который год. Но, поскольку сам барон неважно себя чувствует, то желал бы возложить эту обязанность на молодого коллегу. Иван Павлович нехотя, но все же дал свое согласие. На этом они расстались.

…Накануне свадьбы он ненадолго заглянул к Корнильевым повидаться с Машей и обрадовать ее тем, что директор обещает им выделить несколько комнат под жилье в учительском доме. Но едва он заговорил с ней, как к ним заглянула горничная и смущенно попросила «их благородие» пройти в столовую, где его ждут. Он извинился и, оставив невесту в одиночестве, проследовал за горничной.

Там за обеденным столом собрались все члены семейства Корнильевых, исключая Якова и его женушку. Говорить от имени всей семьи начал Василий:

– Дорогой Иван Павлович, мы все несказанно рады, что завтра породнимся с вами. Но наш долг, как то водится издавна, дать за невестой хоть небольшое, но приданое. Что скажете, батюшка?

Дмитрий Васильевич согласно кивнул и подвинул к центру стола резную шкатулку красного дерева.

– То и есть наше приданое, – подтвердила Марфа Ивановна, – да еще двух наших девок вам в услужение передаем. Они хоть и отпущенные, но согласие свое на то дали. Будут Машеньке по дому помогать.

Иван Павлович не знал, что и сказать в ответ. Поднявшись, он низко поклонился, приложив правую руку к груди, и вышел вон. Корнильевы лишь с удивлением переглянулись меж собой, а Василий взял шкатулку со словами:

– Коль так, лучше Маше передам, она знает, как родительским наследием распорядиться.

Глава одиннадцатая

…Подготовка к предстоящей свадьбе в Корнильевском доме больше походила на сбор ратного люда в военный поход или рекрутский набор, только участвовали в этом благом деле наравне и мужики и бабы. Женским племенем заправляла все еще властная и распорядительная, имеющая зоркий глаз и отменную память Марфа Ивановна. Она, собрав в столовой всех девок и замужних баб, повелительно назидала им:

– Перво-наперво готовьте столовые приборы. Молодым ставить бокалы цвета голубиного с ангелами на чашечке и глядеть, чтоб никто посторонний их не лапал своими ручищами, а стояли они от начала и до конца гуляния нерушимо перед молодыми на положенном месте. Дружкам бокалы ставить перламутровые с архангелами на них выбитыми, и тоже чтоб никто не смел мешать их с иной посудой. Остальным же гостям выберите чего поплоше из посуды. Помнится, были у нас светлого хрусталя бокалы, вот их гостям прочим и ставьте. Но, – она сделала паузу и погрозила указательным пальцем, – чтоб все по счету! Да глядите зорче, чтоб лишних бокалов меж гостей не стояло. Все поняли? – И она грозным взором обвела всю собравшуюся прислугу.

– За столами ты, Капитолина, присмотр держишь и передо мной лично ответ несешь. Выдам тебе двадцать четыре посудины и чтоб столько же вернула, а коль битым окажется хоть один бокал, ответишь, сама знаешь чем.

Капитолина жеманно поджала губы, но возразить хозяйке не посмела, и лишь тяжко вздыхала, понимая, что вряд ли удастся сохранить в цельности всю посуду во время шумного гулянья. Потому соображала, как бы выкрутиться и подсунуть что иное взамен побитого, тем более что некоторый запасец в кладовой у нее имелся, и чуть повздыхав больше для вида, она вроде как успокоилась.

– Блюда и закуски разносят шесть девок. Кого надо, сама отберу, чтоб морды без прыщей были и зубов гнилых не видать. И чтоб улыбались гостям каждая, будто золотой целковый в кармане у себя нашли. Всем нарядиться в одинаковые сарафаны, морды нарумянить и белыми платками космы свои завязать. Волосья всем с вечера вымыть со щелоком, причесать на русский прямой пробор и маслицем слегка смазать. Не приведи господь, если какой насекомый с них гостю на тарелку вдруг спрыгнет.

Девки было прыснули с ее слов, но сдержались, ощутив на себе пристальный взгляд хозяйки, которая, особо не прерываясь, продолжала обсказывать ход свадьбы.

– Первым делом легкую закусочку поднесете: грибочки соленые, редьку тертую, капустку там квашенную, поди сами все не хуже моего знаете. Да старайтесь грузди перед знатными гостями ставить, их ныне мало набрали, а иным и чего поплоше сойдет. Уж я сама за тем прослежу. Потом рыбку солененькую тащите, как первую закуску прикончат, ту посередь стола ставить, чтоб любой дотянуться мог, а уж икру осетровую каждому на отдельном блюдечке, чтоб лишнего не требовали. Получил свое и ладно. Да глядите у меня, чтоб у самих к икре язык не прилип, а то замечу, заставлю этим языком горячую сковороду лизать.

– И впрямь, как ад, только на земле Марфушенька нам пророчит, – шепнула одна из наиболее бойких девиц другой.

– С нее станется, она еще вздумает по счету икринку каждую нам выдавать, – отвечала та тоже шепотком.

– Во-во… – хотела продолжить ее подруга, но была прервана зычным окриком Марфы Ивановны:

– Разговорчики потом говорить станете, а покаместо все как одна меня слушайте, языки проглотив.

Девки притихли и дальше стояли молча, опустив глаза в пол. Заглянувший в этот момент Василий, тут же ретировался обратно, боясь, как бы и ему не перепало под горячую руку. Но не преминул высказать свое мнение, ни к кому при том не обращаясь:

– Нашей бабуле в пору казачьим полком командовать, все бы по струнке ходили, и ослушаться боялись.

Сама же Марфа Ивановна от великого напряжения сил и чувств вскорости подустала, и горничные девки были отпущены, а их место заняли поварихи во главе с дородной Клавдией. Тут разговор пошел более привычный и обыденный, поскольку сама Клавдия умела командовать ничуть не хуже своей хозяйки, и та лишний раз не решалась вторгаться в ее кухонную вотчину. Обговорили лишь время, когда следует начинать стряпню и какое из горячих блюд лучше подавать первым, да что оставить захмелевшим гостям напоследок.

Вдруг, уже собравшись отпускать всех, Марфа Ивановна всплеснула руками и воскликнула:

– А про каравай, которым положено молодых встречать после церкви, совсем забыли?!

– Как можно, – тесто для него уже с вечера поставлено, только что проверяла. Поднялось хорошо, как время придет, мы его в печь и поставим, чтоб хлеб пропекся, а после печи в тряпицы холщовые укутаем, да жениху с невестой после венчания сразу и вручим.

– Ну, тогда ладно, вроде все обговорили, помоги нам господи. Сами понимаете, дело сурьезное, единственную внучку замуж отдаю и опростоволоситься нам никак нельзя. Вы уж, девоньки мои, не подведите, всех одарю сполна, последнего не пожалею.

– А то как же, матушка! Мы душу свою вон вынем, но сготовим все ничуть не хуже, чем на губернаторский стол подают. Сами потом скажете, когда все наши яства отпробуете…

– Мне только и осталось, что разносолы ваши за щеку пихать. У меня и других дел хватит. Свадьба-то, как не крути, вся на мне, понимать надо. – И с этими словами, тяжело ступая, Марфа Ивановна удалилась к себе, чтоб хоть немножко отдохнуть и в который раз подумать о том, как пройдет важное для всей их семьи событие.

…В этот же самый вечер сторож Кондратий, обличенный хозяйкой дома начальственными полномочиями, собрал в людской мужскую половину дворни, готовя их к предстоящей свадьбе.

– А вы, добры молодцы, хозяев наших не посрамите, оденьтесь во все праздничное, да не забудьте сапоги дегтем смазать и, раньше, чем застолье начнется в рот ни капельки хоть какого зелья не брать. Да чтоб глядели на гостей браво, весело, словно перед причастием.

– А нас батюшка наставлял к причастию, когда идем, то в пол глядеть и вести себя со всей скромностью и почтением, – не согласился с ним Гаврюха Мальцев, детина смирный, но к чужим словам не в меру придирчивый.

– А я что говорю? – не растерялся Кондратий. – Так оно и должно быть, с почтением во взоре, но чтоб морды у всех были не постные, будто вас к самой черной работе приставили, а о-го-го какие!

– Дядя Кондратий, а ты нам покажи, как правильно быть должно, а то мы скорчим рожу какую, а тебе не по нраву будет, – с ехидцей предложил малохольный парнишка Санька Быстров.

– Я тебе счас покажу! Так покажу, что ты у меня до конца дней своих помнить будешь, – не на шутку взъярился отставной солдат. Он подскочил к застывшему от испуга пареньку и не мешкая прихватил его за ухо. Тот заверещал ни столько от боли, сколько от страха и завопил на всю людскую:

– Дяденька Кондрат, отпусти, я больше так не буду!

– Чего не будешь? Говори, крапивное семя.

При этом все собравшиеся в людской молодые парни так и прыснули со смеха. Большинство из них недолюбливали тех, что спешили, когда не надо, выскочить вперед с дурацкими вопросами, отчего перепадало не только им самим, но бывало и всем остальным тоже. Кондратий, чуть подержав парнишку за ухо, влепил ему по шее затрещину и вернулся на свое место под висящими в углу иконами, откуда подбоченясь продолжил:

– Значит так, ежели кто еще посмеет перебить меня или начнет нести всякую отсебятину, я того охальника уже не за ухо потяну, а по зубам врежу, чтоб он рот свой более не разевал. Все поняли?

Собравшиеся единодушно промолчали, зная крутой нрав отставного солдата, поскольку на себе изведали его зуботычины, которыми видать нередко потчевали его самого за время воинской службы.

– А теперича, – продолжил тот, – гвардейцы мои, слушайте мою команду: все чернявенькие встают по правую от меня руку, а у кого волос белесый, иначе говоря, льняной, те по левую.

Дворня, озадаченная подобным распоряжением, постепенно пришла в движение, и все начали бурно перемещаться, с одной стороны на другую, не совсем понимая, чего от них требуется. При этом и черненькие и беленькие впопыхах перемешались так, что и справа и слева образовалась сплошная мешанина и задуманного Кондратием разделения не вышло. Он же, видя бестолковость собравшейся дворни, злобно чертыхнулся, топнул ногой и громко гаркнул:

– Вам как сказано встать? Беленьким на один фланг, а чернявым на другой. Вы же, как телята неразумные, всю кондицию мне спутали. Придется каждому его место определить. А ну, Андрюха, айда сюда, а ты, Павлушка, брысь на его место…

Так постепенно, вызывая каждого поименно, он в конечном итоге добился своего.

– Теперича слушайте меня дальше. Эй, Петрушка, тащи сюда льняную пряжу, что приготовлена на печке лежит.

Юркий и сообразительный мальчонка, сын горничной Глафиры мигом принес ему пук льняной пряжи. Кондратий принял его в обе руки, положил на стол и стал отделять от нее небольшие щепотки, вручая их каждому стоящему мужику или парню.

– Зачем нам она? – с недоумением спросил все тот же Гаврюха Мальцев. – Мы поди не бабы, чтоб лен прясть…

Вслед за ним загудели и остальные мужики, а кто-то даже бросил врученную ему пряжу на пол.

– Слухай меня, чего скажу, – грозно повысил голос Кондратий, – велено всех вас нарядить в казачью одежу. Одежа готова, на всех хватит. Имеются и сабли, со старых времен у хозяев наших сохраненные, их тоже выдам каждому, как срок придет. Но известно ли вам, остолопам, что все казаки должны быть при усах, без чего их никто на службу брать не станет. Так что кудельку ту, вам данную, заместо усов пришлепните себе под нос, на верхнюю губу. Кто белесый, тем красить ее не требуется. А вот чернявые в деготь ее обмакнете, а как он обсохнет за ночь, тогда тоже лепите куда положено.

– На что же нам кудельку ту лепить? На хлебный мякиш что ли? Так отпадет он вскорости, – поинтересовался кто-то из парней.

– Мякиш не потребуется. Имеется у меня для тех целей клей рыбий, недавно сваренный. Вот на него и будете лепить усы ваши, – пояснил Кондратий.

– Знаем мы энтот клей, потом усы вместе с кожей отдирать будем…

– Мы так не согласные, – раздались с разных углов голоса.

– А тем, кто хозяйское распоряжение не исполнит, приказано на свадьбе ни вина, ни пива не наливать. Точнехонько говорю, – укротил назревавший бунт Кондратий, – а как их отлепить, могу прямо счас присоветовать.

– И как же? Сказывай, мы послушаем…

– Да тем же самым пивом. Помочите в нем свои усы поклеенные, они и отстанут.

– Шутишь, дядя Кондратий…

– А ежели нет, тогда как быть?

– Тогда будешь с куделькой своей ходить, пока настоящие усы не вырастут. Все на том. Шагайте отсюда, а то надоели мне хуже горькой редьки.

Мужики и парни, подсмеиваясь друг над другом, повалили вон, оставив уставшего от своих командирских обязанностей Кондратия в полном изнеможении. Чуть посидев, он, недолго раздумывая, отправился на кухню, где отыскал повариху Клавдию и, втягивая носом аромат, исходящий от стоявшего на огне объемистого чугунка, поинтересовался:

– Перекусить есть чего?

– Да уж найдем…

– А ежели чего покрепче?

– Можно и покрепче, пока никто из хозяев не заявился.

Глава двенадцатая

– О себе не забудь, – усмехнулся Кондратий, усаживаясь на лавку у окна.

…Ночь перед венчанием Иван Павлович провел без сна. Его мучили воспоминания о том, как он прощался с Анютой, дочкой местного благочинного Артемия, с которой они были дружны с детских лет. Их родители давно поговаривали о том, что дети будут счастливы, коль в скором времени поженятся. А самое главное, Иван Павлович обещал девушке, что заберет ее, как только обоснуется в Тобольске. И все ее письма говорили о том, что она ждет его, и отец с матушкой часто интересуются, скоро ли он приедет.

Но в то же время, продолжая думать об Анюте, он не мог отказаться от Маши, каким-то непонятным образом проникшей в его душу, ставшей в короткий срок близкой и дорогой, а если сказать честно, то единственной и желанной.

Он пытался успокоить себя тем, что Анюта была всего лишь юношеским его увлечением, скорее несерьезным, проходящим, как осыпаются лепестки распустившихся цветов, на месте которых вскоре образуются плоды, служа новым продолжением устаревающего со временем побега. Но, в тоже время, было ему известно, далеко не каждый цветок созревает до полновесного плода, а часто бывает сожжен солнцем или убит ранними холодами. Да мало ли еще причин, когда молодая завязь гибнет, не набрав полной силы.

Вот и в своем случае он усматривал некое постороннее вмешательство, из-за чего прежние его мечты не сбылись и лишь где-то глубоко в душе остался шрам, время от времени напоминающий о себе. А как его изжить, не замечать болезненных напоминаний, то ему было неведомо.

Потому непреходящее чувство вины заставило его взять чистый лист бумаги, обмакнуть перо в чернильницу и вывести первое, что пришло на ум: «Анюта, дорогая, прости меня, и, если сможешь, забудь все, что между нами было. Напишу, когда хватит сил…»

После чего из глаз его неожиданно выкатилось несколько слезинок, и он, кусая губы, прошептал, боясь, не услышит ли кто: «Анюта, я не хотел…»

Он и сам не понимал, как впервые в жизни не сдержал данное кому-то слово; не представлял, что он скажет на исповеди; как будет смотреть в Машины глаза, которая наверняка обо всем догадается и вряд ли когда его простит.

…Тем временем няня Марии Дмитриевны, взрастившая и воспитавшая ее после смерти матери, когда Маше было не более двенадцати лет, готовила, находившуюся на задворках господских владений баньку. Этот обычай париться перед свадьбой, она унаследовала еще со времен своей юности. Паша, как ее обычно звали, подмела в баньке пол, пошевелила щипцами на длинной рукояти раскаленные на огне камни, выбрала один и опустила его в шайку с водой. Тут же поднялся густой пар, окутавший белесыми клубами прокопченное до черноты невысокое строение, отчего лицо ее покрылось капельками влаги, и она поспешила прикрыть его своим фартуком и тут же выскочила в предбанник, где вздохнула полной грудью холодный воздух. Чуть остыв, она отправилась в господский дом за поджидавшей ее там воспитанницей.

Маша в это время примеряла подвенечное платье, принесенное специально нанятой портнихой. Ее наряд состоял из двух частей: на тело надевалась тонкой выделки белая рубаха с вышивкой на груди и рукавах, а поверх ее уже шел голубой шелковый сарафан на лямках, сшитый из нескольких кусков ткани.

Поглядев на себя в старинное, чуть помутневшее зеркало, она была немного разочарована обыденностью своего наряда. К тому же ей казалось, что рубаха слишком велика, а сарафан наоборот узок, из-за чего трудно было дышать. Она уже жалела, что обратилась к старой портнихе, шившей по-старинному, в то время как не так давно в городе появилась другая мастерица, выдающая себя за француженку. Потому все состоятельные дамы обращались к ней. Но теперь было поздно что-либо менять, к тому же она не знала, с кем ей можно посоветоваться на этот счет.

На ее беду к ней в комнату заглянула вездесущая Агриппина Степановна, вечно что-то разнюхивающая, а потом разносившая по дому всевозможные слухи и сплетни. Увидев Машины приготовления, она состроила обычную для нее гримасу, которая, как не трудно было догадаться, говорила о разочаровании нарядом ее племянницы.

– Ну, дорогая, вы так совсем на одну из своих дворовых девок стали похожи, – произнесла она плаксивым голосом.

Маша круто повернулась в ее сторону и неприязненно спросила:

– И чем же, если не секрет?

– Теперь такие наряды в высшем свете давно не носят, – ответила ее строптивая тетка.

– Нам далеко до высшего, как вы изволили выразиться, света. Мы в Сибири живем, если вы о том не забыли.

– Сибирь Сибирью, а придерживаться моды молодой девушке из уважаемой семьи всегда следует, – отвечала та, сделав губы трубочкой.

– И чем вам пришелся не по вкусу мой наряд? – подбоченившись, спросила не желавшая сдаваться Мария Дмитриевна.

– Позволю поинтересоваться, а чем вам самой эта крестьянское платье так в душу запало? Вы в нем походите, простите за честность, на дочь деревенского старосты.

– Что же в том плохого? – наливаясь краской и сузив глаза, спросила ее девушка.

– Не к лицу вам перед людьми эдак срамиться. Вы, верно, не подумали, какая молва о вас по городу пойдет, когда вы в таком виде в храме покажетесь.

– Что же будет? Распнут меня или сожгут, как раньше с ведьмами и прочими вероотступниками поступали?

– Хуже, гораздо хуже. Вы можете лишиться расположения почтенных людей. Подумайте о своем будущем муже, ему-то как?

В ответ ее племянница громко рассмеялась, ответив довольно язвительно:

– Дорогая тетушка, вы бы лучше о себе подумали и своем собственном муженьке, о том, как те самые почтенные люди к вам и к нему относятся.

От этих слов Агриппина Степановна внезапно побледнела и попятилась назад, а потом зло ответила:

– Не смейте упоминать бедного Яшеньку. Что он вам худого сделал? Я к вам со всей душой, всего-то подсказать хотела, а что слышу в ответ?

– Спасибо, мы как-нибудь решим, какой наряд стоит носить, а какой нет…

В это время в комнату вошла Марфа Ивановна и при виде своей невестки громко шикнула на нее:

– Эй, убогая, ты чего здесь вынюхиваешь? Кто звал? Ну-ка, геть отседова, чтоб духу твоего здесь не было. Слышь, кому гуторю?

От этих слов ее невестка и без того бледная, окончательно сникла, словно из нее выпустили весь воздух. Она что-то неразборчиво пролепетала в ответ и ринулась прочь.

– Какая нелегкая занесла эту пройдоху в твою опочивальню, – спросила хозяйка внучку. – С чем на сей раз пожаловала? Чует мое сердце – не с добром.

– Наряд мой свадебный оговорила, будто я в нем на кого-то из нашей дворни похожа. Выскочила, словно чертик из табакерки, и без нее забот хватает, – согласилась с ней Маша.

Марфа Ивановна внимательно оглядела Машино убранство, покачала головой, а потом сказала неодобрительно:

– Как ни ряди, а ведь согласна я с ней. И в самом деле, эдак только одни крестьянские девки одеваются в льняные одёжи. Чего это ты вдруг в него вырядилась? Неужели не могла иное что заказать по такому случаю?

– А ты, бабушка, знаешь, каких денег нынешние наряды стоят? Можно доброго коня купить, да еще и повозку в придачу к тому. Где нам их взять? С какого достатка?

– Могла бы для тебя и занять деньги у кого из старых знакомых, поди, не отказали бы.

– Любой займ возврата требует. Нет уж, обойдусь и тем, что имеем. Чем плох наряд мой? Бабы да девки тонкое полотно прошлой зимой сами наткали, на солнышке его выбелили, расшили узорчато. Да и поздно рядить о том. Что-то няни моей долго нет, – спохватилась она, – жду, когда банька поспеет.

– Давно готова банька, пора идти, – раздался голос Паши, что стояла молча в дверях, не решаясь перебить их разговор.

Марфа Ивановна лишь махнула рукой и со словами:

– Поступай как знаешь, – отправилась к себе, желая лечь спать пораньше.

В бане Маша вместе со своей няней пробыли недолго. Париться, как обычно, не пожелали ни та ни другая, словно обе куда-то спешили, хотя особых причин для этого не было. Вернувшись домой, Паша взяла костяной гребень и принялась расчесывать густые черные волосы невесты. Та сидела, закрыв глаза, думая о чем-то своем. Ее одолевало какое-то внутреннее беспокойство, словно перед дальней поездкой. Так путник всякий раз, прежде чем решиться идти дальше, собирается с мыслями, не зная, сумеет ли он добраться до цели. Любая дорога всегда манит, завораживает, обещая что-то новое, до сей поры неизведанное. Хотя случается, непредвиденная опасность подстерегает его, когда, казалось бы, он уже почти достиг своей цели и ему осталось пройти совсем чуть.

Так и предстоящее замужество, а вслед за тем совместная жизнь с человеком до этого совсем чужим и вдруг с этого дня ставшим близким, почти родным, пугала девушку, плохо представлявшую, как сложится их совместное существование.

Да, Иван Павлович был близок ей своей начитанностью, образованностью, некой строгостью, выдержкой. Но, в тоже время, именно эти качества пугали ее. Хотя бы уже потому, что он был старше, опытнее и она невольно робела в его присутствии.

Временами он казался ей человеком осторожным в своих поступках, даже нерешительным и холодным. Для нее гораздо ближе были люди открытые, в меру веселые и даже слегка бесшабашные. Такими были друзья ее старшего брата, часто бывавшие у них. С ними она бесстрашно каталась на санках с ледяных гор во время Рождества, водила хороводы, когда они выбирались в деревню, пела песни, каталась на лодке. Потому она плохо представляла среди них Ивана Павловича и даже чуть улыбнулась, подумав об этом.

Няня, словно прочтя ее мысли, спросила:

– Чему, Машуня, улыбаешься? Поди, о женихе подумала? Ты хоть скажи мне, он тебе по нраву или решила сбежать из родительского дома, лишь бы человек был хороший? Смотри, обратного хода не будет. Ой, не завидую я ему, зная тебя с молодых лет.

– Что же так? Или я чем плоха? Или никудышная хозяйка? – полушутя спросила та няню.

– Откуда мне знать. Коль захочешь, можешь любого осчастливить. Но вдруг что тебе не по нраву, тогда все, лучше поперек дороги не становиться.

– То верно, не нужно мне перечить, тогда все хорошо будет.

Теперь уже улыбнулась Паша, и, начав заплетать косы на голове своей воспитанницы, слегка дернула за одну из них, со словами:

– Нет, ты скажи, душа моя, что у тебя на сердце: жарко али холодно?

– Ой, Пашенька, сама не знаю, как ответить. Временами, будто бы как сегодня в баньке, жаром обдает, а порой вроде кто лед на сердце положил. Как с этим быть?

– То, хорошо, значит, жива душа твоя и боится суда божьего, ежели вдруг ошибешься в выборе своем. Иначе и быть не может. Но ты шибко не переживай, со временем все образуется, обустроится. Главное, мужу своему во всем доверься. К тому же я всегда рядышком буду, под боком, подскажу, что да как, все и уляжется. Как матушка моя сказывала: перемелется, мука будет.

– А ты раньше никогда о своей матушке не вспоминала, расскажи, мне интересно.

– Да чего могу сказать… Добрая она была, ласковая. Посадит, бывало, нас деток своих к себе на колени, да и гладит по головкам, как я тебя сейчас. А потом плакать начнет. И мы за ней тоже ревем, пока все слезки из нас не вытекут.

– О чем же вы плакали? – удивилась Маша, обернувшись в сторону своей няни.

– Все о том же, о чем все простые люди плачут. О доле нашей горькой. Жили-то мы как тогда? Хлеба ржаного каравай на столе, да каша в мисках. Мяса совсем, почитай, даже вкуса его не знали. Может кто из соседей рыбки занесет, или птицу какую в лесу словит. А потом померла матушка наша. В город зачем-то пошла среди зимы, нас одних оставила на соседку, чтоб та приглядывала, а по дороге то ли замерзла, то ли волки напали или кто из лихих людей. Только больше мы ее живой не видели.

– А как же отец? Про него ты совсем не вспоминаешь. С ним что?

– Батюшку нашего еще раньше хвороба какая-то одолела. Мы тогда с братиком совсем махонькими были. Сказывали тетки деревенские, будто он работящий мужик был. Вот работа его и сгубила. Надорвался, мол. После матушкиной смерти братика моего отцовый брат взял к себе, так он у них и рос, пока своей семьей не обзавелся. А меня твоя покойная матушка, царство ей небесное, у себя приютила за вами ходить.

– Пашенька, милая, неужели тебя никто замуж не звал? Так ведь не бывает. Женихов на всех должно хватить.

От этих слов Паша лишь горько вздохнула и тихо ответила:

– Видать не на всех. Кому я нужна, сирота казанская, без родни, без приданого. Зазывали к себе парни, что побойчее, но до свадьбы дело так и не дошло. А я и не жалуюсь. Мне при вас в доме и без того хорошо. Вы мне все, как родные стали. Вот обзаведешься своими детками, буду их нянчить да по хозяйству тебе помогать.

– Спасибо тебе, Пашенька. И я тебя родным человечком считаю, за все благодарна. Ой, вроде бы и спать пора, – потягиваясь проговорила Маша, – а сон не идет.

– Надо, надо поспать, чтоб завтра сонной тетерей не быть. Во сне сил накопишь, денек-то трудный будет, чай, не каждый день такое случается, – ответила няня. – Пойду и я к себе, а ты приляг, вот сон и придет.

Глава тринадцатая

…Иван Павлович проснулся от того, что первые солнечные лучи били прямо ему в лицо, освещая всю комнату ярким, праздничным светом. Незаметно для себя он уснул, сидя за письменным столом и сейчас, вскочив, долго разминал одеревеневшую шею, потом кинулся искать бритву, ощутив под рукой щетину на лице. Не прошло и часа, как он уже надел новый костюм и теперь, не зная чем заняться, начал бесцельно ходить по комнате. Вскоре это занятие ему надоело, и он пошел будить Семена Гаревского. Тот, как оказалось, еще и не думал вставать и был очень удивлен, увидев празднично одетого Менделеева.

– И куда это ты спешишь? – с улыбкой поинтересовался он. – Без нас все равно свадьбы не будет. Успеешь еще со своей невестой свидеться, у вас, как ни как, вся жизнь впереди.

– Просто не знаю, чем занять себя, – отвечал Иван Павлович, – волнуюсь, вот и встал пораньше.

– Я тебя понимаю. По-другому и не бывало. Ладно, проходи, присаживайся. Сейчас кликну кого, чтоб принесли нам что-нибудь перекусить.

– Знаешь, есть что-то не хочется. Скорее бы уж все закончилось, а то не по себе как-то.

– Нет, Иван, у тебя все только начинается и не скоро закончится. Крепись, брат, и это пройдет, как сказал очень давно один мудрый человек.

– Экипаж на сколько заказали? – присаживаясь к столу поинтересовался Менделеев.

– Как подъедет, тогда и узнаем…

Вскоре им принесли с десяток вареных яиц, свежий хлеб и кувшин молока. Пока они завтракали, неожиданно появился Лафинов. По его измятому лицу было видно, что накануне он, судя по всему, изрядно выпил и теперь его мучила жажда. Молча кивнув, он налил себе в пустую кружку молока, жадно выпил и спросил, облизывая губы:

– Скоро ехать? Может пешком проще дойти? Тут ведь рядом совсем…

– Никак нельзя – жениху пешком, а то придется потом всю жизнь на себе жену возить, – пошутил Гаревский.

– Неужто, правда? – удивился тот. – Тогда, конечно, придется ждать. Пойду на улицу, а то денек нынче жаркий, душно тут у вас.

Менделеев с Гаревским переглянулись, и со вздохами проводили его взглядами.

– Ведь говорили мне, чтоб не брал его дружкой на свадьбу, так нет, не послушал, – сокрушенно покачал головой Менделеев. – А он, как погляжу, что ни день, то под хмельком. И чего ему не хватает?

– А директору нашему, чего не хватает? Не скажешь? Пьет никак не меньше.

– Да… Я думал только мужики с горя или там от тоски из кабака не вылазят, а тут солидные люди, учителя и вот те на…

За разговорами не заметили, как прошло время, а когда солнце поднялось совсем высоко, и летний день вступил в свою силу, они услышали чей-то зычный голос и скоро к ним постучали. На пороге стоял принаряженный мужик, в котором Иван Павлович без труда узнал кучера, возившего их не так давно в Ивановский монастырь.

– Экипаж готов, – сообщил тот, придирчиво оглядывая комнату, где они находились. А потом неожиданно поинтересовался: – Здесь что ли с барыней жить собираетесь? Неуютно как-то у вас, по-казенному все…

– Не твое дело, дубина, – осадил его Гаревский, – иди лучше за своим конем смотри, а мы скоро будем.

Кучер, обиженный его словами, лишь сверкнул глазами и вышел.

Через какое-то время они втроем направились к дому Корнильевых, где на крыльце их поджидало десятка два разодетых празднично дворовых. Мужики и парни были наряжены казаками с приклеенными изо льна усами, а в руках каждый сжимал начищенные по такому случаю клинки. Завидев прибывших, они встали в два ряда, скрестив свое оружие друг с другом и загородив таким образом проход к дому и дружно затянули:

– Эй, эй, эй! Вот не ждали мы гостей.

Коль хотите, проходите,

Только денежку кладите…

Накануне Кондратий успел договориться со своими сослуживцами, и они привели двух трубачей и барабанщика с инструментами, которые звуками полковой музыки поддерживали поющих, создавая неимоверный шум, от которого закладывало уши.

Гаревский и Лафинов расторопно одаривали ряженых казаков припасенными по этому случаю мелкими монетами и те, словно нехотя, получив каждый свою мзду, пропускали жениха и его дружек. Но неожиданно у самых дверей их встретили несколько пожилых баб с метлами наперевес. Они выставили свои орудия, как солдаты штыки и требовали изрядный выкуп за невесту. Мелкие монеты, что им были предложены, они принимать никак не желали, пришлось выложить серебряные рубли, после чего их впустили в дом.

Войдя внутрь, Иван Павлович увидел в глубине гостиной стоявшую в подвенечном платье Марию Дмитриевну, а рядом с ней Дмитрия Васильевича, с трудом удерживающего в руках большую потемневшую от времени икону в серебряном окладе. По лицу старика текли слезы, но он при этом радостно улыбался и негромко произнес:

– Хочу вас благословить, дети мои. Живите дружно и господь вас не оставит.

Тут не выдержала Маша и кинулась целовать его со словами:

– Батюшка, дорогой ты наш, спасибо тебе за все, жаль, что матушка наша не дожила до этого дня…

Иван Павлович обратил внимание, что его невеста выглядела бледной и несколько неуверенной в себе. К тому же ее свадебный наряд удивил его. Он отличался от всех, какие ему приходилось видеть до этого на других невестах, поскольку напоминал крестьянскую одежду и в тоже время на Маше он смотрелся празднично, подчеркивая стройность фигуры и смуглый цвет лица. Рядом стоял ее брат, а чуть позади Марфа Ивановна, утирая обильно текущие по ее лицу слезы.

Когда они вышли на крыльцо, то там их встретил дружный женский хор, исполнявший старинную песню, которую обычно пели на свадьбах:

Как над Иртыш-рекой

Летит лебёдушка

Теряет силушку,

Роняет пёрышки.

Пришла пора её,

Где выбрать гнёздышко.

Вот только ей одной

Нет сил свить гнёздышко,

А перед ней стоит

Ох, бережок крутой,

А позади кружит

Соколик молодой.

И нету, нету мочи-сил

На бережок взлететь,

А соколок младой

Её готов подсечь.

Упала на берег бела лебёдушка

И на речной песок пролилась кровушка…

Ох, Маша, Машенька,

Знать такова судьба,

Что с женихом твоим

Тебя навек свела…

Венчание прошло как-то обыденно и невыразительно. Иван Павлович во все глаза смотрел на свою невесту, теперь уже жену, торопливо вслед за батюшкой повторял слова молитвы и чуть не уронил с головы брачный венец, который тут же заботливо подхватил Василий Корнильев. После того как они обменялись кольцами и выслушали слова благословления, пешком отправились в дом Корнильевых.

На свадьбе они сидели рядом так и не проронив ни слова, и лишь время от времени обменивались счастливыми взглядами, мечтая как можно быстрее остаться вдвоем. Наконец гости разошлись, и, попрощавшись с родными, они, держа друг друга за руки, отправились в учительский дом, где их ждала заранее приготовленная квартира, пусть и небольшая, но все же из трех комнат, как и обещал директор.

Зайдя внутрь, они, не говоря ни слова и отвернувшись в разные стороны, разделись, потом, все так же молча, легли в постель. Чуть полежав, Иван Павлович притянул к себе новоиспеченную жену и уловил запах, исходящий от нее, несущий в себе девичью свежесть и непередаваемое словами обаяние. Дальнейшее оба они помнили смутно. Ивану Павловичу казалось, что он вдруг поднялся в небо на легком облаке, ощутив во всем теле невесомость и небывалое блаженство. Потом он резко рухнул вниз и застонал, еще не понимая, что с ним происходит. Открыв глаза, он увидел жаркие Машины губы и накрыл их своим поцелуем.

Маша, чувствуя тяжелое дыхание мужа, обхватила его обеими руками, притянула к себе и прошептала:

– Ванечка, милый мой, ты не представляешь, как мне хорошо. Ты такой сильный и ласковый. Я много думала, как это случится, даже боялась, но никак не ожидала, что будет так хорошо.

– Чего это? – спросил он, переворачиваясь на спину. – Ты говоришь загадками, разъясни мне темному.

– Извини, но я не знаю, что ответить. Просто хорошо и ни с чем не могу это сравнить.

– Может и не нужно ни с чем-то сравнивать? Я и без этого тебя понимаю. Ты – чудо. Твои раскосые глаза говорят все за тебя. Так что слова – это лишнее.

– Как ты сказал? – встрепенулась она.

– Что именно?

– Про мои глаза. Я не поняла.

Он засмеялся и вновь поцеловал ее.

– Они у тебя рас-ко-сы-е, – повторил он по складам, – полагаю, кто-то из твоих предков происходил из местных инородцев.

– Ах, вот ты о чем. Я пыталась узнать у бабушки, но она не захотела отвечать. А вот мой брат считает, что наш прадед происходил то ли из башкирцев, то ли из киргиз-кайсаков. Так что ты верно подметил. Да, мои предки были из числа инородцев. Тебя это смущает?

– Ничуть. Наоборот, даже любопытно. Не подозревал, что моя жена будет чуть-чуть не русская.

– Как это, чуть-чуть? – Маша сделала вид, что обиделась. – Я православная, а потому русская. Если точнее – сибирячка.

– Да мне совершенно все равно, кто были твои предки. Вот о своих мне ничего не известно.

– Главное, что не людоеды, – засмеялась Маша.

– Ты права, – отозвался он зевнув, – что будем делать? Можно пойти погулять, а можно поспать.

– Знаешь, гулять мне как-то не хочется, устала. Да и спала плохо. Лучше закроем глаза и… до утра.

– Как скажешь, дорогая. А я вообще вчера за столом уснул и поднялся ни свет ни заря. Так что? Спим?

– Спим, – отозвалась она, и нежно чмокнула мужа в щеку.

То был самый жаркий день в памяти Ивана Павловича из всех прожитых им к тому времени лет. Внутренний жар словно испепелял его, просясь наружу, готовый выплеснуться вон и обжечь любого стоящего рядом. И природа повторяла тоже самое, словно собиралась испепелить все вокруг. Уже с утра в городе было невыносимо душно, будто в жарко натопленной комнате, когда забывчивый, а чаще небрежный истопник переложил в печь дров, истратив весь запас, припасенный на целую неделю.

Идущие по улице прохожие тяжело дышали, вбирая в грудь раскаленный воздух, обмахивались кто кружевным платочком, кто снятой с головы шляпой, а многие просто сломленной прямо на ходу ветвью. Кони, запряженные в телеги, шли тяжело ступая, будто тащили непосильную ношу. У них не было сил даже взмахом хвоста отогнать от себя полчища беспощадных насекомых, жалящих в голову и тело. Пыль от их копыт повисала в воздухе, не спешила опускаться обратно на землю и ложилась тонким слоем на лица и одежду людей и усталых животных.

Хозяйки поплотней задергивали на окнах выцветшие от палящего солнца занавески, спрыскивали пол в доме водой, мигом высыхающий, и не спасая при том от всепроникающего жара. Вышедшие на покос мужики к вечеру, не стесняясь своей наготы, сдирали с себя прилипшие к телу рубахи, втыкали в растрескавшуюся землю косы и прятались, кто в шалаши, а иные укрывались от палящих лучей на опушке ближайшего леска, а если повезет, бежали босиком к ближайшему ручью или речке. Наконец солнце, насладившись своей беззаконностью и властью над миром, видимо тоже устало, решило передохнуть и медленно стало опускаться вниз, прячась в невесть откуда выползающие тучи. Все живое вокруг облегченно вздохнуло, не выказывая при том особой радости, зная, что и завтрашний день должен быть таким же знойным и невыносимо жарким. А тучи постепенно скапливались и наползали на полуобморочный город, словно полчища неожиданно явившихся завоевателей, чтоб в самый подходящий момент обрушить вниз колющие иглы дождевых струй, примять высохшую траву, ударить тысячами молоточков по крышам, напитать истосковавшуюся по влаге землю и так же неожиданно приостановить выброс своих животворных струй, чтоб убраться восвояси и скопить новые силы для предстоящего сражения между огненной и водной стихиями.

Глава четырнадцатая

…Прошло несколько дней. Молодые потихоньку налаживали свой быт. По вечерам они обычно недолго гуляли или что-нибудь читали вслух. Обедами занималась улыбчивая Паша, а уборку в комнатах приходила делать молодая девушка Акулина Федотова, живущая по-прежнему у своих бывших хозяев, хотя они и подписали ей вольную.

Однажды, довольно рано к ним в дверь кто-то постучал. Открывать пошел Иван Павлович и очень удивился, увидев стоящего перед ним полицейского, в котором он без труда узнал, встреченного им зимой по приезду в город стража порядка. Тот смущенно переминался с ноги на ногу, не решаясь войти.

– Прошу великодушно простить, но вот начальство снарядило меня, как говорится, по вашу душу…

– Зачем же им моя душа потребовалась? – насмешливо спросил Менделеев. – Входите, входите. Гостям мы всегда рады.

Полицейский, осторожно ступая своими сапожищами на чисто вымытый пол, подошел к столу и осторожно присел, не снимая с головы шапку с форменной кокардой.

– Да, со свадебкой вас, – спохватился он.

– Вам и это известно, – удивился Иван Павлович. – Впрочем, совсем забыл, где вы служить изволите. Простите, напомните мне свое имя-отчество, а то столько времени прошло, запамятовал.

– Пристав второго участка Вахрушев Елизар Иванович, – вскочив на ноги, отрекомендовался тот.

– Понятно, – кивнул Менделеев, – и с какой такой стати скромный учитель понадобился вашему начальству? Может за мной какая провинность имеется? Спешу услышать, но, скажу честно, ничего такого за собой не замечал.

– Не извольте беспокоиться, ни о ваших грехах пойдет речь, иначе бы ни меня за вами отправили, а пару стражников. Имейте терпение, сейчас обскажу все, как есть, – успокоил его тот. – Вас лично дело наше не касается, скорее наоборот, хотим вашей помощи попросить. Я же помню, как во время нашей первой встречи вы помогли мне вора, что Карасем прозван, сыскать.

– И я о том пока не забыл, – согласно кивнул Менделеев. – Неужели он опять что-то натворил и вы без меня его отыскать не можете?

– Нет, в этот раз ни в нем дело, тут случай особый.

– А ведь я того вора совсем недавно встречал, когда он крутился возле лавки местного ювелира. Я там со своим сослуживцем как раз брачные кольца присматривал. – И он показал правую руку, где на безымянном пальце поблескивало обручальное кольцо.

– Не может быть! – воскликнул пристав. – Неужели ему купеческих лавок мало, где товаров всего-то на копейку, и он перекинулся на что иное?! Да, к слову сказать, к нам на той неделе как раз ювелир обратился. Говорит, будто кто-то пытался его лавку вскрыть, да, видать спугнули вора или замки ему не по силам оказались.

– И что вы тому ювелиру ответили?

– А что мы могли сказать? Отправили его восвояси, потому как кражи не было, а значит и говорить не о чем.

– Понятно, – протянул Менделеев, – будете ждать, когда ограбят бедного старика. Но неужели вы ко мне из-за этого пожаловали?

– Никак нет. Тут иная история. Даже не знаю с чего начать, – пристав наконец снял с головы шапку и вытер вспотевший лоб, после чего продолжил. – Задержали мы на днях одного мужика подозрительного. Вроде и паспорт при нем, и ни в чем худом он не замечен, но вот видели его несколько раз, то на берегу возле переправы, то на базаре, то возле тюрьмы каторжной. Запомнили, нам донесли, мы его, голубя, привели под белы ручки в участок, допрос устроили…

– И что, – нетерпеливо поинтересовался Менделеев. – Я к нему какое отношение имею? Может, спутали меня с кем?

– Дайте договорить. Вот наш начальник, когда я про вас ему рассказал, велел попросить милостиво, чтоб поговорили вы с ним…

– С кем? С вашим начальником? О чем и зачем мне с ним говорить? Что-то я вас, дорогой Елизар Иванович, никак не пойму.

– Нет, с начальником нашим говорить не требуется, а ежели что, он вас к себе сам попросит. Пока он желает, чтоб вы с мужиком тем, который у нас в кутузке сидит, потолковали.

– Все одно не пойму, о чем мне с ним говорить следует, когда на то вы есть и как в том помочь могу?

Пристав в расстройстве хлопнул ладошкой по столу, выдохнул воздух и начал снова:

– Думаем мы, не тот он человек, за кого себя выдает, не зря он возле тюрьмы околачивается…

– И что с того? Мало ли, куда тот или иной человек пойдет. Вот я, к примеру…

В это время Мария Дмитриевна, стоя в соседней комнате, внимательно прислушивалась к их разговору. Насторожилась и Паша, которая, судя по всему, никогда не имела дел с полицией и на ее лице читался страх.

– Что, страшно стало? – спросила ее Мария Дмитриевна.

– Еще как. Чего это он вдруг к вам заявился? Неужели мужа вашего увести может? Вот меня страх и берет. Я их, околоточных, ежели на улице встречу, спешу спрятаться где. Или на другую сторону перехожу.

– Нечего их бояться, они только воров да разбойников ловят, а мы – люди честные. Потому до нас им никаких дел не должно быть.

– Чего же он тогда пожаловал? Никак не пойму! И вот ведь сидят, говорят с Иваном Павловичем, будто старые знакомые.

– То он о другом человеке говорит, что у них под караулом находится. Вот и просят Ивана Павловича побеседовать с ним.

– Зачем? – опять не поняла та.

– Ой, откуда я знаю. Выйду, однако, я к ним, а то они еще битый час будут воду в ступе толочь.

С этими словами она решительно шагнула в комнату, служившую им одновременно гостиной и столовой, и сдержанно поздоровалась с полицейским. Тот, поднявшись, поприветствовал ее и вновь сел на место.

– Не помешаю? – спросила Мария Дмитриевна. – Если у вас какие секреты, то мы с прислугой можем пойти прогуляться.

– Какие у нас могут быть секреты? – затряс головой пристав. – К слову сказать, я ведь с вашим батюшкой знаком. Как его здоровьице будет?

– Спасибо, все так же – ответила она, а потом, положив руку на плечо мужа, спросила: – Ничего, если послушаю, о чем вы тут беседуете? Может, полезной в чем окажусь. А тот вы, как посмотрю, друг дружку понять не можете.

Иван Павлович вопросительно глянул на своего собеседника, тот благодушно кивнул, промолвив:

– Ну, конечно. Почему бы и нет. Никаких особых секретов от вас не имеем.

– Я так понимаю, – быстро взяла в свои руки нить разговора хозяйка дома, – что вы предлагаете моему мужу побеседовать с одним человеком, чтоб установить, тот ли он, за кого себя выдает. Правильно поняла?

– Истинно так, сударыня, – согласно кивнул пристав, – об этом и речь.

– Ванечка, – обратилась она к мужу, – что тебе стоит дойти до полицейского участка и побеседовать с тем человеком? Тем более, что тебя об этом просит сам господин пристав.

– Вот именно, – поддакнул тот.

– Я одного не пойму, – не сдавался Иван Павлович, – о чем именно мне с ним беседовать? К тому же сам я не имею к тому никакого желания.

– Ванечка, пожалуйста, не нужно доводить все до крайности. Зачем отказывать, если тебя просят.

– Мы можем оплатить ваши услуги. Не много, разумеется, но, думаю, вам это никак не помешает, – пообещал пристав.

То ли уговоры жены, то ли обещанная плата возымели свое действие, но в конечном итоге Иван Павлович дал согласие и вскоре вместе с приставом Вахрушевым они вышли из дома. Пока ехали к участку, пристав рассказал вкратце о пойманном ими ранее мужике.

– Мы его взяли, потому как без дела шатался. Подозрительный, одним словом. Спрашиваем, на что живет, где ночует. Молчит, словно немой. Но паспорт при нем имеется. Будто бы отпущен он своим помещиком на заработки. Опять же такие пришлые люди всегда в ватаги сбиваются, чтоб вместе работу искать. А этот один, как перст. Но никаких грехов за ним не нашли. Хотели было отпускать, а тут на берегу Иртыша труп нашли. Мужик в летах уже, не местный, а бумаг при нем никаких.

– И от чего он умер? Утонул или что другое? – спросил Менделеев, торопливо шагая рядом с приставом и внимательно вслушиваясь в каждое сказанное им слово.

– А вот тут заковыка вышла, – отвечал пристав. – поскольку вытащили его из воды, но отчего он туда полез ни с того ни с сего, не снявши одежды и лаптей с ног, то непонятно. Стали думать. Решили, нашинский народ лапти сроду не обувал, явно чужой человек…

– А пойманный вами мужик здесь причем?

– Дайте доскажу. Тогда и закралось у нас подозрение на схваченного мужика: а тот ли он человек, как в паспорте значится? Уж больно он на крепостного не похож.

– На кого же он тогда походит? – поинтересовался Менделеев. – На купца или иного кого?

– Вот потому и решено было к вам, господин учитель, обратиться. У вас глаз наметан. Сказывали мне, будто бы языкам разным обучены, может и подсобите нам в этом деле?

В участке его провели в комнату с зарешеченными окнами, куда скоро привели давно небритого человека в крестьянской одежде. Но зато он был обут в почти неношеные сапоги, и это сразу бросилось в глаза Менделееву. При этом он успел заметить на сгибах его сапог потертости, какие бывают обычно от верховой езды. Да и нездешний загар на лице выдавали в нем уроженца южных краев.

Вошедший, не спрашивая разрешения, уселся на стоящую у стены лавку и с улыбкой уставился на сидевшего у стола Менделеева.

– Честь имею, господин хороший, – первым заговорил он, – вот второй день сижу в остроге, не зная за что. Может вы мне о том скажете?

Менделеев уловил в его речи не местный говор и то, как тот со свистом выговаривал букву «г».

– Попробую, коль смогу, – отозвался Иван Павлович, – только чуточку побеседуем. Согласен?

– Мое дело телячье. На разговор у таких как я, согласия не спрашивают, – с усмешкой ответил тот.

– Вот в паспорте, что у тебя нашли, будто прозываешься ты как Назаром сыном Павловым Сидоровым. И будешь крепостным помещика Стрешнева из Тверской губернии. Правильно?

– Коль так записано, значит верно, – уклончиво ответил тот. Но по тому, как он начал прерывисто дышать, Иван Павлович понял, что этот Назар Сидоров не так прост, как ему хочется показаться.

– А как прозывается деревня, откуда ты родом? – спросил он.

Тот видимо ожидал этого вопроса и тут же с готовность ответил:

– Тетенрино нашу деревню зовут.

Менделеев чуть помолчал и уточнил:

– И какого уезда?

После этого вопроса мужик замялся, почесал в затылке и выпалил:

– Котельников, вроде, – потом, спохватившись, добавил: – Откудова мне знать про уезд. Мог и попутать чего.

Менделеев встал, прошелся по комнате, потом подошел к мужику и, низко наклонившись, выдохнул ему в лицо:

– Врешь ты все, братец, не повезло тебе, поскольку сам я как раз буду из тех мест и никакого Котельниковского уезда в Тверской губернии сроду не бывало. Выходит, не Назар ты вовсе и не Сидоров. Так говорю?

Мужик весь сжался, будто ожидая удара, и зло ответил:

– Ничего не знаю и говорить больше не стану…

– А не о чем нам с тобой, братец, беседовать. Мне и так о тебе все понятно. Хочешь, скажу?

Тот с удивлением посмотрел на Ивана Павловича и кивнул головой, выражая согласие.

– Будешь ты родом с Дона, то я по выговору твоему понял. Казак, потому как у тебя от стремян сапоги изрядно потертые, – и он указал пальцем на его ноги, обутые в сапоги.

– И что с того? – зло спросил тот. – Скрывать не стану, верхом ездить частенько приходилось. Кто ж нынче в седло не садится…

– Сапоги ладно, а вот говор твой ни с каким другим не спутаешь. Так только донские казаки говорят. Лучше признайся сразу, а то пристава кликну, он с тобой иначе говорить станет, мигом в острог определит.

– И в остроге люди живут, – дерзко ответил тот, – мало ли какие у вашего брата догадки. Помучат, помучат, да и отпустят.

– Ладно, коль по-хорошему не хочешь, поступай, как знаешь. – С этими словами Менделеев вышел из комнаты и тут же наткнулся на пристава Вахрушева.

– Что скажете? – нетерпеливо спросил он. – Признался злодей?

– Ни в чем не признался и вряд ли добровольно откроется. Но одно скажу точно: никакой он ни Назар Сидоров и сроду в Тверской губернии не жил. А по говору его определил, что родом он с Дона, а вот как сюда попал и кто он есть на самом деле, то вам решать.

– Как вы сказали? Точно с Дона? – переспросил пристав. – Так я и думал.

– Что именно?

– Да как вам сказать, – замялся тот, – то лишь догадки наши. Сообщили, будто бы из тюремного замка побег готовят…

– А этот казак при чем?

– В том-то и оно, есть о чем подумать. Пару лет назад привезли к нам пятерых казачков, что разбоем в тех краях промышляли. Плетей им на площади при всем народе вложили, как полагается. Держат отдельно от прочих. Но они через стражников или кого другого весточку заслали дружкам своим. Мы поздно о том узнали, не перехватили гонца. Но ждали, чем все обернется. А тут этот мужичок вдруг на нашу голову объявился. Все и складывается одно к одному. Не просто так, думаю, он в наши края пожаловал.

– Да, есть о чем подумать, – согласился Менделеев, – только вот что мне неясно: как этот казак с мертвым мужиком, того что в лаптях нашли, повязан?

– Что тут непонятного, дорогой Иван Павлович. Наш казак мужика этого придушил, а потом в реку засунул, чтоб нас запутать, а себе его документик прихватил. Вот и вся отгадка.

– Все может быть. И где тот покойник находится? Можно взглянуть на него?

– Чего на него глядеть-то, – почесал в голове Вахрушев, – хотя больших препятствий не вижу. В покойницкую его пока свезли, а скоро схоронить должны вместе с другими безродными. Поезжайте туда, коль интерес на то имеется. Только никак не пойму, что вы узнать от него можете?

– Нам в институте и медицинские науки преподавали, а потому могу сказать: убит он или в воде захлебнулся.

– Дай то бог. Всего вам доброго. А я пойду еще с казачком тем потолкую, может и скажет чего.

Иван Павлович решил не откладывать осмотр покойного и, не заходя домой, нашел извозчика, который и отвез его, куда требуется. После осмотра он тут же вернулся в полицейский участок, нашел пристава Вахрушева и сообщил тому:

– Как я и думал, задушили его. Скажите, а у казака нашего не находили веревки какой или чего подобного?

– Веревки не было, – ответил тот, – а вот конская уздечка при нем была. А почему спрашиваете?

– На шее у покойного след, какой обычно после удушения остается. Потому и решил, не своей смертью он умер, а в воду его уже мертвым спровадили. Так что вы правы оказались, Елизар Иванович.

Полицейский радостно улыбнулся и протянул Менделееву руку.

– И вам спасибо большое.

– Мне-то за что, – смущенно ответил тот, пожимая лапищу пристава.

– А как же, помогли определить, откуда он родом, остальное мы как-нибудь сами докумекаем. Одно скажу, завтра с утра мы казачка этого в острог определим. Там самое ему место.

– Рад был помочь, – улыбнулся Менделеев, – тяжкая у вас служба.

– Кому-то надо и этим заниматься, – провожая его, отвечал пристав.

На следующий день в дверь четы Менделеевых вновь раздался стук. На пороге стоял все тот же Елизар Иванович Вахрушев, причем вид у него был обескураженный. Иван Павлович хотел было пригласить зайти его внутрь, но тот покачал головой, отказавшись от приглашения.

– Я чего заглянул, – шепотом произнес он, – предупредить вас хочу, осторожней быть…

– Что ж там такое случилось? – с удивлением спросил Иван Павлович.

– То и случилось, убег казачок этот. Вчера попросился по нужде, а когда его вели, вдарил чем-то стражнику по башке и был таков. Но мы его все равно рано или поздно поймаем, далеко не убежит.

– Мне-то чего бояться, – удивился Менделеев.

– Кто ж его знает, что у него на уме, вдруг да захочет с вами поквитаться…

– Спасибо, что сообщили. Поостережемся, – ответил Менделеев, и пристав отправился по своим делам.

Глава пятнадцатая

…Весь день Ивана Павловича не оставляла мысль о сбежавшем казаке, назвавшемся Назаром Сидоровым. Прежде всего он не мог представить себе, как тот сможет помочь своим землякам в предстоящем побеге из тюремного замка, что, по словам пристава, готовила группа осужденных. Вряд ли он в одиночку рискнет напасть на тюремную охрану или сделать там подкоп под стену. Тогда зачем он приехал сюда с Дона? И таких вопросов у него рождалось множество…

Незаметно для себя Менделеев снял с полки шахматную доску, положил ее на обеденный стол и быстро расставил на ней фигуры, как он обычно делал, когда затруднялся найти какое-либо решение. Он представил себя на месте сбежавшего казака и стал разбирать те или иные варианты его участия в побеге.

«Если его дружкам все же удастся освободиться от цепей, а потом перемахнуть через высоченный забор, то этот самый Назар должен поджидать их где-то поблизости, – рассуждал он, – а потом указать им дорогу или, иначе говоря, быть их проводником. Вот за этим он сюда и пожаловал», – наконец догадался он.

Далее он стал рассуждать, автоматически передвигая фигуры, тем самым решая, в какую именно сторону направятся беглецы. Возникал вполне резонный вопрос: двинутся они на север или на юг.

«На север вряд ли, – думал он, – поскольку сами они с южных краев. Значит, остается юг, а потому наверняка будут пробираться в сторону Тюмени. По левому берегу Иртыша, а потом вдоль Тобола и до Туры им дорога вряд ли известна. Потому они явно выберут путь по старому сибирскому тракту. Тут и к бабке ходить не надо…»

Он налил себе в стакан холодного чая и вытянул из начатой пачки папиросу, закурил, что делал довольно редко, лишь когда ему случалось решать подобные задачи. Глянул на шахматную доску, где часть фигур сосредоточилась в центре, а фигуры воображаемого противника образовали вокруг них что-то похожее на полукруг.

«Вот-вот так бы я и поступил на месте пристава Вахрушева, организовал засаду возле переправы или где-то на тракте. В городе тех беглецов им вряд ли удастся сыскать».

Он не заметил, как Мария Дмитриевна подошла к нему, ласково провела рукой по всклокоченной шевелюре и поинтересовалась:

– Неужели тебе скучно со мной, коль решил сам с собой в игрушки поиграть?

Он, слегка смутившись, ответил:

– Совсем нет, просто соображаю. Как наш беглец поступит, если его товарищам удастся из острога бежать.

– О ком это ты? – не сразу поняла она.

– Я же тебе рассказывал, – недовольно хмыкнул он, – про того мужика, ради которого меня давеча в участок позвали. Или забыла уже? Ой, память у нас не иначе как девичья, ничего не скажешь…

– Совсем не забыла, – чуть обиделась Мария Дмитриевна, – только одного не пойму: как ты через эти фигурки можешь что-то человеческое распознать?

– А вот и могу. Что в том особенного. Шахматы ведь не просто так придумали, как, впрочем, и другие игры. Это все к людям относится. И король, и королева – все они из жизни взяты.

– А если о нас речь вести, тогда я королевой буду? – с лукавинкой в голосе поинтересовалась она.

– Несомненно, – улыбнулся он, – ты – моя королева, а я в таком случае беру на себя роль короля.

– И с кем мы будем воевать? – вполне серьезно, глядя на улыбающегося мужа, спросила Мария Дмитриевна.

– Противников много, – без малейшей улыбки ответил он, – например, мы сами.

– Ты хочешь сказать, будто меж нами идет сражение, – не поверила она. – Это как же?

– Да нет, пока друг с другом мы, судя по всему, не воюем. Разве что ночью, – чуть улыбнулся он.

– Ой-ой, – смущенно замахала руками Мария Дмитриевна, – давай не будем об этом. Главное, пока военных действий не предвидится, а там… поглядим.

– Хорошо, но церковь считает, что, прежде всего, человеку приходится воевать самому с собой.

– Это как же? Как я могу воевать против себя? Для меня это слишком сложно, поясни…

– Допустим, ты очень любишь сладкое…

– Как ты догадался? – облизнулась Мария Дмитриевна, – я того ни от кого не скрываю. И что тут такого?

– Вот, это и есть грех, когда поощряешь себя в своих слабостях. Или, к примеру, возьмем корыстолюбие. Да что я буду тебе о грехах человеческих пересказывать, читай Святое Писание, там все доступно изложено.

– Я-то думала, ты мне расскажешь, кто для нас действительно серьезный противник, а вести борьбу с самим собой – это скучно.

– Знаешь, будут у нас и такие противники, дай только время. Оглянуться не успеешь, как обложат со всех сторон.

– Ну, когда они появятся, тогда и к обороне готовиться начнем. А пока рано о том думать.

Иван Павлович отодвинул от себя шахматную доску, встал, обнял жену и чмокнул ее в щеку. Она чуть отстранилась от него, провела рукой по его лицу, сказав:

– Опять сегодня не брился, тогда бы уж бороду отпустил, что ли. Вот и начинай сам с собой бороться, я не против.

– А чего это мы дома сидим? – сменил он тему. – Так действительно недолго и войну друг с дружкой затеять. Одевайся, и пойдем погуляем, пока погода позволяет.

– С радостью, – ответила она, – я мигом.

Они прошлись по обсаженной березами и старыми липами Богоявленской улице, а потом, не сговариваясь, повернули направо, прошли мимо ажурной каменной церковной ограды и начали подниматься в нагорную часть города. Навстречу им то и дело попадалось много знакомых пар, возвращающихся с прогулки, с которыми они любезно раскланивались и продолжали подниматься наверх. По пути они прошли под каменной аркой, постройки еще петровских времен, между расходящихся веером вверх замшелых стен, сложенных из крупных с непонятными клеймами кирпичей.

Сверху над ними, словно плыла на невидимых крыльях многоярусная соборная колокольня, из оконных проемов которой выглядывали наружу литые бронзовые бока колоколов, напоминающие длиннополые бабские юбки, приезжающих в город зимой на оленях северных инородцах. Мария Дмитриевна, задрав голову, не отрываясь, смотрела на недавно выстроенную колокольню и не заметила, как за что-то запнулась и едва не полетела на землю, если бы муж не успел подхватить ее.

– Осторожно, – заметил он и ехидно спросил: – Ну как, всех ворон пересчитала или еще остались?

– Прости, загляделась. Ты не представляешь себе как красиво, другого такого места я просто не знаю. Тут как будто в иную эпоху попадаешь, когда нас с тобой и в помине не было.

– А я вот ничего такого не заметил, – безразличным голосом ответил Иван Павлович. – Да, старина. Но вот в моей родной Твери ее во много раз больше будет. И места на моей родине не в пример красивее, чем здесь в Сибири.

Мария Дмитриевна приостановила шаг и внимательно посмотрела на мужа.

– Ты это серьезно говоришь? – спросила она, строго глядя супругу прямо в глаза.

– Вполне, – не задумываясь ответил он. – А в чем, собственно, дело?

– Никогда не говори так о моем городе. Мне неважно, как выглядят прочие места, но здесь моя родина и другой у меня никогда не будет. Я не желаю оценивать те края, где ты родился и вырос, но не хочу слышать такие слова от человека, который мне близок и дорог.

Выпалив все это, она пошла вперед, гордо подняв голову и чуть покачивая сумочкой, зажатой у нее в руке. Иван Павлович не сразу опомнился, и лишь через какое-то время бросился вслед за ней. Нагнав ее, и, взяв под руку, он бросил быстрый взгляд и поразился переменам, произошедшим с его супругой. Такой он ее еще никогда не видел и даже не представлял, что она может быть столь резкой и непреклонной в своих суждениях. Он заметил, что щеки у нее побледнели и куда-то исчез их обычный румянец, глаза сузились, губы были сжаты, но при этом взгляд ее не утратил всегдашнего блеска и решимости.

Дальше они шли молча, пока не остановились возле покосившейся церквушки, купол которой был давно не крашен и местами на нем выступила ржавчина, являя собой привычное людское небрежение. Маша, как показалось Менделееву, через силу улыбнулась и пояснила:

– Это церковь Святого Спаса, где когда-то крестили моего привезенного откуда-то мальчишкой прадеда, а потом многих его сыновей. Мне говорили, что это одна из первых каменных церквей в городе.

– А вон, ближе к склону еще одна виднеется, – указал рукой Иван Павлович, – не помнишь, что это за храм? Тоже довольно древний…

– Если ничего не путаю, то это храм Николая Чудотворца. Подойдем к нему?

И они, взявшись за руки, словно недавних разногласий и не бывало, пошли к этой церкви. А потом и к следующей, находящейся на самой городской окраине. Оттуда они увидели почерневший забор, какие-то строения за ним и стоявшего у ворот часового.

– А что там находится? – спросил Менделеев. – Никогда здесь не был.

– Это и есть та самая каторжная тюрьма, о которой мы совсем недавно говорили.

Влекомые любопытством, они подошли ближе к воротам и поздоровались с охранником, державшим в руке мушкет старинного образца. Но тот лишь строго глянул на них, сказав:

– Посторонним здесь быть не положено.

– Хорошо, мы сейчас уйдем, – поспешно согласилась Мария Дмитриевна.

Вокруг острога были насажены кусты боярышника и малины, меж которыми в сторону подгорной части вела небольшая тропинка. За ними Менделеев заметил знакомую фигуру того самого мужика, с которым он совсем недавно беседовал в полицейском участке.

– Пошли быстрее отсюда, – сказал он шепотом своей супруге.

– А что случилось? – не поняла она.

– Потом дома объясню, – торопливо ответил он, увлекая ее в людное место, стараясь избежать непредвиденной встречи, о чем его предупреждал пристав Вахрушев.

Когда они прошли немного, то он оглянулся и увидел, что встреченный ими беглец идет следом. Они чуть ли ни бегом дошли до спуска, а войдя в свою квартиру, Иван Павлович плотно закрыл двери и выглянул в окно, где увидел беглого казака, стоявшего под разлапистой березой.

– Может, сейчас объяснишь, от кого мы скрываемся? – обратилась Мария Дмитриевна к мужу. – Чего ты так испугался?

Иван Павлович в двух словах объяснил ей причину их бегства. Не дослушав его, Мария Дмитриевна тут же разволновалась и предложила срочно сообщить обо всем в полицию.

– И как мы это сделаем? – спросил Менделеев. – Меня тот казак знает, а тебя одну я не отпущу.

– Отправь дежурного, – предложила она.

– Точно, как-то я об этом не подумал, так и сделаю.

Через какое-то время после отправки посыльного, возле учительского дома появилось несколько полицейских во главе с приставом. Сам он зашел к ним, чтоб узнать что случилось. Иван Павлович вновь рассказал ему обо всем, на что Вахрушев со вздохом ответил:

– Улетел голубь наш, видно сообразил, куда посыльный направился. Хитер, бестия, того у него не отнять. Но ничего, мы все равно его споймаем.

– Я бы на вашем месте устроил засаду возле переправы, – посоветовал Менделеев, – мимо нее он с дружками в случае побега никак не проскочит.

– Точно, – согласился пристав, с этими словами он вышел, оставив Менделеевых одних.

Из соседней комнаты появилась заспанная Паша и поинтересовалась, где они были все это время. Мария Дмитриевна рассказала обо всем, но не сообщила о минутной ссоре с мужем во время прогулки, как и о встреченном ими беглеце, зная Пашину робость, велев ей побыстрей накрывать к ужину.

Глава шестнадцатая

…Прошло несколько дней, прежде чем Иван Павлович выбрался из дома и отправился в сторону базарной площади. Проходя мимо полицейского участка, он увидел на крыльце пристава Вахрушева и на ходу поклонился ему. Но тот поспешно догнал Менделеева и поспешил сообщить последние новости:

– А ведь вы оказались правы и разбойники эти действительно кинулись к переправе, где мои люди пытались их задержать, но те быстрёхонько где-то отыскали лодку и переправились на ту сторону, оставив моих молодцов с носом…

– Значит, им удалось скрыться? – спросил его Менделеев, испытывая с одной стороны облегчение, оттого что им с женой больше нечего бояться, а с другой – разочарование от неудачи полицейских сыщиков.

– Сами не ожидали, – развёл руками Вахрушев, – уж больно шустрый народ оказался казаки эти, не в пример нам.

– Не знаю, что и сказать, но может дальше где проявят себя. Им же и еда как-никак потребуется, и ночлег… Я бы на вашем месте направил кого по их следу, авось да отыщут тех беглецов.

– Уже сделано, – кивнул головой Вахрушев, – но я вот хотел вам передать просьбу моего начальника. Он просил зайти к нему, как у вас время позволит…

– Зачем это я ему понадобился? – удивился Иван Павлович.

– Не могу знать, – ответил пристав, – может, другая какая просьба имеется, а может, просто поговорить хотят, там у него и узнаете.

На этом они расстались, и озадаченный Иван Павлович не сразу припомнил, куда он хотел пойти, а потом, чуть постояв, повернул в сторону участка и спросил у дежурного, где он может найти местного начальника. Ему указали нужную дверь и велели ждать. Через некоторое время, он был приглашён в кабинет, где под большим портретом императора Александра Павловича, сидел в кресле человек лет сорока в полицейской форме со строгим лицом и модными бакенбардами, явно в подражание государю, обрамляющими его впалые щеки. Он с полуулыбкой поднялся навстречу вошедшему и протянул руку для пожатия, представившись:

– Полковник полицейской службы министерства внутренних дел Ольховский Себастьян Христофорович, – произнёс он чуть надтреснутым голосом и предложил Менделееву сесть в низенькое кресло; сам же он вернулся на своё место, позвякивая орденскими наградами разных степеней на ладно сидящем на нём мундире.

Его стол помещался на небольшом возвышении, отчего хозяин кабинета оказывался на голову выше любого посетителя, что уже создавало неуютную атмосферу и наводило очередного просителя на мысль о превосходстве начальствующего лица.

Кабинет его походил скорее на полковую казарму, чему способствовали висящие по стенам два конских седла для верховой езды, казачья нагайка, драгунская сабля в ножнах, пара пистолетов с пороховыми рожками; там же на вбитых в стену гвоздях были подвешены несколько новёхоньких подков, скребки для чистки коней, старые потёртые удила и стоящие в углу сапоги со шпорами. Здесь же помещалась и бадья с зерном, а рядом с ней лежали ручные кандалы и рыболовная сеть. Картину довершала разложенная на столе протертая на сгибах карта непонятно какой местности с разноцветными пометками на ней, поверх которой лежали негодные ружейные кремни, шомпол и подзорная труба с треснутыми линзами.

Перед самим полковником высилась стопка исписанных листов, придавленных кавказским кинжалом с костяной рукоятью. Там же рядом стоял бронзовый колокольчик, в который он тут же позвонил и в дверь заглянул стоявший ранее при входе караульный.

– Чаю гостю, – коротко скомандовал Ольховский.

Караульный скрылся и скоро вернулся обратно с дымящимся стаканом в руках и болезненной улыбкой на лице.

– У тебя, как погляжу, ума не хватило чай на поднос поставить, – обронил полковник и подал знак, чтоб тот вышел вон.

– Угощайтесь, Иван Павлович, благодарствую, что заглянули в мою обитель. Давно хотел с вами знакомство завести, а то в наших палестинах, хоть волком вой, порой не знаешь с кем словечком перекинуться.

– И я рад знакомству, – поддакнул Менделеев, – никак не думал, что могу полезным быть в ваших делах.

– Не стану скрывать, вы и впрямь оказались весьма полезны для нас. Не вы бы, то вряд ли сообразили, что мы за птицу словили. А он, вишь, казаком оказался. Он, шельма, наверняка и того бедолагу придушил, чтоб его документик покрасть. А после, земляков своих поджидал возле тюремного замка. Только вот мои люди, шалопаи, не приведи господи, взять их не смогли, за что примерное наказание по службе понесут.

– Как же тем казакам сбежать удалось? – задал давно мучавший его вопрос Иван Павлович.

– Как? Да очень просто: застращали одного из охранников, а тот и вывел их через ворота, будто бы на работу в город. А там их уже наш беглец поджидал. Моя бы воля, половину полицейских и стражников разогнал и гусей пасти отправил. Только вот, где новых взять, никто подсказать не может. Не желает народ в полицию идти служить! Более того, сторонятся полицейских моих, словно они злодеи какие.

Иной раз даже во двор не пустят, ещё и собак на них науськивают. Вот я раньше в кавалерии служил, эскадроном командовал, в польском походе участвовал, Варшаву брал. Так я вам скажу, поляки на что не любили нас, русских, и того сроду не скрывали, но на постой пускали охотно, иные и денег не требовали. А тут иногда в поездке ночь в дороге застанет, постучишься в одну избу – молчок. В другую, в третью, плюнешь, и айда, по старой армейской привычке, у костра ночевать…

– Неужели до этого доходит, что дверь не откроют? – поразился его рассказу Менделеев.

– Истинный бог, правду говорю. Не любят нашего брата и ни за что злодея или убивцу какого не выдадут. Ох, видать, мало их пороли в своё время…

– Да уж, народец особый тут проживает, не сравнить с нашими российскими мужиками. Те всегда услужить готовы, к приезжим приветливы, дорогу тебе покажут ещё и за стол пригласят отобедать. А в Сибири, правду говорите, иной раз и слова доброго не услышишь: молчат и глядят волком, словно ты их грабить пришёл.

– Так оно и есть. Сроду к нам в полицию не обратятся, коль у них что случилось. Сами тех воров словят и самосуд устроят. А мы хватимся розыск проводить, никаких концов. Тихо всё. Нет, хочу обратно попроситься, пусть здесь другие послужат, а с меня хватит.

– Служить везде надо, – рассудительно заметил Менделеев, – нашего брата о том и спрашивают, потому мне пока рано о переводе думать.

– А вы сами из каких краев будете? – поинтересовался Ольховский.

– Из Тверской губернии. Мой батюшка там на приходе служит, и все мои братья вслед за ним пошли. Только я один в эти края угодил.

– Значит, из поповичей будете, – неодобрительно покачал головой полицейский начальник, – а у меня весь род по батюшке армейскую службу нёс, потому и мне не резон было в полицию идти. Но так сложилось, что отказать не мог. Знаете, что я вам скажу, а приходите-ка вместе с супругой вашей к нам на чай. К нам по пятницам многие заглядывают. Правда в основном офицеры, что службу здесь несут, но есть и статские. Сам вице-губернатор, бывает, заглядывает. Думаю, и вас примут по моей рекомендации.

– Неловко как-то, – хотел было отказаться Менделеев, но полковник замахал руками, не желая его слушать.

– Отказа не приму, и вы не извольте беспокоиться. Компания собирается самая наиприятнейшая, потому и вас приглашаю.

Не зная, что ответить, Менделеев поднялся, пожал плечами и смущённо ответил:

– Хорошо, сообщу супруге, а там как она решит…

– И супруге вашей поклон передайте от моего имени, – также вставая, уже на ходу добавил полковник, – она у вас, как мне сообщали, из почтенного семейства, с чем я вас и поздравляю.

– Благодарствую, непременно передам, – прощаясь, отвечал Менделеев.

…Когда он вернулся домой и сообщил о приглашении, полученном им от полицмейстера, Мария Дмитриевна с негодованием заявила:

– Ноги моей там не будет. Если хочешь, можешь один идти. Или вон Апполинарию пригласи с собой, она прямо обожает полицейских, всю жизнь мечтает познакомиться с кем-то из них.

Паша, находившаяся в той же комнате, буквально вспыхнула и, вытаращив глаза, видно приняв хозяйские слова за правду, начала отнекиваться:

– Да что вы такое говорите? Никогда не хотела с ихним братом знакомиться. Ни за что не пойду, хоть убейте меня на этом самом месте.

– Не переживай, Пашенька, – поспешно успокоил её Иван Павлович, – барыня пошутила. Никто тебя не заставляет с ними знакомиться. А, собственно говоря, что в этом плохого? – обратился он к жене. – Съедят они тебя, что ли, или в холодной запрут? Себастьян Христофорович вполне достойный человек, офицер, когда-то командовал эскадроном и очень тяготится своей нынешней службой.

– Первый раз слышу, чтоб офицер променял свой мундир на полицейскую одежку, – отвечала, пылая негодованием Мария Дмитриевна.

– И что с того? Мой батюшка тоже думал, что я буду в храме служить, а вот как всё вышло. Окажись я священником, вряд ли мы с тобой встретились. А если бы и встретились, ты наверняка не согласилась стать моей женой. Ведь так?

Мария Дмитриевна слегка улыбнулась, а потом начала громко смеяться:

– Даже не представляю тебя с бородой и в рясе, вот интересно, чтоб ты мне сказал на исповеди? Ответь.

– То бы и сказал, – Иван Павлович не нашелся сразу, что ответить, – епитимью наложил! И все дела.

– За что? – продолжая смеяться, спросила Маша.

– Как за что? За грешные речи твои. За что же ещё?

– Ты прав, будь ты батюшкой, я бы к тебе и близко не подошла, а тем более на исповеди. Ишь, чего захотел, отец Иоанн. Ха-ха-ха!

– И что тут смешного? Вполне мог стать батюшкой, а ты бы тогда была попадья Мария. Да мне ещё не поздно попросить благословения у владыки и надеть рясу. Хочешь? И никуда ты тогда не денешься, не посмеешь меня бросить. Разве нет? – Он сделал при этом серьезное лицо, но глаза его смеялись, выдавая несерьезность сказанного.

– Посмотрим, каким батюшкой ты станешь. Ежели добрым и щедрым, то… Подумаю.

– Нет, Машуня, давай решим с визитом к этому самому Ольховскому.

Понимаешь, у него собираются многие весьма достойные люди, я уже узнавал об этом: офицеры Тобольского полка, кто-то там из главного управления, и даже сам вице-губернатор иногда наведывается.

– Ни за что не поверю, – упорствовала Мария Дмитриевна, – чтоб, как ты их называешь, столь достойные люди и вдруг с полицейским дружбу водили. Да мои родители всех этих околоточных не иначе, как только с черного входа в дом пускали и в свои покои ни на шаг!

– С тех пор много изменилось, – не сдавался Иван Павлович, – и полицейские поменялись тоже.

– Куда уж там! Как были «держи-хватай», так ими и остались. Я тебе, Иван Павлович, удивляюсь, кто тебя надоумил дружбу с ними свести? Неужели не понимаешь, сегодня ты им нужен, а завтра они тебя же в околоток сведут и на суд отправят? Или не так?

– А не ты ли меня с тем приставом идти сама и уговаривала? Вот я и пошел.

А теперь ты на попятную, а я уже пообещал…

– Вот и пойди, коль обещал, а мне там делать нечего.

Мария Дмитриевна собиралась уже выйти из комнаты, но Иван Павлович встал у неё на пути и продолжил:

– Очень тебя прошу, поверь, это важно для нас обоих. Ты же не хочешь, чтоб я всю жизнь учительствовал, оставшись без связей и покровителей. Поверь, у нас в России без этого не прожить, иначе затопчут, как траву пожухлую, и не заметят.

Мария Дмитриевна остановилась и внимательно взглянула на мужа, потом, скрестивши руки на груди, спросила уже спокойным голосом:

– С этого и надо было начинать. Говори, что задумал, а то у нас об этом пока речи не было.

– Ничего я не задумал, но учась в столице, видел, что те, у кого были покровители, получили места с хорошим окладом, а всех прочих рассовали куда ни попадя. Теперь они там бедствуют. Ты ведь этого не хочешь?

– И откуда тебе все про их судьбу известно?

– Из писем. Я со многими из них в переписке состою.

– Вон оно как. А ты сам-то как здесь очутился? Никогда этим не интересовалась, а тут вот любопытно стало. Или был у тебя кто из тех, кого покровителем зовёшь?

– Да как тебе сказать, – замялся Иван Павлович, – и да и нет. Один мой земляк важный пост имеет. Несколько раз приходилось у него помощи просить…

– И кто это? Я его знаю? – с интересом спросила Мария Дмитриевна, не сводя с него глаз. Никогда бы не подумала об этом…

– О нём всякий знает…

– А я вот пока нет. Или то большой секрет?

– Какой там секрет. То граф Аракчеев.

– Кто-кто? – не поверила она поначалу. – Сам граф Аракчеев? Не может быть. И как ты с ним знакомство свёл? Неужели он твой земляк?

– Вот именно, – смотря в пол, ответил Менделеев.

– Не может такого быть. Не верю.

– Твоё дело. Но какой мне резон неправду говорить, когда так оно и есть. Он в соседнем с нами имении родился. И жил там летом, а на зиму уезжали с родителями куда-то. А батюшка мой его малолетнего грамоте учил.

– Вот так дела, – с недоверием произнесла Мария Дмитриевна, – и ты скромничал все это время. Почему сразу не сказал?

– Как-то пока речь не заходила…

– Вот, значит, ты какой у меня, Ванюша. Земляк самого графа Аракчеева. Ну, это меняет дело…

– Пойдешь со мной в гости? – с надеждой в голосе спросил он.

– А пойду! – притопнула она ногой и решительно, чеканя слова, добавила: – Погляжу, что за народец там собирается, а тогда уж все и решу, прав ли ты или нет…

И она сдержала данное ей слово. Когда наступила пятница, то Мария Дмитриевна быстренько собралась, и они с мужем отправились с визитом в дом полицмейстера.

…А оставшаяся одна Паша, зная, куда идут ее господа, проводила их до порога, а потом закрыла дверь на толстенный засов, опустила шторы на окнах, на ощупь прошла в свою спаленку, при этом поминутно оглядываясь, будто где-то в темноте ее поджидал спрятавшийся за печкой страшный полицейский с закрученными вверх тараканьими усами и забралась на кровать. Там она укрылась двумя одеялами, засунула голову под подушку и принялась читать покаянную молитву, перечисляя все свои мало кому интересные грехи, поминутно вздрагивая всем своим слабеньким телом.

Ей казалось, что ее хозяев специально выманили, чтоб она осталась одна одинешенька и тут с ней можно без труда расправиться. Не то чтоб совсем лишить жизни, но заковать в кандалы и сослать куда-то далеко-далеко, где совсем нет людей и бродят только одни дикие звери.

В перерывах между молитвами она беспрестанно повторяла: «Прости меня, господи. Прости и помилуй…» А за что именно она не знала, считая, что власть всегда найдет, за что ее наказать людским судом, перед которым Страшный суд представлялся ей не таким и страшным, как принято о нем думать…

Глава семнадцатая

Дом полицмейстера оказался внушительных размеров с большим садом, где в глубине виднелась увитая хмелем беседка, находившаяся рядом с затянутым ряской прудом. Парадная дверь была закрыта и они вошли во двор, где поднялись по лестнице наверх. Там их встретил слуга в солдатском мундире с подбритыми усиками на круглом румяном лице.

– Милости просим, – любезно произнёс он, принимая у гостей верхнюю одежду.

Тут же из соседней комнаты вышел сам полковник одетый по-домашнему и чуть нараспев произнёс:

– Рад вас видеть, не скрою, ждали, боялись, а вдруг не примите моего приглашения, как многие сибирские жители, которые чураются знакомства с полицейскими. А чего нас бояться? Мы – люди мирные, для того и поставлены. Надеюсь, у вас на этот счёт такое же мнение?

Мария Дмитриевна переглянулась с мужем и с улыбкой ответила:

– Меня так учили, что лучше дела свои до полицейского вмешательства не доводить и, если того потребуется, то лишь тогда к вам в участок бежать.

– А что я вам говорил? – взглянул на Менделеева Ольховский. – Узнаю сибирячку. Но в любом случае рад, проходите в гостиную, сейчас представлю вас моим гостям.

В большой комнате прохаживалось около десятка человек, часть из них офицеры, а некоторые были в штатском платье. Там же в гостиной вдоль стен на небольших диванчиках сидели, судя по всему их жёны. На овальном столике стоял графин синего стекла и вокруг него небольшие бокалы, наполненные вином.

– Разрешите, господа, представить вам здешнего учителя, выпускника Санкт-Петербургского университета Ивана Павловича Менделеева, а так же его молодую супругу, – несколько торжественно заявил хозяин дома.

Собравшиеся приветливо закивали в их сторону головами, а Ольховский меж тем продолжал, указывая рукой то на одного из стоявших возле стола мужчин, то на другого:

– Председатель Сибирского губернского управления, статский советник Северцов Дмитрий Александрович, он же председатель общественного призрения. Идем дальше. Здесь у нас губернский прокурор Константин Борисович Бибиков, – указал он, на худощавого мужчину одетого в штатское. – С той стороны стола инспектор врачебной управы, коллежский советник Тимофей Платонович Нелюбин; губернский архитектор, коллежской асессор Пётр Семёнович Эрбер и городской врач Кевлич Семён Петрович, – продолжил он. – А это наш уважаемый чиновник особых поручений с труднопроизносимой фамилией Скоропись-Ялбуховский.

Чуть в стороне стояли двое мужчин с седыми висками в офицерской форме, к которым хозяин дома подвёл Менделеева в самом конце.

– Настоятельно рекомендую моих боевых друзей, которые волей судеб оказались на службе в Тобольске: полковник Николай Селиверстович Рыбановский и полковник Еремей Иннокентиевич Жолобов. Они оба прикомандированы к Тобольскому полку, чему я весьма рад.

Менделеев отметил про себя, что того и другого военных отличало от остальных умение держаться собранно и при этом была заметна быстрота и точность их движений и начальствующий тон в произносимых ими фразах. Хотя были они уже почтенного возраста, но при этом сохраняли подвижность и остроту взгляда, чем сразу располагали к себе.

А вот Северцев в отличии от прочих держался высокомерно, с подчёркнутой небрежностью и небрежно, не поворачивая головы, кивнул Менделееву, продолжая беседовать со своим соседом.

Губернский прокурор взглянул в сторону вновь прибывшего из-под кустистых бровей, хмыкнул что-то себе под нос и тут же зевнул, всем своим видом показывая скуку и желание побыстрее покинуть собрание.

Зато инспектор врачебной управы наоборот совершил церемонный поклон в сторону Менделеева и приветливо улыбнулся ему, словно старому знакомому.

К тому времени у Менделеева перемешались в голове все услышанные им чины, звания, должности, имена и фамилии, не говоря об отчествах. А хозяин дома, видимо заметив его замешательство и скорбный вид, поспешил поднести ему полный бокал с вином, предложив выпить за здоровье собравшихся. Деваться было некуда и Иван Павлович выпил содержимое бокала в два глотка, отчего хмель тут же ударил ему в голову, и он огляделся вокруг, ища глазами свою жену, которая, как оказалось, сидела на диване, мирно беседуя с какой-то дамой.

Стоящие ближе ко входу двое молодых людей из числа представленных, бывшие, уже слегка навеселе, прервали свою беседу, подошли к Ивану Павловичу и бойко затараторили о местных новостях, а вслед за тем один из них спросил:

– Скажите, пожалуйста: скоро ли будет открыта обещанная ранее гимназия? А то мой младший брат заканчивает училище, и если так всё и останется, то вряд ли он найдет приличное место для службы.

– Не знаю, что и сказать на это, – ответил Иван Павлович, – многие желают, чтоб открытие гимназии наконец состоялось. Но есть тому множество препятствий…

– Какие, например? – не дав ему договорить, спросил один из собеседников.

– Может помочь чем? Вы только скажите, у нас есть кой-какие возможности, чтоб посодействовать.

– Всё зависит от барона Эйбена и нашего казанского попечителя.

– Что именно? Деньги? Материалы для строительства?

– Всё гораздо проще. Нет учителей, которые смогли бы вести новые предметы. И это главная причина, а всё остальное приложится.

– Хорошо, мой дядюшка по отцу служит в Петербурге, непременно напишу ему, может, подскажет что путное, – пообещал тот, что был представлен ему как губернский архитектор.

И хотя Менделеев не совсем понял, как и чем может оказать содействие какой-то там дядюшка, но улыбнулся и поблагодарил.

В это время распахнулась дверь и вошедший в комнату слуга объявил:

– Его высокое превосходительство действительный статский советник Вадим Спиридонович Рассказов.

В комнату вошёл высокий, слегка сутулый человек с зачесанными назад редкими волосами, чуть прихрамывая и дружелюбно улыбаясь собравшимся. Полицмейстер тут же кинулся к нему навстречу, провёл к столу и подал бокал. Но тот жестом остановил его, сказав негромко:

– Извини, дорогой, но мне ещё предстоит встреча с местным купечеством. Так что я к тебе ненадолго по старой памяти.

– Жаль, очень жаль, а то у меня к вам непростой вопрос, с которым никак не могу разобраться.

– Говори, коль начал, – со вздохом кивнул тот, – я-то думал, что о делах речи не будет, ан нет, и здесь мне от них, видать, не скрыться.

– Вы уж извините меня, Вадим Спиридонович, но получил на днях от нашего губернатора указание, чтоб снабдить татарских казаков фуражом и жалованьем. Но у самих концы едва с концами не сходятся. А где ещё на них взять деньги и фураж, ума не приложу. А, коль не выполню предписания, сами знаете что мне за это будет, – со вздохом выпалил он.

– С каких это пор казаки те в полиции служат, – с удивлением спросил вице-губернатор, зорко поглядывая по сторонам.

– Прикомандировали их ко мне на лето для наблюдения за порядком, – ответил полицмейстер.

– Что-то я не заметил, чтоб в городе порядка больше стало, – усмехнулся Рассказов.

– Так оно и есть, – согласно кивнул Ольховский, – сейчас самое время для рыбной ловли, а потому, то один из них, то другой хворым сказываются. А как фураж для лошадей и жалованье, то им подавай непременно.

– Хорошо, поговорю с губернатором, а там поглядим, что он решит, – небрежно ответил Рассказов и направился к двум военным, продолжавшим о чем-то оживленно беседовать.

Полицмейстер, оставшись в полном одиночестве, не зная чем ему заняться, чуть подумал и налил себе полный бокал вина из наполовину опустевшего графина. Потом, увидев скучающего Менделеева, наполнил и его бокал, предложив:

– Предлагаю выпить за здоровье императора Александра Павловича.

Иван Павлович кивнул и, не задумываясь, выпил и потянулся за закуской. Вино тут же ударило ему в голову, сделалось как-то радостно и легко. Он обвел взглядом сидящих на диванах дам и заметил, что супруга смотрит на него почему-то настороженно, неодобрительно покачивая головой. Тогда он направился к ней, желая поделиться переполнявшим его восторгом, но она встала навстречу, подхватила его под руку и прерывисто зашептала:

– Иван, не смей больше пить, а то, клянусь, я тебе дома такой скандал устрою, не обрадуешься…

Он в ответ лишь улыбнулся, не понимая, почему она не желает разделить его радость, и покорно ответил:

– Хорошо, дорогая, хорошо. Не надо сердиться. Я просто не мог отказать хозяину выпить за здоровье императора…

– Лучше о своем здоровье подумай, – сердито ответила она, – может нам прямо сейчас отправиться домой?

– О чем ты говоришь? – сделал удивленные глаза Иван Павлович. – Нас не поймут, и мы поступим по-свински, если уйдем без видимых причин.

– Смотри, что бы самому не выглядеть в конце вечера, как ты выразился, по-свински, – отрезала она и вновь села на свое место рядом с дородной дамой преклонных лет.

Иван Павлович постоял в нерешительности, не зная как ему поступить, а потом нашел стоящий у стены стул, опустился на него, закрыл глаза, несколько раз зевнул и задремал.

Полицмейстер, следивший по своей служебной надобности за всеми, в том числе и за поведением гостей, подошел к Менделееву, легонько тронул его за плечо, отчего тот сразу проснулся, и предложил еще не пришедшему в себя гостю:

– А не прочтете ли вы нам вслух что-нибудь этакое для почтенной публики. Мы рады будем услышать.

– Что бы вы хотели услышать? – с недоумением спросил еще до конца не пришедший в себя учитель словесности.

– Вам виднее. Желательно что-то возвышенное и бравурное. Просим. – И он несколько раз хлопнул в ладоши.

Остальные гости тут же поддержали его жидкими аплодисментами и лишь оба полковника глянули на него из своего угла с явной насмешкой и иронией.

Иван Павлович поднялся, провел ладонью по взлохмаченным волосам, чуть подумал и заявил:

– На счет возвышенного обещать не могу, лучше прочту одно латинское стихотворение, выученное мной еще в семинарскую пору. Автора не помню, а название его «Роза и соловей». Посвящается прекрасным дамам, находящимся среди нас.

Теперь уже его поддержали аплодисментами супруги собравшихся чиновников, на которых до этого мало кто обращал внимание. И они, по видимому давно привыкшие к такому своему положению, жили как бы отдельно своим мирком, не создавая неудобств важно расхаживающим вокруг стола мужьям. Некоторые из них захватили с собой вязание и, не прерывая разговора, считали про себя петли, ритмично позвякивая спицами. А перед одной из них и вовсе стояли пяльцы с натянутым на них куском ткани, на котором обозначилась часть разноцветной вышивки какого-то цветка.

Окинув всех взглядом, Менделеев улыбнулся, отвесил галантный поклон, а потом, соединив пальцы обеих рук, принялся негромко читать:

LUSCINIA AC ROSA

In tācito hortorum, nocte earina,

Ad rosam cāntilat luscinia eurina.

Sed rosa bella nihil audit nec sentit,

In canticum amoris mentem non advertit.

Sicine cantas dēcoris nivali, lento?

Poeta resipiscas, pulsus quo momento?

Non rosa audit, poetam non sensura.

Āspicis – floret, adis – nihil responsura.

Когда он закончил и облизнул сухие губы, раздались дружные аплодисменты и собравшиеся улыбками выразили свое отношение к декламации. Полицмейстер поспешил тут же поднести очередной бокал вина Менделееву, но к ним неожиданно подошла Мария Дмитриевна, взяла бокал у хозяина дома и заявила:

– Позвольте прочту вам перевод древнего автора на русском языке. Мой супруг большой знаток и поклонник латыни, но думается наша русская поэзия ни чуть не хуже. А латынь она для избранных умов…

И Мария Дмитриевна напевно и слегка срывающимся от волнения голосом прочла русский перевод того же стихотворения, чем привела в полный восторг женскую половину собравшихся, проникшихся к ней симпатией и расположением. Едва ли не каждая из них предлагала ей занять свободное место рядом.

СОЛОВЕЙ И РОЗА

В безмолвии садов, весной, во мгле ночей,

Поет над розою восточный соловей.

Но роза милая не чувствует, не внемлет,

И под влюбленный гимн колеблется и дремлет.

Не так ли ты поешь для хладной красоты?

Опомнись, о поэт, к чему стремишься ты?

Она не слушает, не чувствует поэта;

Глядишь, она цветет; взываешь – нет ответа.

– Полностью согласен с тем, что российская поэзия нам не только понятнее, но и приятнее для слуха. Недаром на этот счет сочинена вот такая эпиграммка, – заявил с улыбкой городской врач Кевлич и тут же прочел ироническое четверостишие:

Гибло наше просвещенье,

Смерть была невдалеке,

Вдруг, о, радость! Есть спасенье —

Во латинском языке.

Вслед за тем он подошел к Менделееву и дружески похлопав его по плечу, спросил:

– Значит, вы из числа поповичей будете, коль, как проговорились, в семинарии обучались?

– Вы видите в этом что-то недостойное? – мигом втянув голову в плечи, спросил его Менделеев. – Да, мой батюшка имеет духовный сан и обучал грамоте самого графа Аракчеева. Что вы на это скажете?

– Как? – не поверил тот. – Неужели самого Аракчеева? Получается и вы с ним должно быть знакомы?

– Само собой. Мне тоже в свое время выпала честь учить сына его сиятельства.

– Это просто замечательно! – в восторге воскликнул подошедший к ним молодой человек, слышавший их разговор. – Позвольте выразить вам свое почтение и признательность.

– За что? – не понял Менделеев. – За что признательность?

– Как это за что? Такой человек и почтил вниманием наше скромное общество. Я выражу общее мнение, если скажу, что все мы рады подобному знакомству и наши двери для вас всегда открыты. Милости просим, – расшаркался он.

Менделеев поблагодарил того и другого и увидел что к нему направляется вице-губернатор Рассказов. Тот сухо кивнул, поблагодарил за прочтение стихотворения, заявив:

– Признаюсь я, как и ваша супруга не являюсь поклонником латыни, но признаю ее роль, как языка людей просвещенных. Скажу больше, в детстве она мне никак не давалась, а потому знаю лишь несколько часто употребимых фраз на этом древнем языке. Очень хорошо, что мы с вами сегодня свиделись, поскольку давно хотел с кем-то из учителей поговорить о нравственных устоях, царящих в нашем учебном заведении, где вы с некоторых пор состоите на службе.

– Неужели там что-то не так? – поспешил поинтересоваться Менделеев.

– Именно, что не все в порядке, – пояснил Рассказов, – не так давно мне стало известно, что ваши ученики не отличаются усердным посещением церковной службы, редко исповедуются и причащаются. Это нетерпимо. Понимаю, будь в стенах училища домовая церковь, наверняка все сложилось бы иначе. А пока хотел бы попросить вас взять на себя труд по чтению Закона Божьего, который по неизвестной мне причине отсутствует среди прочих дисциплин. И главное, устроить регулярное посещение ближайшего храма всеми учащимися. Что скажете на это?

– А как же барон Эйбен?

– Вы не хуже моего знаете, что он лютеранин и к тому же большой поклонник Бахуса. Ему просто не до того, а вот вы, на мой взгляд, подходящая кандидатура.

Менделеев, не смотря на выпитое, сумел здраво оценить предложение и ответил не сразу.

– Полностью разделяю, ваше превосходительство, сказанное вами, но боюсь, что если самовольно введу Закон Божий и призову учащихся исправно посещать храм, то мое начальство сочтет сей поступок за самоуправство. А мне бы не хотелось портить отношения с бароном, пока он остается при своей должности. На мой взгляд, не сочтите за дерзость, инициатива должна быть свыше, а уж я всячески обещаю поддержать ее и исполнить все, что вы изволили изложить.

Рассказов чуть поморщился, выслушав его, и хотел было отойти, чем привел Ивана Павловича в полное замешательство. Менделеев уже раскрыл рот, чтоб попросить прощение за свое высказывание, но вице-губернатор неожиданно передумал и по его лицу скользнула легкая улыбка.

– А ведь ты прав, – покровительственно заметил он, переходя на дружеское ты. – Хитер, сукин сын, за что ценю и уважаю. С вами, поповичами, трудно дело иметь, всегда при случае вывернитесь и ни при чем окажетесь. Насчет барона так скажу: дни его на этом посту сочтены, ждем, когда он вместо училища гимназию откроет, а там видно будет. О том и попечителю вашему известно. Давно просим его о замене барона на кого другого, да только, видать, не знают, кого в наш медвежий край сосватать. Но рано ли, поздно ли, найдут. Только это между нами должно остаться. Понял?

– Как не понять, – подобострастно кивнул Иван Павлович, – мы люди понятливые, никому ни полсловечка. Молчок.

– Верю, а проговоришься – мигом узнаю. Смотри, как бы не пожалеть.

Менделеева прошиб холодный пот, и он поспешил отереть его прямо пятерней, забыв о положенном ему женой в карман платке. Рассказов поморщился на его непроизвольный жест, но продолжил:

– А пока напишу вашему попечителю в Казань о нашем разговоре и при случае потолкую с бароном. Так что, коль он тебе предложит что – не раздумывай, соглашайся. Понятно говорю?

– Да, ваше высокое превосходительство, все понятно, – согласно кивнул Менделеев.

– И помни, о нашем разговоре – молчок.

С этими словами Рассказов, не скрывая своей хромоты, направился к выходу, а вслед за ним тотчас кинулся полицмейстер, любезно распахнув перед ним дверь. Взяв в руки шляпу и трость, вице-губернатор спросил хозяина дома:

– Как тебе наш новый учитель показался? Можно ему доверять?

– Не могу знать, – с готовностью ответил тот. – Не мне о том судить. Я бы пока поостерегся, потому и пригласил его к себе, чтоб накоротке побольше узнать о нем. А как вы считаете?

Рассказов помолчал, а потом, покрутив головой, ответил:

– Молод еще, как посмотрю, даже пить и то не научился. Но это, может, и к лучшему. А то, кто к этому делу пристрастится, тому и вовсе веры нет, и себя и дело пропьет. Не успеешь оглянуться – был человек, а стал тряпка. Этот же, гляди, не глуп, начитан и женщина ему под стать. Такая будет мужика в ежовых рукавицах держать и ни на шаг от себя не отпустит. Но ты все одно приглядывай за ними и чуть чего мне сообщай без промедления, а там поглядим.

– Рад стараться, – козырнул Ольховский и с облегчением вздохнул, когда за вице-губернатором закрылась дверь. После чего чуть слышно произнес:

– Мое дело – за всеми приглядывать… и за вами в том числе, господин вице-губернатор, в первую очередь. Не сомневайтесь. Думаете, вы здесь самый главный? – Как бы не так.

Тем же вечером полицмейстер сел за регулярный отчет обо всем, что произошло в губернии за прошедшую неделю, где упомянул о появлении у него в гостях молодого учителя Менделеева и о своем разговоре с вице-губернатором. Послание свое он тщательно запечатал и подписал «В Департамент полиции Санкт-Петербурга». После чего с осознанием выполненного долга прошел в буфетную и, подобрав ключ к замку, налил себе полный бокал пунша.

Чета Менделеевых, вернувшись домой, долго не могла обнаружить оставшуюся одну Пашу. Наконец нашли ее укрывшейся двумя одеялами и положившей для верности подушку себе на голову. Мария Дмитриевна не сразу смогла растолкать ее. А когда та открыла глаза, спросила с улыбкой:

– Что случилось, Поленька, кто тебя бедненькую обидел, кто тебя бедненькую так напугал, скажи. А то я уже всякое подумала.

Паша долго хлопала своими длинными ресницами, словно не понимала, где она находится и что происходит. Наконец тихо спросила:

– Вас отпустили и ничего с вами не сделали?

– А что нам могли сделать, – рассмеялся стоявший подле жены Иван Павлович, – с хорошими людьми познакомились, жаль тебя с нами не было, а то бы, глядишь, жениха бы тебе подыскали. – При этом он подкрутил пальцем воображаемые усы. Настроение у него было самое веселое и радостное, что не очень-то устраивало Марию Дмитриевну. Она строго глянула на мужа и шепнула:

– А то я от стыда чуть сквозь землю не провалилась, не знала, как быть.

– Не вижу причин для расстройства. Мы с тобой произвели фурор на всех собравшихся, – никак не желал соглашаться с женой Иван Павлович. Но чтоб не вступить с ней в очередной спор, он вышел из Пашиной спальни и загремел посудой в буфете в поисках чего-то.

– Никак не угомонится, – вздохнула Мария Дмитриевна, при том внимательно прислушивалась, чем там занят муж. – Ты так и не ответила, Паша, – обратилась она к няне, – чего ты так испугалась?

– Я уж не помню, – ответила та. – За вас, вдруг бы да не выпустили бы из участка, а потом и меня следом потянули. Вот и спряталась.

– Все, мы дома и больше тебя одну не оставим. Со мной ведь ты никого не боишься?

– Нет, – согласилась та, приобняв хозяйку, и потом вдруг горько заплакала, прижавшись всем телом к Марии Дмитриевне.

– Поплачь, поплачь, милая, оно и полегчает, – постаралась та успокоить няню. – Ладно, пойду Ивана спать уложу, а то добром все это не кончится. Никак не думала, что он пить совсем не умеет.

– Это как? – удивилась Паша.

– Да потому, как в Сибири раньше не жил. Вот и вся причина. Ничего, может, оно и к лучшему…

Глава восемнадцатая

Едва начались занятия, как барон Эйбен пригласил к себе Ивана Павловича и долго инструктировал его, как он должен вести себя во время поездки по уездным городам Тобольской губернии.

– Сразу по приезде нанесите визит тамошнему городничему, сообщите о цели своей поездки, покажите бумаги, что я подготовил, и главное, указ императора о непременном открытии во всех уездных городах училищ. Вот вам перечень дисциплин, какие должны быть преподаваемы в тех училищах. Спросите, имеются ли подходящие помещения для размещения там училища, а если нет – то когда они найдут таковое. Будьте с ними строги, не заискивайте, но и палку перегибать не следует. А там, где уже училища имеются, узнайте, соответствует ли количество учеников и учителей тому, что они сообщают мне в своих отчетах. О библиотеках не забудьте узнать. Мы им на продажу отправляем учебники, получаемые из Казани. Попросите показать расходный лист, и пусть копию с него снимут за своей подписью. Узнайте, сколько денег в кассе и на что остальные потрачены.

Менделеев был уже не рад, что неосторожно согласился на эту поездку, тем более что Маша последние дни чувствовала какую-то слабость. Он начал подозревать, не в положении ли она и лишь скрывает это от него, и потому ему, как никогда, нужно было быть рядом с ней, а тут поездка. Но деваться было некуда, и теперь уже поздно отказываться, осталось лишь сожалеть, и постараться все исполнить, и поскорее вернуться домой. Он вспомнил слова Рассказова о том, что дни барона Эйбена сочтены, и в голове у него мелькнула мысль, как он может поспособствовать скорейшей его отставке.

Ревизорская поездка Ивана Павловича продолжалась почти два месяца, и обратно в Тобольск он вернулся уже под самое Рождество, исхудавший, плохо побритый и вдобавок ко всему изрядно простывший. Мария Дмитриевна, увидев его в проеме двери, поначалу даже не сразу узнала мужа, а потом с криком и слезами бросилась ему на грудь, принялась целовать, гладить по изможденному усталому лицу и безапелляционно заявила:

– Все, больше без меня из дома ни на шаг. Делай что хочешь, сказывайся больным, недужным, но чтоб никаких поездок. Я тут чуть с ума не сошла, так боялась за тебя.

– Да что со мной случится? – ответил он с улыбкой. – А ты, как погляжу, похорошела, раздалась.

Ужинали они вместе, и Менделеев подробно рассказывал обо всех посещенных им городах и о той безысходности, которую ему пришлось увидеть. Мария Дмитриевна слушала молча, кивала головой, а потом спросила:

– А что же твой барон не знает, что творится в этих городах?

– Может, и знает, – ответил Иван Павлович, – но и он ничего изменить не может…

На другой день Менделеев отчитался перед бароном Эйбеном о результатах своей поездки по каждому из посещенных им городов и положил перед ним несколько листов, исписанных мелким почерком.

– Что на словах скажете? – поинтересовался барон. – Отчет ваш прочту чуть позже и попечителю направлю. Как там все обстоит?

– Скажу честно, хвастаться нечем. У городничих приема пришлось подолгу ждать. Слушали они меня вполуха, открывать училища не хотят. У них тысяча причин и отговорок на это. И общество их не поддерживает, и денег нет, я уж про учителей молчу. Где их брать, спрашивается? Лично я себе плохо представляю…

– Я отпишу об этом господину попечителю, – кивнул головой барон. – А теперь идите и проводите свои занятия.

– Я думал, что вы предоставите мне пару дней для отдыха. Я вообще-то нездоров, и боюсь, как бы всерьез не расхвораться.

– Ничего, вы еще молоды, справитесь. А то дети без вас совсем разбаловались. Можете прямо сейчас отправиться к ним.

Но Менделеев, видя, что его слова не убедили директора, не собирался сдаваться. Он взял лежащий на столе свой отчет о поездке и заявил дрожащим от волнения голосом:

– В таком случае вам, господин директор, придется сочинять собственное заключение об обследовании уездных городов. Разрешите откланяться. – И с этими словами направился к выходу из кабинета. Лицо Эйбена налилось кровью, и он, бодро вскочив, кинулся к нему наперерез.

– Иван Павлович, стойте. Не делайте этого. Иначе я с вами могу поступить по закону и отстранить от службы. А если и это не поможет, заключить под стражу.

– Только попробуйте, – крикнул ему прямо в лицо Менделеев. – Я ведь тоже могу донести попечителю о всех ваших неблаговидных поступках, а многие учителя готовы поддержать это мое послание.

Эйбен успел забежать вперед и встать спиной к двери, а лицом к Менделееву. Он вспомнил, что кто-то из знакомых не так давно сообщил ему о том, что молодой учитель поддерживает отношения с всесильным Аракчеевым и его часто видели в обществе вице-губернатора Рассказова. Поначалу он этому просто не поверил. А вот сейчас дерзкий поступок его подчиненного, посмевшего угрожать ему, говорил о том, что, должно быть, так оно и есть, иначе он, не имея покровительства, вряд ли бы решился вступать с ним в противостояние. Поэтому он попытался свести все к шутке:

– Послушайте меня, – начал он примирительно, – ну зачем нам ссориться? Я отношусь к вам с большим уважением. Если вам так нужны эти два дня, я готов их вам предоставить, но за вычетом из жалованья…

– При чем здесь жалованье? – снова вспылил Менделеев. – Или вы не слышали, что из поездки я вернулся больным и не хочу окончательно расхвораться. Так что по закону имею даже не два, а три дня отдыха. И ничего с детьми не случится. Чем же они были заняты все это время, пока я вместо вас скитался по всей губернии? Весьма благодарен вашей милости за доброе к моей скромной персоне отношение. – С этими словами он вернул обратно на директорский стол свой отчет о ревизии, подхваченный им в порыве неожиданно захлестнувшего его гнева, поклонился и вышел в коридор.

Там он остановился, чтобы перевести дух и отереть пот со лба, и, чуть подумав, понял, что он действительно ужасно устал и к тому же давала о себе знать простуда, полученная во время многодневной поездки. И главное – он в полной мере ощутил себя униженным после встречи с бароном, который даже не поблагодарил его за проведенную ревизию, не предложил отдохнуть, прийти в себя, не говоря о дополнительной доплате к жалованью.

«Иные хозяева свою скотину и то больше жалеют, не каждый день в ярмо запрягают, боятся, что околеет. А тут никакой передышки. Иди, служи дальше, а он, директор, будет втихаря винцо потягивать, и шага лишнего не сделает». Он сам не заметил, как распахнул двери в учительскую, где собрались перед началом занятий несколько учителей. Среди них было двое незнакомых ему молодых людей, которые, как ему сообщили ранее, приехали к началу нового учебного года из Казани. Увидевший его Семен Гаревский радостно шагнул навстречу, подал руку для пожатия и спросил:

– Давно вернулся?

– Да только вчера. Была уже ночь на дворе, потому и не заглянул к тебе. Тем более ты теперь тоже не один живешь, а с молодой женой. Вот и не хотел беспокоить. Как она? Привыкает?

– Боюсь сказать да, но и нет не скажу. Время покажет. Потом обо всем поговорим. Ты от барона, как погляжу.

– От него, от кого же еще. Хотя бы спасибо сказал, что чуть не тысячу верст по его милости отмерил. А погодка, сам знаешь, какая стоит, распутица в самом разгаре. На станциях нигде не топлено, дров жалеют. Городничие от меня или прятались, или сутками ждать заставляли. И в училищах наших что в Тюмени, что в Туринске бардак сплошной. Разве что в Таре неплохо дело обстоит. Моя бы воля – всех разогнал!

– Ты, Иван Павлович, будь твоя воля, навел бы порядок, – пошутил Гаревский.

К ним подошли двое новых учителей, и Гаревский представил их: учитель истории Александр Католинский и естественных наук Иван Набрежнин.

– А у нас тут все как раз противоестественно обстоит, – с горечью высказался Менделеев.

– Что вы имеете в виду? – удивился молодой учитель с небольшой светлой бородкой, Набережнин.

– Все, что моему естеству противно: лизоблюдство, пьянство, сводничество – всего хватает. Не верится, что из наших учеников получится что-то путное.

– И как бы вы поступили, окажись на месте министра? – совершенно серьезно поинтересовался его собеседник.

– Вряд ли я когда-то окажусь в министерском кресле. Это раз, а если даже и так, то без веры в бога, истиной веры, никакие наставления, никакие реформы нам не помогут. Вы подумайте сами, – распалялся он все больше, – министры наши где сидят? Правильно – в Петербурге. А попечитель? Верно – в Казани. А наш барон – у себя в кабинете. И никто из них не знает и не желает знать, что творится где-то в забытом богом Ишиме или там в Туринске. Что им до тамошних детей? Живут – и ладно. А вот как живут, во что верят и кому верят, на то им наплевать. Так что, повторюсь, здесь в Сибири и через сто лет все будет также без изменений, как в глухом лесу. – Выпалив это, он обвел всех взглядом, ожидая возражений.

Но все молчали. Наконец осторожно высказался учитель истории:

– Но и мы не должны молчать. Вот я не обнаружил в училищной библиотеке и половины необходимых пособий, разве что карту древнеримского государства. А той же Европы или нашей матушки России и в помине нет. Это как же мне вести занятия?

– Доложили бы директору, – посоветовал Гаревский.

– А то как же, тут же сообщил…

– И что услышали? – уже предвидя ответ, спросил, едва сдерживая улыбку, Менделеев.

– То и услышал, что взять тех карт неоткуда, а на деревьях они не растут. И весь сказ.

– Мне вот для опытов гальванические батареи нужны. Сказал о том нашему барону, так он в ответ… мне о таковых батареях ничего не известно, но они должно быть к какому-нибудь полку приписаны, – сообщил учитель естественных наук.

– Какому полку? – прыснули остальные учителя.

– Вот-вот, и я о том же спросил. А он в ответ: что тут спрашивать, конечно к артиллерийскому, коль батареи. Тут уже в голос, не сдерживаясь, начали хохотать все. Раньше других успокоился Менделеев и со вздохом сказал:

– И такой человек поставлен над нами? И смех и грех. Нет, этому надо положить конец.

– Это каким же образом? – поинтересовался Гаревский. – Предлагаешь барона на дуэль вызвать? Я бы не решился, он все же хоть в отставке, а человек военный, оружие в руках держать умеет. Нет, я бы не рискнул.

В ответ Менделеев лишь поморщился и ответил брезгливо:

– Зачем же стреляться с этим пьяницей? Пусть живет. Все равно его дни сочтены, – неожиданно для себя повторил он слова Рассказова.

Однако собравшиеся вокруг него учителя насторожились, кто-то из них поинтересовался:

– Это точно?

– Что точно? – переспросил Иван Павлович. – Таких, как он, долго держать не станут. Спета его песенка. А я вот что хочу предложить: написать жалобу на него на имя попечителя. Перечислить все, что нам известно о его художествах…

– И от себя кое-что добавить, – полушутя предложил Гаревский, но, поймав строгий взгляд Менделеева, тут же осекся.

А тот продолжил, словно не услышал неуместной реплики Гаревского:

– Главное, что он тянет с открытием гимназии…

– Верно, – поддержали его остальные.

– Именно так, – послышались голоса из другого конца учительской.

– А я слышал, что он собрался у себя дома пансион открывать, – вступил в разговор Лафинов.

– Какой такой пансион? – всполошились все. – Нам о том ничего не известно.

– Неважно, – отрезал Менделеев, – придет время, узнаем.

– А о пьянстве как? Промолчим? – напомнил осторожно Набережнин.

– И о том, что с ревизией, который год сам по губерниям не ездит, мол, нездоров, а как вино пить, то ничего…

– Так то в лечебных целях, – пошутил Гаревский.

– Обо всем напишу, – заверил их Менделеев, – если вы мне доверяете. К завтрашнему дню подготовлю петицию. И подпишем все вместе. А пока мне положено два дня на отдых. Так что я домой…

Вернувшись, он почти сразу засел за написание рапорта на имя попечителя Казанского учебного округа, где изложил все, о чем только что говорили с коллегами. Перечитал, но ему показалось, что вышло как-то неубедительно, нескладно и по-детски. Дмитрий Иванович никак не мог найти нужной тональности, чтобы показать всю безнадежность создавшегося положения при открытии уездных училищ. Но вот расписать во всех красках пассивную роль барона Эйбена у него так и не вышло. То ли из жалости к нему, то ли он понимал, что выполняет не совсем благовидную роль в происходящем. Но, с другой стороны, Менделеев не мог и не имел права оставаться в стороне. И хотя он до конца не верил, что их жалоба может что-то изменить, но, пусть слабое, внутреннее убеждение в своей правоте придавало ему силы и даже азарт. А самое главное – он не мог забыть пережитое им унижение после последней встречи с бароном Эйбеном. Как учитель Менделеев ждал совсем другого приема, а получил лишь одобрительную улыбку, коей удостаивают собаку, принесшую хозяину подстреленную дичь.

Дошел ли до попечителя их рапорт, поскольку, по слухам, он большую часть времени проводил в Петербурге, а если дошел, то повлиял ли как-то на только выстраивающуюся систему сибирского образования, Менделеев так и не узнал. Но весной следующего года Тобольское Главное народное училище при большом стечении народа было реорганизовано в гимназию.

Постепенно выстраивались его отношения с Рассказовым. Обычно раз в месяц Менделеев встречался с вице-губернатором и излагал ему, как обстоят дела во вновь открытой гимназии. Тот внимательно слушал, хмыкал время от времени, иногда задавал наводящие вопросы о происходящем, спрашивал о поведении директора, учителей и как учителя относятся к своим обязанностям. Поначалу Менделеев отвечал с неохотой, не желая доносить на коллег и на барона в том числе, хотя считал, что тот находится явно не на своем месте. Но со временем их беседы превратились в простой обмен мнениями о воспитании учеников, иногда переходящие в спор. Вице-губернатор при внешней холодности часто горячился, отстаивая свою точку зрения. Он видел в будущих гимназистах не иначе как новых чиновников, служителей царю и отечеству, а потому считал, что дисциплина и прилежание для них важнее, чем полученные знания.

Менделеев же был в корне с ним не согласен и всячески доказывал необходимость любого предмета, преподаваемого гимназистам.

– Они должны прежде всего стать культурными и, само собой, образованными людьми. А какое выберут себе занятие, то их дело. Может из кого-то выйдет губернатор, из иного – аптекарь. То не столь важно…

– Тоже мне, скажете, – перебивал его Рассказов, – сравнили божий дар с яичницей: губернатора с аптекарем! Вы еще генерала с углежогом каким сравните.

Этот их спор мог продолжаться часами, но сходились они в одном – все выпускники должны служить Отечеству и не прожигать бесцельно свою жизнь в праздности и безделье.

Глава девятнадцатая

…Однажды, возвращаясь от Рассказова, Менделеев возле храма Богоявления, где они когда-то венчались с Машей, нос к носу столкнулся с Дмитрием Васильевичем Корнильевым, своим тестем. Тот, судя по всему, не признал зятя и чуть посторонился, давая ему пройти.

– Мое почтение, Дмитрий Васильевич, – поклонился ему Иван Павлович, снимая шляпу.

Тот прищурился, постарался вспомнить, что за молодой человек перед ним находится, но не узнал и лишь сухо ответил:

– Рад приветствовать, только не имею чести знать вас. И извините, память уже не та.

– Да это я, Иван, муж вашей дочери, – попытался объяснить ему Менделеев.

Корнильев долго разглядывал его, потом кивнул, и даже скупая улыбка осветила его лицо.

– Ах, Маша, Машуня, давно не видел ее. Как она? Что не заходит?

Менделеев не стал напоминать, что та буквально вчера заглядывала к родителям, о чем вечером рассказала мужу, а просто вызвался проводить старичка до дома. Тот не возражал.

Их встретил чем-то озабоченный Василий, с которым они тоже теперь виделись редко, радостно раскинул руки для объятий, сказав:

– Уж не ждал, что Иван Павлович когда-то к нам пожалует. Проходите, дорогой шурин, всегда рады. Как раз чай поспел. Он помог отцу раздеться, но тот от чая отказался и тут же ушел в свою комнату.

– Как он? – спросил Иван Павлович, кивнув в сторону Дмитрия Васильевича. – Никакого улучшения, так память и не возвращается? Может, кто из молодых врачей что подскажет? Не пробовали показать?

Они прошли в гостиную, сели к столу, и горничная тут же принесла им стаканы с горячим чаем. На их голоса вышла Марфа Ивановна и, как обычно, прошла сразу к иконам, начала читать молитву. Потом села на краешек стула, глянула искоса на Ивана Павловича и спросила:

– Машуня здорова? А то, как мне показалось, недужится ей.

– Спасибо, все хорошо, иногда, правда, голова у нее побаливает. Но быстро проходит. Морозы стояли, потому остерегалась часто из дома выходить. Вот и вы бы к нам заглянули когда, тут ведь совсем рядышком.

– Я бы рада, только ноги совсем не ходят. На престольные праздники до церкви дойду когда, и то с трудом. Годы, они берут свое, – вздохнула Марфа Ивановна.

– Иван Павлович предлагает отца молодым врачам показать, может, помогут чем, – подал голос Василий.

Но потому, как он произнес эту фразу, было ясно, что говорили они об этом ни один раз, но все напрасно. И Марфа Ивановна лишь подтвердила предположение Менделеева.

– А чем врачи те помочь могут? Порошки какие дадут. Да что только мы ему не давали, кого только не звали: и бабок разных, и батюшки были, и монах один хаживал, псалтырь читал по многу раз. Нет, ничем, видать, ему не помочь уже. Я вам так скажу: коль бог определил ему такой удел, так тому и быть.

Василий был не согласен с ней явно, но промолчал, понимая, что спорить бесполезно. Он глянул на Ивана Павловича, который тоже пребывал в нерешительности, и предпочел не возражать хозяйке дома. А та продолжала:

– Мне-то давно понятно, за что ему участь такая выпала. Еще муженьку покойному сказывала, чтоб не связывался он с той штуковиной, через которую книжки безбожные производил. Ан нет, и слушать меня не хотел, все по-своему норовил повернуть, да деньгу лишнюю заработать. Думал через то сто первым богатеем сделается, а оно вот как обернулось…

– Что ж тут плохого? – с недоумением вставил слово Василий. – Книги на Руси печатать еще во времена Ивана Васильевича Грозного начали. Как же без них?

– Ладно б божественные, а то ведь срамота одна. Глянула я одну, хоть и в грамоте не особо сильна, и плюнула. Ничего там доброго нет. О блудных девках и мужиках гулящих пропечатано. В руки брать и то неловко…

Менделеев хотел было заступиться за покойного типографа, но заметил, как Василий подает ему знак молчать, и лишь тяжело вздохнул.

– Вот через эти книжки свои он в полное разорение и вошел, а потом и совсем слег да и помер. Царство ему небесное, – продолжала Марфа Ивановна. – А вслед за ним и Дмитрий, сынок наш старшой, по той же дорожке протоптанной идти решил, да господь остановил его, не дал богопротивным делом заниматься.

– Ой, бабушка, не права ты. Отец как раз издавал книги на христианские темы, – возразил Василий.

– Не может быть, – не задумываясь ответила та. – И о чем же они? Ответь мне, внучок.

– Об истинной вере, Воскресении Христа. Автор, правда, немецкий, но перевел его наш владыка Антоний.

– Это какой же Антоний? Который до нонешнего был, что ли?

– Он самый, – кивнул Василий.

– Ни за что не поверю. Не таков он человек был, чтоб немецкие книги читать. Они же ненашенской веры, не наговаривай зря на праведного человека. Добрый владыка был, не чета нонешнему.

Иван Павлович и Василий незаметно переглянулись друг с другом, не зная, что сказать в ответ. Неожиданно в комнату тихо вошла Агриппина Степановна, которая, видимо, давно слушала их спор. Марфа Ивановна сурово глянула в ее сторону, тяжело поднялась и, не произнеся ни слова, вышла из гостиной. А Агриппина Степановна остановилась напротив Ивана Павловича и, пристально смотря на него, ехидно спросила:

– Каким ветром занесло вас в нашу скромную обитель? Вы, как слышала, у нас в фаворе, с видными людьми дружбу водите. Чего это вдруг о нас вспомнили? Иль нужда какая? Так ничем помочь не можем. Нищие мы, скоро сами с сумой по миру пойдем. Или пожалеть нас заглянули?

Менделеев растерянно смотрел на нее, не зная, что ответить. Видя это, Василий одернул словоохотливую родственницу:

– Не говорите лишнего, тетушка, до сумы нам еще далеко. Пусть скромно живем, без изысков, но так многие живут. И нечего говорить о том, чего нет.

– Хороша скромность, – никак не желала та успокоиться, а, попросту говоря, ей хотелось с кем-то поспорить, проявить себя и обозначить свое место в доме, – сегодня на обед нам подали телячьи потроха! Если дело дальше так пойдет, скоро нас свиными хвостами кормить начнут.

Василий лишь отмахнулся от ее слов и ответил:

– Я не занимаюсь обедами, поговорите об этом со старшей кухаркой. А если вам чего не нравится, можете готовить себе отдельно. Препятствий не будет.

– Нет, вы послушайте его, – обратилась она к Ивану Павловичу, – он даже слушать меня не желает. Полное безобразие…

Неизвестно сколько бы продолжались эти излияния, если бы в дверях не появился ее муж Яков, державший в руках халат с оторванным рукавом.

– Груня, что мне с ним делать? Не могу же я надеть его вот так, без одного рукава? Его требуется пришить.

– На голову его себе натяни, – грубо ответила она, а потом добавила: – Ты что думаешь, я, хоть и бывшая, но все же жена полковника и сяду штопать твой вонючий халат? Да что у нас в доме, дворни мало? Поди найди кого-нибудь.

Яков, не зная, что сказать жене, повернулся и ушел, а Агриппина Степановна уже успела забыть, о чем она говорила с молодыми людьми, рассеяно глянула по сторонам, потом увидела вышитую подушечку на кресле, торопливо взяла ее со словами:

– А я все думала, куда она пропала из нашей спальни. – И не простившись, ушла вслед за мужем.

Оставшись вдвоем, Менделеев и Василий глянули друг на друга и громко расхохотались.

– И часто у вас такие спектакли разыгрываются? Ей бы на сцену, наверняка бы пользовалась огромным успехом, – улыбаясь сказал Менделеев.

– Я рад, что вы живете с Машей отдельно, а то бы и ей пришлось в этих спектаклях невольно участвовать.

– Согласен, – сказал Иван Павлович вставая.

Василий вызвался проводить его, и они вышли вместе. Не успели они сделать несколько шагов, как вдруг навстречу вышел из переулка незнакомый мужик в войлочной шапке на голове, в рваной шубейке и униженно, сняв шапку, попросил:

– Подайте Христа ради. Второй день как голодный…

Менделеев пригляделся и тут же узнал в нем того самого человека, которого он помог найти приставу Вахрушеву в первый день своего приезда в Тобольск.

– Карась, ты, что ли? – спросил он. – Неужели воровать бросил?

– Боязно, – признался тот, – ежели поймают, то сошлют к черту на кулички, еще и ноздри вырвут и срамной знак на лбу поставят. Вот и перестал. А есть-то охота. Дайте денежку, господа хорошие.

Карась явно не признал Менделеева и заискивающе смотрел то на одного, то на другого. Щеки у него были впалые, землистого цвета, пропал и живот, выдающийся раньше, словно спелая тыква из-под одежды, благодаря которому он и получил свое прозвище.

Менделеев развел руками, сказав:

– Извини, но у меня с собой и полушки нет.

И Василий, как оказалось, денег при себе не имел. Однако он предложил:

– Если ты действительно голодный, отведу тебя на кухню. Там хоть тарелку супа, но найдут.

– И хлеба пару краюх, – поспешил добавить тот.

– Думаю, и хлеба дадут. А ежели работы никакой не боишься, пристроим тебя к делу какому. Согласен?

– Надо подумать, – задумчиво ответил тот. – К примеру, мешки таскать, то у меня силенок надолго не хватит, а вот снег убирать, то могу…

– Ишь ты какой, с выбором, – усмехнулся Василий, и обратясь к Менделееву, сказал: – Придется нам с вами прямо тут попрощаться. Вы уж простите. А я отведу этого бедолагу к дядьке Кондратию, пусть он ему работу какую найдет. А первым делом накормит. Задарма и медведь в лесу реветь не станет, – не преминул вставить свое слово Карась.

– Да я не в обиде, – ответил Менделеев и отправился к себе.

Через несколько дней он случайно встретил Василия в коридоре гимназии, поинтересовался:

– Как там наш попрошайка? Не сбежал еще?

– Куда ему бежать, коль дома своего не нажил? Дядька Кондрат приставил его конюшню чистить, снег во дворе убирать, на ночлег определил в теплой кладовой.

– Все одно, приглядывай за ним, как бы беды не наделал. А чуть что не так, шепну приставу, он ему мозги мигом вправит.

– Пусть живет, а летом в деревню его направим или еще куда.

– Мое дело – предупредить, а там сам решай, – не стал спорить с ним Иван Павлович.

Глава двадцатая

С отставкой прежнего губернатора некоторое время эту должность исправлял вице-губернатор Рассказов, но вскоре в Тобольск был назначен новый губернатор – тайный советник Франц Абрамович Фон Брин. То был бывалый вояка, а вступив в преклонные лета, стал мечтать о мирной и спокойной жизни, породнившись с семейством другого выходца из Германии, некогда всесильного сибирского генерал-губернатора Ивана Борисовича Пестеля, после чего он каким-то непонятным образом получил чин тайного советника и хорошо понимал, что о большем ему вряд ли стоит мечтать. Потому в соответствии со своим значительным возрастом дела все вел неспешно, не особо вникая в суть того или иного вопроса. А значит, решили сибиряки, каких-либо крупных перемен, последующих с его стороны, им можно не опасаться.

С директором гимназии бароном Эйбеном у него установились самые приятельские отношения, а потому тобольские учителя приуныли, уже не надеясь на скорую отставку барона. А по поводу нового губернатора они грустно шутили:

– Знаете, почему у него чин тайного советника?

И когда были высказаны различные предположения следовал ответ:

– Да потому, как для всех тайна, за какие такие заслуги ему этот чин даден.

Со сменой губернатора вскоре поменяли и его первого помощника – Рассказова, который тот час получил назначение на иной пост, но уже в другой губернии. Прощаясь с Менделеевым, он пообещал довести дело об отставке директора гимназии до конца и хотел привлечь к этому влиятельных людей.

Но отставка барона «по здоровью» произошла лишь через несколько лет. Какое-то время эту должность исполнял учитель Набережнин, а вскоре прибыл утвержденный советом Казанского университета новый директор. И тоже немец: Адам Иванович Арнгольдт, попавший в немилость за свою неуступчивость и твердость характера к ректору университета, старавшемуся поставить на все ключевые посты близких ему по духу людей, а вот Адам Иванович пришелся не ко двору, поскольку будущий профессор медицины требовал от ректора покупки за границей новейшего оборудования, мешая тем самым вольно распоряжаться университетскими финансами.

Тобольские учителя встретили нового директора настороженно и даже с недоверием, ожидая с его стороны установления более жесткой дисциплины и вызова им из Казани других педагогов. Однако понимал это и сам Арнгольдт и уже во время первой своей встречи с Тобольскими педагогами заявил:

– Оказавшись в Сибири волею судеб, но отнюдь не по моему личному желанию, полагаю, было бы неосмотрительно с первых шагов менять что-то в налаженной системе гимназического управления. К тому же главный наказ, полученный мною от господина попечителя, это расширение сети ныне существующих училищ по всей губернии. Вы же, надеюсь, станете моей главной поддержкой и опорой? А с каждым из вас познакомлюсь чуть позже. Пока же все свободны, но, если имеются какие вопросы, готов выслушать и ответить, пожалуйста, спрашивайте без стеснения…

Но учителя или действительно не знали, о чем спрашивать нового директора, или стеснялись спросить о чем-то для них важном, резонно полагая, что получат искренний ответ. Уже одно то, что новый директор был из немцев, наводило их на печальные размышления.

И лишь остряк Гаревский спросил полушутя:

– Господин директор, мы слышали, что будто бы вы неплохой лекарь. Так вот, нельзя ли нам прийти к вам на прием со своими хворями и болячками?

Арнгольдт слегка улыбнулся и, найдя Гаревского глазами, ответил ему:

– Если вы причисляете себя к женскому полу, милости прошу, поскольку практикую медицинское направление, называемое акушерством. Могу даже роды принять, коль есть в том необходимость.

Оглушительный смех сотряс стены директорского кабинета, а Семен Гаревский, покраснев, словно вареный рак, выскочил вон, не потрудившись закрыть за собой дверь. Когда смех стих, то неожиданно задал вопрос Менделеев:

– Мне интересно, будут ли науки, что вы преподавали ранее, привнесены в нашу гимназию? И еще, разрешите спросить: могли бы вы принять для к консультации мою супругу?

В ответ Арнгольдт улыбнулся и сдержанно ответил:

– Давайте не будем спешить, вот обустроюсь, приму дела, тогда и видно будет. А насчет вашей супруги, если в том имеется срочная необходимость, отказать в консультации не имею права. Только лучше, если время не торопит, то через день другой, а то не знаю, где мои инструменты, что вместе с багажом прибыли.

Неизвестно почему, но учителя зааплодировали директору, выражая тем самым свою симпатию. Улыбнулся и он в ответ…

Весной Мария Дмитриевна родила сына, которого нарекли Виктором. Был он кудряв, с голубыми глазами и очень походил на отца. Но он не прожил и года, открыв тем самым траурный список потерь молодой семьи Менделеевых. Подозревали, что нянька, которую тут же уволили, накормила его чем попало, предварительно не проверив, и у мальчика случился понос, а потом он как-то быстро угас и, промучившись два дня, отошел в мир иной. Мария Дмитриевна еще как-то сдерживала слезы, крепилась, а вот Иван Павлович был безутешен, заперся у себя в комнате и отказывался выходить. Когда возвращались с кладбища, он сказал, ни к кому не обращаясь:

– Никогда не думал, что именно с моим ребенком может такое случиться. За что? В чем мы провинились перед богом?

Мария Дмитриевна не знала, что ему ответить, и лишь крепко сжала руку мужа, думая, сколько еще подобных испытаний им предстоит перенести. Она невольно вспомнила, что и ее родители вот так же теряли одного за другим своих детей и то, что они с братом выжили, это и есть ответ бога на вопрос Ивана Павловича: не всем, далеко не всем выпадает счастье жить на этой земле. И совсем не значит, что жизнь эта будет счастлива…

В тот же год в один из летних дней Василий Корнильев получил на руки свидетельство об окончании гимназического курса и отбыл в Москву с адресом одного из друзей их семьи. Провожая его, Менделеев напутствовал:

– Не вздумай идти в услужение к кому-то, рано или поздно пожалеешь о том. Определись на государственную службу, желательно в любой департамент, и годков эдак через пять, а то и десять станешь уважаемым человеком в чинах.

– Легко сказать, – вздохнул Василий, – но не станем загадывать, тут как повезет.

– И вот еще что, – смущенно добавил Менделеев, – не мое это дело, но рано не женись. Присмотри невесту из хорошей семьи…

– И обязательно с приданым, – пошутил Василий.

– Есть и другие вещи поважнее приданого. Да ты это не хуже моего знаешь.

– И обязательно пиши, – добавила Мария Дмитриевна, оставившая малютку на руках кормилицы.

– А то как же, больше мне писать некому. Вы уж тут за отцом приглядывайте, не бросайте его. Он ведь как ребенок, если один останется – пропадет.

– Можешь не переживать, – заверила его сестра, – если своим домом обзаведемся, то возьмем его к себе обязательно. Так всем спокойнее будет. Бабушка совсем плоха, неизвестно сколько проживет. А на Якова с его женушкой никакой надежды.

На том и расстались, понимая, что увидеться им придется не скоро.

После рождения сына Мария Дмитриевна перестала посещать вместе с мужем собрание у полицмейстера. Да и Иван Павлович заглядывал туда изредка, и то лишь для того, чтобы сыграть партию в шахматы. Карты он не любил, помня отцовские наставления никогда к ним не прикасаться. На собраниях у Ольховского последнее время велись разговоры о том, будет ли война с французами. Одни не верили, что Наполеон решится на это, но военные в один голос утверждали, что войны никак не избежать, тем более, что из Омска и других сибирских городов на запад все лето шли военные полки. Поговаривали, что и тоболякам могут в любой момент отдать приказ к выступлению. Ждали подорожания продуктов и недвижимости.

Менделеев слушал эти разговоры и думал, что ему рано или поздно следует подумать о собственном доме и сделать это надо как можно скорее. Житье в учительском доме оказалось не так-то просто. Правда, Мария Дмитриевна пока молча сносила все неудобства, понимая, что жалованья мужа не хватит на исполнение их мечты, о которой они предпочитали молчать, но от этого исчезнуть сама собой она просто не могла.

Во время одной из встреч с Рассказовым Иван Павлович как-то спросил у него совета. Тот обещал подумать, а в другой раз посоветовал ему обратиться в Приказ общественного призрения, через который шло финансирование гимназии. Менделеев сообщил о том жене и увидел, как ее глаза засветились надеждой, и она, не сказав ни слова, горячо чмокнула его в щеку. Это окончательно убедило его в необходимости получения ссуды. Другого пути не было.

Но оказалось, что для получения денег требовался залог в виде ценных вещей. Он написал на родину отцу, и тот вскоре прислал ему наперстный золотой крест, хранившийся в их семье с незапамятных пор. Иван Павлович поинтересовался у местного ювелира его ценой, и тот, положив крест на весы, взвесил его, проверил чистоту пробы, после чего долго шевелил губами, производя подсчеты. И наконец, назвал примерную цену. Однако даже на покупку небольшого домика тех денег было недостаточно.

Когда он сообщил об этом жене, та выслушала его молча и спросила:

– А если мы все же соберем нужную сумму, то когда сможем вернуть?

– Трудно сказать. Скоро мне обещали чин титулярного советника, это хоть небольшая, но все же прибавка к жалованью. Возьму дополнительные уроки, тем более директор уже не раз говорил мне об этом. Будем возвращать деньги постепенно, может, через год-другой сможем вернуть долг.

– Хорошо, мне тоже надоело казенное жилье, хочется обзавестись своим и чувствовать себя хозяйкой. Что бы ты сказал, если мы заложим мое приданое?

– Да я как-то забыл о нем, – ответил он.

– Зато я помню…

С этими словами Мария Дмитриевна открыла кованый сундук, переложила лежащие сверху вещи и достала с самого дна резную деревянную коробку, что Менделееву вручили в день ее помолвки. Но тогда он как-то постеснялся открыть ту коробку и узнать, что находится внутри, а потом за всеми хлопотами попросту забыл о ней.

Маша достала из специального отсека, находящегося внутри сундука, небольшой ключик и открыла коробку. Раздался мелодичный звон, крышка распахнулась, и солнечные лучи, пробивавшиеся через окно, высветили золотую табакерку, на крышке которой была нанесена мастером насечка в виде головы льва.

Иван Павлович осторожно взял ее в руки, подержал и спросил:

– Откуда это чудо?

– Бабушка говорила, будто когда-то мой дед привез ее из Китая. Он не курил, но, когда был в хорошем настроении, клал в нос щепотку табака и громко чихал. – И она со смехом показала, как он это делал. А потом добавила:

– Но это еще не все. Вот действительно ценная вещь. – И с этими словами достала из той же шкатулки нитку жемчуга и примерила ее себе на шею.

– Как тебе она к лицу! – воскликнул Иван Павлович. – Почему ты никогда не надевала его?

– И куда я в нем? На кухню? Или в дом твоего полицмейстера?

– Хотя бы так…

– Не хочу. Вот когда будем жить в Москве или Петербурге, то надену в оперу или на бал. А так – не вижу причины.

– Смотри сама, – согласился Иван Павлович, – ты и без украшений чудно выглядишь.

– Да я и не сомневалась. Другой такой нет, – отшутилась она, а потом серьезным тоном спросила: – Как думаешь, хватит нам на свой дом?

– Понесу в приказ, а там – что оценщики решат. Но, думаю, дворец нам не нужен, а на хороший дом вполне должно хватить. Надо только пораспрашивать у сведущих людей.

– Точно. Попрошу своих подруг узнать, должны помочь. Может, твой полицмейстер знает что.

– Хорошо, при случае поинтересуюсь. Вдруг кто из города уезжает или новое жилье построил?

– Надо молебен заказать Николаю Угоднику, он обязательно поможет, – предложила Мария Дмитриевна.

В Приказе общественного призрения принесенные Иваном Павловичем вещи оценили в четыреста с лишним рублей и спросили, будет ли он их сразу получать или чуть погодя. Он подумал и ответил, что не рискует хранить такие деньги дома, а потому вначале узнает, где можно приобрести необходимый им дом, а потом уже получит деньги. Оценщики выдали ему расписку о получении в залог принесенных им вещей. На поиски дома ушел не один месяц. Тем более что в Тобольск пришло известие о начале войны с Наполеоном и цены на продукты резко возросли, но, что удивительно, недвижимость оставалась пока еще в той же цене, и если бы не случившийся пожар в доме Корнильевых, то возможно их поиски продолжались и дальше.

Глава двадцать первая

…В одну из летних ночей пожар, случившийся в доме Корнильевых, начался с конюшен, где летом ночевал взятый не так давно на службу сердобольным Василием Дмитриевичем тот самый воришка Карась. Позже выяснилось, что он повздорил с надзиравшим за ним дядькой Кондратием и пообещал ему всяческие беды за незначительные придирки к его работе. Впрочем, сам Кондратий оправдывался, говорил, будто тот дрых целыми днями на сеновале, ночами пропадал неизвестно где, а вставал лишь, когда звали к обеду. Видя это, он постращал Карася неминуемой поркой и тем, что выгонит его на все четыре стороны, благо что Василий Дмитриевич не так давно из города уехал. Вот после этого конюшни и загорелись, а Карась исчез неизвестно куда.

Пока выпускали лошадей, которые, почуяв запах дыма, начали тревожно ржать, бить копытами в двери, чем и перебудили сторожей. Огонь быстро охватил крышу конюшен, вспыхнуло сено, а оттуда уже перекинулся на стоящие рядом амбары и уличную кухоньку. Дворня повыскакивала кто в чем был в нижнем белье, бабы лишь выли в голос, а мужики стояли в середине двора, бестолково размахивая руками, уставившись на бушующие вверху языки пламени. Но когда обуглившаяся головешка залетела на крыльцо господского дома, некоторые из них опомнились, подхватили ведра и кинулись к нижней речке, где торопливо зачерпывали воду, толкая друг друга, бежали босиком обратно, накалывая ступни, лили куда придется, а потому огонь разгорался все шибче, грозя перекинуться и на соседские дома.

Наконец Кондрат, имеющий, видимо, хоть какой-то опыт в обуздании огненной стихии, где криками, а где затрещинами поставил всех в цепочку, и ведра стали передавать одно за другим, а сам он щедро поливал ближайшую к сараю сторону хозяйского дома.

Под несмолкающий звон привязанного на сошках поверх телеги пожарного колокола и с бочкой, наполненной водой, примчалась команда городских огнеборцев в медных касках на головах, на блестящей поверхности которых играли зловещие языки пламени, в руках они держали ломы и крючья, которыми где с матерками, а то и шуточками, накинувшись на обуглившийся остов конюшни, принялись раскатывать бревна по двору, прижимать к земле, тушить, не жалея привезенной воды, а угли топтать сапогами на двойной толстой подошве, вдавливая их как можно глубже в землю.

Первой выскочила на крыльцо, дико озираясь по сторонам, Агриппина Степановна. Лицо у нее было перекошено от страха, рот открыт, но при этом она не могла издать ни звука, будто до конца не осознавала, что происходит вокруг. За ней вышел в накинутом на плечи халате, оторванный рукав которого был на скорую руку пришит в двух или трех местах и грозился отпасть в любой момент, доставив тем самым хозяину массу неприятностей.

Яков испуганно озирался по сторонам, ища глазами кого-то, пока не увидел, что слуги ведут под руки его мать Марфу Ивановну. У нее неожиданно отказали ноги, которые и раньше ее плохо слушались, пропала речь, и стоять она не могла, потому следом принесли старое кресло, в котором она любила всегда сидеть у стола, и поставили его возле самых ворот, подальше от огня, куда усадили и саму главу семейства. Долго не могли найти Дмитрия Васильевича, который, как оказалось, закрылся в библиотеке и не желал оттуда выходить. Пришлось взламывать дверь и чуть ни силком выводить его из дома. Вспомнили о старинной иконе в серебряном окладе, и едва успели ее вынести во двор, как огонь, несмотря на все усилия дворни и пожарных, перекинулся с крыши, пробежав по чердаку внутрь дома, где тут же затрещала старинная мебель, словно оплакивая свою кончину; начала громко лопаться дорогая фарфоровая посуда, выстреливая разноцветными осколками через окна во двор. Люди, побросав ведра, отскочили подальше, прикрывая руками лица от огня и летевших на них искр.

В учительском доме, когда среди ночи послышался звон пожарного колокола, в испуге проснулась Паша, хорошо помнившая, как у них в деревне когда-то в пору ее детства разом сгорело до десятка домов. Она разбудила Марию Дмитриевну, указывая рукой на отсвет огня в одном из окон. Та почему-то сразу подумала о родительском доме, словно давно ждала этого и попыталась рассмотреть через окно, далеко ли от них где-то бушует пожар. Треск и шум от лопающихся на огне бревен долетал и до учительского дома, вселяя тревогу во всех его обитателей.

Следом проснулся и Иван Павлович, быстро оделся, кинул взгляд на детскую кроватку, где мирно спала, чуть посапывая, их трехлетняя дочь, а потом, не говоря ни слова, он легко определил, где находится очаг пожара, и решил подойти поближе к нему, чтоб определить, докатится ли огненная стихия до гимназических построек.

Не предупредив жену, он пошел по улице, опережая толпы зевак, обычно спешащих поглазеть на чужую беду. Так уж устроен человек: ему всегда не хватает собственных горестей и потерь, и он, словно желая пополнить их, трепетно взирает на соседа, лишившегося в одночасье всего нажитого и обретенного за долгие годы упорного труда. Вряд ли среди них можно найти хоть одного злопыхателя, радующегося случившемуся, но при том не скрывающего свое любопытство, когда большинство рядовых людей спешит на пожар или к месту казни преступника, словно какая-то колдовская сила гонит их туда. А может, это обычное сострадание, когда каждый из нас тянется к упавшему человеку, чтоб помочь ему подняться, стряхнуть грязь с одежды и проводить до дома. Не они ль первыми жертвуют последним в помощь погорельцам, даже не будучи близкими им людьми?

Но Менделеев почему-то с раздражением смотрел на стекающихся отовсюду зевак, будто бы лишь он один имел право быть участником происходящего, а в присутствии других видел лишь праздное любопытство бездельников.

Уже почти добравшись до Богоявленской церкви, он почувствовал, как вдруг у него кольнуло в груди, и понял, что горит дом родителей его жены, и первая мысль, пришедшая ему в голову, была о том, как она воспримет это известие, не разволнуется ли, не сляжет ли с нервным припадком, как когда-то нечто подобное случилось с ее отцом, на долгие годы, а, скорее всего, навсегда потерявшего память и представление о происходящем.

Сперва он ускорил шаг, а потом и совсем побежал, расталкивая идущих туда же одетых впопыхах, как попало людей, и вскоре влетел во двор корнильевского дома, где тут же наткнулся на сидевшую в кресле Марфу Ивановну и стоящих вокруг нее членов семьи. Возле кресла он увидел стоящую на какой-то дощечке и чуть поблескивающую серебром икону, с которой скорбно взирал на происходящее лик Богородицы. От некогда величественного здания остался лишь обугленный сруб, и пламя каким-то чудом не перекинулось на соседние дома.

– Удалось ли что-нибудь спасти? – спросил он у Марфы Ивановны, но она словно не услышала его и продолжала молчать, не вымолвив в ответ ни слова. Он поглядел более внимательно на старую женщину и увидел, что рот ее полуоткрыт в немом крике, а по щекам безостановочно текут слезы, которые она даже не пыталась сдерживать.

– Что с ней? – спросил он у Якова, не надеясь получить ответ от Дмитрия Васильевича, продолжавшего находиться в прострации и улыбаться чему-то своему.

– Не знаю, я не лекарь, – с неохотой ответил тот. – Как из дома ее вывели, посадили тут, так и молчит и не встает даже.

– Видимо, у нее удар, – предположил Менделеев.

– А вы, выходит, у нас еще теперь и доктор, – ехидно вставила слово Агриппина Степановна. – Может, пустите нас, убогих, к себе пожить какое-то время, а то больше нам и деваться некуда, – продолжила она наигранно-жалостливым тоном.

– Прекрати, – одернул ее Яков, – поедем в Аремзяны, там у нас дом пустой стоит.

– Пока еще не сгорел? А может, мужики ваши и его сожгли? Я-то знаю, как они вас любят. Прям-таки обожают…

В это время во двор вбежала Мария Дмитриевна с плохо завязанным платком на голове, в домашних тапочках, с глазами, полными слез, и сразу кинулась к отцу, обняла его, принялась целовать, повторяя:

– Папенька, дорогой, жив. Хвала Богородице. Я так испугалась, узнав про пожар, ты себе и не представляешь…

Он все так же улыбался ей в ответ и лишь произнес вполголоса:

– Машуня… – Потом помолчал и добавил: – Моя Машуня, спаси тебя господи.

Потом она подошла к Марфе Ивановне и попыталась с ней заговорить, но также безрезультатно. Глянула на мужа, но он лишь развел руками, сказал:

– У нее, вероятно, удар, и вряд ли она от него быстро оправится.

Посовещавшись, они решили определить до утра Марфу Ивановну в ближайшую богадельню, находящуюся возле Богоявленского храма, которую много лет содержали Машины предки. Двое дворовых подхватили, продев по низу вожжи, кресло с больной и, покряхтывая, понесли ее туда в сопровождении невесть откуда взявшейся монахини.

Для Якова и Агриппины нашли в глубине двора старую коляску, привели пойманных лошадей, с трудом запрягли напуганных животных и поручили кучеру Степану с утра пораньше отвезти их в Аремзяны. А Дмитрия Васильевича, взяв под руки, повели в учительский дом. Дворне велели не разбредаться по городу, оставаться во дворе. Пока для них не подыщут новое жилье.

Уже под утро к Менделеевым подъехал Машин дед по матери Петр Шевылин и сообщил, что узнал, будто бы рядом с ним в приходе храма Апостола Андрея продается дом со службами, и предложил Ивану Павловичу съездить взглянуть на него. Тот, отказавшись от завтрака, сразу уехал. А когда вернулся обратно, то Маша, утирая слезы, сообщила, что этой ночью, находясь на руках у сестер-монахинь, ее бабушка скончалась.

– Ну вот, как же так, – растерялся Иван Павлович, – а я было хотел ее в новый дом перевезти. Думаю, он и тебе по нраву придется. Что же теперь делать?

– Надо похоронами заниматься, – ответила супруга, – где-то денег занять, а те, что на дом откладывали, трогать не будем.

– Да, конечно, – согласился Иван Павлович, – их еще получить надо и все бумаги оформить.

На их разговор обернулся стоящий у окна Дмитрий Васильевич и чуть не шепотом проговорил:

– Хорошо тут у вас и на душе спокойно…

Глава двадцать вторая

…Отпевали Марфу Ивановну все в той же Богоявленской церкви, где над ней читали по очереди псалтырь и каноны приглашенные по этому случаю семинаристы. Владыка разрешил захоронить ее в ограде той же церкви, где покоились многие почетные прихожане, на чьи пожертвования обычно вели ремонт храма, приобретали церковное облачение и все, что потребно для церковной службы. К началу панихиды вся церковь была заполнена народом, большинство из которых были людьми купеческого звания, хорошо знавшие и мужа покойной, и ее саму, много лет занимавшуюся ведением дел после его смерти. Вот только забыли сообщить о похоронах ее сыну Якову, а когда спохватились, было уже поздно. Но все равно послали верхового, чтоб тот предупредил его о печальном событии.

Дмитрий Васильевич, стоявший во время службы возле самого гроба, внешне оставался спокойным, и, глядя на его лицо, нельзя было понять, насколько верно он воспринимает происходящее. Когда звучали слова известных ему молитв, то он подхватывал их и повторял вслед за священником, крестился, клал поклоны, совсем не отвлекаясь на стоявших поблизости людей. Казалось, что его и вовсе здесь не было, а он наблюдал за происходящим откуда-то издалека, оставаясь безучастным и как бы внутренне отрешенным от всего мира. Но когда гроб вынесли из храма и опустили возле свежевыкопанной могилы, а дюжие мужики опустили крышку и уже хотели забивать приготовленные гвозди, он вдруг пронзительно закричал и грудью кинулся на пошатнувшийся гроб, чуть не упавший от его порыва, обхватил руками и запричитал:

– Не дам! Не надо! Это моя маменька! Зачем вы так с ней?

Могильщики, не ожидавшие ничего подобного, вопросительно глянули на священника, стоявшего рядом, но он лишь отрицательно покачал головой, как бы поясняя тем самым, чтоб того не трогали, а дали вволю выплакаться. Потом наклонился к Дмитрию Васильевичу, положил ему руку на плечо и громко произнес: – Да упокоится раба божья Марфа.

Иван Павлович обернулся к присутствующим на похоронах учителям, незаметно подал им знак, и те бережно подхватили его тестя под руки, подняли и отвели чуть в сторону, давая возможность могильщикам продолжить их скорбную работу.

На счастье, Дмитрий Васильевич не обратил внимания на находящиеся рядом могилы его отца, а чуть дальше и жены, умершей после последних родов, и нескольких их деток, не проживших и года.

Видно, его сознание сделало лишь слабую попытку вернуться обратно, но, словно напуганная пташка, увидев всю неприглядность и опасность царящей вокруг реальности, торопливо юркнуло обратно в темень небытия, где было гораздо спокойнее и ничто не могло потревожить грубым внешним вмешательством. И он постепенно успокоился, стал все так же тихо и радостно, по-детски улыбаться…

…Вновь купленный Менделеевыми дом на улице Мокрой оказался не таким и новым. При беглом осмотре обнаружились провисшие потолочные балки, кривой пол с хлопающими при ходьбе половицами, перекошенные двери и еще много чего любопытного. Зато в нем были три здоровущие печи, впрочем требующие срочной чистки, а главное – запас дров на всю предстоящую зиму. Но самым важным Иван Павлович считал различные дворовые службы, где пусть с трудом, но разместилась вся дворня, переведенная сюда из сгоревшей корнильевской усадьбы. Они чуть не на другой день принялись за ремонт и подновление теперь уже нового господского дома.

Улица Мокрая с незапамятных времен известна стоявшей на небольшой возвышенности, насыпанной трудом первых поселенцев из числа сибирских казаков белобокой Андреевской церковью. Сама же улица не зря получила свое название, поскольку пролегла вдоль пологого мыска, лежащего эдаким выброшенным из могучей пасти языком доселе невиданного людьми допотопного животного. С двух сторон вокруг этой тихой улочки протекали окруженные камышами и осокой речки, где весной гнездились утки, а ближе к Иртышу в самом их устье водились громадные щуки, которых местные мальчишки ловили на петли из конского волоса, и не у каждого хватало сил вытащить в одиночку свою добычу на берег. Правда, весной едва ль не каждый год ближнюю к реке часть нижнего города затапливало почти до середины лета.

Жителям приходилось спускать на воду заранее просмоленные лодки, на которых они выбирались в город, а если кто зазевался и не отогнал пастись скотину на возвышенность, то приходилось перевозить испуганно мычащих коров все на тех же лодках.

Мария Дмитриевна любовно называла эту улицу Мокренькой, а весь полуостровной околоток – Сибирской Венецией.

Иван Павлович, как и хотел, набрал в два раза больше занятий и домой являлся лишь поздно вечером. Перед Рождеством ему сообщили о присвоении титулярного советника и вместе с тем передали конверт за подписью попечителя Казанского учебного округа. Ощущая дрожь в руках, Менделеев распечатал конверт прямо в коридоре, не дойдя до учительской. Текст письма гласил: «Вам предлагается от имени господина попечителя Казанского учебного округа Его Превосходительства Михаила Александровича Салтыкова и Совета императорского Казанского университета «во уважении отличного усердия к службе», занять при Казанской гимназии должность учителя логики и нравоучения».

Менделееву и раньше приходилось слышать много хорошего о графе Михаиле Александровиче Салтыкове, который не только был тайным советником, сенатором и камергером императорского двора, но и поддерживал дружеские отношения со многими российскими литераторами, а с одним из них – Антоном Дельвигом – даже породнился, выдав за него свою дочь. И, сейчас получив это письмо за его подписью, он пришел в крайнее возбуждение, а потому, когда вошел с письмом в руках в учительскую, то первым, кто обратил внимание на его радостное лицо, был вездесущий Гаревский, подошедший к нему со словами:

– Редко удается видеть вас, Иван Павлович, в столь радостном настроении. Как вижу, вы получили письмо, неужто произвели сразу в действительные статские? Или только обещают? Своим усердием вы вполне того заслужили. Поэтому я бы не удивился, узнав о том.

– Прочтите сами, – ответил Иван Павлович и подал ему письмо.

– Да, готов порадоваться за друга, – произнес тот, бегло прочтя письмо от попечителя. – Но, позвольте поинтересоваться, знаете ли вы, каково жалованье тамошнего учителя?

– Откуда же мне знать? – с удивлением отвечал Менделеев. – Наверно, такое же, что и здесь.

– А вот смею вас огорчить, почти в два раза ниже. А если учесть, что вы сейчас получаете почти два оклада – делайте выводы сами. К тому же, насколько мне известно, у вас некая сумма, взятая в долг? Все правильно?

– Верно, – кивнул Менделеев.

– И что вы решите? Окажетесь нищим, зато в Казани? Но вот мне думается, тамошняя долговая тюрьма ничем не отличается от здешней. Здесь хотя бы у вас есть друзья, родственники, которые вас в беде не оставят. Почему бы вам не попросить у меня взаймы? Много не обещаю, сие не от меня, а от моего папеньки зависит. По мне так лучше, если вы станете моим должником, чем отче проиграет эти денежки в карты или просто прокутит.

– Как-то я не думал об этом…

– Зря. Не мешало бы вам при вашем положении начать заниматься и этим родом деятельности. Авось-то когда и пригодится.

– Спасибо за совет, – насупился Менделеев, – а все же скажите, сколько я мог бы у вас попросить в долг, – с трудом произнес он это слово.

– Скажем так, рубликов сто пятьдесят – двести. А там как почта обернется.

– Буду очень признателен, – выдохнул Иван Павлович, стараясь побыстрее закончить тяжелый для него разговор.

– А знаете, я всегда рад помочь ближнему. Ведь именно так сказано в столь любимом вами Законе Божьем?

В ответ Менделеев лишь махнул рукой, не желая начинать очередной спор о вере с человеком, протянувшим ему руку помощи.

Вечером он обо всем рассказал Марии Дмитриевне, и та в ответ долго молчала, а потом прошла в детскую комнату и вернулась со шкатулкой, куда она обычно помещала жалованье мужа, а затем достала оттуда стопку ассигнаций.

– Что это? Откуда? – удивился он.

– Заняла у деда Петра и одного дальнего родственника. Собственно говоря, не заняла, а они сами мне предложили их сразу после пожара.

– И сколько здесь?

– Ровно двести рублей.

– Значит, если Гаревский не обманет и отец вышлет ему такую же сумму, мы сможем забрать из заклада наши вещи? Даже не верится…

Мария Дмитриевна ничего ему не ответила и лишь тяжело вздохнула, а потом спросила:

– Ты точно решил отказаться от перевода в Казань?

– Да, – не задумываясь ответил Иван Павлович. – Гаревский абсолютно прав. Не имеет смысла все бросать ради переезда в другой город на таких условиях. Мне кажется, рано или поздно будет и другое предложение, от которого я уже не смогу отказаться. Как ты думаешь?

– Это совсем не важно, как я думаю. Мне будет везде хорошо, если ты всегда будешь таким добрым и заботливым.

И действительно, прошло несколько лет, как Ивану Павловичу Менделееву было предложено занять пост директора Народных училищ в городе Тамбове…

Часть вторая

Конец прекрасной эпохи…

Она встает еще ночью и раздает пищу в доме своем и урочное служанкам своим. Задумает она о поле, и приобретает его; от плодов рук своих насаждает виноградник. Препоясывает силою чресла свои и укрепляет мышцы свои.

Притч. 31: 15–17

Глава первая

…В Тобольск вместе со всем, ставшим многочисленным семейством Ивану Павловичу Менделееву пришлось вернуться через десять лет директорства: первоначально в Тамбове, а потом по личному приглашению господина попечителя Михаила Леонтьевича Магницкого и в Саратове. И возвращение это случилось не по его воле, а благодаря хлопотам Марии Дмитриевны, списавшейся с нужными людьми в Тобольске, которые и сумели уговорить местного директора гимназии Протопопова поехать на ту же должность в Пензу уступив директорское кресло ее мужу.

И следует сказать, возвращался Иван Павлович, сломленный духовно, лишившийся прежних надежд и мечтаний. А как все хорошо начиналось… В Тамбове он убедил губернатора в необходимости открытия уездных училищ и гимназии в самом городе, которая, впрочем, была открыта уже после его перевода в Саратов…

В памяти всплывали строки из письма попечителя Магницкого: «Милостивый государь мой, Иван Павлович, предлагаю занять вам место директора Саратовских училищ, поскольку место сие остается пока еще никем не занятым, хотя искателей было много». Далее перечислялись все его, Менделеева, хорошие качества, отмеченные попечителем, и заканчивалось: «Ваш покорный слуга Л. Магницкий. 27 марта 1823 года. Санкт-Петербург».

А что оказалось на деле? Попечитель вскоре проявил свой норов и придрался в непочтении к его высокой особе. Из-за чего, спрашивается? Да из-за пустяка: некто Лажечников, как оказалось, известный писатель, взял из Саратовской библиотеки несколько книг, а заплатить за них не счел нужным. Вот и написал ему о том Иван Павлович, мол, сударь, нехорошо так поступать, извольте прислать денежки за взятые книги.

А тот ни книг, ни денег не вернул, а вместо этого накропал кляузу самому попечителю. Тот вмиг позабыл о своих ласковых словах и обещаниях, прислал на директорскую должность немца Фукса, чем-то ему польстившего. Фамилия сама за себя говорит, одним словом – лиса. Разве мог Иван Павлович ослушаться начальственного решения и не уступить тому свою должность? В том-то и оно, что нет, не посмел. И стал тот Фукс полновластным хозяином при прежнем, пока еще не уволенном директоре Менделееве. Ждали проверку. Сперва приехал уже знакомый Ивану Павловичу по Тобольску профессор Эрдман, что когда-то отметил его заслуги во время тобольской ревизии. Он выслушал и того и другого, обо всем доложил Ученому Совету в Казань. А потом как снег на голову и сам попечитель Магницкий заявился. Если уж он предлагал императору разрушить Казанский университет и камня на камне от него не оставить, то что говорить про Саратов?! Придирался ко всему, к чему можно было придраться. И тоже уехал.

Два года Иван Павлович вместе с семьей ждал решения своей участи в полном неведении и, что греха таить, начал тихонько попивать, чтоб совсем с ума не сойти, оказавшись в безвестности.

Умер один император, на его место заступил другой. Случился знаменитый бунт офицеров на Сенатской площади. А Менделеевы все ждали, пока директорскую отставку одобрит Казанский совет, а затем новый министр, а тем временем и сам Магницкий лишился места, и благо, что нашлось свободное кресло на директорскую должность в Тобольск, куда они теперь и ехали.

Правда, если из Тобольска их семья уезжала с тремя дочерями, то теперь они возвращались уже впятером. И еще сын Иван. Но больно сжималось сердце, когда Иван Павлович вспоминал о смерти старшей – Марии, похороненной в Саратове. И двоих сыновей, чьи могилки остались в Тобольске. Но такова жизнь, и ничегошеньки с этим не поделаешь. Значит, на то воля божья, призвавшего их к себе, не успевших пожить, порадовать родителей, самим насладиться тем, что дано всем и каждому.

И еще он наконец получил дворянство. Был приписан к Саратовскому Благородному собранию. Раньше об этом Иван Павлович мог только мечтать.

А что же дальше? Рано или поздно служба закончится, а там и пенсия. Но силы у него пока есть. Вот бы найти какое место поближе к родной Твери, может быть, даже в Петербурге. Сейчас новый император, может, что изменится и ему предложат продолжать службу в министерстве или в каком департаменте. Тобольское директорство – это тупик, и обратного хода уже не будет. Да и не молод он уже, скоро пятьдесят годков стукнет. Ждать в таком возрасте повышения в чине можно лишь перед отставкой. Неужели на этом все? А как быть с дочерьми? Им нужно будет женихов приискать, а значит, и приданое. От этих мыслей голова шла кругом. Но он муж и отец, а потому не имеет права показать, что устал, сломлен и не видит никаких перспектив. Уж так повелось. Он должен быть сильным, хотя бы ради детей…

…Тобольск мало в чем изменился за десятилетнее их отсутствие: все те же давно не подновляемые купола церквей, ряды разнородных обывательских домов, мычание коров, запертых на ночь в стайках, разноголосая петушиная перекличка, будто то был не губернский город, а обычное село или какая-нибудь забытая богом деревенька.

На перекрестках стояли возле своих полосатых будок неизменные усатые городовые, с подобострастием отдающие честь проходящим мимо военным; по обочинам, позвякивая кандалами, неспешно тащилась вереница каторжников, угрюмо поглядывающих по сторонам и заученно втягивающих головы в полосатых шапках в поднятые высоко вверх плечи. Сердобольные тетки, закутанные в теплые платки, тяжело вздыхали, провожая горемык взглядами, полными тоски и печали, а иные успевали сунуть им в руки, несмотря на грозные окрики конвойных, припасенные заранее пироги или шаньги. Злобно лаяли на всех проходящих мимо из дворов цепные псы, желающие тоже показать себя и получить за то лишний кусок от хозяина. Понуро стояли возле церковных ворот одноногие калеки с кружками для подаяний; торопливо семенил на службу тощий дьячок с козлиной бородкой, кивая на ходу кланяющимся прихожанам.

И над всей этой людской круговертью в небе неспешно проплывали стаи воронья в сторону базарной площади в поисках легкой добычи. Каждый был занят своим делом, и никто не обратил внимания на появление в городе многочисленного семейства нового директора гимназии. И только пожилые гимназические учителя, пережившие уже не одну подобную смену руководства, без особой охоты делились меж собой впечатлениями на этот счет, сидя за чаем после окончания занятий. Один из них с седыми бакенбардами и бритым подбородком, время от времени покашливая и со значением, рассказывал:

– Служили мы с Иваном Павловичем… Помнится, он с тогдашним директором все ужиться не мог, нас, молодых, подбивал скинуть того и нового поставить.

– Никак себя в директора метил? – продолжая смотреть куда-то вверх, спросил учитель словесности, позевывая чуть ли не после каждого слова.

– А то кого же еще? – отвечал ему собеседник. – У нас же ведь как заведено: ежели кого хаешь, считай, себя хвалишь.

Учитель словесности ответил не сразу, а сперва взял со стола длинными худыми пальцами баранку, сломал ее пополам, потом еще раз, отломил кусочек, положил себе в рот, прожевал, глотнул чая и лишь после этого согласился:

– Все горлопаны одинаково устроены, без собственной выгоды слова лишнего не скажут. Чего ж его старый тот директор от должности не отстранил да и не отправил куда-нибудь от греха подальше? Власть, она ведь в его руках. Или убоялся чего?

– Разное болтали, – чуть подумав, ответил старый учитель, – будто бы среди городского начальства у него покровительство было. Иные говорили, что даже в Казани сам попечитель благоволил ему тогда. Я вам больше скажу: умел господин Менделеев полезные знакомства завязывать. Был слух, что и в столице его многие важные господа знали. А там поди разберись, где врут, где правду говорят.

Эти слова вывели учителя словесности из сонного состояния, и он недоверчиво спросил:

– Неужто такому важному человеку не нашлось иного места, окромя как в нашем городе? Мог бы и в Казань или еще куда перебраться…

– Может быть, был бы он один, так бы и сделал. Но он как женился, жена его начала рожать едва ли не каждый год. И сейчас у них, надо полагать, орава детишек, словно у цыган в таборе – мал-мала меньше. И потом вот еще, о чем мне доподлинно известно: фабрика тут у жены его стекольная, уже сто лет как посуду там делают. Крестьяне приписные. Никак не бросишь такое хозяйство и с собой не заберешь.

– Да-а-а, видать, тот еще хват этот Менделеев, – согласился учитель словесности. Не знаю, чего и ждать от такого. Как бы иное место подыскивать не пришлось.

– Так вы, значит, самого главного не знаете, – успокоил его собеседник, – пообломали рога нашему директору в Саратове. Едва под суд не попал. Наш Протопопов отчего, думаете, уехал отсюда? Да за хороший куш его, видать, уговорили в Пензу ехать, а Менделеев вот на его место извольте жаловать. Это из Саратова-то, с Волги да в нашу глушь. Мыслимо ли?

– Чего ж у него там вышло, коль дело до суда дошло?

– Помните, был такой у нас попечитель Магницкий?

– Как не помнить. Строгий человек был, говорят. Чуть Казанский университет не разогнал, старался камня на камне от него не оставить. Только новый наш император Николай Павлович, долгие ему лета, – набожно перекрестился тот, – самого Магницкого от должности и отрешил и судить будто бы велел.

– Так-то когда случилось?

– Недавно совсем, а до того они с Менделеевым общего языка не нашли…

– И отчего, скажите на милость?

– Откуда же мне о том знать, чего они не поделили?

– И не поверите, мне один знакомый писал, будто бы господин попечитель глаз положил на супругу Менделеева. Дело чуть до дуэли у них не дошло, сам губернатор их потом мирил.

– Это из-за той самой, у которой здесь стекольная фабрика?

– Она и есть.

– Видно, хороша собой?

– Не то слово. Помню ее: горяча, порывиста. У нас половина учителей тогда Менделееву завидовали, правда, молчали, а то зашибить мог, силушкой-то его бог не обидел.

– И плодовита, как погляжу, – хищно оскалившись, добавил словесник, облизывая языком сухие губы.

– Та еще семейка, – ничего не скажу, – вновь откашлявшись, сказал знаток всех слухов и пересудов. Только вы о том никому, а то нам с вами от нового директора жизни не будет.

– Могли бы и не говорить, – согласился словесник вставая, – премного благодарен вам за беседу.

Глава вторая

…На этот раз семейство Менделеевых разместилось в доме директора, заняв его весь полностью. Нужно было искать няню для детей, горничную, повара, а со временем и конюха для поездок супругов с визитами. Дом был хоть не большой, но вместительный, и единственное, чего недоставало, так это детских кроваток. Большой стол в гостиной словно специально кто-то готовил для их семьи. Первый раз после дороги сели за него пить чай. В центре – Иван Павлович; по правую руку от него Мария Дмитриевна с годовалой Машей на руках, а рядом с ней пятилетний Иван, неуловимо на отца похожий. В то же время такой же порывистый, не желающий уступать ни в чем старшим сестрам, как его мать, какой она себя помнила в молодости.

С левой стороны от Ивана Павловича расселись девочки. Старшая Оля, которой пошел уже четырнадцатый год от роду. По росту она почти догнала отца, была так же длиннонога и костиста. Но вот формой носа и большими распахнутыми глазами походила на мать. Зато унаследовала русые волосы с чуть заметной рыжинкой от отца.

Рядом с ней сидела черноглазая Екатерина, как две капли воды похожая на Марию Дмитриевну, если бы не ямочки на щеках и не сходившая с ее лица улыбка, как это обычно случается у людей, живущих в ожидании скорых радостных дней. В свои двенадцать лет она прочла едва ли ни всю отцовскую библиотеку, содержащую книги не только русских авторов. В Саратове она брала уроки игры на фортепиано и недурно исполняла вместе с Марией Дмитриевной куплеты из современных романсов.

А вот восьмилетняя Аполлинария, сидевшая рядом со старшей сестрой, как беззлобно подшучивали над ней, больше походила на цыганку и своими черными вьющимися волосами, и миндалевидными карими глазами, и смуглой кожей. В отличие от старших сестер она была неулыбчива и не в меру серьезна, чем порою напоминала старушку.

Зато занявшая место рядом с Полиной Лиза была схожа с ангелом, как их изображали на рождественских открытках: с голубыми глазищами и льняными волосиками. К тому же она была тихая, покладистая, почти никогда не плакала без причины и могла часами играть со своими куклами, укладывая их в кроватку или обряжая в новые платья.

Самой же Марии Дмитриевне просто не хватало ни времени, ни сил заниматься с каждым ребенком отдельно и часть забот по присмотру за младшими сестрами и братиком были возложены на Ольгу и Катю. А Иван Павлович, большую часть дня проводивший на службе или в поездках, и вовсе отстранился от воспитания детей, считая, что жизнь их рано или поздно сама всему научит. Главное, чтобы в доме царили покой и согласие, а все остальное само собой приложится.

…Не успев отдохнуть с дороги, уже на другой день Иван Павлович отправился в гимназию, где встретился с собравшимися учителями. Он удивился, что из всех, кого он знал ранее, на службе остались лишь один или два человека. А всем остальным было не более тридцати лет, причем число педагогов увеличилось почти вдвое.

Затем он прошел в директорский кабинет, войдя куда замер на пороге и с удивлением отметил, что за десять лет там ничего не изменилось: все тот же письменный стол, покрытый зеленым сукном с беспорядочными чернильными пятнами на поверхности. Бронзовая чернильница в центре стола со сломанной крышкой в виде орла, одно крыло которого было загнуто вверх, а другое смотрело вниз, словно кто-то из недругов подбил птицу во время полета. Рядом лежало на боку пресс-папье с мраморной прямоугольной пластиной, стянутой винтом, с деревянным полукруглым коньком, на котором крепилась вся в чернильных разводах промокательная бумага. Там же стояла пустая песочница с изрядно помятой и давно не чищенной крышкой; рядом в стаканчике теснилось с десяток перьев для письма и венчали убранство стола позеленевшие от времени подсвечники с огарками свечей в них.

Менделеев перевел взгляд на директорское кресло, то самое, что занимал когда-то барон Эйбен. Ему невольно вспомнилось то унижение, что он пережил с бывшим директором, вернувшись из своей первой поездки по губернии. А сколько их было потом? И в Тамбове, и в Саратове – не сосчитать. В самую ненастную пору в преддверии зимы и санного пути. Вот и сейчас, еще не придя в себя после долгого переезда вместе с семьей, он должен будет скоро вновь отправиться уже по известному маршруту.

Так и не дойдя до директорского кресла, Иван Павлович остановился и поймал себя на том, что не хочет, а точнее, не может найти в себе силы сделать шаг и опуститься в него, словно приговоренный к казни, вдруг застыл, увидев приготовленную для него виселицу. Так и это кресло казалось ему чем-то ужасным, сев в которое он лишится пусть не жизни, но свободы во всем: поступках, речах и даже мыслях. Он уже не будет принадлежать самому себе, а должен служить, как это делают по всей стране тысячи, а может быть, миллионы человек. Это крестьяне могут начинать работу, когда им это удобно, и так же заканчивать ее. Здесь ты должен вовремя прийти и уйти никак не раньше установленного срока. Ты – часть гигантской, невидимой машины, называемой государством. И пусть часть не самая важная, но при этом ты, впитав в себя мысли и сознание государственного человека, перестаешь принадлежать самому себе, а тем более родным, близким, так дорогим тебе людям. И ничего с этим ты уже поделать, а тем более изменить не можешь, поскольку давно не принадлежишь себе, едва ли не с самого своего рождения. Значит, кому-то это нужно. Но кому именно? Себе самому? Нет. Государю-императору? Но он вполне может обойтись без тебя и прочих подобных тебе людей. Тогда остается только богу? Но разве Он завещал именно так жить людям? Или это они нарушили каноны и прочие божественные принципы, сами себя загнали в ярмо, из которого уже не смогут выбраться?

Этот вопрос давно мучил Ивана Павловича, но чем больше он о нем думал, тем сильнее и явственнее в нем рождался протест против самого себя и всех окружающих. Он хотел оставаться самим собой: мужем, отцом, просто свободным человеком, но не мог, не смел, поскольку иного пути у него просто не было. И нужно было наперекор себе садиться в это протертое многими его предшественниками кресло и становиться тем, кем он должен быть в глазах всех окружающих, спрятав, загнав внутрь себя всяческие посторонние мысли и побуждения.

Простояв несколько минут, он не смог заставить себя сесть в проклятое кресло, а потому открыл дверь и кликнул сторожа Потапыча, исполнявшего, кроме того, обязанности дворника и посыльного. Никто не знал, сколько ему лет, но Менделеев помнил его еще по первым годам своей службы. И теперь тот нисколько не изменился, оставался все таким же услужливым, готовым выполнить любые поручения мужичком на подхвате, не задающим вопросы, но всегда готовым сообщить последние новости, поскольку был в курсе всего происходящего в гимназии и даже за ее пределами.

– Потапыч, – попросил его Менделеев, – не найдешь ли ты мне что иное вместо этого замшелого седалища? Что-то боязно мне сидеть на нем. Годков-то ему поболе будет, чем мне, однако…

– Неча, Иван Павлович, на себя напраслину возводить, – хитро улыбаясь ответил тот, – ты пока еще мужик в самом соку. Знаю, что говорю, – подмигнул он с улыбкой. – А что этот трон тебе не по нраву пришелся, то лишь поначалу бывает, а потом ничегошеньки, свыкнешься. Пущай он пока тут постоит, а я сыщу скамеечку какую али стульчик. С этим делом у нас, сам знаешь, небогато, но постараюсь.

С этими словами он скрылся и вскоре появился вновь, таща на плече обычную лавку, что можно встретить в любой крестьянской избе.

– Неужели ничего лучше не нашлось? – рассмеялся Менделеев. – Давненько мне на лавке сидеть не приходилось. В родительском доме, помнится, такие были. Думаю, и сейчас еще служат.

– А чего им сделается, – отозвался Потапыч, ставя лавку к окну. – На ней и прилечь можно и посадить кого рядом…

– Вот ты и садись, первым моим посетителем будешь. Табачком угостить? Закуривай, у меня с самого Саратова запас сохранился, – предложил Менделеев, протягивая тому кисет. – Да расскажи-ка мне, как вы тут жили без меня, что делали? А то, как посмотрю, из старых учителей почти никого не осталось. Ты же должен, как всегда, все знать.

– О чем шибко-то говорить? – ответил Потапыч, набивая директорским табаком свою трубочку. – Зима последняя не знаю как у вас там, а у нас вот шибко снежная была. Замаялся снег грести. Просил кого в помощники определить – и ничего, говорят, сам справишься.

Закурив, Потапыч начал рассказывать о новых учителях, о бывшем директоре, уехавшем в Пензу вместо Менделеева. А потом спросил напрямую:

– А ты вот мне скажи, Иваныч, неужто у нас в Сибири лучше, чем в других местах, коль обратно вдруг возвернулся? Мне так интересно знать…

Менделеев не ожидал от него подобного вопроса, тем более что раньше как-то сам не думал об этом, а поступал так, как подсказывала жизнь.

– Кто его знает, – чуть подумав, ответил он, – везде хорошо, где нас нет. Не мною придумано.

– Это ты верно сказал, – согласился тот. – Я вот нигде дальше Тобольска не бывал, разве что к родне в деревню, когда выберусь – и сразу обратно. Чего в чужих краях делать, ума не приложу. Одно слово – чужие мы там, а тут – свои. И весь сказ.

Так они проговорили едва ли не обо всем на свете чуть не до обеда, пока Менделеев не спохватился, что ему нужно разобрать почту, которая должна была скопиться за последнее время. Спросил об этом Потапыча, и тот, хлопнув себя ладошкой по лбу, ответил:

– Как же! Есть почта. Я уж ее никому не отдавал, узнавши, кто к нам начальником едет. Так у меня и лежит. Счас, я мигом.

Он быстро принес пачку разных конвертов, и в одном из них Иван Павлович обнаружил напоминание из Казани о том, что новому директору необходимо в ближайшее время совершить поездку по губернии и обследовать все уездные училища, о чем непременно сообщить в Казанский комитет университета.

– Ну вот, – с сожалением сообщил он, – не успел приехать, как опять велят в путь собираться.

– Да я так и понял, – согласно кивнул сторож, – вот и отправь, Иваныч, кого из молодых заместо себя. Пущай поглядят, что там деется, и тебе доложат.

– Нет, никак нельзя, – развел руками Иван Павлович, – самому надо. А то неприятностей потом не оберешься.

Уходя, он напомнил сторожу, чтоб тот не забыл налить чернил и подсыпать песка в приборы, стоящие на столе, на что тот согласно кивнул, пообещав все выполнить.

…Дома его ждали, и навстречу выскочили старшие дочери, а следом, ведомый за руку Марией Дмитриевной, в прихожую высунул голову Иван и серьезно спросил:

– Ты, батюшка, с нами жить будешь или опять уедешь?

– Откуда он знает? – удивился Иван Павлович. – Я только что из Казани предписание получил…

– Зато мы с детками, как ты ушел, о том говорили, что папенька наш наверняка сразу уедет. Вот Ванечка и запомнил.

– Горе мне с вами, лучше бы о чем другом говорили. Мне и самому эти поездки уже по ночам снятся, а без них никак.

– Ты уж поезжай, мы справимся, – со вздохом ответила ему супруга.

…Из очередной своей поездки Иван Павлович вернулся лишь к Рождеству, уставший и простуженный. Он долго болел, отлеживался дома. Приходящие к нему врачи лишь разводили руками, советовали беречься. Он кивал им в ответ, но понимал, что сделать это не в его силах.

Один из них после осмотра больного отозвал Марию Дмитриевну в сторону и сказал негромко:

– Он очень слаб, и я еще удивляюсь, как его организм выдерживает такую нагрузку. Ездить по губернии в его годы просто убийственно. Добром это не кончится, у него слабые легкие, и любая простуда может привести к летальному исходу. Подумайте, как вы останетесь с таким семейством на руках.

– Доктор, поверьте, молюсь денно и нощно и детей к тому призываю, чтоб господь даровал здоровье моему супругу. Но и вы нас поймите, он на государевой службе и по долгу своему выполняет все предписания начальства.

– Не знаю, что и сказать, – помягче отвечал доктор, накидывая на ходу шубу, – домашнее тепло и хорошее питание должны через недельку поставить его на ноги. На службу пока ни ногой, – кивнул он на прощание, торопливо засовывая поданную Марией Дмитриевной купюру в карман.

Мария Дмитриевна вернулась в спальню и подсела на кровать к мужу, поправила одеяло.

– Слышал, что доктор сказал? – спросила она, стараясь придать строгость своему голосу.

– Я и без него это знаю. Лежать, беречься, тепло одеваться. Ничего, отлежусь, а там до лета совсем чуть-чуть осталось, доживем как-нибудь. Лучше накорми меня чем-нибудь вкусненьким, – сказал он, пытаясь подняться.

– Лежи, лежи… Я сюда принесу или попрошу кого из детей, – остановила его Мария Дмитриевна.

Глава третья

Наряду с прочими поздравлениями к Рождеству она получила письмо от брата из Москвы. За эти годы Василий Дмитриевич успел дослужиться до чина коллежского асессора, подыскал себе жену – дочь капитан-командора Биллингса, совершавшего некогда плавание под началом прославленного капитана Кука. Затем капитан-командор перешел на русскую службу и неоднократно бывал в Тобольске, где и свел дружбу с дедом Марии Дмитриевны – Василием Яковлевичем Корнильевым.

Дочь капитана-командора Надежда Иосифовна к моменту замужества была круглой сиротой и жила в доме своей крестной – княгини Прозоровской. Мать жены Василия Дмитриевича Корнильева являлась родной сестрой сибирского губернатора Ивана Борисовича Пестеля. Таким образом, Василий Дмитриевич сумел породниться едва ли не с самыми известными и именитыми людьми, имевшими крепкие связи при дворе. Кроме того, он поддерживал знакомства со всеми известными литераторами из обеих столиц.

Порой, читая его письма, в которых брат обычно приводил стихи кого-то из своих друзей, Мария Дмитриевна вспоминала, как они когда-то читали стихи из журналов, находящихся в библиотеке отца. Уже тогда Василий мог читать наизусть любимого Державина, чем вызывал улыбку собравшихся гостей. И вот теперь он словно дразнил ее своими знакомствами, не раз приглашал приехать в гости. Мария Дмитриевна представила, как заявится к нему со всем семейством. Вот тогда тому точно станет не до стихов.

Но она надеялась, что, может, кто-то из детей, когда подрастет, отправится к дяде и так же, как и он, обоснуется там. Глядишь, и они с Иваном Павловичем переберутся из Тобольска в Москву.

Она тяжело вздохнула, продолжая читать письмо, и остановилась на одной фразе, которой сперва не придала значения. Василий Дмитриевич писал, что управляющий фабрикой в Аремзянах давно не присылал ему отчеты о работе фабрики, не говоря о деньгах от продажи посуды. Поэтому он просил сестру съездить в Аремзяны, встретиться с управляющим и написать ему, в чем причина длительного молчания того.

Мария Дмитриевна отложила письмо и задумалась. Ей нравились те места, где располагалась фабрика: вековые леса, стоящие с двух сторон вдоль дороги, глубокие овраги, по дну которых струились прозрачные речушки. На дорогу осенью часто вылетали глухари и тетерева, подпускавшие к себе совсем близко повозку, а потом тяжело вспархивающие на соседние деревья.

Ей тогда казалось, что они словно въезжают в сказочную страну, где живут некие древние люди, одевающиеся в звериные шкуры и питающиеся сырым мясом добытых зверей. Их дед построил на речке, протекающей вблизи фабрики, запруду и разместил на ней мельницу, где они любили бывать, и с удивлением разглядывали всего обсыпанного мукой бородатого мельника, что таскал на плечах здоровенные мешки, спускал на ночь воду через плотину, громко ругался на мужиков из соседних деревень, привозивших зерно на помол.

Там же она научилась плавать и могла подолгу не вылезать из воды, за что брат прозвал ее русалкой. Об этом узнали деревенские девки и стали дразнить ее, показывая сзади себя руками рыбий хвост. Она сердилась на них, грозилась наказать, пожаловаться старшим. Но те со смехом угощали ее лесными ягодами, кедровыми орехами, которые грызли без устали, и она забывала о своих обидах.

Сама стеклянная фабрика была основана ее предками еще в стародавние времена при правлении императрицы Елизаветы Петровны, по ее именному указу. Тогда же было разрешено купить купцам Корнильевым до ста крестьян, которые бы работали при производстве стекла. Поначалу дела шли неплохо, но после смерти первых фабричных хозяев возник спор между их братьями, кому та фабрика должна принадлежать. Работники мигом почуяли отсутствие крепкой руки, стали трудиться абы как, спустя рукава. А там умер дед Марии Дмитриевны, а ее отец и его младший брат дядя Яков из-за своих болезней призвать мужиков к порядку не могли.

Крестьяне, кем-то наученные, написали жалобу на имя императора, и фабрику чуть не отобрали. И лишь после смерти Якова, живя вместе с дочерью и зятем в Саратове, Дмитрий Васильевич передал управление сыну Василию, брату Марии Дмитриевны. По этой причине тот вернулся из Москвы в Тобольск, где служил несколько лет в суде и кое-как наладил фабричные дела. А потом опять уехал обратно в Москву и теперь просил узнать, почему нет никаких сведений от управляющего.

Мария Дмитриевна вновь прочитала письмо и решила посоветоваться с мужем. Тот как раз занимался переводом одного из латинских авторов на русский язык. А потому не сразу отвлекся от своей работы.

– Что-то случилось? – спросил он удивленно, зная, что жена обычно не заходит к нему в кабинет, когда он работает. – Кто-то из детей заболел? Нужно за доктором съездить?

– Слава богу, все здоровы, – отмахнулась она, – просто нужно поговорить. Я вот письмо от брата получила…

– Ах, от Василия? Передавай ему поклон, приглашай в гости. Мы ему всегда рады, – торопливо ответил Иван Павлович.

– Хорошо, но ты послушай, тут вот какое дело. – И она изложила ему просьбу брата.

– Что ж, съезди в Аремзяны, узнай, в чем там дело, и отпиши. Заодно проветришься в дороге. А то совсем из дома не выходишь.

– Нет, не о том я. Мне и так известно, что фабричный управляющий своими делами не занимается. Мне не раз говорили, что он в городе месяцами пропадает, за рабочими не смотрит. Зачем ему там жить? Тут семья и все такое. А Василий ему по договору исправно высылает деньги, хотя, как понимаю, от фабрики он имеет одни убытки.

– Так пусть он уволит этого управляющего, а найдет кого другого, кто бы вел дело исправно. Не вижу особых причин для расстройства…

– О чем ты говоришь, кого он может найти в Тобольске, живя в Москве?

– У него наверняка тут есть доверенные лица…

– Ванюша, ты, как всегда, прав. Есть…

– И в чем же дело? Пусть к ним и обратиться.

– Уже, – ответила со вздохом Мария Дмитриевна.

– Что уже? – хмурясь спросил Иван Павлович. – Договаривай…

– Вот он и обратился ко мне. Неужели ты не понял?

– Нет, поясни…

– Я, как ни странно, и есть то доверенное лицо…

– Это как? Ты замужняя женщина, и уж если Василий решил привлечь тебя, то должен был сначала мне написать, сообщить обо всем, а уж там видно будет, стоит ли тебе заниматься столь щепетильным делом.

– Ты, верно, не все понял, Ванечка?

Иван Павлович начал сердиться и хлопнул рукой по столу, после чего сказал, едва сдерживая гнев:

– Давай-ка договаривай, что за игры.

– Хорошо. Давай начистоту.

Мария Дмитриевна села в кресло, стоящее в углу, и свет от горевшей на столе свечи едва озарял ее сосредоточенное лицо.

– Что ты скажешь, если я возьмусь управлять Аремзянской фабрикой?

Иван Павлович растерялся и даже не стал скрывать этого. Он соскочил с места, торопливо прошелся по кабинету, закурил и, остановившись напротив жены, назидательно проговорил:

– Маша, не говори глупостей, у тебя дети. Меня постоянно нет дома. Ты и здесь едва управляешься, а еще какая-то фабрика. Даже и думать не смей!

– Я так и знала, что ты заговоришь о детях. Их я могу взять с собой в деревню.

– А как же я? Кто мне будет готовить? В конце концов, белье стирать кто-то должен. Нет, так не годится. А что люди скажут? Жена сбежала в деревню! Может, у тебя кто появился? В этом вся причина? Ну, скажи, я все одно узнаю.

– Не говори глупости. Мы с тобой обвенчаны и нечего думать об этом, а то я обижусь. Но глянь на все с другой стороны…

– Это еще с какой другой? Я одно вижу: ты решила бросить меня и ищешь благовидный предлог.

Мария Дмитриевна тяжело вздохнула и тоже встала, подошла к мужу и нежно провела рукой по его лицу. Он схватил ее руку, которая пахла по-домашнему свежеиспеченной сдобой, и принялся горячо целовать.

– Вот смотри: жалованья твоего нам не хватает, едва сводим концы с концами, – продолжила она. – Дети растут и расходы тоже. А я попрошу братца платить мне процент от продажи посуды. Детям будут полезны деревенский воздух, питание. А ты будешь приезжать к нам. Летом же мы вполне можем проводить время вместе в деревне, если вы, Иван Павлович, не возражаете. Да, я тебе оставлю любую из горничных: хоть Анфису, а хочешь так – Серафиму. Она девка работящая и, как давно заметила, вроде как тебе нравится. Что скажешь?

Иван Павлович густо покраснел и даже не нашел, что можно возразить. Тем более Анфиса была действительно хороша собой и, как говорят, девка в самом соку.

– Не знаю, что ответить, – наконец выдохнул он, – надо все обдумать, а не вот так, с бухты-барахты.

– Хорошо, Ванечка. Ты обдумай, а я сажусь писать ответ братцу. – Она чмокнула его на прощанье в щеку и вышла, не прикрыв за собой дверь.

Глава четвертая

…Прошло несколько долгих месяцев, за время которых Иван Павлович истомился, ожидая решения жены, в глубине души надеясь, что она откажется от своего замысла уехать с детьми в деревню. Но в один прекрасный день из Москвы пришла доверенность на имя коллежской асессорши Марии Дмитриевны Менделеевой, в которой родной ее брат Василий Дмитриевич Корнильев поручал управление стекольной фабрикой в селе Аремзянском.

Узнавший об этом Иван Павлович не знал, что и сказать. Ему вроде как было приятно ощутить себя этаким совладельцем фабричных строений и около сотни крестьянских душ. Ведь он стал пусть и не барином, но все же человеком, причастным к лицам владетельным и знатным. Только вот было как-то не по себе оставаться одному в просторной казенной квартире, за двадцать пять верст от детей и законной супруги. Нет, это не так и много, всегда можно нагрянуть туда, коль выдастся свободный денек. Но в любом случае это не его дом и семья находится не в соседней комнате. От этого он испытывал не поддающуюся перессказу неловкость.

Хотя если честно признаться, то через двадцать лет совместной семейной жизни иногда ему так хотелось побыть одному, не слышать вечно кричащих, плачущих, о чем-то просящих детских голосов. Может это и грех, но любой здравый человек должен его понять: несмолкаемый шум в гимназии, действующий не лучшим образом на слух, вызывающий беспокойство, а порой и раздражение, словно шум моря, доносившийся сквозь толщу стен в его кабинет. И то же самое дома, когда порой трудно бывает просто уснуть, если у кого-то из детей режутся зубки или заболело ухо, а еще хуже, случился понос или иная беда, когда нужно звать доктора и, не смыкая глаз, по очереди с женой сидеть у постели больного ребенка.

«Может, и Маша устала от меня. И таким образом решила сделать себе передышку, занявшись фабрикой?» – думал он и не находил ответа, понимая, что и здесь что-то изменить он не в силах.

Самое интересное, что в городе моментально стало известно, что Мария Дмитриевна берет на себя управление стекольной фабрикой, и тот же гимназический сторож Потапыч вполне серьезно как-то спросил у Ивана Павловича, встретив того у парадного входа:

– Скажи, Иванович, ты вслед за супругой в эти свои Аремзяны подашься али тут чуток поживешь пока? Я тебя понимаю, барином быть – знатное дело: гуляй себе по лужку или там на коляске езди куда вздумается. Мужики тебе оброк либо барщину, не знаю, чего вы там им определите, снесут. Взял бы меня с собой, я бы приглядывал, глядишь, за хозяйством, а при случае и девок незамужних потискал. Моя-то старуха совсем плоха стала. А? Что скажешь?

Иван Павлович, испуганно озираясь по сторонам, опасаясь, как бы кто не услышал дурных речей старого сторожа, сердито фыркнул на него:

– Уймись, дурак, а то я сам тебя так тискну, долго помнить будешь. Узнаю, коль дальше болтать станешь, уволю к чертовой матери. – И пошел дальше, здороваясь на ходу с учениками, с недоумением оглядывающихся вслед ему, не понимающих, чем это так озабочен их директор, поскольку после разговора со сторожем вид он имел весьма грозный и внушительный.

Вернувшись вечером домой, он застал Марию Дмитриевну за сборами: она складывала в сундуки и плетеные корзины свою и детскую одежду, отбирала часть посуды и отдельной стопкой уже успела сложить несколько книг и школьных учебников.

Младшие дочери кинулись к отцу и повисли на нем, схватив за руки. Он подхватил под мышки Машу, поднял вверх, подбросил несколько раз, спросил весело:

– Куда это у нас маменька собралась?

– В деревню! – радостно закричали в ответ все дети.

Лишь сын Иван, не расстающийся с деревянной лошадкой, заявил:

– Мама мне собаку обещала, если в деревню поеду. И еще коня настоящего, я на нем ездить стану…

– А ты, гляжу, не хочешь в деревню ехать? – с надеждой в голосе спросил Иван Павлович.

– Нет, не хочу, – ответил мальчуган, – там комары и мальчишки драться станут.

– Кто это такое тебе сказал? – встрепенулась Мария Дмитриевна. – Комаров прогоним, я способ знаю, а с мальчиками деревенскими подружишься. Кто это пугает тебя?

– Они, – Иван показал пальчиком в сторону старших сестер – Олька и Катька.

– Почему ты их так называешь? – надо говорить Оля и Катя.

– Они меня тоже Ванькой зовут.

Катя с Ольгой, что помогали матери с укладкой вещей в дорогу, поспешили выскользнуть из комнаты и, уже скрывшись, дружно рассмеялись.

– Ой, девочки, как нехорошо, – постаралась пристыдить их Мария Дмитриевна, – лучше берите пример с Полюшки. – Она погладила по голове сидящую смирно с котенком на руках среднюю дочку. – Она и в храме на службе ведет себя тихо, не то что вы.

– И я тоже, – заявила подбежавшая к ней Лиза.

– Да, ты тоже умница и ведешь себя как примерная девочка, – согласилась Мария Дмитриевна.

– Когда собираетесь ехать? – спросил со вздохом Иван Павлович. – Ничего не забыли взять?

– Если и забыли, напишем тебе записку, передадим с кем из мужиков, отправишь нам, – на ходу ответила ему супруга, продолжая сборы.

Выехало семейство Менделеевых ранним весенним утром, когда дорога была еще покрыта настывшим за ночь ледком, рассчитывая к вечеру добраться до Аремзян. Мария Дмитриевна с младшими дочерьми заняла первый тарантас, во втором ехали старшие девочки, взявшие к себе Ваню, пообещав родителям, что не будут смеяться над ним, иначе их вернут обратно в город. А отдельно на телеге разместили сундуки и корзины с одеждой, постельным бельем и запасом продуктов на первое время.

Иван Павлович вместе с тестем, сняв головные уборы, стояли на крыльце и смотрели вслед процессии, пока та не скрылась из вида. Потом глянули друг на друга и, ни слова не говоря, вошли в дом. Дмитрий Васильевич, который сильно сдал за последнее время, пошел в свою комнату, а Иван Павлович, не зная, чем занять себя, присел возле стола на кухне. Ему было как-то непривычно не слышать из соседней комнаты детских голосов, когда с кухни не доносились ароматные запахи, никто не дергал его за полы сюртука и не звал гулять. Ему хотелось броситься следом за уехавшей семьей, чтоб быть рядом с ними, в любой момент видеть улыбающиеся лица дочерей и сына, бродить по окрестностям с женой. Но он не мог так поступить при всем своем желании, поскольку знал, что даже на денек он не имел права оставить свой директорский пост.

Иван Павлович глянул на настенные часы, пытаясь разглядеть, который час, и вдруг с удивлением понял, что не может разобрать ни одного деления на часовом циферблате. Лишь слышит их равномерное тиканье, доносящееся от стены. Тогда он нашел очки, дрожащими руками надел их, но… и они не помогли. Не на шутку испугавшись, он бросился к рукомойнику, плеснул несколько пригоршней воды на лицо, протер глаза. Не помогло… Тут он услышал скрип двери и шаги вошедшего в комнату постороннего человека.

– Кто там? – спросил громко он и повернулся в сторону двери, надеясь рассмотреть, кто это мог быть.

– Я это, – раздалось ответ, – Анфиса. Барыня велела вам и ее батюшке еду готовить. Вот я и пришла…

– А, вот кто это, – ответил он, проходя в прихожую, – приготовь нам что-нибудь на скорую руку, а то мне в гимназию пора. Не скажешь, который час, я что-то никак понять не могу…

– Да я не знаю, как по-вашему. Солнышко взошло, я и встала и к вам пошла, а часов у нас сроду не было.

– Ладно, занимайся своим делом, – махнул он рукой в ее сторону, – а я собираться стану.

Дойдя до гимназии, он вошел в дверь, держась одной рукой за стенку, и так постепенно, не спеша добрался до своего кабинета. Там на ощупь нашел бумаги, которые требовалось подписать, и, чуть отступив от нижнего края, поставил на них свою подпись. Но где-то к обеду зрение у него почти восстановилось, хотя не исчезла белесая пелена, время от времени застилающая глаза.

«Надо срочно доктору показаться», – решил Иван Павлович, но потом, чуть подумав, решил, что сперва он все же съездит в деревню и поговорит там с женой, а уж потом отправится к доктору.

Глава пятая

…Аремзянское село приткнулось вплотную к кромке глубоченного оврага, по дну которого неспешно струилась мелевшая летом речушка, запруженная еще первыми поселенцами, водрузившими поперек заводи мельницу с двумя поставами. На другой стороне оврага могучей стеной стоял хвойный лес, куда далеко не каждый охочий человек рискнет углубиться в одиночестве.

Приписанные к Аремзянской фабрике крестьяне за долгое время совместного проживания на отведенном им земельном уделе так или иначе постепенно перероднились меж собой. И во всей деревне невозможно было найти двух человек, чтоб меж ними не сыскать давнего кумовства, а то и близкой кровной связи меж тетками, дядьками, зятьями, свекрами, золовками, деверями или шуринами. Но это совсем не значило, будто жили они друг с дружкой не разлей вода и готовы были поделиться последней рубахой, лишь бы доставить радость ближнему своему.

Как-то обычно случается со времен достопамятных Каина и Авеля, братская любовь была присуща далеко не каждому из смертных. Да что там любовь, если обычное сострадание давалось многим с превеликим трудом, а чаще иные и не подозревали о его существовании. Зато в повседневном обычае велось правило ругнуть ближнего матерным словом хоть за дело, хоть без оного, лишь бы показать собственную самость и значение.

Ладно бы только на словах. От злого слова до кулака, а там и до жердины путь не долог. А где двое на кулачках сошлись, там завсегда им помощнички найдутся. Вот тогда и вспоминались давнишние обиды, что копились годами и требовали непременного выхода. Пусть недолог был всплеск и выброс наружу тех скопившихся обид и страстей, и вскоре обиженных и обидчиков разводили, растаскивали, а то и мирили. Но мир тот длился недолго. И хотя открытая неприязнь, сцепленная близким и дальним родством разросшихся семей до поры до времени утихала, но магма не выплеснутой наружу злобы клокотала внутри многих из них, ожидая своего выхода. Может, виной тому была горькая доля тех семей, что состояли в числе людей фабричных, а значит, несвоевольных, не имеющих права распоряжаться самими собой, а значит, и своим хозяйством, наделом, что редко случалось видеть испокон веку в свободной сибирской глубинке.

Потому и замуж их девок брали неохотно, зная, что прежде следует спросить разрешения у хозяев. И сватам от них давали от ворот поворот самостоятельные крестьяне из соседних деревень, насмехаясь над ними при встрече на ярмарках или в иных местах. Ко всем аремзянским мужикам, да и бабам заодно, прилипло навсегда презрительное название: «фабричные». И ни смыть, ни забыть его было невозможно, словно клеймо каторжника или неизлечимую дурную болезнь, память о чем оставалась и после смерти того несчастного.

В обычаях сибиряков издавна повелось жалеть и сострадать ссыльным и убогим, но никак ни холопам, пусть и не по своей воле прислуживающих господам. Их равняли едва ли не с бездушной скотиной, на которой пашут с утра до позднего вечера, кормят абы как не досыта, бьют, корят, делают во всем виноватой и бросят околевать где-нибудь у опушки леса, когда у той закончатся последние силенки.

Окрестные мужики смотрели на фабричных работников без всякого сожаления и сочувствия, не понимая или не желая того сделать, как те могут работать не на себя, а на барина, хотя господь создал человека по собственному образу и подобию, а значит, свободным и ни от кого не зависимым. А уж коль позволил кто надеть себе ярмо на шею, значит, прогневал господа нашего, за что и получил сие наказание и себе, и деткам своим. Так что теперь терпи и не жалуйся на участь свою тяжкую.

Видать, и фабричный люд думал так же, поскольку по сути своей были они людьми богобоязненными, понимающими, что деваться им некуда и заступников им не сыскать, потому лучше смириться и не гневить господ и власть, над ними стоящую. Но силен искуситель, знает, как подольститься к человеку смертному, всем недовольному, вечно о бедах своих вздыхающему. Недаром говорят, будто нечистый придумал перо да бумагу, чтоб пороки наши легче счесть было. Вот и фабричным шепнул кто-то небескорыстный, мол, жалуйтесь на господ, шлите жалобы, и не кому-то там, а самому государю императору. А те и рады строчить-писать, благо есть к чему прицепиться и дело так повернуть, будто господа их душеприказчики последние жилы тянут из работного люда, в дом к себе не зовут, о пропитании их забот никаких не имеют, и платить им за работу не желают. В этом писарском деле превзошли фабричные мужики многих прочих, поскольку писали всегда и часто по любому поводу, а то и без оного. Только вот без особого успеха.

Да все потому, что народ начальствующий тоже головы имел и понимал, откудова у тех жалобщиков этакая страсть к писанине проснулась. Слали в село проверяльщиков разных, в делах понимающих. А те, разобравшись, сообщали о лености люда фабричного, не желавшего должным образом работу исполнять. Но пока суть да дело разрешится, фабрика та стояла, а иногда и красный петух, невесть откуда взявшийся, все их труды в прах обращал. Поди разберись, откудова он залетел: то ли по недогляду кого, то ли по чьему-то злому умыслу.

Встречались среди фабричных мужиков и головы отчаянные, бунтарские, которым «море по колено». О таких говорят, что живут они непонятно как, ни себе, ни людям. Дорога им на Дон или в другие разбойные края. Их бы там с милой душой приняли, в ватагу к себе зачислили. Вот только в Сибири тем бунтарям простора не было. Разбоя тут не любили. Свои же могли и пристукнуть, а то и властям выдать. Кто на разбой решится? Да лишь тот, кто своим трудом жить не желает. Но, бывает, и в чистом лесу кривое деревце встретишь. Так и в вольной Сибири нет-нет, да и затешется лихой человек в тихом стаде. Вряд ли имена тех людей кто помнит, а если и помнит, то в молитвах своих поминать не станет.

Само сельцо насчитывало не более дюжины кособоких, покрытых сверху дерном домишек, где ютились семьи работных фабричных людей. Отдельно от их жилья высился господский дом, а за ним – пострадавшая во время недавнего пожара Никольская церковь. В стороне, ближе к кладбищу, виднелись почерневшие от времени и изрядно прокопчённые фабричные строения, внутри которых помещалась гута, на четыре печи, складские помещения и груды песка под покосившимся навесом.

В Аремзяны семейство Менделеевых прибыло к полудню. Мария Дмитриевна вглядывалась в знакомые с детства места, испытывая при этом одновременно страх и надежду стать со временем не только распорядительницей, но и продолжательницей трудов и замыслов своих предков.

Едва они остановились возле господского дома, как к ним подбежала ватага местных ребятишек, принявшихся с интересом наблюдать за прибывшими, нисколько не скрывая при этом своего любопытства и не выказывая желания помочь тем с разгрузкой. Мария Дмитриевна извлекла из сумочки заранее приготовленную горсть леденцов и протянула им. Но никто из детворы не сделал и шага, а тем более не протянул руки, словно опасаясь подвоха. Все они таращили глаза на празднично одетых девочек, а те от их взглядов не знали куда деваться и поспешили спрятаться за спиной матери. Та, поняв, что деревенские ребята не возьмут у нее лакомства без разрешения старших, а возможно, они не знают, что это такое, спрятала леденцы обратно в сумочку. Зато Ванечка смело подошел к одному из мальчишек, у которого была забинтована грязной тряпицей рука, и спросил:

– Больно?

Тот в ответ улыбнулся и попятился прочь, так ничего и не сказав.

Вслед за мальчишками к ним подошли и встали в нескольких десятков шагов от господ двое древних старух.

– Чегой-то за люди? – спросила одна из них другую.

– Заблудились, может. Не туда заехали, – отвечала вторая.

– Куда бы они тут ехали? К нам, точно, больше тут таким господам ехать некуда. Только я вот раньше таковых у нас сроду не видывала.

– Управляющего надобно кликнуть, пущай он погуторит с ними.

– Глянь, и детки у них забавные какие. Опять же на наших не походят нисколечко, разряжены, словно на Пасху.

– Может, из самой столицы сюды пожаловали?

– Ну, ты и хватила. Кто ж из столицы в такую глушь полезет? С Тобольску как есть не иначе заявились не жданы не званы…

– Барыня-то на нашего покойного хозяина больно похожая.

– Точно, глазища, как у него, чернущие, будто тебе уголья, и скулы такие же вострые – одно слово, не нашенской породы будут.

– Я тебе и говорю, не иначе, сестра нонешнего барина?

Скорым шагом к приезжим спешил управляющий Матвей Иванович Медведев, а вслед за ним, заметно прихрамывая, отдуваясь, вышагивал, волоча одну ногу, местный староста Лука Обрядов. Они еще издалека сняли шапки и, подойдя ближе, низко поклонились.

– Никак не ждали столь рано, ваше благородие, – сразу залебезил Медведев, пытаясь поцеловать ручку Марии Дмитриевны, которую она тут же поспешно отдернула и отступила на шаг назад.

Обрядов же хмуро смотрел со стороны, не решаясь подойти ближе. Но Мария Дмитриевна обратилась именно к нему:

– А я вас помню, Лука Иванович. Как нога? Дает себя знать? Вы же когда-то тут учили меня верхом ездить. А когда однажды жеребец меня скинул, первым на выручку бросились. Не вы бы, не знаю, что б со мной стало…

Обрядов смущенно кивнул, соглашаясь:

– Было, было такое дело. Сам спужался я тогда шибко, что батюшка ваш с меня в первую стать спросит, вот и кинулся на выручку. А нога, что ей сделается, новая не вырастет уже, а эта болит на непогоду. Ишь вы какая стали, не узнать…

– Ой, не говори! Совсем старуха…

– Да нет, ничего еще. Я вот свою похоронил уж пяток годков как…

– Чего ж не женишься? Или девок мало?

– Девки есть, да не про мою честь…

Втроем они прошли к господскому дому, и, чуть постояв на крыльце, Мария Дмитриевна перекрестилась и вошла внутрь. Медведев, не дождавшись приглашения, последовал за ней. Внутри почувствовала запустение и давнее отсутствие хозяев. Обойдя комнаты, она спросила управляющего:

– Найдешь кого, чтоб прибрали все? Мы тут хотим надолго обосноваться. И пусть вещи наши занесут.

Тот кивнул в ответ, хотел что-то спросить, но передумал и промолчал.

– Да, вели коней напоить, а после сразу приходи в фабричную контору.

Тот, так и не решившись задать мучивший его вопрос, поспешил исполнять поручения новой хозяйки, а Мария Дмитриевна кликнула детей и, когда они вошли, объявила:

– Мы теперь будем здесь жить.

– И долго? – спросила Ольга, обводя глазами неприбранное помещение.

– Пока не знаю, там видно будет, – ответила Мария Дмитриевна. – Оставайтесь здесь, а я на фабрику. Ванечка, пойдешь со мной, – добавила она, беря сына за руку.

Староста, так не решившийся войти в господский дом, стоял подле крыльца, и к нему тут же подошли с вопросами любопытствующие местные старухи.

– Слышь, Иваныч, правду, что ль, сказывают, будто то наследница старого барина? Иль мы обознались?

– А чего она к нам ни с того ни с сего заявилась? Столь годков носа не казала – и на тебе, прикатила…

– Вот у нее и спросите, – нехотя отвечал тот, – шли бы лучше по домам, чего приезжих господ пужать. Ишь, страхолюдины, не сидится вам, слетелись, сороки. Вас не спросили, взяла и приехала.

Старухи, недовольные ответом, отошли в сторонку, но уходить не спешили, остались ждать новостей.

Менделеева, а вслед за ней и управляющий, прошли в небольшую конторку при фабрике, где стояли образцы производимой посуды: стаканы, кружки, аптечные пузырьки, разные колбы, стеклянные игрушки. На полках лежали пыльные журналы, где были записаны доходы и расходы от произведенной продукции. Менделеева взяла один из них, быстро пролистала, отложила в сторону.

– Ладно, с этим потом разберусь. Надеюсь, поможешь мне, разъяснишь что к чему. Да, о самом главном не сказала. – Она подала Медведеву доверенность от брата на управление фабрикой.

Тот лишь отмахнулся, ответил:

– Я уж получил от самого Василия Дмитриевича письмо, что он вам перепоручает следить за фабрикой… Иного мне знать не надо.

– И что скажешь на это?

– Что я могу сказать?.. Кто меня о том спрашивал?..

– Вот я и спрашиваю. Брат мне писал, будто доходов за последние годы почти никаких. Продавать фабрику он не желает, потому и поручил мне всем заняться. Отчего доходы от продаж вдруг упали? Что не так?

– Плохо берут изделия нашенские. Привередничать стали покупатели, цену срезают почти вдвое. А коль держаться старой, то вообще ничего не продать.

– Значит, больше и быстрее нужно работать. Искать покупателей, заранее договора заключать с ними. Сам-то на ярмарки ездишь или шлешь кого?

– Сыновей прошу. Сам уже стар для дел таких, болеть стал часто.

– Ну, я проверю старые отчеты, потом поговорим.

Она вновь взяла в руки один из журналов, вчиталась в цифры и с удивлением спросила:

– Так вы в этом году на две тысячи штук меньше выдали, нежели в прошлом? Почему вдруг?

– Ой, то главная беда. Мужик портиться начал. Совсем не тот нынче мужик, что раньше был. Никакой управы на них не найду. Не хотят трудиться как положено: то в город уедут по каким-то делам, едва не месяц их обратно ждешь; то сев, то сенокос у них, то хворыми скажутся. Ничего поделать с ними не могу, выпряглись, одно слово.

– А жалованье аккуратно платишь?

– Плачу, а то как же. Сколь наробили, столь и платится. А им все мало и мало, грозятся, коль не прибавлю, бунт зачать…

– Чего? Бунт?! Этого только не хватало. Они сами хоть понимают, что это значит? Видать, давно не пороли. В ранешние времена, как батюшка мне сказывал, за любое ослушание на конюшню тащили и под плети. Сразу шелковыми становились. А уж про бунт, о таком даже слышать не приходилось. Губернатор тут же солдат на усмирение направит, вот тогда точно запоют…

– Так-то оно так, но только, коль солдаты сюда заявятся, мужики вмиг все по лесам разбегутся, лови их потом, только хуже будет. С ними как-то иначе надо. А как? Вы уж извините, барыня, то мне не известно. Я свою должность справно несу, все записи веду. Себе лишней полушки в карман не положил…

– Смотрите, как бы мимо кармана не пронесли, – прервала его излияния Менделеева. – Деньги считать всяк умеет, а вот с народом управляться, то другая наука. Батюшка местный помогает?

– Отец Михаил? – с удивлением спросил управляющий. – Он наших фабричных дел не касается. Службу отведет – и ладно. А как церква едва не сгорела, то и вовсе все деток крестить или венчаться в иные места едут.

– Ой, – вздохнула Мария Дмитриевна, – все-то у вас, милейший, спустя рукава и абы как. Того не могу, этого не знаю. Завтра соберите мужиков возле храма на полянке, говорить с ними стану. И пошлите за батюшкой, пусть к нам заглянет.

Глава шестая

На другой день ясным солнечным утром к церковной ограде, у обгоревшей Аремзянской церкви полукругом расселось около двух десятков местных мужиков из числа приписных крестьян, состоящих при стекольной фабрике. Напротив них стояло кресло, принесенное из барского дома, на котором величественно восседала Мария Дмитриевна Менделеева. Рядом стоял большой стол, ничем не занятый, кроме стопки бумаг с фамилиями и именами рабочих. Чуть в стороне находился местный священник отец Михаил в полном облачении. С другой стороны стола, переминаясь с ноги на ногу, поглядывая то на господ, то на перешептывающихся меж собой мужиков, стоял староста Лука Обрядов.

Собравшиеся на поляне мастеровые дружно смолили самокрутки, а некурящие лузгали семечки, сплевывая их себе под ноги. Не выдержав ожидания, кто-то из них выкрикнул:

– Долго так сидеть будем?

Его тут же поддержали остальные:

– У нас дома скотина некормленая, дела стоят, а мы тут сиднем сидим…

– Говорите, коль позвали, а то сейчас разойдемся…

– Ага, в лес на заготовки уйдем, потом ищи-свищи…

Но Мария Дмитриевна терпеливо переждала эти выкрики и лишь после того, как наступила минута затишья, кивнула головой старосте, ждущему ее сигнала. И он начал громко выкрикивать:

– Павел Урубков. Здесь?

– Здеся я.

– Александр Петрович Мальцев. Пришел?

– Пришел, раньше всех, – со смехом ответил кто-то за промолчавшего работника.

– Васильковы? Отец с сыном, тут?

– Оба на месте…

При этом он поглядывал в лежащий на столе лист бумаги, а Мария Дмитриевна делала отметки о числе присутствующих.

– Многих не хватает, – негромко сказала она старосте, когда тот закончил перекличку. – Почему не явились?

– Да кто их знает, – ответил тот, пожимая плечами.

– Дык, дела у всех, – нахально выкрикнули из толпы, – не нашенское это дело с бабами разговоры вести, непривычные мы к такому.

– Кого не было, всем выставить штрафы за отлучку, – громко, чтоб все слышали, сказала Менделеева, обратившись к старосте.

– Слушаюсь, – кивнул тот головой.

Толпа при этих словах сразу стихла, а Мария Дмитриевна махнула рукой старосте, и тот громко произнес:

– Собрали мы вас всех, чтоб сообщить: отныне всеми делами и работами будет ведать родная сестра нашего хозяина, дворянина и коллежского асессора Василия Дмитриевича Корнильева, по именной от него доверенности, – потом сделал паузу, поклонился в сторону новой хозяйки и добавил: – Надворная советница Мария Дмитриевна, по мужу Менделеева.

Крестьяне тут же вновь зашушукались меж собой, а наиболее несдержанные сопроводили слова старосты простодушными выкриками:

– Эка невидаль, – громко сказал пожилой мужик в серой домотканой рубахе, сидевший впереди всех, – бабское ли это дело нами, мужиками, заправлять? Сумеет ли она с нами совладать?

– А куда наш прежний управляющий делся? – выкрикнул другой. – Он когда еще обещал нам прибавку по нарядам за труды наши, а так ничего и не сделал.

– Да, мы давно уже все его жданики поели, теперь новых поджидать придется.

– Лошаденки, на которых песок на гуту возим, едва живы, того и гляди, сдохнут по дороге, никакого ухода за ними нет. Наше ли это дело за лошадьми смотреть, они ж хозяйские?..

– Чаны для варки стекла вот-вот лопнут, новые пора заказывать.

Мария Дмитриевна, не дожидаясь, пока стихнут выкрики, величественно приподнялась с кресла и несколько раз хлопнула в ладоши, после чего вдруг неожиданно наступила полная тишина. Крестьяне замолчали, ожидая, что она ответит, но вместо этого она неожиданно обратилась к батюшке:

– Отец Михаил, освятите наше почтенное собрание. Как-то не подобает без молитвы людям православным новое дело начинать. Жаль, что храм наш до сих пор в руинах, но господу, как известно, всюду место найдется, где молитва к нему направлена.

В это время два сына батюшки вынесли из господского дома большую икону Знамения Богородицы в дорогом серебряном окладе, сияющем на солнце, и установили ее на специально приготовленный стол. Мария Дмитриевна перекрестилась и поцеловала икону, а вслед за ней то же самое проделали Иван Павлович и оба их сына.

Батюшка меж тем раскрыл молитвослов и начал громко читать молитву. Крестьяне, не ожидавшие подобного поворота, поднялись с земли, стянули с головы шапки и начали истово креститься:

– Господи, спаси и помилуй…

После молебна и окропления собравшихся святой водой настроение у мужиков явно поменялось: смолкли выкрики, былая враждебность у большинства из них поубавилась. Пользуясь этим, Мария Дмитриевна начала говорить:

– Спасибо, люди добрые, что собрались по просьбе моей. Рада всех вас видеть в добром здравии, чего желаю детям и женам вашим. Понимаю, нелегкая у вас работа, подневольная, но так нам господь завещал: каждому нести свой крест, на него возложенный. Наверное, все вы думаете, будто мне легко живется… Не буду вас ни в чем разубеждать. Вот я вся перед вами, и покуда силы есть, будем всей семьей жить здесь, налаживать производство наше и стараться помочь тем, кто в том нуждается, и сделать так, чтоб труд ваш достойно оплачен был.

Скрывать не стану, бездельников не люблю, и, кто не желает работать, тот получит по заслугам. Есть суд божий, но и на земле власть имеется. Коль так со стародавних времен сложилось, что приписаны вы все к фабрике, которую мои прадеды заложили, тут ничего поменять не могу. Любое дело можно миром решить, а ежели кто не согласен, бог тому судья. Но помните, дисциплину нарушать не позволю. В полицию обращаться не люблю, но, коль придется, не взыщите. Я женщина христолюбивая, участи своей покорная, к чему и вас призываю. А теперь идите каждый на свои места, а мы с мужем и детьми осмотримся тут. У кого какие вопросы, скажите старосте, а он мне передаст. С богом!

Мужики слушали ее, приоткрыв рты и даже не пытаясь скрыть удивления.

– Да, не простая, видать, бабенция, – сказал один другому.

– Покруче нашего управляющего, тот рохля рохлей, сроду от него слова не услышишь, а эта, вишь, как все завернула, аж морозец по шкуре пошел.

– Поглядим, что дальше она запоет. Есть и такие, кто за себя, да и за нас за всех постоять смогут. Не говори «аминь», пока свечка не погасла…

…Мария Дмитриевна решила не сразу отстранять от дел управляющего Медведева, а направить его вести ежедневный подсчет количества готовой посуды, а заодно неотлучно находиться при фабрике и присматривать за рабочими. Но на другое утро нигде не могла найти его. Спросила о нем старосту, но и он Медведева не видел. Тогда она вместе со своим кучером первым делом отправилась на песчаный карьер, что находился в десяти с чем-то верстах от села. К нему была проложена лежневка из колотых пополам бревен, по которой и шли лошади, запряженные в телеги с песком. Песок добывали в одном из глубоких оврагов, тянущихся в изобилии по всей округе.

Ей, вступившей в управление фабрикой, было интересно знать, кто и когда нашел здесь кварцевый песок, пласты которого навели ее предков на мысль заложить почти сто лет назад на речке Аремзянке стекольную фабрику. О чем она и спросила грузивших на телеги песок мужиков. Но те, занятые своим делом, на ее вопрос лишь недоуменно пожали плечами, с неохотой отвечая:

– Кто ж его знает, матушка?..

– Нам-то откудова известно?.. Кто-то нашел, видать, мы вот теперь здесь и копаем…

Мария Дмитриевна посчитала, сколько человек заняты на погрузке и число подвод. Прикинула, сколько за день может быть подвезено песка на фабрику, и вышло, что его должно хватить почти на неделю варки стекла. Но во дворе фабрики, как она помнила, лежала лишь небольшая куча и к концу дня, как она заметила, вся эта куча уходила в работу.

«Что-то не сходится», – отметила по-хозяйски Мария Дмитриевна и решила выяснить это у Медведева, который уж точно должен знать, куда девается привезенный песок.

Возвращаясь обратно, услышала стук топоров и решила заглянуть на вырубку по уходящей в глубь леса просеке. В конце ее она увидела двух мужиков, валящих деревья. Еще трое сидели у костра и, завидя ее, вскочили на ноги, схватились за топоры, сделав вид, что устроили всего лишь небольшую передышку.

Мария Дмитриевна поздоровалась с ними, вгляделась в лица, вспомнила, что видела их возле церкви во время общего схода, и поинтересовалась:

– Чем заняты, работнички?

– Дык, лес рубим, староста распорядился, – торопливо ответил один из них, заросший рыжей бородой, с курносым носом на обветренном лице.

– И куда вы его потом? – спросила она.

– Дык в деревню, на фабрику, знамо дело. Куды ж еще-то?

– И сколько лесин за день каждый из вас может свалить? Кто скажет?

– Да по-разному, – выступил вперед пожилой коренастый мужик, – как дело пойдет. Бывает, по дюжине лесин каждый осилит, а и иной раз не больше пятка.

– Отчего ж так? – удивилась она. – Ленитесь поди. Может, к вам приставить кого, чтоб подгонял нерадивых?

– Пущай тот погоняльщик сам попробует хоть одну лесину свалить, да сучья пообрубать, да на просеку вытянуть, а мы поглядим, как-то у него выйдет, – ответил все тот же бойкий на язык мужичок. – Оно ведь как бывает: смотря какое дерево попадет, да еще, если кузнец наш топор правильно навострит. Это одно. А то не идет работа, и все тут, будто сглазил кто, – закончил он.

– На все у вас отговорки, как погляжу, – вздохнула Мария Дмитриевна, но спорить не стала и вернулась обратно в село, довольная увиденным.

Ее радовала уже сама возможность вникать во что-то новое, ранее ей неизвестное, говорить с людьми, ехать туда, куда захочет, а не сидеть, как все годы замужества, целыми днями дома, ожидая прихода мужа со службы. Тут она ощущала себя свободной и ни от кого не зависимой. Теперь, так или иначе, все окружающие находились в ее власти, включая и мужа, который наверняка один дома не выдержит и в ближайшие дни примчится в деревню со своими многочисленными жалобами. Она улыбнулась, представляя, как встретит его на пороге дома. Ей невольно вспомнилась княгиня Ольга, что много лет управляла своими подданными и стала первой на Руси православной правительницей.

Но при этом и она сама, и ее благополучие, а также благополучие всей семьи зависело от труда фабричных мужиков. Так что совсем свободной считать себя Мария Дмитриевна не могла. Все в этом мире было увязано одно с другим, и стоило чуть сильнее надавить на какую-то одну малую кнопку, как рухнет весь вековой уклад фабричной жизни и виной всему окажется она, не сумевшая разобраться, понять, как и от чего зависит сложный механизм фабричной жизни.

Возле кучи с песком, где возчики разгружали подводы, стоял староста Лука Иванович и что-то объяснял двум молодым парням, грузившим песок в большую бочку с металлическими ручками по бокам. Мария Дмитриевна вышла из коляски, подошла к ним и прислушалась. Староста костерил на чем свет стоит молодых парней за то, что те плохо просеивали привезенный песок, в результате чего получалось бракованное стекло. Те же лишь молчали, не зная, что ответить. Мария Дмитриевна не выдержала и заступилась за них:

– Лука Иванович, побойся бога, они еще молодые, не знают, как нужно песок сеять. Надеюсь, теперь они все поняли?

Те лишь согласно кивнули, продолжая просеивать через металлическое сито сырой песок.

– Я им уж который раз говорю о том, – не унимался староста, – а толку? Как об стенку горох. В ранешнее время выпороли бы их – и все дела. Мастера отказываются такой песок брать. Из-за них вся работа впустую.

Парни не знали, куда деваться, но один все же не вытерпел и проговорил с издевкой, не глядя на старосту:

– Мы и так половину песка выбрасываем. Не наша в том вина, коль возят его с глиной, с травой и камешками разными. Был бы чистый, другое дело.

– Вы-то на что? Для того и поставлены, чтоб следить за тем, чего привезли. Туда же, вздумали голос подать. Цыц! А то… – И староста замахнулся на них кривой палкой, на которую опирался при ходьбе.

– Остынь, Иванович, остынь. Они ведь верно говорят, сам глянь, что привезли. – Она указала на кучу песка, лежащего под навесом, из которого торчали корни травы и сломленные ветки деревьев.

– Надо бы в самом деле на месте просеивать, чтоб всего этого мусора не было. А то навозили вон какую кучу, а в дело меньше половины пойдет. Займись этим, проследи…

– Теперь вы хозяйка, вам и решать. Как скажете, так и сделаем, – беспрекословно согласился тот.

Чуть дальше во дворе в больших деревянных ступах мужики пестами долбили привезенный откуда-то серый камень, который ссыпали в рогожные мешки. Чуть постояв после поездки, Мария Дмитриевна решила войти в гуту, где велась плавка песка до стеклообразной массы, из которого затем получали посуду. Именно там в больших чанах, вмонтированных в печи, плавился песок, рядом рабочие-стеклодувы выдували стеклянные бутыли, кружки, аптечную посуду.

– Осторожнее, осторожнее, тут не долго и платье испачкать, а то и обжечься ненароком, – предупредил Марию Дмитриевну староста.

– Не бойтесь, Лука Иванович, я не из пугливых, как вы могли заметить, а обжечься, оно и у домашней печи можно. Значит, это и есть главное помещение, откуда вся посуда на свет появляется? Занятно, весьма занятно…

– Чего тут особенного? Работа – она работа и есть. Топи печи, подкидывай дровишек да песок подсыпай в чаны сколько положено.

– А кто главный мастер в деле этом?

– Вот, Александр Петрович Мальцев всем заправляет, – указал староста на высокого жилистого мужика, что как раз готовил смесь песка с другими добавками для засыпки в плавильный чан.

Тот лишь искоса глянул на вошедших, скупо кивнул и продолжал заниматься своим делом, не обращая на них внимания.

– Это хорошо, что есть такой. Надо запомнить, при случае побеседую с ним, может, подскажет, как дело наладить.

– Он у нас не больно разговорчив. Но с вами и поговорит, коль хорошо попросите, – с усмешкой ответил староста.

– Поглядим. А храните где продукцию?

– Там, в амбаре, все и хранится.

Они уже собрались было уходить, когда Мальцев, кашлянув несколько раз, почтительно обратился к Марии Дмитриевне:

– Разрешите узнать… – И тут же смущенно замолчал.

– Да, я слушаю, – обернулась она. – Может, лучше в контору пройдем и там поговорим?

– Мне скрывать нечего, – ответил тот, – если вы теперь за хозяина, то есть хозяйка, я хотел сказать, – окончательно запутался он, но потом продолжил: – Вам нужно знать, что скоро производство все как есть встанет…

– Это почему вдруг? – Мария Дмитриевна вздернула брови и посмотрела на потупившегося старосту и управляющего. Вы не могли мне раньше об этом сказать? Говори. – Она повернулась к Мальцеву.

– Доломита совсем чуток осталось, соды тоже. Раньше их с Урала возили, а вот теперь старый запас к концу подошел. Мое дело меленькое, и как быть, то вам решать.

– Почему молчали? – спросила она, вновь взглянув на управляющего.

– Думал, пока хватит, а то бы непременно доложил вам. Вот прямо сегодня и сказал бы.

– Хорошо. Будем подводы собирать. Кто обычно ездил?

– По-разному, – ответил староста. – Бывало, хозяева и со стороны кого нанимали.

– Может, еще что нужно, говорите сразу, чтоб клещами из вас не тянуть каждое слово.

– Известь и мел мы с Каштака возим, а с Урала неплохо было бы белой глины про запас привести. Она на плавильные горшки идет, вот без нее точно никак, – пояснил Медведев.

– Думаю, это все? – Мария Дмитриевна обвела всех взглядом. – Спасибо, что вовремя сказали. К утру будет вам доверенность на возчиков, только назовите, кого туда вписать.

Управляющий чуть помялся, а потом сказал:

– Вот что предложить хотел: белую глину можно взять поближе и подешевле, подле Ялуторовска, в местечке Коктюль. Там мой дальний родич такой же стекольный завод имеет, у купца Пиленкова купленный несколько лет назад.

– Хорошо, отправим туда человека, – согласилась Мария Дмитриевна.

Затем они прошли через двор в большой, запертый на замок сарай, где на полках рядами стояла произведенная мастерами посуда.

– Да тут целое богатство, – охнула Мария Дмитриевна. – Грех жаловаться на мастеров. А то кто-то мне плакался, будто сбыть ее не можем никак. Правду сказали или приврали малость?

Староста смущенно покрутил головой, пожал плечами и промямлил:

– Я в эти дела не вмешиваюсь. Мое дело – за людьми наблюдать, а все счета и бумаги – то по части управляющего, с него и спрашивайте.

– Слышала я, будто бы мужички здешние могут бунт начать, коль что не по ним. Чего-то не заметила среди них особо недовольных. Что скажешь, Лука Иванович?

Тот замялся, не желая выдавать своих, но деваться было некуда, потому ответил, явно чего-то не договаривая:

– Так народ темный, все им кажется, будто их в обман вводят, лишку робить заставляют. Но таких мало, остальные же ничего, молчат до поры до времени.

– Коль начал, то говори. Имена назови хоть нескольких. Ты смолчишь, все одно от других рано или поздно узнаю. Лучше выкладывай все сразу как есть…

– Что тут скажешь, сынок вот мальцевский вечно бузит, других подбивает работу бросить да сбежать подальше куда…

– Это которого Мальцева? Ни того ли, что хвалил недавно, мол, мастер хороший и на нем все держится?

– Тот самый, он мастер что надо, от бога, можно сказать. А вот сынки у него, как говорят не в мать, не в отца, а в заезжего молодца. Оторви да выбрось…

В разговор вмешался управляющий, который схватился за щеку, показывая тем самым, что у него разболелся зуб. Мария Дмитриевна глянула на него, заметив:

– Сидели бы дома, коль расхворались.

– Ничего, терпеть можно, не впервой.

– Может, подсказать что? – услужливо спросил Медведев, продолжая держаться одной рукой за щеку.

– А скажите, что вы про сыновей Мальцева думаете? Мне вот Лука Иванович говорит, что один из них баламут известный. Может, еще кого назовете?

– Все до поры до времени молчат, ежели оплата хорошая. Но Степка Мальцев среди них наипервейший заводила, мастак отлынивать от работы своей, а ему всего-то и надо ночью, пока стеклодувы отдыхают, шуралем простоять вместе с братцем младшим своим. Стекольному делу учиться не хотят. Младший брат по дурости, а Степка из упрямства. У него один ответ:

– Не хочу на чужого дядю работать, и все тут. Сколь с ним ни беседовали, ни стращали, стоит на своем. А то уйдет в лес на несколько дней дичь добывать – и поминай как звали. А ради отца и терпим их только.

– Так, может, его упредить в охотники, коль он к тому способен. Пусть дичь нам к столу поставляет. Тоже нужное дело.

– Куда там! Он чего добудет и того в дом не несет, а продаст на сторону или меняет на самосидку. Напьется, а как такого к печам ставить, до греха не далеко, – ответил староста.

– Одна маета с ним, я тому свидетель, – добавил Медведев. – Иван Лукич не раз обещал хозяину пожаловаться, да терпим, авось одумается.

– Нет, почтенные, я такого терпеть не намерена. Сдам в солдаты – и вся недолга. Есть такие, с кем иначе нельзя. Попробую пригласить его к себе в следующий приезд. Вечером мне в город вернуться нужно, не все еще бумаги по фабрике в губернском правлении до конца оформили. А потом вернусь – и уже надолго.

Глава седьмая

Вернувшись вечером в город, Мария Дмитриевна долго возилась с бумагами, которые необходимо было подать для оформления на нее доверенности по управлению фабрикой, а потому легла спать довольно поздно. Утром ее разбудил непонятный шум. Она накинула халат и пошла к выходу. Неожиданно дверь распахнулась и в дом влетел в забрызганном грязью дождевике молодой парень, в котором она узнала одного из сыновей аремзянского старосты.

– Что стряслось? – спросила она.

– С фабрики я, – ответил тот, – отец отправил. Беда, барыня, чуть фабрика ваша не сгорела, все чаны, что там были, полопались.

Мария Дмитриевна испуганно перекрестилась, спросила:

– Все хоть живы?

– Да живы, живы. Братья Мальцевы ночью шуралями у печей стояли, и такого жару нагнали, что чаны не выдержали и лопаться стали. Ладно, батюшка мой увидел, как из трубы густой дым валит, помчался туда, а то бы еще чуть – и поздно было. Печи пригасил, поглядел, а Васятка, младший из братьев, спит пьяный, а старшего и след простыл. Он младшего растолкал, привел к нам домой и в бане запер, а меня к вам отправил с сообщением.

– Иди на кухню, скажу, чтоб накормили. Сейчас соберусь и вместе едем на фабрику, нужно лошадей запрячь.

– Тебя как зовут? – спросила она парня.

– Трофим Обрядов, – ответил тот.

– Управишься с коляской, чтоб быстрее поспеть. Я тогда своих никого брать не стану. Вдвоем мы мигом домчим.

– Поди управлюсь, не впервой, приходилось.

– Вот и ладно, ступай на кухню.

Через некоторое время они уже выезжали со двора. Менделеева сидела сзади, положив на колени заряженный отцовский штуцер, увидев который Трофим уважительно хмыкнул, но ничего не сказал.

…Васька Мальцев сидел в бане старосты и тяжело вздыхал. Он ничего не помнил, брат напоил его, а потом он уснул. Проснулся от того, что староста тряс его и показывал на лопнувшие горшки, в которых варили стекло, после чего привел к себе и запер в бане.

Неожиданно он услышал какой-то шум, прислушался, вскоре дверь открылась, и он увидел, что на пороге стоит его брат Степан с топором в руках.

– Ты чего? – спросил Васятка, – с топором-то вдруг?

– Старосту запер, чтоб он нам не помешал. Бежим отсюда, пока не схватили.

– Куда бежать, все одно найдут, хуже будет…

– А мы в лес убежим, я там все тропки знаю, не пропадем, не трусь. Мне сказали, будто Трофим, сын старосты, поскакал в город за барыней. Вот мы их на дороге и встретим, как положено. Пужнем как следует, чтоб она сюда дорогу забыла.

– Ты что такое надумал? Не согласный я на поводу у тебя идтить. Не пойду. Башку ломит после самосидки твоей, – отвечал ему Васятка.

– Не послухаешь, я сам тебе башку проломлю, тогда точно болеть перестанет. Иди за мной и не вякай! – пригрозил тот брату топором.

После чего Васятка подчинился, и они скорым шагом скрылись в лесу.

…Трофим Обрядов управлял лошадьми по дороге из города на Аремзяны. Вокруг шумела тайга, после недавнего дождя образовалась масса луж и колдобин. Мария Дмитриевна, поглядывая по сторонам, спросила:

– Вроде уже к деревне подъезжаем?

– Да, чуть осталось. Вот только лошади запарились. Сейчас Коноваловский лог минуем и там уже полями поедем.

– Название-то какое: Коноваловский. Не зря, видать, дали…

Спустившись вниз к речке, они вдруг увидели лежащее посреди дороги поваленное дерево. Трофим остановил лошадей и соскочил на землю, с удивлением отметил:

– Вроде как в город ехал, то дерева этого не было. Откуда только оно взялось? Счас уберу, а то вокруг никак не объехать.

Он спрыгивает с коляски и вдруг из-под моста появляются братья Мальцевы. Один был с топором в руках, а другой с дубиной. С криками они кинулись на Трофима. Он отскочил в сторону, но ему дубиной попало по руке, и он упал. Неожиданно раздался выстрел, то Мария Дмитриевна нажала на курок штуцера и попала в плечо младшему Васятке. Тот громко закричал, выронил дубину и остановился, испуганно поглядывая по сторонам. Видя, что дело плохо, Степка убежал в лес, бросив брата. Трофим поднялся с земли, откатил в сторону бревно, освободил проезд и спросил у Марии Дмитриевны:

– Что с этим делать будем, тут оставим или с собой возьмем?

– Не бросайте меня, – умоляюще запричитал он, – медведь кровь учует и ночью обязательно до меня доберется. Не хочу от его когтей умирать!

– Чего ж ты на нас с дубиной набросился? – спросила, выйдя из коляски, Мария Дмитриевна. – А ежели бы вы нас поубивали, тогда как?

– То Сенька меня заставил, я не хотел. Он говорил, мол, пужнем – и все, чтоб вы к нам больше не ездили. Кто ж знал, что так выйдет?..

– Знаешь, куда братец твой старший убежал? – спросила его Менделеева.

– У него где-то в лесу нора выкопана, в ней наверняка затаился. Ненавижу его! Только не оставляйте меня. Если не медведь, то он прикончит, зато, что его выдал. Всю жизнь буду за вас, барыня, молиться…

– Точно люди говорят: человек страшнее зверя любого. Никто тебя бросать не собирается, заберем с собой, – ответила Менделеева, перезаряжая штуцер. – Если братец твой столь страшен, как ты говоришь, надо готовой быть. А то он не успокоится, нападет из-за куста. Зря я в тебя стрельнула, надо было в него сперва.

Вдвоем с Трофимом они перевязали раненого и посадили в коляску.

Приехав в Аремзяны, они провели его в господский дом и пригласили старосту. Едва тот вошел, как распахнулась входная дверь и в дом вбежал старший Мальцев. Он перекрестился на иконы и бросился в ноги к Марии Дмитриевне.

– Ваши сынки, господин мастер? – спросила она.

– Мои, матушка. Не доглядел. Кто же знал, что они до такого додумаются и против вас пойдут? Со старшим делайте что хотите, моих сил на него не хватает. А вот Васятку отдайте мне, я отработаю. Денег получать не стану до конца дней своих, только не трогайте его, сирого. Он парень добрый, простите, коль можете.

– Будь по-твоему. Прощаю. В полицию на него заявлять не стану. А старшего, как поймают, в солдаты отдам.

– Только сперва позвольте наказать его примерно, чтоб лишнюю дурь выбить, мои парни это делать умеют, – подал голос староста.

– Спасибо вам, барыня, – низко поклонился ей Мальцев, подхватил сына на руки, и унес его из дома.

…Сбежавший после нападения на Менделееву Степка Мальцев долго плутал по лесу, не зная, где ему лучше укрыться. Идти в свою пещерку на дне оврага он не рискнул, поскольку брат вполне мог его выдать, а уж то, что его будут искать, он ничуть не сомневался.

Степан шел по узкой тропе, надеясь найти где-нибудь охотничью избушку или хотя бы шалаш, в которых обычно укрываются от дождя ягодники в осеннюю пору. Он не захватил из дома ни трута, ни огнива, а потому не мог развести огонь, даже если ему удастся добыть какую-то дичь. К вечеру его стал мучить голод, и он решил пробираться в село и выпросить у кого-то из знакомых хотя бы краюху хлеба. При этом он не переставал злиться на самого себя, что все так неудачно сложилось; а еще он ругал раззяву-брата и сына старосты, а больше всего новую хозяйку фабрики, оказавшуюся больше всего готовой к их нападению.

«Думает, испугала меня ружжом своим. Если бы Васятку не подстрелила, всех бы порешил, а там будь что будет. Я им еще покажу, кто такой Степка Мальцев. Подпалю их усадьбу и двери подопру, чтоб никто не выбрался. Потом соберу мужиков, уйдем в лес, проживем без них как-нибудь», – шептал он пересохшими губами страшные угрозы, которые, правда, никто услышать не мог.

Ближе к ночи он подобрался к селу и спрятался на опушке возле дороги, чтоб видеть, кто и куда отправляется из села. В это время года ночи стояли светлые, и солнце, хоть и пряталось за горизонт, но ненадолго. Зато уже к вечеру начинало изрядно холодать, что Степка очень скоро ощутил и решил подобраться огородами к собственному дому и спрятаться там в сарае, где можно дождаться кого-то из родных, попросить у них принести чего-нибудь перекусить.

Он так и сделал, но, едва перемахнул через плетень, как на него кто-то навалился, сбил с ног и придавил к земле.

– Попался, вор! – раздалось злобное шипение. – Счас мы с тобой поговорим, узнаешь, как на господ нападать.

Стенька по голосу узнал своего давнего недруга, сына старосты Трофима Обрядова.

– Пусти, а то худо будет, – прошептал он.

– Поговори еще, точно штаны спущу и при всем народе выпорю. Эй, есть кто? Помогите злодея связать, – крикнул Трофим

Послышались чьи-то голоса, топот кованых сапог бежавших к ним людей. Стенька вгляделся и различил в ночной дымке контуры двух полицейских с шашками на боку. Он сразу как-то обмяк, уткнулся лицом во влажную землю и, глотая слезы в бессилии захлебываясь и клокоча, закричал, чтобы его услышали в доме:

– Прощайте, батюшка, и матушка, и братец мой кровный. Видать, не свидимся больше с вами…

В сенях, удерживаемая мужем, стояла мать Степки и Васятки и, закрыв лицо руками, не решалась произнести хотя бы слово, а дома в бреду метался раненый Васятка.

На другой день прибывшие из города полицейские отвели Степку на господскую конюшню, где с него содрали рубаху и привязали спутанные кисти рук к верхней балке.

…Из-за разбитых плавильных горшков работы на фабрике на время пришлось остановить и рабочих лошадей заперли внутри конюшни. Так они там и стояли, пофыркивая, настороженно смотрели на людей, ожидая, когда их выпустят наружу, как это было всегда. Вскоре подошла Мария Дмитриевна в сопровождении священника, управляющего Медведева и старосты Обрядова. Она не стала заходить внутрь, остановилась на пороге, переводя взгляды с лиц присутствующих на дальнюю кромку леса, словно ждала оттуда какого-то знака. В глубине конюшенного полумрака, переминаясь с ноги на ногу, Трофим Обрядов пощелкивал время от времени ременным бичом, с привязанными на концах металлическими бляшками.

– Что скажете, батюшка, – обратилась Мария Дмитриевна к отцу Михаилу. – Должны ли мы поступить по заветам отцов и дедов наших и достойно наказать того, кто посягнул на господское добро и жизнь их?

Батюшка прочистил горло, глянул на привязанного Стеньку, потом на сына старосты с бичом в руках и, поежившись, начал издалека:

– Бог создал землю и поселил на ней людей, чтоб они жили в мире и безгрешии. Но силен искуситель, смущающий бессмертные души наши. Так и отрок сей, поддавшийся соблазну жить без труда и почитания господ своих. А известно, всякая душа должна быть покорна высшим властям, господом поставленным над нами, а иначе из сердец заблудших начинают исходить злые помыслы и решаются они на дурные поступки, противные обычаям человеческим. Отсюда и скорби великие постигают их и, соответственно, наказание. Ибо нет ничего тайного, чтобы не стало явным. Потому должен отрок сей нести наказание за недостойные дела свои…

– Значит, вы не осуждаете того, что мы должны примерно наказать его? – уточнила Мария Дмитриевна.

– Но если он готов раскаяться, то наказание может быть смягчено. Господь велел прощать грехи ближних наших, – ответил тот, видимо, вспомнив известные слова Понтия Пилата.

– А вы спросите его о том, – предложила она батюшке.

– У кого? – тот сделал вид, что не понимает, о ком идет речь.

– У того, кто на меня напал. Брата его я простила, а насчет него сомневаюсь. Говорили мне, что этот Степан Мальцев подбивает работников фабричных свою работу бросить и в лес податься. Нет, дело это надо рубить на корню. Иначе потом поздно будет, – закончила она.

– Тогда вам и решать, – перекрестился со вздохом отец Михаил, не решившись добавить, что когда-то один из судий в подобном случае просто умыл руки. И со словами: «Господи, прости грехи наши» – он, крестясь, отошел в сторону и принялся шептать слова молитвы, глядя, как и недавно Мария Дмитриевна, на зубчатую кромку леса.

Мария Дмитриевна достала из-за обшлага платочек и взмахнула им. Раздался хлесткий щелчок бича. Стенька взвыл и громко застонал.

Встрепенулись запертые в своих стойлах лошади, некоторые принялись бить копытами, а при следующем, разряжающим со свистом воздух ударе бича и вопля, издаваемым Степкой, дружно заржали. Каждый удар приводил запертых животных в неистовство, и не успел Трофим закончить порку, как несколько из них выломали двери и ринулись на улицу, отбросив в сторону сына старосты, едва не затоптав людей, стоящих на пороге, и поскакали вниз по спуску к реке. А истекающий кровью Стенька из последних сил громко и безудержно хохотал, повторяя:

– Что?! Взяли? Не вышло, не вышло! Не стану каяться! Не бу-ду. Нет!!!

Полицейские с согласия Менделеевой отвязали его, и повели в конюшню, где местный кузнец, не глядя тому в глаза, заковал его в цепи. Потом его усадили на телегу между двумя приставами и повезли в город. Провожать Стеньку никто не вышел и лишь его мать, прижимая платочек к глазам с тоской смотрела вслед, даже не имея сил заплакать.

Вечером Мария Дмитриевна спустилась на реку к мельничной запруде и долго оставалась там в полном одиночестве, смотря на струящиеся потоки воды, бегущие мимо нее. Потом обмакнула в воду руки и смочила лицо. Она не видела, что на гребне горы стоят несколько женщин и с ненавистью смотрят на нее, переговариваясь меж собой. Там же была и мать Стеньки Мальцева.

– Змеюка! – прошептала она. – Ведьма. Сыновей меня лишила. Одного поранила, другого в солдаты сдала. Будь ты проклята. Чтоб тебя вода не принимала, чтоб места ты себе на земле во век и отныне не нашла, чтоб покоя не знала. Ненавижу!

– Степанида, остановись, передаст кто ей слова твои, со свету ведь сживет. Подумай о себе.

– Сама виновата, коль таких сынков непутевых вырастила, – не согласилась с ней другая, – а теперь кусай локти, никто не поможет.

Та, не слушая их, плюнула в сторону обидчицы и ушла по направлению к селу. Вскоре разошлись и остальные женщины.

Со стороны леса глухо ухнул филин, от чего Мария Дмитриевна вздрогнула, глянула в воду и испуганно отскочила назад. Ей показалось будто она увидела в воде окровавленное тело Степана. Она хотела бежать домой, но тут увидела, что какой-то мужчина спускается по склону горы вниз и направляется в ее сторону. От этого она чуть было не закричала со страха, но тот голосом Ивана Павловича спросил:

– Ты не простудишься? Вечера еще холодные, шла бы в дом. Вот возьми, я тебе шаль принес.

Она чуть успокоилась, накинула на плечи шаль, но в дом идти ей не хотелось.

– Давно приехал? – спросила она мужа.

– Только что. Узнал от Вахрушева, помнишь такого? – она кивнула. – Так вот он теперь большой полицейский начальник и знает обо всем, что происходит в округе. Все мне и рассказал. А я и решил сюда приехать, узнать, может помощь какая нужна?

– Спасибо, дорогой. Считай, что справилась. Только не знаю, надолго ли сил моих хватит. Не простой здесь, народец, как оказалось, не робкого десятка.

– Это точно, – кивнул муж. – Давай присядем, вон бревно лежит, все не на землю.

Они так и сделали. Некоторое время сидели молча, потом Мария Дмитриевна призналась:

– Знаешь, мне вчера так страшно было, не могу словами передать.

– Это когда на вас возле мостика напали? Вахрушев мне рассказывал, но явно не все. И что там было на самом деле? Расскажи.

– Выскочили на нас из леса двое парней… один топор в руках держит, другой дубину…

– Я бы, наверное, тоже испугался. Не нужно было тебя одну отпускать, – вставил слово Иван Павлович.

– А чем бы ты помог? Нет, я сама справилась. Тогда страха не было. А вот сегодня ничего с собой поделать не могу. Страшно и все тут. Я же чуть человека не убила.

– Это как? Про это Вахрушев мне не говорил. Как ты его могла убить?

– Из ружья. Я с собой отцовский штуцер взяла, он в молодые годы с ним охотился, потом брат, вот он меня и научил из него стрелять.

– Даже не верится, – с удивлением, глядя на жену, проговорил Иван Павлович, – ты стре-ля-ла в человека?! Как ты могла?! Ведь ты – женщина?

– Я бы посмотрела, что б ты делал, когда на тебя с топором и дубиной бегут. Умирать, знаешь ли, мне почему-то не хотелось. Да и детей сиротами оставлять тоже не по мне. Это они заставили меня выстрелить. Я и сейчас говорю, не хотела никому зло причинить.

– Он хоть жив остался?

– Да, родители забрали, пуля в плечо угодила, глядишь, вылечат. Вернусь в город, направлю к ним доктора.

– А второй где, сбежал? Выходит, испугался тебя? – спросил серьезно, без улыбки Иван Павлович.

– Сбежал, но вчера его и поймали. Сегодня выпороли на конюшне и в полицию забрали. Обещала сдать его в солдаты. Пусть там ума наберется, послужит как положено.

– Да, ну и дела, – сокрушенно произнес Иван Павлович. – И что собираешься дальше делать, они же могут снова взбунтоваться. Тем более дети здесь, о них подумай.

– Ты, как я понимаю, хочешь, чтоб я все бросила и вернулась обратно ни с чем? Нет. Выходит, плохо ты меня знаешь. Не той я породы, чтоб на середине пути обратно повернуть. Никуда они от меня не денутся, побоятся бунтовать, закон на моей стороне. Не мной придуман. Братец мой либеральничал с ними, распустил, вот они и творят, что вздумается.

– Так они насильно работать не станут, коль народец тут такой. И ничем ты их не заставишь. Пустая затея. Сидела б дома, а то вообразила себя воительницей: ружье в руки, и все тебя слушаться должны после этого? Да на Руси испокон веку бабы дома сидели, а ты тут…

Мария Дмитриевна не дала ему закончить фразу, соскочила с бревна и свистящим шепотом вымолвила:

– Не смей называть меня бабой, никогда ей не была и не буду. Надо еще разобраться, кто из нас баба, а кто мужик. Если что не нравится, езжай обратно в город. – После чего она круто повернулась и, не оглядываясь, пошла в гору.

Глава восьмая

…После того как полицейские увезли в город Стеньку Мальцева, село как-то не по-доброму затихло. Мария Дмитриевна ощущала в сложившейся ситуации грозное предупреждение, не предвещавшее ничего хорошего. И хотя внешне вроде как ничего не изменилось, и мужики все также ходили на работу, лопнувшие плавильные горшки заменили новыми, вновь разожгли печи, с карьера шли телеги с песком, а из леса везли древесные стволы для топки, но вот тот же Лука Иванович стал не столь словоохотлив и мастера в гуте прекращали разговоры, стоило ей лишь показаться на пороге. Все это говорило о произошедшей перемене среди фабричных людей.

Она понимала, оставаться одной с детьми среди затаивших на нее злобу крестьян, становится небезопасно и рано или поздно может случиться непоправимое. Но в тоже время Мария Дмитриевна понимала и другое: переберись они обратно в город и тогда все, не может быть и речи о послушании, а тем более об уважении со стороны фабричных мужиков. Нужно было найти общий язык с этими угрюмыми и неразговорчивыми мастеровыми, переломить ситуацию, склонить хотя бы часть из них на свою сторону. Но как это сделать, она пока не знала.

Враждебность села сказывалась уже в том, что ни одна из местных баб или девок не пожелали идти в услужение для помощи Менделеевым по дому. Пришлось искать помощниц в близлежащих деревнях, где народ оказался посговорчивей. Оттуда нашлись две женщины, одна Олимпиада, оказалась теткой бойкой, хоть и в возрасте, а вторая, Серафима, незамужняя девка, согласилась нянчиться с младшими детьми и заниматься уборкой по дому.

Как только земля чуть прогрелась, Мария Дмитриевна засадила несколько грядок неподалеку от дома и теперь едва ли ни каждый день спешила туда глянуть на первые всходы. Быстро закончились съестные запасы, привезенные из города, и она отправила своего кучера с запиской к мужу, чтоб он закупил новую порцию продуктов. Молоко и домашнее масло ей несли за весьма скромную плату из соседних деревень. И как-то вечером разбитная тетка Олимпиада, не прерывая занятия стряпней на кухне, предложила ей:

– Слышь, Митриевна, а чего бы тебе самой коровку ни завесть? А лучше двух. И бычка на мясо. Не мешало бы и курочек, и уточек иметь в хозяйстве. Без яичек какая стряпня, сама понимать должна. Ни век же тебе побираться по чужим людям. Сегодня дадут, а завтра, глядишь, и кукиш покажут. Да и не уважают у нас таких, кто своего ничегошеньки не имеет, а все ему принеси да подай. У тебя, глянь, детишек-то какая орава, на ширмока не прокормишь. Ты меня слухай, дело говорю.

Мария Дмитриевна поначалу даже растерялась от такого предложения, поскольку перспектива обзавестись своим хозяйством ее просто пугала. Но чуть подумав, поняла, Олимпиада права и уже коль она перебралась в деревню, то жить здесь следует по своим законам. Вскоре та же Олимпиада, а по попросту как все ее звали, Липа, пригнала из своей деревни двух молодых коров, пояснив, что они взяты от соседей, у которых хозяйка умерла в прошедшую зиму, а муж, оставшись один, не знает, что с ними делать. Мария Дмитриевна поинтересовалась, как быть с оплатой, но та отмахнулась, заявив:

– Ему не к спеху, пождет до осени. Собирается на заработки в город податься, а как возвернется, за деньгами и заглянет. Вслед за тем у них появились куры и горластый петух, чему несказанно были рады дети, а там и утки, и пара важных гусей, громким гоготом заявивших о себе.

Отправленный под Ялуторовск возчик, вернулся через пару недель, привез белой глины и сообщил, что владелец тамошней стекольной фабрики собирается заглянуть к ним по каким-то своим делам. Тот вскоре заявился в село в лакированной коляске, запряженной парой резвых лошадок. Он сперва заглянул к управляющему, который доводился ему родственником, а потом уже пожаловал в господский дом.

Семейство Марии Дмитриевны как раз расположились после обеда на веранде, где они и приняли гостя.

– Разрешите представить моего двоюродного племянника Ивана Петровича Медведева, – отрекомендовал приезжего управляющий. – Он, как вам известно, владеет такой же стекольной фабрикой в местечке Коктюль. Прибыл в Тобольск по делам и вот решил к вам наведаться. Прошу любить и жаловать. Кстати, до сих пор не женат, все не может себе найти жену по вкусу. Так говорю? Или уже приглядел кого? – закончил он с улыбкой, незаметно подталкивая племянника вперед.

Иван Медведев был не высок ростом, имел голубые глаза и курчавые льняные волосы. Его слегка смуглое лицо портили следы от оспы, которые он, видимо пытался скрыть густой подстриженной бородкой. После дядиных слов он густо покраснел и поклонившись произнес, глядя в пол:

– Матвей Иванович считает, что все, как и он сам, должны жениться чуть ли не в малолетстве. А я вот решил сперва положение в обществе себе заработать, капиталец какой скопить, а тогда и жену в дом приводить.

Марии Дмитриевне гость понравился и она, выйдя из-за стола, предложила:

– Вы, верно, устали с дороги. Эй, Серафима, подай гостям чая, и, желая продолжить разговор, спросила: – А вы разве не считаете, что браки на небесах свершаются? Наша плоть, согласна, нуждается в земных заботах и утехах, но когда две души через церковное таинство соединяются то и забот как-то меньше. Я вот, грешная, вынуждена не только о себе, но и о семействе своем думать, потому и взвалила на себя груз, который не каждому мужику по силам, занялась фабрикой брата. Но зато детки мои при мне. Видят труды рук моих и всячески мне в том помогают.

Она заметила, что Иван Петрович не сводит взгляда с ее старших дочерей Ольги и Кати. И те, чувствуя это, как бы подобрались, сделали серьезные лица и время от времени тоже с любопытством поглядывали на гостя. Поэтому она поспешила назвать и ту и другую по имени, пошутив:

– Всех вы вряд ли упомните, вон их сколько. А эти, надеюсь, могут показать вам нашу усадьбу и даже побеседовать, а коль хорошо попросите, рукоделия свои продемонстрируют. Надеюсь, найдете с ними общий язык. Кстати, лет-то вам сколько?

– Да переросток он, за тридцать годков уже, – ответил за племянника Матвей Иванович, – о чем ему и толкую. Пора уже детишек нянчить, а он все капитал да капитал.

– Как тут не согласиться, – кивнула Мария Дмитриевна, – самое время, но не нам решать. Иван Петрович – сам себе хозяин. Может, пройдем к реке? Там и поговорим, а потом на фабрику заглянем.

Во время прогулки она заметила, что младший Медведев о чем-то оживленно беседует с ее старшими дочерями. Младшие девочки тоже во всю глазели на отделившуюся от них троицу и Апполинария, улучив момент, шепнула матери на ухо:

– Мамочка, а о чем они там говорят?

– Догони и сама спроси у них, – ответила та. – Они уже взрослые, у них свои разговоры. Вот ты вырастешь и тоже будешь с каким-то молодыми человеком разные разговоры вести. Придет и твое время.

В ответ Поля скорчила гримасу, ответив:

– Не-е-е, не буду. Хочу как матушка Степанида одна жить.

– Так она же монахиня, – пояснила Мария Дмитриевна, – рано тебе еще об этом думать.

Поля ничего не ответила и лишь упрямо сжала губы.

Потом они смотрели фабрику, после чего Мария Дмитриевна поинтересовалась у младшего Медведева:

– Что скажете, у вас, верно, все серьезнее и внушительнее. А рабочие не бунтуют?

– Так у меня они все как один вольнонаемные. Трудятся за плату. Я бы и вам советовал брать мужиков из соседних деревень, больше толку. Вы, как понимаю, еще не сталкивались со сбытом, а это самое трудное. За последние годы цена упала. Если раньше таких фабрик было раз-два и обчелся, то теперь их только в нашей губернии около двух десятков. Да еще из России везут дешевую посуду.

– Я уже думала об этом, – кивнула Мария Дмитриевна, – но наша фабрика долго не работала в полную силу, потому уже сейчас ко мне обращаются то затем, то за этим. А там, как говорится, с божьей помощью буду искать покупателей.

– Предлагаю объединить наши усилия, – предложил Иван Петрович.

– Надо подумать, – осторожно ответила Мария Дмитриевна, – но ваше предложение заманчиво.

Совет Медведева о найме вольных работников пришелся как никогда кстати. Все через ту же Олимпиаду, имеющих родню и знакомых чуть ли не во всех окрестных деревнях, были оповещены местные крестьяне и в Аремзяны потянулась вереница крепких мужиков, желающих подзаработать. Труднее было с мастерами-стеклодувами. Приходилось на ходу обучать молодых, сообразительных парней, но получалось далеко не у всех, было много брака, который мужики охотно забирали себе домой.

К осени в фабричных складах накопилось несколько тысяч штук различной посуды и аптечных изделий. Из Тобольска стали приезжать купцы, предлагающие свои услуги по ее продаже на ярмарках. Но соглашались платить деньги вперед далеко не все. Оставляли расписки, обещая расплатиться лишь после продажи.

– Ты, Митриевна, пойми, у нас лишних денег нет и быть не может, – твердили все как один, – денежки наши в деле. Вернемся обратно с ярмарки, вот тогда и расчет будет.

Но она была рада и этому. Вот только не все аремзянские работники соглашались подождать и требовали оплаты сразу по окончанию работы с наступлением осени, поскольку в зимнее время плавильные печи гасили до весны, поскольку слишком велик был расход дров для них. Приходилось занимать деньги у знакомых, платить из жалованья Ивана Павловича, который сердито крутил головой и в который раз предлагал ей бросить это дурацкое занятие по управлению фабрикой.

Однажды он передал ей письмо от их общего знакомого Петра Дмитриевича Жилина, когда-то жившего в Тобольске, а затем перебравшегося на Урал. В молодые годы, живя еще в Тобольске, он несколько раз безрезультатно сватался к богатой наследнице из рода дворян Павлуцких. Ее поместье находилось в нескольких верстах от Аремзян, но бывать там Марии Дмитриевне пока не приходилось, хотя с самой хозяйкой она познакомилась еще в молодые годы. Петр Жилин, будучи человеком военным, после отказа невесты, дабы не так страдать и не быть предметом насмешек попросил перевод в другой город и обосновался в Уфе. Там он женился, обзавелся детьми, но супруга его оказалась неизлечимо больна и через несколько лет скончалась.

Меж тем Мария Павлуцкая, оставшись одна, не обрела счастья. И близкие к ней люди поговаривали, будто она, находясь под влиянием своей тоже незамужней подруги, готовит себя к уходу в монастырь и для этих целей даже готова отдать отцовское имение в пользование церкви.

И вот по прошествии многих лет Петр Александрович Жилин решился через Марию Дмитриевну узнать, не согласится ли его бывшая возлюбленная пойти с ним под венец, с чем и обратился к своим давним тобольским друзьям Менделеевым.

Мария Дмитриевна несколько раз прочла его письмо и решила ответить ему отказом, не желая выступать в роли свахи, а тем паче сводней. Но потом в ней что-то шевельнулось, и она подумала, что это и есть христианский долг, состоящий как раз в том, чтоб соединять людские сердца. И тогда она решительно села за письмо к Павлуцкой.

Через несколько дней она получила ответ от Марии Александровны с отказом и нежелании даже вспоминать о ее бывшем женихе, о чем Мария Дмитриевна тут же сообщила Жилину. Зато Павлуцкой по непонятной для себя причине написала довольно длинное послание о долге женщины перед богом и людьми. А в конце предложила той навестить ее в Аремзянах. На это та дала свое согласие и обещала непременно заехать в ближайшие дни.

После Покрова, когда снег надолго устлал ухабистые деревенские дороги, крытый возок остановился на Аремзянском взгорье, возле господского дома. Из него вышли две барышни средних лет: Мария Александровна Павлуцкая и ее подруга, проживающая последние годы в ее именье, – Екатерина Федоровна Непряхина. Если Мария Александровна была женщиной живой, подвижной, с озорными глазами и вздернутым носиком на утратившем девичью свежесть лице, то ее подруга как бы несла свою высокую статную фигуру и смотрела на мир с излишней строгостью и пристрастием. Даже то, как она прижимала локти к телу, спрятав пальцы в бархатную муфту, чувствовалась ее причастность к праведному, монашескому образу жизни. Об этом же говорило и ее изможденное долгими постами худое лицо.

Если Павлуцкая первая выскочила из возка и тут же начала оглядываться по сторонам, то Непряхина степенно поставила на запорошённую снегом землю, сперва одну ногу, перекрестилась, и лишь потом вынула другую и осталась так стоять, ожидая, когда навстречу им выйдет хозяйка дома. Павлуцкая тут же начала что-то весело щебетать, обратившись к ней, а увидев вышедшую на крыльцо Менделееву, приветливо помахала той рукой.

В доме их ждали нарядно одетые дети, с интересом разглядывающие приезжих. Девочки сделали книксен, а Ваня с серьезным видом щелкнул каблучками и чуть картавя произнес:

– Здравствуйте.

Павлуцкая, тронутая этой сценкой, расцвела и кинулась целовать младших девочек, спрашивая, как кого зовут. Те смущенно отвечали, а когда очередь дошла до Вани, он без запинки назвал себя:

– Иван Иванович, – и чуть подумав добавил: – Менделеев буду.

Непряхина же смотрела на все происходящее, не сходя с места, а потом неожиданно сделала знак Апполинарии и отозвала ту в сторону. Затем извлекла из муфты ладанку на шелковом шнурке и повесила ей на шею со словами:

– Храни тебя господь.

Мария Дмитриевна несколько озадаченная таким вниманием к своей средней дочери, ничего не сказала, но сочла за лучшее проводить их в небольшую гостиную, куда выходили двери остальных комнат. Там они, не сняв верхней одежды, расположились на низких креслах, сохранившихся со времен прежних хозяев.

– У вас очаровательные дети, – с улыбкой отметила Павлуцкая, – как вам удается с ними справляться?

– С божьей помощью, – со вздохом ответила Мария Дмитриевна, – если бы не фабричные заботы, могла бы уделять им больше времени. А так зачастую они предоставлены сами себе.

– От души вам завидую. Я вот оказалась лишена подобных радостей, – рассеянно заметила Павлуцкая.

– У каждого свое предназначение, – наконец подала голос Непряхина. – Нам не дано знать божий промысел. Призирать за сирыми и убогими тоже великий труд.

Мария Дмитриевна перевела на нее взгляд и заметила:

– Не могу не согласиться. Любить следует не только тех, кто рядом, но и, как вы верно сказали, сирых и убогих. Но, хуже будет, если мои дети станут ими и будут просить кусок хлеба у сильных мира сего. Грош цена такой матери и незавидна ее участь в Царстве Божьем. Пока мне не в чем себя упрекнуть, я даже пожертвовала семейным счастьем, оставив мужа одного, перебравшись сюда. Надо думать, есть и такие, кто осудил меня за подобный поступок, а потому ваш визит необычайно важен для меня. Приехав сюда, уже этим вы дали мне понять свое расположение.

– Вы правы, Мария Дмитриевна. Вы для нас пример истинного благонравия, истинной заботы о близких. Потому мы далеки от каких-либо осуждений о ваших поступках. Напротив, я бы хотела пригласить вас, а если вы сама не сможете, то ваших старших дочерей к себе на Рождественские праздники. Что скажете? Понимаю, вам надо подумать, но так или иначе мое предложение остается в силе.

Мария Дмитриевна в ответ кивнула и предложила подать чая. Но те, переглянувшись, отказались.

– Не хотим вас надолго задерживать и отвлекать от забот, – взяла разговор в свои руки Непряхина. И по ее манере говорить и держаться было понятно, что именно она главенствует в их дружеских отношениях с Павлуцкой. – Мы заглянули к вам лишь для того, чтоб узнать о письме известного вам господина, на которое вы изволили сослаться. Не могли бы вы показать его нам, – продолжила она, – или хотя бы изложить суть его притязаний, дабы мы не судили о том превратно.

– О каких притязаниях вы говорите? – удивилась Мария Дмитриевна.

Неожиданно Павлуцкая прервала их и заговорила сама, обратившись к своей спутнице:

– Дорогая Катенька, не нужно столь категорично разговаривать с милейшей Марией Дмитриевной. Она взяла на себя труд и ответственность сообщить о письме, – тут она замялась, не решаясь вслух произнести имя человека, о котором шла речь, – скажем так, известного нам господина. Это весьма приватный вопрос, и я верю каждому слову из письма Марии Дмитриевны.

– Скажите, – обратилась она уже к Менделеевой, – вы уверены, что письмо, полученное вами, написано искренне и от души? Мне очень важно это знать. И, поверьте, не хотелось бы в том усомниться. Вы согласны?

Мария Дмитриевна выслушала и ту и другу гостью, и мысленно обругала себя, что ввязалась в эту, начинавшую дурно пахнуть историю, представив, какие слухи пойдут по городу на этот счет, когда все откроется. А это рано или поздно должно стать известным не только им троим, но и тем, кто пусть косвенно принимает участие в их встрече: горничным, кучеру, просто случайным людям. Что станет с ней тогда? Ей откажут во всех приличных домах, а хуже всего и дочери невольно станут соучастниками ее необдуманного поступка. И тогда можно забыть о их достойном замужестве. Вряд ли хоть один жених из благородного семейства предложит им свою руку.

Она несколько раз встряхнула головой, пытаясь отогнать дурные мысли и предчувствия, и с натянутой улыбкой спросила:

– Мария Александровна, простите, но я не понимаю, чем вызвано ваше недоверие. Если вы не доверяете мне, зачем было приезжать? А тот господин, имя которого вам хорошо известно, но вы почему-то не желаете произносить его, честнейший и порядочнейший человек из всех, кого мне довелось знать. Или вы совсем не верите в чистоту людских помыслов? Но ведь вы же верите в господа нашего и христианские заповеди вам не чужды. А не сказано ли там: «возлюби ближнего своего». Но можно ли любить без веры ему? Именно с веры начинается любовь? Без веры не может жить ни один человек, а тем паче христианин. Так в чем же ваши сомнения?

И тут Павлуцкая неожиданно разрыдалась и, давясь слезами, всхлипнула:

– Мне страшно.

– Чего же вы боитесь? – удивилась Мария Дмитриевна. – Вы боитесь собственного счастья.

– О каком счастье вы говорите? – вновь подала голос Непряхина. – Откуда оно может взяться? Письмо этого господина, написанное непонятно с какой целью, – пояснила она, обращаясь к Менделеевой, – лишило Марию Александровну покоя. Вы даже не представляете, какие страдания она перенесла. Это искушение! Иначе не скажешь.

– О чем вы говорите? – изумилась Мария Дмитриевна. – В чем, вдруг, вы увидели какое-то искушение? Она любима и, как понимаю, в ней самой живы прежние чувства. Так что мешает этим двум людям соединиться и жить как законные муж и жена?

– То – не единственный путь, – не сдавалась Непряхина, – как вам известно, блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят. А коль она решится связать себя с мужчиной, какой бы он не был, то нечего и думать о духовной чистоте. Да и поздно уже, – добавила она.

Мария Дмитриевна поняла, что все ее доводы напрасны и замолчала. Воспользовавшись этим, Непряхина поднялась, и направилась к выходу, произнеся на ходу:

– Маша, нам пора.

Та встала и, не глядя на Менделееву, покорно отправилась вслед за подругой. Потом обернулась и прошептала:

– Простите, я вам еще напишу, но сейчас я в смятении. И спасибо вам, – потом вспомнив, спохватилась: – Я там для ваших деток гостинцы приготовила, скажу кучеру, чтоб занес. А на Рождество девочек жду. Со всей душой и радостью жду. Прощайте.

Мария Дмитриевна перекрестила ее и осталась одна, думая правильно ли она поступила, взявшись устраивать судьбу, по сути дела, чужих ей людей.

Ее переписка с Павлуцкой продолжалась всю зиму и в результате та решилась на встречу с Петром Дмитриевичем Жилиным, в случае если тот вернется в Тобольск. Жилин, в свою очередь, обещал сделать это, как только разделается с делами и получит отставку по службе. После чего Мария Дмитриевна могла облегченно вздохнуть, считая это дело доведенным до конца. И действительно осенью Жилин и Павлуцкая благополучно обвенчались в присутствии четы Менделеевых.

Глава девятая

В тоже время наезды Иван Павловича в Аремзяны не прошли бесследно и летом того же года Мария Дмитриевна поняла, что ждет очередного ребенка. Родилась девочка, которую окрестили Варварой, но и ее постигла незавидная участь уйти в мир иной, не прожив и месяца. Оставшийся на попечении Ивана Павловича отец его супруги, благополучно доживший до глубокой старости, всерьез занемог и последние два года уже не выходил из дома, оставаясь все в том же забытьи, как и раньше. Смерть его совпала с рождением малютки Варвары и Мария Дмитриевна, еще не оправившаяся после родов, в похоронах отца почти не принимала участия, глубоко переживая очередную потерю.

Неожиданно в город пожаловал Иван Петрович Медведев, помогший ей в продаже посуды и в своих письмах неизменно славший поклон их старшей дочери Ольге. Та тоже делала небольшие приписки в ответных письмах матери, обращаясь к нему не иначе как «любезный Иван Петрович». Сама же Мария Дмитриевна не знала, чем закончится эта дружеская переписка, но надеялась, что ее тайные надежды оправдаются.

Так и вышло, Медведев выложил перед ними привезенные с собой подарки и робко произнес:

– Я бы желал попросить руки Ольги Ивановны…

– Не вижу причин для отказа, если Оленька не станет возражать, – несколько поспешно заявила Мария Дмитриевна и глянула на мужа.

Тот было замялся, по потом покорно кивнул, понимая, что все уже решено без его согласия. Хотя будущий зять был старше дочери на пятнадцать годков и особого энтузиазма у будущего тестя не вызывал. Венчание назначили сразу после Рождества и в доме Менделеевых наступило радостное оживление. После свадьбы Ольга вместе с мужем уехала в Ялуторовск, а Мария Дмитриевна с детьми вернулась обратно в Аремзяны.

Еще через два года в их семье появился сын, нареченный Павлом, после чего она дала понять мужу, что вряд ли способна произвести на свет очередного ребенка. Ивана Павловича это нисколько не смутило, и он философски заметил:

– То не нам решать. Как знать, как знать дорогая… Человек предполагает, а вот что господь нам уготовит, то нам знать не дано. Может, еще кто народится, лишним не будет…

И господь, словно услышал его и послал действительно последнего на этот раз ребенка. Мальчика.

Роды были трудными и кроме повитухи был приглашен губернский доктор из немцев, наблюдавший за роженицей из соседней комнаты на случай, если потребуется его помощь. Отправили за Иваном Павловичем и тот, едва войдя в дом, услышал громкие крики жены из спальни. Он спросил у горничной Серафимы, которая приняла у хозяина шубу:

– Давно роды начались? – кивнув в сторону комнаты, из которой слышались крики и стоны роженицы.

– Почти что с утра, как вы на службу уйти изволили, – отвечала та, криво улыбаясь.

– Чего лыбишься? – спросил он ее грубо.

– Не ждала от вас такой прыти. Пора бы и остепениться в вашем возрасте, а вы все как молодой.

– Чего от бога дано, того не скроешь, – улыбнулся он в ответ. – Зайди-кась ко мне, покажу что-то.

– Знаю я, чем ваши показушки кончатся.

– А коль знаешь, чего противишься? Ну, заглянешь на минутку, пока все там хлопочут? Долго не задержу. За одним и переодеться поможешь…

– Да уж зайду, от вас не отвяжешься, – лениво потянулась она, проведя ладонями по грудям, ежели одарите чем…

– Само собой, – ответил он и двинулся к себе в кабинет.

Серафима вскоре быстро юркнула вслед за ним, прикрыв дверь на щеколду и стала помогать снять мундир, сапоги, брюки. Оставшись в подштанниках, Менделеев немедленно притянул ее к себе, а потом одним махом повалил на кровать и попробовал заголить сарафан. Та покорно молчала, лишь вздыхала, кося глазами в сторону двери.

– Что у тебя тут за притча? Никак не снимается, – недовольно спросил он, дергая одной рукой за какую-то часть одежды.

– Так, поди, булавкой застегнуто, вы, ваше благородие, сообразите, как с ней разделаться, а я подожду, – насмешливо отвечала та, поудобнее устраиваясь на кровати.

– Змеиное племя, – выругался тот, – специально, да, закололась от меня?! Ничего, справлюсь…

– А то как же, вы со всеми нами справились и даже с подружками моими, что ко мне в гости хаживали. Ни от кого отказа не было. Неужели с махонькой железкой совладать не можете?

– Ай! – вскрикнул он вдруг, и выдернул руки из-под юбки, сунул палец, с которого капала кровь, в рот. – Змеюка подколодная! Гадина! Жаба зеленая!

– Конечно, батюшка, конечно. Я ж и виновата за слабость свою. За то, что вам от меня сроду отказа не было. Теперича я и змеюка подколодная и жаба зеленая! Ладно, ругайтесь себе, сколь хотите, я уж привыкла… Давайте лучше пальчик свой, полечу, как умею…

Она притянула его руку к себе, извлекла откуда-то хлебный мякиш, пожевала и заклеила им ранку.

– Ну как? Полегчало?

– Расстегни сама булавку эту, а то сорву как есть всю твою амуницию…

– Настроения нет, – потянулась всем телом Серафима, – да еще ваша женушка кричит с утра. А вы почему к ней не пойдете, она спрашивала…

– Да что я не слышал, как бабы орут? Она семнадцатый раз рожает, попривык уже. Как родит, то придут, скажут…

И в этот момент в дверь комнаты постучали…

– Кто там? Занят я, – ответил Менделеев, не спеша вставать.

– Мальчик родился, – послышался голос из-за двери, – поздравляю вас…

– Спасибо, – откликнулся он, – переоденусь и зайду скоро.

Глава десятая

Вечером вся семья Менделеевых собралась за столом, прислуживала все та же Серафима и неизменная Олимпиада, обращавшаяся к главе семейства не иначе, как «Вань», «Ванюша», что тот терпеливо сносил. Зато Марию Дмитриевну она звала не иначе, как «Митревна», а иногда и просто «госпожа Мария Дмитриева». Вот и сейчас, она, подавая Ивану Павловичу тарелку с вареной рыбой, громко сказала:

– Ты, Ванюша, стекляшки свои с носа сними, а то не приведи господь, кость какую за ними не разглядишь, опять подавишься, спасать не стану…

– Не подавлюсь, – беззлобно отвечал тот, привыкший к ее колкостям.

– Новорожденного как назовете? – спросила она, глядя на его супругу, сидевшую в ночной рубахе, побледневшую и осунувшуюся.

– Ой, Липа, отстань, не до того. Едва жива осталась, потом поговорим, – отвечала она слабым голосом.

– И чего я спрашиваю, – продолжала разглагольствовать Олимпиада, – как батюшка скажет, так и наречет… Надо в святцы глянуть, какие там на эту пору имена имеются…

– Это с чего вдруг батюшка? – вспылил Иван Павлович. – Раньше у самих ума хватало имена своим детям давать и тут решим. Мне вот Николай нравится. Тем более он на троне сейчас.

– А раньше ты хотел Александром назвать первенца, а батюшка сказал, что лучше будет Иваном, ты и согласился.

– Так-то, когда было, ого-го. А что из него вышло? Никакого толка. Серафима, принеси-ка мне рюмочку, выпьем за новорожденного раба божьего Николая.

– Серафима, ключи от буфета у меня, не дам, – неожиданно окрепшим голосом отвечала Мария Дмитриевна. – Не бывать Николаю, у меня другая задумка.

– Говори…

– Не скажу, срок не пришел, пока что слаб мальчик. На крестинах самому батюшке и скажу.

– Как хочешь, – равнодушно ответил муж и встал из-за стола, – чего-то есть расхотелось…

Он прошел в свой кабинет, чуть походил, потом заглянул за диван и втянул из-за него большую бутыль зеленого стекла, но она оказалась пустой. Плюнув, он вышел в сени и увидел заносящего дрова Савельевича, спросил:

– Если денежку дам, принесешь, что обычно прошу?

– У вас же было, на той неделе привез…

– Кончилось…

– А у хозяйки, в буфете давеча видел разные вина стоят.

– То в буфете, а не у меня…

– Вот печи растоплю, тогда загляну до вас, барин.

Перед сном Мария Дмитриевна собрала всех детей возле домашнего иконостаса и с молитвенником в руках читала акафисты, дети робко подпевали, громче всех старалась одна из дочерей, кланяясь чаще других, из-за чего мать озабоченно поглядывала на нее. В конце появился Иван Павлович и, громко икая, встал рядом со всеми. Мария Дмитриевна одарила его осуждающим взглядом и продолжила молитву.

…Мальчика крестили через несколько дней в роскошном храме Богоявления, где когда-то венчалась чета Менделеевых. Батюшка, дойдя до наречения младенца православным именем, открыл месяцеслов и громко читал вслух:

– На нынешний месяц святые имена: Фёдор, Ефим, Антон, Пётр, Николай, Арсений, Марк, Савва, Ефим, Захар, Лаврентий, Лев, Павел, Иван, Максим, Евгений, Илья… – Он искоса поглядывал на Марию Дмитриевну. Но та молчала и он продолжил: – Ефим, Пётр, Иван, Николай, Гавриил, Георгий, Яков, Егор, Тимофей, Моисей…

Мария Дмитриевна перебила его, назвав другое имя:

– Дмитрий…

– Так нет на эти дни в святцах имени такого…

– Теперь будет, – твердо вымолвила она и протянула руку с зажатым в кулаке золотым кольцом, украшенным большим зеленым камнем.

Батюшка быстренько ткнулся устами в ее кулачок и подхватил перстень, согласно повторил:

– Крестится раб божий Димитрий…

…Когда семейство возвращалось домой, Иван Павлович робко спросил:

– Никак в честь своего батюшки решила назвать?

– Правильно. Больше детей рожать не стану, а потому, – жестко глянула на мужа, – хватит тебе и Серафимы, коль смирить плоть свою не можешь никак.

Тот поморщился и попытался возразить:

– Так батюшка твой на старости лет умом тронулся… Книжки не понятно о чем писал… За все брался, хватался, беда одна…

– Зато ты телом вроде здоров, а толку никакого. За что ни возьмешься, только напортишь, все из рук валится, хозяйство на мне, а теперь и жалованья лишился. Каково мне? Старший сын по твоей милости тоже Иван. И что с того? Из него тоже добрый выпивоха вышел, весь в тебя. Павел – в честь твоего батюшки – тих да робок, непонятно кем вырастет. Пусть хоть один в батюшку моего удастся, рада буду. Его не только в Тобольске, а по всей Сибири знали и привечали. Не так?!

– Так, дорогая, так, – вздохнул он.

– А мне тоже по душе, – встряла одна из старших сестер, идущая сзади. – Дмитрий Солунский – Сибири покровитель, а Дмитрий Ростовский, который «Четьи минеи» сотворил, все их читают.

– Ага, особенно ты, из рук не выпускаешь, глаза бы не глядели, – попробовал вставить свое слово Иван Павлович.

– Так они у тебя и так давно не глядят, видать шибко бога прогневил, – с усмешкой пресекла мужа Мария Дмитриевна.

Иван Павлович обиженно поджал губы, попытался уйти вперед, но глаза подводили, и он тут же провалился в сугроб, беспомощно тянул оттуда руки, ожидая, чтоб кто-нибудь помог ему выбраться.

…Тобольская губернская гимназия с годами разрослась и уже давно не вмещала всех воспитанников. Прибавилось и число учителей, закончивших университеты. Но и те, кто не имел полного образования, проработав достаточно долгий срок, не желали подавать в отставку и всеми силами держались за свое место.

Вот и Иван Павлович наверняка бы послужил еще на должности директора, если бы не зрение. Печальнее всего было то, что придется оставить служебную квартиру и вслед за женой и детьми перебраться в Аремзяны. А это значит лишить себя встреч с друзьями и знакомыми и даже не иметь возможности получать письма от родных, поскольку никто эти письма из города в дальнее село не повезет.

Несмотря на плохое зрение, он заметил, что молодые учителя уже давно неодобрительно косятся в его сторону, о чем-то шепчутся по углам, а при встрече с ним небрежно кивают, словно имеют дело с давно отслужившим отставником, путающимся у них под ногами со своими бедами и заботами.

Через несколько месяцев после рождения последнего ребенка он все же решился подать в отставку и весной отправил в Казань на имя попечителя свой рапорт на этот счет. И вот осенью пришел ответ, в котором он освобождался от должности директора за выслугой лет с назначением пенсии в одну тысячу рублей. Неизвестно откуда, но об этой новости вскоре стало известно всем учителям гимназии, включая сторожа Потапыча, который при всем при том об отставке Иван Павловича сокрушался вполне искренне и откровенно. Но предстояло еще сообщить о том во всеуслышание, собрав вместе учителей и надзирателей у себя в кабинете.

В это время к гимназии как раз подходил один из тех завзятых бузотеров, недавно прибывший из Петербурга молодой выпускник столичного университета Василий Львович Лисицын. Завидев убирающего снег сторожа, он обратился к нему со словами:

– Что там Иван Павлович? У себя будут?

– А как же, где ему быть-то, хмурый только сегодня, больной что ли… Болтают будто бы… Ой, не знаю, ничего не знаю, идите, там вам все и скажут. Одно слово, болтают разное…

– И что болтают?

– Да говорю же, не знаю, как и сказать… Он ведь этот год почти совсем ослеп…

– Ты уж скажешь… Служит который год и все ничего, очки носит, а так…

– Курьер нонче был…

– Что за курьер?

– С бумагой от самого попечителя из Казани, не первой раз приезжает…

– И что?

– Да ничего. Слышал, будто плакали потом их превосходительство…

– Ты уж скажешь… С чего бы вдруг…

– От того все, от того…

– Да не тяни, Прокопич, сказывай как есть…

– Будто бы отставку ему привезли из Казани. Не иначе…

– Да не может быть, он же еще… ого-го, орел…

– Орел да уже не тот, перышек-то поубавилось…

– Ну, дальше то что?

– А дальше не знаю, поди известят али седни, али после когда… Все ждут… Хотели занятия отменить да он, Менделеев-то, молчать изволит, а без него как…

– Ой, ничего, от тебя, Потапыч, не добьешься, пойду в аудиторскую, может, там чего скажут, прощай покуда.

– И вам здоровьица, ваше благородие. А чего там узнаете, уж извольте и мне сообщить. Я ж при Иване Павловиче, нашем Менделееве, который годик служу на этом самом месте, он почти всегда со мной, как с родным беседует, а на празднички всегда дарит чем, то листиком бумажным на самокрутки, то шаньгой с капустой, а на Пасху непременно яичко крашенное и целует в щечку. Говорю же, как родного, – от своих воспоминаний он прослезился и грязной рукавицей отер щеку, глянул наверх, где молодой учитель легко взбегал по крутым степеням.

В аудиторской Лисицын увидел педагогов, столпившихся в центре большой светлой комнаты, где возле окон стояли столы, покрытые зеленым сукном, на полках бюстовые фигуры древнегреческих и римских деятелей, мифических героев, а в центре висел портрет императора Николая Павловича; рядом, чуть покосившийся портрет прежнего императора Александра, которого никак не решались вынести вон. Некоторые из учителей курили длинные трубки с чубуками. Все были донельзя оживлены и переговаривались меж собой. Лисицын обратился к ближайшему из них:

– Слухи верны?

– Какие слухи? – испуганно спросил тот.

– Об отставке старика Менделеева?

– Василий Львович, молоды вы еще, а уже, как все старики, в слухи верите. А я слышал, будто вы жениться надумали…

– Это на ком же? – раскрыл тот удивленные глаза.

– Так на нашем Потапыче, вас часто вместе видят, все шушукаетесь о чем-то…

– Алексей Кузмич, позвольте…

– Нет, не позволю, вы всего лишь коллежский регистратор, а обращаетесь к надворному советнику, то есть ко мне, прошу заметить, дворянину, даже не поприветствовав его. Как такое возможно?

– Извольте заметить, что я дворянин потомственный, а вы дворянство свое через просиженные рейтузы получили на склоне лет, еще даже императором не утверждены и неизвестно, будете ли. Да и потом, знаете ли, у меня диплом императорского университета, а вы после уездного училища в семинарии латынь зубрили: вине, вэри, вита и витийствуете до сих пор. Без диплома! А так, по дружбе с кем-то там, кого и в живых давно нет. Что скажете? А жалованье ваше…

– Ну, знаете, молод вы еще меня уму-разуму учить, а тем более дерзости говорить во всеуслышание! Если вы не замолчите…

– То, что тогда? Стреляться предложите? А ручки-то дрожат. Да хоть сейчас…

– Господа, – раздался голос другого учителя со стороны, где все прекратили разговоры и настороженно смотрели в их сторону, – в такой день…

– А чем он «такой», – выкрикнул, не сдерживаясь, Лисицын, надвигаясь и заставив пятиться пожилого коллегу. – Нет, вы скажите мне, чем этот день от других отличен? Отставкой нашего немощного директора? И кого это удивит? Да ему давно пора у себя на дворе кур кормить, поскольку он куриной болезнью который год болен, – он громко захохотал, но поддержки не встретил. – Дисциплины в гимназии никакой. Окружил себя недоучками, крючкотворами! А что они могут дать? Разве что латынь никому не нужную. Вот передо мной один такой торчит, – он ткнул пальцем в пожилого коллегу, – зато нам, столичным выпускникам, что осталось? Дроби на доске писать для купецких жирных недоумков?! А они им не больно и нужны. Вот если бы…

В этот момент открылась дверь, и в комнату вошел старший инспектор, при появлении которого все смолкли.

– Господа, – объявил он хорошо поставленным голосом, – его высокопревосходительство и кавалер директор гимназии Иван Павлович Менделеев просят всех к нему на аудиенцию. Он имеет честь… – на этом он ненадолго замолчал, пытаясь сформулировать следующую фразу, но затем коротко закончил: – Просит вас заслушать его сообщение. Честь имею…

Все потянулись в коридор, а молодой учитель, проходя мимо пожилого коллеги, изо всех сил наступил ему на ногу, отчего тот присел и громко взвыл, попытался схватить обидчика, но тот ловко выставил свой локоть и заехал тому в лицо, разбил очки, выскочил вслед за остальными в коридор. Пожилой же, уцепившись за спинку стула, остался стоять, поджав под себя больную ногу.

Менделеев, находившийся в своем кабинете, сидел распрямив спину в громадном протертом во многих местах кресле, а вездесущий Потапыч втирал ему в область глаз какую-то мазь ярко-желтого цвета, отчего тот моргал редкими ресницами и пытался поймать сердобольного помощника за руку.

– Фу, смрад-то какой, – отмахивался он, – а точно поможет?

– То, ваше высокоблагородие крысиный жир и от гадюки яд. Сам добывал. Давно только стоит, потому и пахнет дурно. От всех хворей помощь дает, должен и от вашей немощи непременно излечить…

– Поди вон, люди идут…

Потапыч покорно шмыгнул за печку, но из кабинета не вышел, а Менделеев поспешно водрузил на нос очки с толстыми линзами и чуть привстал навстречу входящим учителям.

– Милости прошу, милости, – слегка кланялся он, плохо различая, кто перед ним, скорее ориентируясь интуитивно, чем зрительно. – Все собрались, надеюсь? Ждать больше не будем… Франц Адамович, – обратился он к инспектору, – зачитайте сегодняшнее послание от попечителя Казанского округа, к которому мы имеем честь принадлежать. Прошу…

– Сам-то, поди, уже и буковок не различает, – злобно шепнул стоящему рядом соседу тот учитель Лисицын. Но тот лишь неопределенно скорчил в ответ ему гримасу и, презрительно фыркнув, отвернулся.

– Извольте, – расправив плечи и обведя всех взглядом, начал инспектор: – Его высокопревосходительству господину и кавалеру надворному советнику Ивану Павлову Менделееву, исполняющему должность директора гимназии Тобольска…

– То-то мы не знали, кто он есть, – вновь со злобой в голосе излил свою обиду все тот же Лисицын, – зачитал бы концовку и баста, чего кота за хвост тянуть. Надоело…

Инспектор явно слышал его шипение, но лишь сверкнул взглядом в ответ на шепот и прочел до конца длительное послание, где перечислялись все заслуги Менделеева за время его служения, а заканчивались тем, что «Всемилостливейше повелеваем принять оного отставку. Николай».

– Ого, – крякнул Лисицын, – сам самодержец распорядился, значит, возврата не будет, уже ладно. А кого на его место? – спросил он громко.

– Ждем распоряжение господина попечителя, – высокомерно, не поворачивая головы, отозвался инспектор, – а пока эта высокая честь оказана мне, – и он скромно опустил голову и набожно перекрестился на портрет императора.

– Поздравляем, Франц Адамович, – натужно выкрикнуло несколько голосов, принадлежащих стареньким учителям. В кабинет на ощупь без разбитых очков вошел пострадавший учитель и встал сзади всех, не зная, как себя вести.

За печкой стоял Потапыч. Он тихо всхлипнул и сочувственно, глядя на бывшего директора, перекрестился, прошептав:

– Заступись за него царица небесная…

Меж тем, инспектор, положив документ на стол, повернулся ко всем и предложил:

– Господа, наверняка есть те, кто захочет сказать нашему бывшему директору, – он подчеркнул голосом слово «бывшему», – несколько дружеских слов на прощание?

По кабинету пронесся шорох. Из собравшихся никто никак не мог осмелиться и выступить первым. Помог опять инспектор:

– Алексей Кузмич, вы здесь? Не вижу…

– Да, едва дошел сам без помощи после столкновения со своим неуклюжим коллегой, – пробиваясь сквозь толпу, подал тот голос. – Но я скажу, еще как скажу…

– Ждем вас, будьте добры…

– Я вам так скажу, – начал тот, отдышавшись, – мы с Иваном Павловичем служим своему отечеству в каторжной стране, инородцами населенной, который год уж не помню…

– Не мудрено, – громко хмыкнул никак не унимающийся молодой педагог, – от выпивок, поди, всю память начисто отшибло.

Но Алексей Кузмич или не слышал его или делал вид, что не слышит и продолжил:

– Он мог бы служить и далее, если бы не коварная болезнь, подкравшаяся к нему из-за разных лишений и иных неприятностей. Он мог бы остаться и в Саратове, но поспешил сюда, в наш дремучий край, где его все ждали и встретили с радостью…

– Из Саратова его поперли, – не стесняясь на сей раз, достаточно громко выкрикнул Василий Львович, – да не кто-нибудь, а сам Магницкий. Вот женушка его и выхлопотала, непонятно каким местом должность эту, куда никто идти не желал. Уж мне ли не знать, коль мой родной дядя в министерстве тогда служил и ничего не таил от меня, да и от других тоже.

При этих словах, Менделеев тяжело поднялся с кресла, выкинул вперед руку и глухо проговорил:

– Не говорите вздор, молодой человек, тем более не отзывайтесь дурно о матери моих детей. Будь я чуть моложе, вы бы пожалели о сказанном, а сейчас попрошу покинуть мой кабинет… А то…

– Уже не ваш, – успел выкрикнуть тот, но его осторожно, подхватив под локотки, вывели вон, отчего Потапыч радостно хлопнул сморщенным кулачком по печке.

– Одним словом, мы сожалеем о вашей безвременной отставке, – скомкав свою речь, невпопад закончил Алексей Кузмич.

– Мы будем вас навещать…

– Непременно заглянем…

– И вы к нам заглядывайте, – раздалось несколько нестройных голосов.

Менделеев же, вытирая слезы, лишь махнул рукой, давая понять, что все свободны.

Когда преподаватели покинули директорский кабинет, из-за печки появился Кузмич и подал бывшему директору тяжелую шубу, водрузил на голову шапку и под руку повел того к выходу. Пошарив в карманах, Менделеев извлек медный пятак и протянул ему со словами:

– Извини, дорогой мой помощник, не знаю, чем и одарить тебя. Возьми хоть это на память обо мне. Прощай и не поминай лихом…

Потапыч со слезами припал к его груди, чмокнул в бороду, а потом помог ему сесть в санки, ждавшие возле здания гимназии, запахнул полог и прошамкал:

– Жаль с вами расставаться, а доброту вашу вовек не забуду.

Менделеев ничего не ответил и ткнул в спину сидевшего на облучке своего дворового Савельевича, приказав:

– Гони в Аремзяны!

– Чего-то рано сёдня-то? – с неистребимым сибирским говором спросил тот.

– Все! Закончил службу свою, потому и рано.

– Оно может и к лучшему. А Марии Дмитриевне о том известно? – спросил, заворачивая коня на узкий деревянный мостик через речку.

– Да нет пока, – смущенно ответил Менделеев, – не говорил. У ней свои бабские дела, а у меня служба. Так что пусть хозяйство ведет, а я сам как-нибудь разберусь, что к чему.

– Ну-ну, – отозвался, хитро улыбаясь Савельевич, – как бы оно все иначе не вышло, не простая у тебя женушка, хозяин, с норовом…

Глава одиннадцатая

…После своей отставки Иван Павлович с большой неохотой перебрался в Аремзяны, где первое время просто не знал чем себя занять. Читать он не мог, не позволяло зрение, следить за работами на фабрике тем более. Деревенские острословы наверняка нашли бы повод посмеяться над ним, тем паче, что и сам он не горел желанием участвовать в деле глубоко для него безразличном. Потому он после завтрака просил кого-нибудь из детей проводить его до дома отца Михаила, находящегося рядом с храмом. И хотя тот не выказывал особой радости от общения с полуслепым Менделеевым, но видимо, исходя из христианских побуждений, не смел тому отказать и приглашал к себе в закуток возле русской печки, занавешенной полинялой занавеской.

Начинали они свою беседу обычно с обсуждения последних деревенских новостей: у кого кто-то родился, кого просватали, а то и причину смерти кого-то из односельчан. Иван Павлович поначалу предлагал батюшке перекинуться в картишки, на что тот, не объясняя причины, отвечал отказом.

Ближе к обеду Менделеев неспешно возвращался обратно домой, где, отобедав и чуть отдохнув, брался за обучение старших детей своей любимой латыни и французскому языкам, спрашивал выученные ими стихи. Младшие в это время что-нибудь рисовали в своих альбомчиках, а когда Мария Дмитриевна была свободна от фабричных дел, вышивали под ее наблюдением замысловатые узоры на постельном белье по образцам, изготовленным оставшейся за старшую Катей, у которой довольно рано проявилась страсть к рисованию. Ее рисунки висели у каждой из сестер над кроватью, и они частенько менялись ими друг с другом. Сама же Катя относилась к своему увлечению несерьезно, считая, что каждый, если захочет, может нарисовать ничуть не хуже.

Зимой в хорошую погоду они всем семейством ехали кататься на санях, запряженных парой лошадей. Частенько заворачивали в именье Павлуцкой, ставшей совсем недавно Жилиной, если те там гостили. И Жилины в свою очередь регулярно наведывались к Менделеевым в Аремзяны.

Иногда вместе с ними приезжала Екатерина Непряхина, продолжавшая опекать Апполинарию. Они обычно шли вдвоем на прогулку, где подолгу о чем-то беседовали. Иногда брали с собой и Лизу, чем вызывали неодобрение и беспокойство у Марии Дмитриевны. Однажды она не выдержала и, дождавшись, когда те вернутся обратно, отозвала Екатерину Федоровну в сторону и напрямик спросила:

– Дорогая, я совсем не против того, что вы покровительствуете одной из моих дочерей. Но, поймите, как мать имею право задать вам простой вопрос: чем вызван подобный интерес именно к Апполинарии?

Непряхина ничуть не смутилась и ответила, глядя прямо ей в глаза:

– Не вижу причин для беспокойства. Вам должно быть известно, что своих детей мне бог не дал, уготовив тем самым иной путь. Вот мне и хочется подсказать вашим девочкам, как обрести душевный покой в этом мире.

– Вы не ответили, почему именно Поля, а не кто-то иной?

– Если вы говорите о Кате, то она уже вышла из того возраста, когда перед ней открыты все дороги, включая духовный подвиг. Она готова, как и вы, стать чьей-то верной женой, а потом и матерью. И это произойдет весьма скоро…

– Откуда вам это известно? – удивилась Мария Дмитриевна.

– Мне многое известно, но не об этом речь, – улыбнулась ей Непряхина. – А что касается Апполинарии, то ее сердце и душа открыты для христианской любви. В чем и хочу ей помочь. Не думайте, что мы ведем беседы о чем-то непристойном. Отнюдь. Вижу, вы так не думаете и, слава богу. Лиза хоть и тянется к сестре, но ей еще рано думать о своем будущем, впрочем, как и Машеньке. Надеюсь, вы не станете препятствовать нашим дальнейшим беседам? – невинно глядя на Марию Дмитриевну спросила она.

Та не знала, что ответить… Насчет Непряхиной в городе ходило множество слухов и не верить им было нельзя. Одни считали ее приживалкой возле Павлуцкой с целью вытянуть из нее побольше денег для какой-то тайной религиозной общины. Другие говорили, что она много лет назад приняла постриг в одном из монастырей, но в силу своего характера не ужилась с настоятельницей и, получив благословление владыки, вернулась в город, продолжая оставаться монахиней и будто бы даже носила под одеждой вериги и чуть ли не ежедневно исповедовалась.

Все это не могло не беспокоить Марию Дмитриевну, поскольку ей было известно несколько семейств, чьи дочери в юном возрасте вдруг заявили без видимой причины о своем уходе в ту или иную обитель. И она знала, как переживали в подобных случаях матери тех девушек, обрекших себя на подобные испытания. А причины того были подобные доброхоты, наговорившие их дочерям высокие и малопонятные слова о спасении души.

Нет, сама Мария Дмитриевна с благоволением относилась к монашествующим, но никак не могла смириться с тем, что одна из ее дочерей вдруг до конца своих дней закроет себя за монастырскими стенами. Она бы себе этого никогда не простила, поскольку видела их предназначение не иначе как в исполнении материнского долга, как бы тяжел он не был.

И вот сейчас, глядя, на стоящую перед ней с независимым видом святой невинности Непряхину, она с горечью подумала:

«За что мне это все? Чем я заслужила подобное? Откуда ты такая хорошая и правильная взялась, чтоб вмешиваться в мои семейные дела? Такой опеки и врагу не пожелаешь».

Но вслух она, сдерживая себя, сказала:

– Я в последние дни что-то плохо себя чувствую, стара, видать, стала, да и забот хватает. И вы должны это понимать. Так что пока воздержитесь от дальнейших встреч с моими дочерями. Не хочу лишний раз волноваться. Лично к вам неприязни не испытываю, но пусть Полина подрастет и сама все решит, как ей жить дальше. Прощайте. Надеюсь, вы все верно поняли.

Непряхина не сочла нужным что-то ответить и ушла, даже не попрощавшись. А Мария Дмитриевна тут же села за написание письма к Марии Александровне Жилиной, где осторожно намекнула, что ей бы не хотелось видеть ее благоверную подругу.

Видимо Жилина все поняла правильно, потому что в дальнейшем они с мужем посещали Менделеевых уже без своей подруги, а однажды с ними приехал советник губернского правления Яков Семенович Капустин.

Это был среднего роста мужчина, лет тридцати, с небольшими залысинами на голове, проницательным взглядом через круглые металлические очки и глухим, чуть надтреснутым голосом.

После того как гость был представлен, Мария Дмитриевна по-дружески отозвала Петра Дмитриевича Жилина в сторону и с удивлением спросила:

– Разве Яков Семенович не женат? Когда-то мы жили с ним по соседству и мне доводилось встречать их вместе с супругой. Как-то неловко принимать у себя женатого человека одного. Как бы не пошли какие разговоры. Мне бы этого никак не хотелось.

– Будьте покойны, Мария Дмитриевна, – поспешил тот успокоить ее, – его супруга давно не выходит из дома по причине болезни. Врачи беспокоятся за ее жизнь. Потому Яков Семенович выезжает один. Мы всегда рады видеть его у себя. Думаю, и вы ему тоже не откажете в приеме.

Мария Дмитриевна кивнула, понимая, не принять гостя никак нельзя, но опасения стать предметом докучливых пересудов остались.

После непременного чая дети отправились к себе, а взрослые решили поиграть в карты «на интерес». Иван Павлович то ли по причине невнимательности, а может из-за плохого зрения делал неверные ходы, чем вызывал насмешки своих партнеров.

– Видели бы ваши недавние гимназисты, как худо их директор играет, совсем бы вас, Иван Павлович, слушать перестали, – с усмешкой заявил игравший с ним в паре Лещев.

– А я специально поддаюсь, чтоб никому обидно не было, – парировал Менделеев.

– Не знаю, как вы, а я вот проигрывать не люблю, – не согласился тот. – Все, меняемся, а то любезная моя супруга меня же и упрекать станет за проигрыш.

– Ничуть, – отвечала та со смехом, – всегда готова простить, что бы ты ни делал.

– Не подозревал, что ты так великодушна, – тоже смеясь, отвечал Петр Дмитриевич.

– Вот если бы я во всем потакала своим крестьянам, – глядя в упор на мужа, вступила в разговор Мария Дмитриевна, – они бы давно мне на шею сели, да еще бы и погоняли. Строгость во всем нужна, иначе толка не будет, – закончила она.

Мужчины переглянулись между собой, не зная, что на это ответить. Иван Павлович непроизвольно хмыкнул и произнес ни к кому не обращаясь:

– При любой строгости и милость потребна, иначе все супротив тебя же и обернется. Не мной сказано: от строгости до тиранства всего лишь один шаг.

Мария Дмитриевна не оставила это его высказывание без внимания и с вызовом спросила:

– Выходит, ты, Иван Павлович, во мне тирана узрел? И в чем же, позволь узнать? Или я тебя вон выставила, коль ты денег на покупку собственного дома не накопил? Или тебе есть нечего, и ты у паперти милостыню просишь? Чего молчишь? Чем я тебе не угодила?

Гости замерли, чувствуя свою неуместность при семейной ссоре, но никто из них не захотел поддержать кого-то из супругов. Ясно было одно: это далеко не первая сцена их давно накопившихся разногласий, присутствовать при которой посторонним зрителям совсем не обязательно.

Иван Павлович постарался было возразить супруге:

– Машенька, зачем ты возводишь на меня напраслину? Я лишь о том, что с фабричными крестьянами следует обходиться более мягко и снисходительно. Вот твой брат Василий освободил их от налогов и дело при нем пошло. А ты на них жалобу подала, полицию вызвала. Понятно, как они будут себя вести после этого…

– Что тебе понятно? – резко ответила Мария Дмитриевна. – Мне вот одно ясно: они хотят и дальше вести себя так, как им заблагорассудится. И на работу не выходить. Ты, можно подумать, не знаешь, что вместо них я вынуждена принимать вольнонаемных мужиков. А подати платить при этом они отказываются. Распустил их братец мой донельзя и обратно в Москву подался, а я вот за него осталась расхлебывать. И что в результате? Одни убытки, которые даже затраты не покрывают из тех денег, что выручила от продажи посуды. И ты после этого способен требовать от меня милостиво к ним относиться?! Мало того, что они однажды чуть не лишили меня жизни, теперь они не позволяют нам достойно существовать. У нас семеро детей, которых надо кормить, одевать, а мальчиков еще и выучить. На какие деньги спрашивается?

– А моя пенсия, – попробовал робко возразить ей Иван Павлович, и тут же пожалел о сказанном, поскольку супруга, не смотря на присутствующих гостей, уже не могла себя сдержать:

– Твоей пенсии может быть хватило бы на нас двоих, но никак ни на всех. Я уж не говорю о прислуге и приличных нарядах. Можно подумать, от хорошей жизни мне пришлось обзавестись коровами, овцами и прочей живностью. Вот только не один из этих мужиков не захотел помочь мне бесплатно. Зато требуют, чтоб я им вовремя платила, давала землю под пашню, да еще бы и дровами обеспечивала. Об этом ты тоже не подумал?

Неизвестно, чем бы закончился их спор, если бы неожиданно не вмешался Капустин:

– Мария Дмитриевна, – мягко сказал он, – позвольте вас спросить: вы, как мне стало недавно известно, подавали прошение на имя губернатора, где как раз изложили свою жалобу на ваших фабричных крестьян. Так?

– Верно, – кивнула Мария Дмитриевна, с удивлением глядя на Капустина. – Прошение было подано более года назад, если не раньше. Я уже было решила, не дождусь решения. А крестьяне ведут себя все наглее с каждым днем. Они, видите ли, решили, будто они свободны и никакой управы я на них не найду. Мало того, что не хотят ходить на работу как положено, так они еще наших лошадей загоняли до полусмерти. Что мне прикажете делать? Охрану возле конюшни ставить? Где я их найду? Хоть самой в караул иди. – И она картинно заломила руки, чем вызвала невольную усмешку Ивана Павловича.

Остальные же сделали вид, будто не обратили внимания на театральный жест хозяйки и Капустин уточнил:

– Не от меня зависит дать ход вашему ходатайству или оставить его без внимания. Но могу обещать, что обращусь к сослуживцам с просьбой ускорить его продвижение. Могу посоветовать, как поступить с вашими крестьянами. Мы в добрых отношениях с казачьим атаманом Сибирского войска. Испробуем обратиться к нему с просьбой помочь вам. Ничего обещать пока не могу, но сделаю все, что в моих силах.

Мария Дмитриевна не на шутку растрогалась и не знала, что сказать в ответ. Неожиданно ее выручил Петр Дмитриевич Жилин, сказавший:

– Дорогая вы наша, знайте, ваши беды – это наши заботы. Мы с Машенькой обязаны вам своим счастьем, а потому в долгу перед вами и любезнейшим Иваном Павловичем.

И когда Мария Дмитриевна провожала гостей, то не стала скрывать своих чувств и горячо расцеловала каждого их них.

И действительно, через пару месяцев из губернского правления прислали ответ на ее прошение. В нем сообщалось, что требования аремзянских приписанных к фабрике крестьян, отказывающихся исполнять положенные им работы, противозаконны. И в случае, если они и дальше будут стоять на своем, то зачинщики будут строго наказаны.

Это решение отец Михаил зачитал на деревенском сходе, но только подействовало оно далеко не на всех. А когда в село неожиданно нагрянули десятка два верховых казаков при шашках и ружьях, то притихли даже самые отчаянные. Казаки всего лишь несколько раз проехали шагом по единственной сельской улочке, внимательно вглядываясь через плетни в крестьянские дворы и спешились у господского дома. Там возглавлявший их хорунжий о чем-то долго беседовал с Марией Дмитриевной, а потом казаки вскочили в седла и умчались, оставив селян в полном замешательстве. Но после их визита на работу на следующий день вышли все. Хотя Мария Дмитриевна хорошо понимала, что вряд ли их послушания хватит надолго…

Когда их сын Иван достаточно подрос, освоил счет и грамоту, то родители, посовещавшись, решили уступить просьбам Василия Дмитриевича Корнильева, давно обещавшего определить Ваню в Благородный пансион при Московском университете. Плату за его обучение он брал на себя. Услышав об этом, Иван пришел в неописуемый восторг и клятвенно обещал регулярно писать домой подробные письма и получать только хорошие оценки. Иван Павлович не очень-то хотел отпускать от себя своего любимца, но, как обычно, спорить с супругой не стал и, скрепя сердцем, дал свое согласие. Мальчика отправили с одним из местных офицеров, доводившимся родственником Петру Жилину. Вскоре Мария Дмитриевна получила от брата письмо, что Иван благополучно добрался и зачислен в пансион.

…Младшие сыновья, Павел и Дима росли под пристальным материнским приглядом и она, исподволь наблюдая за ними, не переставала удивляться несхожести их характеров, проявляющейся едва ли не в каждом поступке каждого из них. Если Павлик был послушен, перед сном терпеливо складывал на стульчик свою одежду, то Дима всегда куда-то спешивший, делал это небрежно, несмотря на многократные нарекания, как со стороны няни, так и матери. И пристрастия к еде у них были разные: Павел покорно съедал то, что ему клали на тарелку, а вот его младший брат капризничал и спешил переложить свою порцию или обратно в кастрюлю или с молчаливого согласия старшего брата на его тарелку. Мария Дмитриевна пробовала уговорить строптивого сынишку съедать все, что ему положено, но тот мог, насупившись сидеть хоть час, так и не притронувшись к ненавистной каше. Иван Павлович, наблюдавший за его проказами, только посмеивался и никак не реагировал, а лишь иногда лукаво поглядывал в сторону супруги, поясняя ей:

– Да, Машенька, не знаю, что ты на этот счет думаешь, но Митрий явно в вашу породу пошел: среди нас таких строптивых вроде как не водилось.

Та обычно полушутя отвечала:

– Хоть кто-то на меня похожим вырастет, – а потом добавляла: – Не считая Екатерины. Эти точно будут два сапога пара, видать, так господу угодно…

В один из солнечных весенних дней уже подросшие братья, одетые в одинаковые пальтишки, играли во дворе господской усадьбы, где за ними присматривала горничная Серафима. Паша сидел на бревнышке и блаженно щурился, глядя вдаль, в то время как Дима пристрастно обследовал участок оттаявшей земли. При этом он терпеливо вытаскивал щепкой из-под лежащих досок извивающихся червячков и складывал их в коробку из-под конфет, а потом с тем же упорством ловил меж старых кирпичей жуков-пожарников и складывал их в карман своего пальтишки. Закончив их отлов, он присел рядом с братом и с видом победителя продемонстрировал тому свою добычу. Павел в ответ лишь брезгливо кривился, а потом и вовсе ушел на другой конец двора. Серафима с улыбкой смотрела на них, не говоря ни слова, поддерживая одной рукой большой живот, выступающий из-под легонькой накидки.

Вышедшая во двор погреться Олимпиада, легонько похлопала ее по выступающему пузу, потянулась и лениво спросила:

– Кого ждешь?

– А кого бог пошлет, – широко улыбнулась та. – Всякому рада буду…

– Постыдилась бы барыни хоть, а то выставила свою пузень на показ. Срамота, да и только. Я бы тебя давно с глаз долой вон прогнала, а она как-то терпит.

– Поди понимает, каково нам бабам приходится, сама-то вон скольких на свет родила, вот и молчит. Куда я пойду с таким вот приданым? Бог терпел и нам велел… Доля такая наша бабская…

– Ты уж скажешь, – доля. Доля не неволя, захочешь, поменяешь.

– А-а-а… Меняй не меняй, а все одно жить дальше надо…

Вышедшая во двор Мария Дмитриевна, не обращая на них внимания, хотя наверняка слышала их разговор, подошла к Диме и заглянула к нему в коробочку. Увидев там извивающихся червяков, испуганно всплеснула руками:

– Митенька, зачем ты их собрал столько? Куда они тебе? – и попыталась взять сына на руки, но тот вырвался и, картавя, проговорил:

– Не мешай, они мои, со мной жить станут…

– Пресвятая Богородица, неужто прав Иван Павлович оказался? Весь ведь в батюшку моего! Такой же дикарь, – всплеснула она руками. Потом повернулась к Серафиме и зло спросила:

– А ты куда смотришь? Дальше живота своего ничего не видишь? Почему не остановишь? Он так скоро тараканов начнет в рот себе класть. Тьфу!

– Зря вы так, барыня, – отвечала та, – пробовала отобрать червяков и жуков этих, сколько разочков пробовала, а все зря. Он кричать начинает, кусаться, за палку хватается, того гляди, огреет меня… Нет уж, вы сами с ним разговаривайте, а меня увольте…

– Тоже мне, с ребенком управиться и то не можешь. На что только и способна? – Потом, немного остыв от своей гневной вспышки, произнесла тихо: – И что ж с ним таким делать?

– А ничего не надо делать-то, – в тон ей ответила Серафима. – Упрямый он, в вас пошел. Не слухает никого, все сам решает. Только хуже будет, если силой с ним пробовать. Одна надежда, – господь управит…

Мария Дмитриевна внимательно посмотрела на нее, словно впервые увидела и тихо произнесла:

– Да, твоя правда. Из всех моих деток он один такой у меня – своевольный. Все по-своему норовит. Не знаю уж, в меня ли пошел, но вот в деда своего, точно. И губы так же поджимает и никто ему не нужен, один играет, если это можно игрой считать…

– Ну и пущай играет, подрастет, бросит, глядишь, – поддержала ее Олимпиада, – у всякого свой норов и сколько его не переиначивай, все без толку.

– Э-э-э, плохо вы нашу корнильевскую породу знаете, – усмехнулась Мария Дмитриевна, – те своего дела сроду не бросали, а уж бога и подавно не слушались, напролом шли. Только все одно молиться за него особо стану, пока силы есть. – Она перекрестилась, подняла голову кверху и увидела высоко в небе парящего в одиночестве ястреба, задержала на нем взгляд.

Вслед за ней поднял голову и Дима, показал пальцем на ястреба и ясно выговорил:

– Птичка… Хочу…

– Чего хочешь? – спросила, наклоняясь к нему мать. – Птичку?

– Туда хочу, – четко выговорил он и несколько раз взмахнул руками.

– Да не может человек летать, не дано ему это, – потянула она его к себе, – кто пробовал, тот с жизнью простился. И тебе несдобровать… Угомонись…

– Хочу! – упрямо топнул тот ножкой, не отводя глаз от ястреба…

Мария Дмитриевна снова перекрестилась, покачала головой, развела руками и пошла в дом с тихой улыбкой, несколько раз оглянувшись на сына.

Глава двенадцатая

…Меж тем зрение у Ивана Павловича ухудшалось с каждым годом. Местные врачи беспомощно разводили руками, предлагали ему различные травяные настои в качестве примочек на глаза, которые больному никак не помогали. Мария Дмитриевна, обеспокоенная этим, написала брату в Москву о их беде, спрашивая совета. Тот обещал помочь, но прошел почти год, прежде чем он сообщил, что нашел доктора, который обещал обследовать Иван Павловича и в случае благоприятных показаний полностью исцелить его, проделав операцию на глазах по удалению катаракты.

– Что это за штука такая? Катаракта? – спросила она мужа, прочтя письмо из Москвы.

– Насколько помню, оно переводится как помутнение на глазах, – чуть подумав, ответил он, – это как раз обо мне. А что это ты вдруг спросила?

Мария Дмитриевна положила перед ним распечатанное письмо.

– От кого? – спросил он, не проявив к письму особого интереса.

– Вот, братец мой Василий Дмитриевич прислал. Да ты прочти, оно, прежде всего, тебя касается.

– И что там шурин обо мне пишет? Может место в департаменте предлагает? Весьма признателен ему за заботу великую.

– Ладно бы, если место, он для тебя доктора нашел. Тот обещает тебе операцию на глазах сделать. Если все удачно пройдет, будешь вновь, как сокол, видеть. Что скажешь?

– Да чего говорить, сколько не лечись, а от смерти все равно не спрячешься. Вылечу глаза, а там еще какая-нибудь напасть приключится. Меня уже лечи не лечи, лишь сплошная трата денег.

– Ты, Ванечка, это дело брось. Рано еще в гроб себя класть, поживи мне и деткам на радость, а там, как бог даст. Да и нехорошо перед братцем: он хлопотал, время на поиски тратил, а ты вон чего удумал, ехать вдруг отказываешься. И слушать не желаю. Завтра же начнем собираться, а через недельку, глядишь, и отправишься…

– Да куда ж я один поеду, – отнекивался он, – увезут не туда, а я и знать не буду. С моими-то глазами…

– Катеньку с собой возьмешь в провожатые и слугу нашего, он вам в тягость не будет. А Катерине полезно будет в Москве побывать, может в театр с тетушкой своей сходит, на людей посмотрит. Авось, жениха себе найдет, – улыбнулась Мария Дмитриевна.

– Ну, разве что за этим, тогда конечно, отчего ж не поехать, – то ли шутя, то ли серьезно отвечал Иван Павлович. Он понял, что спорить с женой бесполезно и начались сборы в дорогу.

…Добравшись до Москвы, Иван Павлович с дочерью и сопровождавшим их слугой, без труда нашли дом Трубецких, на первом этаже которого проживал с семьей Василий Дмитриевич Корнильев. Едва они зашли в прихожую, как навстречу им с громким криком, кинулся заметно подросший Ваня.

– Папочка! Катюша! Как я рад, что вы приехали.

Следом за ним вышел сам Василий Дмитриевич.

– Едва вас дождались, не замерзли? В самые морозы угодили, – широко раскинув руки для объятий, он шагнул навстречу гостям. – Вас, Иван Павлович, и не узнать: каким вы барином стали. Сколько ж у вас детей сейчас? Я порой со счета сбиваюсь. А это Катюша? Ну, точно невеста. Красавица, видать в мать пошла. Снимайте ваши шубищи, проходите в дом.

Но радостная встреча не могла притупить у Ивана Павловича многолетнюю учительскую привычку интересоваться всем, что касалось его учеников. Да и родительский долг заставил его задать сыну неприятный вопрос:

– А что это Ванюша не в пансионе? Или отпросился ради нашей встречи? Так ведь будний день, мог бы и до воскресного потерпеть. Что молчишь? – обратился он к сыну.

Тот стушевался, опустил глаза, но дядя поспешил прийти племяннику на помощь:

– Дайте юноше обнять своих родных. Он все спрашивал: когда будут? Весьма ждал, весьма…

Однако в его голосе Иван Павлович уловил фальшивые нотки и решительно спросил:

– А ты чего молчишь? Вижу, что-то не так. Лучше сразу говори, чем из меня душу тянуть. Чего натворил? Говори, жду.

Не выдержав отцовского напора и не решаясь сказать правду, Ваня окончательно растерялся и убежал, оставив Иван Павловича в полной растерянности.

Василий Дмитриевич в очередной раз вступился за племянника, впрочем, сознавая и свою вину, а потому решил провести их в гостиную и лишь там сообщил:

– У Ванюши в пансионе случились некоторые неприятности, о чем предлагаю поговорить чуть позже и не омрачать нашей встречи. Ведь столько лет не виделись. Давайте отложим до вечера.

Иван Павлович ничего не ответил и лишь сердито нахмурил брови, не зная, как поступить. Но потом все же решил обо всем узнать и сразу.

Василий Дмитриевич не стал с ним спорить и вкратце сообщил, что директор пансиона известил его о недостойном поведении племянника и еще нескольких юношей. Один из учителей видел их в городе в компании девиц легкого поведения. К тому же молодые люди, как ему показалось, были пьяны. Потому, пока решается вопрос, разрешат ли им продолжать учебу или они будут отчислены.

– Да вы особо не переживайте. Я уже попросил влиятельных людей, чтоб они убедили директора на первый раз простить ребят. Молоды еще, глядишь, исправятся.

– Что же мы Маше скажем? – обратясь к Кате, спросил Иван Павлович. – Она же не переживет такого позора.

– А ничего говорить и не надо. У нее своих забот хватает, – посоветовал Василий Дмитриевич.

– Не знаю, не знаю, – отозвался Менделеев, в то время как Катя стояла молча. – Шило в мешке не утаишь. Рано или поздно об всем узнает. Вот сюрприз так сюрприз для меня на старости лет. Ладно, что ж теперь делать. На такую дыру заплату не поставишь. Видит бог, не хотел я одного его отпускать в Москву, лучше бы там в Сибири доучился.

Появилась Надежда Осиповна и объявила, что гостей ждет угощение.

– Очень вас попрошу, – беря Менделеева под руку скороговоркой произнес Василий Дмитриевич, – не будем за столом говорить о печальном, еще успеется…

Менделеев в ответ покорно кивнул головой.

За обедом Василий Дмитриевич церемонно представил свою жену:

– Да, познакомьтесь, то моя супруга, Надежда Осиповна, урожденная Биллингс, – с гордостью подчеркнул он. – Дочь капитан-командора, что под началом капитана Кука астрономом служил, а уж потом русское подданство принял. Да, добавлю, она еще родная племянница вашего прежнего сибирского генерал-губернатора Ивана Борисовича Пестеля, к моему глубокому сожалению, несчастный отец одного того самого казненного заговорщика. Он, кстати говоря, нашим предкам когда-то весьма помог, хотя со многими строг бывал. Ему и знакомством своим со своей супругой обязан. Так-то вот… Ну, и дочки мои.

Угощение было столь обильным, что гости уже вскоре насытились.

– Благодарствую, уже сыт, – попробовал отказаться от очередного угощения Менделеев, – закормите нас тут вконец.

– В Сибири жить да с пустым желудком ходить, долго не протянешь, – парировал его возражения хозяин. – Все во благо, свеженькое, набирайтесь сил. Завтра к вашему доктору поедем на осмотр глаз.

– Никогда не думал, что медицинская наука до такого дошла, что способна теперь зрение человеку восстановить, – удивлялся Менделеев. – Даже как-то не верится. Неужели домой зрячим вернусь? То-то все удивятся…

– И не говорите. Своих докторов у нас мало, все больше немцы или из Дании наезжают на заработки. Хоть при университетах обучают наших недорослей этой мудреной науке, но они, как погляжу, все больше на вторых ролях. А чаще при военных госпиталях служат. Но дайте срок и наши ребятки заезжим эскулапам нос утрут.

– Очень может быть, – соглашался Менделеев, слыша, что рядом Катерина о чем-то оживленно беседует с женой Василия Дмитриевича. – О чем это вы, девоньки, шушукаетесь втайне от нас? – шутливо поинтересовался он. – Никак, о модах, о нарядах своих?

– Отнюдь, – отвечала Надежда Осиповна. – Просвещаю Катеньку, куда мы с ней на спектакль или в оперу можем отправиться. У вас же там таких театров еще не имеется?

– Это почему же, – живо возразил Менделеев, – время от времени приглашаем антрепренеров из столицы, а те с собой труппу везут. Так что не отстаем. Да и при нашей гимназии свой театрик имеется. Народ с радостью представления наши смотрит.

– Ты папенька тоже мне, сравнил московских актеров с заезжими. Тут мастера, а к нам кто едет? Иногда и слов не разберешь, что они там лепечут. А пьесы какие везут? Сплошные водевили на балаганное шутовство похожие. Не будешь возражать, если я с Надеждой Осиповной выеду в свет, как это тут принято говорить?

– Да как он может возразить на такое? – ответил тут же хозяин. – И девочек наших с собой возьмите, им тоже польза будет.

– Рано им еще, – пресекла предложение мужа супруга, – пусть чуть подрастут. Успеют, находятся еще по театрам и операм. А пока пусть книжки читают, – на что все три дочки обиженно поджали губы, но матери перечить не стали.

– Вы обязательно на «Ревизора» Николая Васильевича билеты закажите, – подсказал Корнильев. – Презабавная пьеска. Кстати, он тоже собирался на неделе ко мне заглянуть. Ему приятно будет знать отзыв ваш.

– Это какой Николай Васильевич? – поинтересовался Менделеев, явно далекий от литературных дел.

– Да вы что, Иван Павлович, – всплеснул руками Корнильев, – неужели Гоголя не читали?

– Да как-то пока не довелось, – пожал плечами Менделеев. – А что это за Гоголь-моголь такой? – спросил он.

– Папенька, неужели не видел, что у меня на полке его сочинения стоят? Он после Пушкина сейчас один из первых, очень его все хвалят, – краснея за неграмотность отца, попыталась просветить его Катя.

– Пушкина, как же, знаю, а на этого вашего Моголя времени не хватило, да и зрение мое, сами знаете, оставляет желать лучшего.

– А вот мне довелось лично слушать Александра Сергеевича, когда он в доме Вяземских читал свою новую трагедию «Борис Годунов». Чудный слог и все герои при его чтении виделись мне, словно живые. Особенно Гришка Отрепьев хорош! Шельмец, проходимец, но ведь русским царем стал! Беглый монах и вдруг царь! А? Каково? Где такое могло еще случиться? Да только у нас, на русской земле при нашем легковерном народе. И читал Александр Сергеевич с жаром, от сердца, некоторые дамы даже плакали при том…

– Пушкин, оно понятно, известный поэт, хотя тоже из вольнодумцев, как мне думается, – высказался Менделеев. – Что и этот Гоголь ваш таков будет?

– Ой, Иван Павлович, насчет вольнодумства его не могу знать, но талант, истинный талант! Из малороссов, а пишет так, что хочется еще и еще его читать. Ничего, вот познакомитесь с самим Николаем Васильевичем, будете потом в Тобольске всем о том рассказывать. У меня, знаете ли, по вторникам принято собираться прямо вот здесь, в этой самой гостиной известным людям, с которыми дружбу вожу. Гости у меня бывают знатные. Не вельможи, не толстосумы, а профессора, литераторы и прочая вам наверняка известная публика. Называть не стану, сами познакомитесь. Впрочем, не грех и похвастать, – хитровато улыбнулся он, – о них-то вы наверняка слышали. Так вот, то баснописец Иван Иванович Дмитриев, ученик самого Карамзина! – поднял он вверх указательный палец. – Был при Александре Павловиче сенатором и непременным членом Государственного совета. Каково? Кстати, есть у него один стих, «Ермак» называется. Надеюсь, сия личность вам должна быть известна? – с лукавинкой обратился он к Менделееву.

– А как же, – кивнул тот, – от вашего батюшки к нам и портрет его перешел, так сказать, по наследству вместо приданого, – поспешил он уколоть родственника.

– Тогда наверняка должны знать и моего давнего приятеля профессора Михаила Погодина, – продолжал Корнильев, не заметив или не обратив внимания на подкол, направленный явно в его адрес. – Вскоре должен получить тайного советника. А ведь батюшка его был из крестьян, а вот Мишка, кто бы думал, вон до каких чинов дослужился! Журнал думает собственный выпускать. Умница-человек, что тут скажешь.

– Василий Дмитриевич, пожалей гостей, никак, устали с дороги, – попыталась остановить излияния мужа его супруга с любящей улыбкой, зная мужнину слабость говорить о достоинствах друзей. Впрочем, при случае он мог легко обрисовать и их неприглядные черты характера, а то и поступки.

– Нет, дядюшка, продолжайте, – поддержала его с воодушевлением слушающая Катерина. – Мне все так интересно, будто в другой мир попала!

– Жаль только, что среди них нет ни одного, кто бы тебе в женихи годился, уж больно стары. А так люди и впрямь чудесные, – ввернула словечко Надежда Осиповна, не побоявшись перебить мужа.

Но тот, вроде как, и не обратил на ее слова особого внимания, продолжая без отрыва разглядывать племянницу, и продолжил.

– Может и так, но не в этом дело, – кивнул он, – упомяну еще нескольких. Среди них Федора Николаевича Глинку, его вы тоже должны знать. Боевой офицер, служил адъютантом при самом, убитом бунтовщиками на Сенатской площади генерале Милорадовиче. Прошел через кучу сражений, имеет боевые награды, а ведь тоже хватило ума связаться с этими вольнодумцами-бунтовщиками, едва не пострадал, но получил прощение, сейчас здесь на покое…

– А те вольнодумцы уже давно о прошлом своем наверняка иначе думать начали, очутившись у нас в Сибири, – поспешил проявить свою осведомленность Менделеев. – Но я вам так скажу, говорят, будто бы многие из них вполне достойные и образованные люди, языками владеют, в науке сведущи…

– Весьма рад, весьма, – чуть отвлекся Корнильев, – ну, действительно, чтоб вас не мучить, постараюсь закончить свой перечень, всех называть не буду, о двоих скажу. То божественный и нами не до конца оцененный поэт Евгений Баратынский, большой приятель моего ныне покойного товарища Антона Дельвига, царствие ему небесное, – он бегло перекрестился, – и, само собой, хорошо вам известного Пушкина. Часто пребывает в меланхолии, но человек души удивительной и ко всем добрейший. Как сказал другой поэт Вяземский: «Пушкин, Дельвиг, Баратынский – русской музы близнецы», – процитировал он по памяти. – И последнего своего приятеля назову, имя которого вам вряд ли известно – Ванечка Бороздна. Переводчик, но, к сожалению, в последние годы пишет мало. Зато остроумен, прекрасный собеседник и веселый человек…

– Мне знакомы его переводы, – тихо сообщила Катя, – очень милые стихи. Трудное, верно занятие – быть переводчиком чужих мыслей.

– Катенька, ты меня удивляешь. Никогда не думал, что ты столь сведуща в литературе, – с удивлением проговорил Менделеев, пожимая ей незаметно руку. Та слегка покраснела и тоже ответила отцу мягким пожатием.

– Да, милейшая племянница, с твоими познаниями трудно тебе будет жениха найти в вашей провинции, – покачал головой Корнильев. – Не всяк достоин твоей руки. Но я горжусь, что у моей сестры выросли такие чудные дети. – Он поднялся со своего места и чмокнул племянницу в щеку, отчего та еще больше зарделась, неожиданно расплакалась и убежала в отведенную ей спальню.

– Ну вот, всегда она так, – вздохнул Менделеев, – чувственна до невозможности. Не удивлюсь, коль у ней под подушкой хранится тетрадка с собственными стихами. Точно, такой не всякий жених впору окажется.

– Знаете, Иван Павлович, не перевелись еще в России умные люди. И, помяните мое слово, Катюша найдет своего. Таким, как она, господь всегда покровительство оказывает. Прелестная у вас дочь…

– Кто как пожелает, а я на покой, – заявил Корнильев, – нам завтра предстоит встать пораньше, так что и вам, Иван Павлович, рекомендую лечь с дороги. Добрых снов. – Он слегка поклонился и ушел к себе.

– И я пойду, пока не развезло совсем после дальней дороги и от обильного угощения. Весьма признателен, милейшая хозяйка, – Иван Павлович торопливо поцеловал ей руку, чем вызвал искреннее удивление у своей дочери никогда не замечавшей за отцом подобного.

Глава тринадцатая

На следующий день Корнильев и Менделеев отправились на прогулку по Москве и вернулись уже после обеда, причем Иван Павлович успел где-то хватить стаканчик другой чего-то из горячительных напитков.

– И почему так долго? – встретила их Надежда Осиповна. – Мы за стол без вас не садимся, ждем. С какими известиями вернулись?

– Ой, надо было посыльного направить, вас предупредить, что мы в ресторации с Иваном Павловичем по случаю встречи отобедали…

– Заметно, – покачав головой, произнесла Катя, смотревшая на отца с осуждением. – Тебе же, папенька, доктор запретил вино пить, только ты же не хочешь его слушать, а потом жалуешься, ой, там болит, здесь неладно…

– Хватит отцу морали читать, – отмахнулся тот, – не мог же я отказать своему милейшему шурину, коль он пригласил меня отобедать. Я и выпил-то всего пару стаканчиков, а винцо крепенькое оказалось. Ничего, скоро пройдет.

– Ладно, Катюша, – поддержала его хозяйка дома, – сейчас на диванчике полежит и все пройдет, не переживай. У каждого своя голова на плечах. Скажите лучше, как вас доктор принял? Скоро ли операция?

– Доктора Броссе мы и в глаза не видели, – развел руками Василий Дмитриевич, – нет его в городе, укатил на воды, видите ли…

– Как это так?

– А вот так. Укатил, нас не предупредив. Хотя обращался к нему через посредство уважаемых людей, через медицинскую коллегию. Иначе он со мной и разговаривать бы не стал. Велел приезжать, а когда… О том ни слова. Извините, Иван Павлович и ты, Катенька, что так вышло. В том не моя вина. Поживете у нас пока, места всем хватит.

– Надо матушке сразу письмо отправить, что задержимся. А то ведь думали, через недельку обратно выехать. А теперь непонятно когда. Вам через нас лишние хлопоты, неловко даже.

– Да о чем ты, Катюша, – замахала руками Надежда Осиповна, – по мне так оставайтесь, хоть на год. Мы с тобой чудесно сегодня время провели. Будь я одна, воевала бы с кухарками или над вышивкой сидела. А так вон время пробежало совсем незаметно. Надо кого к театру отправить, чтоб глянул, когда что дают в ближайшие дни.

– А мне, если честно, то вообще уезжать не хочется, – смущенно выговорила Катя, – мне тоже нравится беседовать с вами. А книг у вас сколько интересных. И девочки просто прелесть…

– Да и я тоже обратно не спешу, – хохотнул Менделеев, – еще от прежней встряски отойти не успел, а ты, дочка, через неделю обратно собралась! Нет, шалишь, будем жить, пока не выгонят, – позевывая добавил он, устраиваясь на диванчике. – Принеси мне шаль или шубу мою укрыться. И впрямь, подремлю чуть… А где Иван? Что-то не видно его, – спохватился он, уже ложась.

– Сказал, что к кому-то из друзей поехал, может ночевать там останется, – пояснила Надежда Осиповна.

– Балуете вы его, нельзя так, – сонным голосом проговорил Иван Павлович, засыпая.

Иван появился лишь на другой день и вновь исчез под каким-то благовидным предлогом. Отец не стал вмешиваться, полностью доверяя воспитание сына Василию Дмитриевичу. Молчала и Катя, считая, что ее голос вряд ли что изменит.

…Во вторник вечером, как и обещал хозяин, в гости к ним пожаловали его знакомые, которых супруги встречали вместе и проводили в гостиную, представляли прибывшим родственникам. Потом Василий Дмитриевич вел их к себе в кабинет, где они курили, пили шоколад, играли в карты. Последним в гостиную вошел черноволосый молодой человек лет тридцати с несколько удлиненными чертами лица и острым взглядом глубоко посаженных глаз. Он поклонился сидевшим за столом Менделеевым и прошел в угол, где сел в глубокое кресло и, ни на кого ни глядя, задумался о чем-то своем.

– То Николай Васильевич, – уважительно шепнула Надежда Осиповна на ухо племяннице.

– Гоголь? – уточнила та, не веря, что видит известного писателя.

– Он самый…

Кате очень хотелось спросить его о чем-нибудь или просто поговорить о литературе, узнать, над чем он работает, но она понимала, делать это не только неприлично, но и то, что, вполне возможно, он может просто ничего ей не ответить, сочтя за дерзость подобное обращение. Потому она притихла и ждала, когда же кто-то другой обратится к нему, а уж тогда, может быть, и ей удастся вставить свое слово.

Наконец, к ним заглянул Василий Дмитриевич и, видя, что молчание затянулось, поспешил прервать его.

– Николай Васильевич, я бы хотел обратить ваше внимание, что родичи мои прибыли из самого Тобольска, то есть мои земляки. Я, коль помните, тоже оттуда родом. И, представляете, моя племянница, оказывается, знает ваши книги.

Но тот ничего не ответил, а лишь пристально глянул на Катю, словно увидел впервые, кивнул головой, а потом неожиданно спросил:

– Говорят, холодно у вас там, в Сибири. И ветры дуют, снега по пояс, не проедешь. Как только там люди живут… Не то что у нас, у меня на родине в Полтаве. Там благодать, уезжать не хочется. А вот ведь, приходится…

У него был мягкий, грудной голос и каждое слово он произносил как-то округло, словно орешки сплевывал, что Кате показалось очень забавным и она улыбнулась, обрадовавшись возможности заговорить:

– Не так уж у нас и холодно, зато воздух, знаете какой?

– И какой у вас воздух? – в свою очередь улыбнулся тот, искренне обрадовавшись и приняв порыв юной собеседницы.

– Необыкновенный! Дышишь им и надышаться никак не можешь. Вкусный, потому как…

– Наверное, как пирожное? – спросил он, облизнувшись.

– Куда там пирожному, – взмахнула ладошкой Катя, – никакого сравнения. Пирожное оно сладкое, даже приторное, а воздух он… – она остановилась, замолчав, подбирая, каким бы словом можно передать свои ощущения и не находила.

– Живительный? – подсказал тот.

– Правильно, живительный, – моментально согласилась она. – Он и сам, как живой. Наберешь его в грудь и чувствуешь, как он там внутри тебя живет, питает все, по всему телу растекается. А вода тоже вкусная, особо зимой, из проруби. Летом, правда мутная, особо в половодье, отстаивать надо, а то и через тряпочку пропускать. Но зимой такая же вкусная, как молоко от нашей коровы.

– Вы что же, барышня, и корову подоить сможете? – удивился Гоголь. – Ни за что не поверю. Ни разу не встречал в гостях девушку, умеющую доить корову. Нет, вы, право, неповторимы. Если бы не мой род занятий, я бы подумал о том, не решиться ли мне поухаживать за вами. Вы бы не отказали мне в том? Коровку бы научили доить? Хотя, я молоко давно не пью, – вдруг погрустнел он, – организм перестал принимать…

Менделеев несколько смущенный откровениями дочери посетовал:

– Вот, дочка, открыла тайну нашу, всех известила о том, что дочь директора гимназии, пусть и бывшего, но выслужившего себе дворянство, по праву человека, имеющего чин надворного советника, обучена крестьянскому занятию, коего столь почтенные люди уметь не должны. Тем самым опозорила меня старика… – Он простодушно захохотал, на что сидевший хоть и в отдалении Гоголь как-то смешно скривил физиономию и было не понять, то ли он принял шутку, то ли она пришлась ему не по душе.

– Прости папенька, я не подумала, – простодушно призналась Катя, – не знала, что тебе это станет неприятно, а то бы обязательно смолчала.

– Нет, вы нравитесь мне все больше и больше, – неожиданно заступился за нее Гоголь, – мне весьма приятно знать о том, что вы не бездельница, как большинство современных девиц, коих за то бесконечно презираю, а приспособлены к делу. И ничего худого в том не вижу. Коль на то пошло, то и мне в малом возрасте приходилось не раз доить, пусть не корову, но козу, что держал наш слуга. Когда он был пьян или болен, матушка, несмотря на мои слезы, отправляла меня терзать это бедное животное. Я ее ужасно боялся, мне она казалась исчадием ада, этаким воплощением дьявола в земном обличии, к тому же она поначалу наставляла в мою сторону свои рога и пару раз едва не выколола мне глаза. Я убегал от нее со слезами, просил, чтоб матушка позвала кого-нибудь другого, но она была строга ко мне особенно и посылала снова и снова. В результате мы с той козой подружились и теперь она вспоминается мне, как милейшее существо на свете. К тому же других друзей, кроме нее, я в ту давнюю пору не имел, о чем ничуть не жалею…

Его рассказ потряс Катю. У нее даже выступили слезы на глазах, потому как она тоже боялась представителей козлиного племени, но тщательно скрывала это от всех. А тут такой человек сам в том признался. Ей захотелось подбежать к нему и обнять, почувствовав в нем родственную душу, но, понимая, остальные обязательно истолкуют такой поступок невоспитанностью, а то и распущенностью, она с трудом погасила в себе это чувство.

Иван Павлович, услышав этот откровенный рассказ известного человека, рассмеялся еще громче, чувствовалось, видно и в этот раз он успел попробовать домашнюю настойку, которой щедро угощала его хозяйка. Дочь тут же с осуждением взглянула на него, пытаясь осадить, но он, то ли по слепоте, то ли по невниманию, не заметил ее укоризненного взгляда и тут же пустился в откровения:

– Откроюсь вам, мне вот в молодости не довелось обучиться такого рода занятию, но, не стану скрывать, с пастухами в ночное любил ездить верхом на отцовском мерине. Красотища! Речка рядом журчит, костер потрескивает, мы, мальчишки, лежим на траве, подстелив конские попоны, рядом на лужке коровки травку щиплют, филин ухает поблизости и тишина такая, будто вся земля уснула, отдыхает от трудов праведных и таинственным образом живительными соками наливается. И мы оттого такую силищу в себе чувствовали, чего потом мне сроду испытывать не приходилось. Да, было время, куда только все подевалось…

– Вы-то о Сибири вспомнили? Не боязно там жить? Бродяги, каторжники кругом, – поинтересовался у него Гоголь.

– Да о чем вы говорите, они у нас тихие, смирные даже скажу. Сибирь она всех обламывает, чужие дурные мысли в себя вбирает. Иначе никак. Буйным в Сибири не место, долго не живут. Но сам-то я из тверских поповичей буду. Батюшка наш священствовал в селе Тихомандрицы Вышневолодского уезда и братья мои тоже по духовной части пошли. И я поначалу отучился в Тверской духовной семинарии, а потом уж по окончанию учительского института в Сибирь попал. Иных мест предложено не было. Потом Тамбов, Саратов и обратно в Тобольск. Видно там и упокоиться предстоит, – закончил он с грустью. – Не заметил, как кончились мои годы золотые. А куда деваться? Иначе не бывает…

– Папенька, ты опять о своем, – попыталась остановить его дочь. – Радуйся жизни, чем плохо?

– А я вот, не стану скрывать, боюсь вашей Сибири, – с усмешкой продолжил разговор Гоголь, – слава у нее дурная. Недаром туда душегубов разных ссылают.

– Люди везде живут, – миролюбиво ответил Менделеев. – У нас иноземцев не сказать, что полно без меры, но живут, случается и по доброй воле едут. Ничего, не жалуются. А каторжники, душегубы, как вы изволили сказать, те дальше, за Байкалом обитают, от нас далеко…

В это время дверь кабинета открылась, и все собравшиеся поспешили по приглашению хозяйки в столовую, где их ждал обильный ужин. На Катю обратил внимание высокого роста статный молодой человек, которого она как-то до того не разглядела или не заметила и, подойдя к ней, чуть поклонившись, спросил:

– Позволите быть вашим кавалером в этот вечер?

Девушка не на шутку смутилась, потому как-то было первое в ее жизни предложение подобного рода, но не подала вида, поклонилась в ответ и взяла его под руку.

– Эк, молодец, Ванюша, – услышала она уже в спину сказанные ей слова Гоголя, – перехватил мою даму, а я только собирался к ней подойти. Тоже мне, земляк, называется. Во век не прощу!

– Зевать не следовало, – отвечал тот, шутливо полуобернувшись, – не даром мои предки прозвание Бороздных получили. После нас такие борозды остаются, не перескочишь…

Катя догадалась, что ее ведет под руку тот самый поэт, о котором они совсем недавно говорили с дядюшкой, и ей сделалось вдруг тепло и приятно, вплоть до легкого головокружения. Она ощутила себя совсем в ином мире и покидать его никак не хотелось.

Ужин пролетел незаметно, все гости спешили поднять тост за «прекрасную сибирячку», а потому Иван Павлович, посчитав это достойным поводом, принял еще несколько бокалов вина, после чего его благополучно проводили в спальню. Катя же, оставшись одна, чувствовала себя незащищенной в незнакомой обстановке и не могла заставить себя участвовать в общем разговоре, который переходил от воспоминаний о давних событиях к сегодняшним реалиям и, конечно же, к стихам. Она заметила, что все с благоговейным почтением относились к старцу, как она для себя решила, Дмитриеву, которому явно шел уже восьмой десяток лет. Вина он практически не пил и лишь кивал на реплики своих молодых друзей и тоже больше отмалчивался, доброжелательно поглядывая поблекшими некогда голубыми глазами на говоривших.

Василий Дмитриевич на правах хозяина направлял разговор то в одно, то в другое русло и следил, чтоб кушанья на столе чередовались вовремя, отдавая незаметные знаки прислуге. Гоголь, как и ранее, сидел погруженный в свои мысли и оживился лишь раз, когда кто-то упомянул о его постановке «Ревизора» на московской сцене.

– Боюсь быть пророком, но испортили вещь мою в Петербурге, а на Москву и вовсе надежды нет.

– Зря вы так, Николай Васильевич, зря, – не согласился с ним Корнильев, – московские актеры тоньше современность чувствуют и комичности у них больше. А потому, ежели вы с ними на встречу согласие дадите, обязуюсь всячески тому содействовать. Сможете им подсказать, на какие места в пьесе вашей внимание обратить. Намекнете хотя бы, где паузу сделать, а где голос возвысить. Что скажете?

– Да ничего не скажу. Не мое это дело постановками заниматься. Я свое дело исполнил, все изложил. Пусть теперь они сами решают, как это вы выразились: паузу делать или голос возвысить, – обиженно ответил тот.

– Совсем не желал вас обидеть, помочь хотел, – удивленно отвечал Корнильев, – но коль не желаете, то беру свои слова обратно.

Но тот лишь безнадежно махнул рукой и вновь замолчал. Корнильев же не стал настаивать на своем предложении и решил пояснить, в чем он видит отличие старой столицы от нынешней.

– В Петербурге что прежде всего ценится? Блеск, лоск, позолота мундиров…

– Позолоты и у нас хватает, – хмыкнул негромко Баратынский, но Василий Дмитриевич сделал вид, будто не слышал его слов и поспешил излагать далее свои воззрения:

– Москва же, доложу я вам, совсем другое дело. Тут каждый человек важен не столько за должность, кою он занимать изволит, а за душевные качества, за любовь к отечеству, к близким своим, к старине. В Петербурге любят новизну, а у нас … – он сделал небольшую паузу, – старину! Потому предлагаю выпить за нашу старинку и за души московских жителей!

– За души пить даже неловко, – вставил Гоголь, но на его слова никто не обратил внимания, и все подняли бокалы.

– А теперь, – продолжил Корнильев победоносно, – попросим достопочтенного Ивана Ивановича прочесть свои известные стихи, посвященные нашей матушке Москве! Не откажите, дорогой вы наш, – поклонился он вмиг приободрившемуся Дмитриеву, при его словах гордо откинувшему седую голову.

– Коль все просят, куда деваться, – ответил тот. – Только, ежели позволите, то вставать не буду, ноги плохо держат, прямо с места несколько строк по памяти и скажу…

– Просим! Просим! Конечно! Как вам удобнее будет… – поддержали все его.

Город чудный, город древний,

Ты вместил в свои концы

И посады, и деревни,

И палаты, и дворцы!»

Начал он негромко и тяжело дыша. Но постепенно голос его окреп, и он прочел второй куплет более уверенно:

Опоясан лентой пашен,

Весь пестреешь ты в садах…

Сколько храмов, сколько башен

На семи твоих холмах!

После этого он замолчал и тогда Василий Дмитриевич продолжил за него, помогая себе рукой, из которой не выпускал бокал и поглядывая победоносно по сторонам:

Исполинскою рукою

Ты, как хартия, развит,

И над малою рекою

Стал велик и знаменит.

На твоих церквах старинных

Вырастают дерева;

Глаз не схватит улиц длинных…

Это матушка Москва!

Кто, силач, возьмет в охапку

Холм Кремля-богатыря?

Кто собьет златую шапку

У Ивана-звонаря?

А последующие куплеты подхватили сразу несколько голосов, стараясь не перебивать друг друга и попадать в такт:

Кто Царь-колокол подымет?

Кто Царь-пушку повернет?

Шляпы, кто, гордец, не снимет

У святых в Кремле ворот?!

Ты не гнула крепкой выи

В бедовой своей судьбе, —

Разве пасынки России

Не поклонятся тебе!

В конце прочтения кто-то крикнул «Ура!», отчего у старика выступили слезы и все во главе с хозяином дома кинулись к нему с поцелуями.

– Спасибо, Васечка, утешил, – удержал тот Корнильева возле себя. – Ты хоть и не москвич, но стал таковым и превзошел в чувствах своих многих. Рад, не перевелись еще добрые люди на Руси Святой! Искренне рад.

– Коль о добрых людях вспомнили, не могу не помянуть друга своего, Антона Антоновича Дельвига, о коем, скажу откровенно, вспоминаю чуть не каждый день. Большей души человека, не в обиду всем другим будет сказано, мне встречать не приходилось. Евгений Абрамович, – повернулся он к Баратынскому, – помнится, есть стихи у князя Вяземского на этот счет… Только вот запамятовал. Не напомните?

Катя улыбнулась на дядюшкину хитрость, поскольку еще несколько дней назад он сам вспоминал эти строки, а теперь, желая вовлечь других, сделал вид, будто не помнит, но вида не подала, удивляясь его умению скрытно руководить собравшимися, вряд ли подозревающих о том.

– Там, где Семёновский полк, в пятой роте, в домике низком, Жил поэт Баратынский с Дельвигом, тоже поэтом… Вы об этом, что ли? – смущенно спросил Баратынский, поскольку вынужден был упомянуть при этом самого себя.

– Именно, именно эти строки, – отозвался Корнильев, – чудно! А дальше как? Продолжайте, мы ждем…

– Не стану продолжать, – неожиданно надулся тот. – Не с руки мне вспоминать о тех давних временах. Что там особенного? Обычные стихи, я бы сказал даже, безыскусные и не более того…

– Тогда я продолжу, – вскочил со своего места Бороздна и, гримасничая, передавая жестами содержание стихов, стал громко декламировать:

Тихо жили они, за квартиру платили не много,

В лавочку были должны, дома обедали редко.

После этого он облизнулся и похлопал себя по пустым карманам:

Часто, когда покрывалось небо осеннею тучей,

Шли они в дождик пешком, в панталонах трикотовых тонких.

Он опять изобразил промокнувшего под дождем человека, чем вызвал смех окружающих. Не смеялся лишь один Баратынский, но и он не в силах был удержаться от улыбки.

Руки спрятав в карман (перчаток они не имели!),

Шли и твердили, шутя: «Какое в россиянах чувство!»

– О том и речь, какое в россиянах и нас, москвичах, чувство!! Браво! – тут же подвел итог этой живописной сценке Василий Дмитриевич. – Одно скажу на прощание: сердце России живет в Москве и только в ней.

– И я чувствую, как оно у меня бьется чересчур сильно, – пошутил Дмитриев, – поздно уже, друзья мои, поздно. А сердечко у меня и впрямь шалить начало в последнее время. И с чего бы это вдруг?

– Да, – согласились остальные, – пора на покой. Спасибо вам, дражайший Василий Дмитриевич и за угощение, и за воспоминания, и за слова добрые о нас всех.

– А еще за чудную вашу племянницу, – подхватил Бороздна, лукаво поглядывая в Катину сторону, но она лишь улыбнулась в ответ, освоившись в новой среде и привыкнув к комплиментам в свой адрес.

Глава четырнадцатая

Как-то днем в доме Корнильевых появился дородный с тяжелой отдышкой пожилой господин с гладко выбритым лицом. Его встречал сам хозяин и сразу провел к себе в кабинет, откуда раздавались их громкие голоса. Катя, сидевшая с Надеждой Осиповной в гостиной, поинтересовалась, кто это к ним пожаловал и почему они так громко говорят, на что тетушка ей со смехом ответила:

– Иначе не получается. Сергей Львович очень плохо слышит, а потому его собеседники вынуждены почти что кричать, чтоб он хоть что-то услышал.

– Он тоже поэт? – спросила Катя.

– Да, но далеко не таков, как его известный сын…

– О ком вы говорите?

– Да о Пушкине. Извини, не сказала, то отец его, Сергей Львович, известный всем остряк и острослов. Они с Василием Дмитриевичем постоянно соревнуются в острословии, но вряд ли мой супруг может его превзойти. Сейчас будем обедать, и ты ближе с ним познакомишься. А где батюшка твой? Отдыхает или погулять вышел?

– Они с Ванечкой пройтись решили, скоро вернуться уже должны.

– Хорошо, скажу, чтоб начали на стол накрывать.

И действительно вскоре Иван Павлович с сыном сильно замерзшие, но взбодрившиеся после прогулки, вернулись и всех позвали к столу. Гость с хозяином вышли под руку, громко над чем-то смеясь, изображая подгулявших мужичков, коверкая слова и мотая головой для большей достоверности.

– Ой, опять меня уморил Сергей Львович, – пояснил Корнильев сидящим за столом, – стал рассказывать и изображать, как его слуга отпросился за чем-то в трактир, а обратно, выпив изрядно, никак не мог в ворота попасть, говоря, будто бы его ограбили и по голове поленом стукнули. Правильно понял?

– Именно так, – поддакнул тот, – башкой о стенку бьется и орет: «Об меня полено сломали, башку проломили, а вы, сволочи, не открываете!»

– И что дальше?

– Я отправил кучера Сашку с плеткой, он и перепоясал его, как положено. Тот сразу и ворота нашел, и орать перестал. А мы все, домашние, в окно наблюдали эту сцену. Причем даром и театр посещать не надо.

Когда все сели, то Василий Дмитриевич представил своих родственников гостю, пояснив, что они совсем недавно приехали из Сибири.

– Вспомнил, – тут же нашелся тот, – как-то беседовал с одним то ли немцем, то ли датчанином, оказавшись с ним в одной компании. Вот речь как раз зашла о Сибири. И что бы вы думали он заявил? – обвел он взглядом собравшихся. – Ни за что не угадаете, о чем думают иностранцы, услыхав о Сибири…

– Очень может быть, – согласился Менделеев, – пока к нам туда не попадут. Потом сразу начинают думать иначе. Только вот надолго не задерживаются почему-то…

Вряд ли гость расслышал его слова, но согласно кивнул головой и договорил начатое до конца:

– Он нам и говорит, мол, вы, господа, поскольку там не бывали, вряд ли знаете тамошние порядки. А там заведено лошадей не утруждать, поскольку дорог нет совсем, а запрягают в сани зимой медведей и ездят на них.

– Интересно, как он себе это представляет, – улыбаясь спросил Корнильев, – и что он ответил? Тем более, обычно зимой среди медведей заведено спать в берлогах своих. Чтоб их запрячь надобно сперва разбудить, что довольно опасно. Такого мне еще слышать не приходилось.

– Оказывается брат его ездил то ли в Иркутск, то ли в Енисейск по торговым делам и там видел лохматых лошадей, а когда поинтересовался, откуда у них шерсть, то ямщик ответил, тоже тот еще шутник, видать, будто то новая порода от медведей выведенная. Немец этот понял, видать, половину, поскольку русского совсем не знал, но кто такие медведи, ему разъяснили. Вот он, возвернувшись, всем и рассказывал, как на медведях по Сибири ездил.

– Что о немцах говорить, когда наши исконно русские плохо представляют, где страна эта находится, – довольно громко подхватил тему Корнильев. – Один мой знакомый генерал доказывал мне, будто бы в Сибирь надо добираться сперва вниз по Волге, потом через Каспийское море попасть в Индию, оттуда в Китай, а уж потом только в Сибирь, – захохотал он.

– Что с генерала взять, они привыкли приказы исполнять, а думать при этом совсем необязательно, – развел руками Пушкин.

– Вы не дослушали, – поднял указательный палец Корнильев, – он пояснил, будто бы его отец, служивший при Павле Петровиче, был направлен в отместку Англии за ее проказы против России в Индию занять ее и выбить тех самых надоевших императору англичан.

– Неужели было такое? – спросил с удивлением Менделеев. – Никогда ни о чем подобном не слышал.

– Было, не было, сказать сейчас трудно, но тот генерал со всей невозмутимостью рассказывал, что после того, как император скончался, полк его вернули обратно, а вот пушки, что к полку приписаны были, оказались в Сибири. Отец его за это пострадал, был понижен, а потом и вовсе подал в отставку. А пушки те до сих пор ни где-нибудь, а где, вы думаете? – Он посмотрел на всех, но, не получив ответа, закончил со значением: – Да у нас, в Тобольске. Это со слов того самого генерала. Так что, чего немцам удивляться или датчанам тем более. Для них, что в Сибирь, что на Луну отправиться, почти что одно и тоже.

– А ведь прав тот генерал, – неожиданно заявил Менделеев, – насчет Индии не знаю, а что пушки те до сих пор в Тобольске лежат вместо груза на мостах в подгорной части, совершенно верно. Мне старики местные сказывали, что их то ли в Китай, то ли в Индию везли зачем-то. Но я тогда значения их словам не придал, а оно вон как получается.

Но Кате эти разговоры показались малоинтересными по сравнению с прошлыми поэтическими воспоминаниями друзей дядюшки, и она хотела было уйти, но потом решилась и спросила гостя, надеясь, что если тот не расслышит, то кто-то, сидящий ближе к нему, повторит ее вопрос:

– Скажите, Сергей Львович, а в гости к себе сына своего вы в скором времени не ожидаете?

– Которого из сыновей? – переспросил тот, разобрав ее вопрос. – Вы, как полагаю, Александра имеете ввиду? – Катя кивнула. – Вряд ли, дорогая барышня, он скоро в Москву пожалует. Он вынужден находиться в столице, поскольку состоит на службе при дворе и былой свободы уже не имеет. Я и сам был бы рад повидаться с ним, но, может самому здоровье мое позволит выбраться к нему. Трудно сказать… Очень хотелось бы обнять его, очень…

Катя поблагодарила и ушла к себе. Примерно через две недели дядюшка, вернувшись откуда-то, прошел прямо к ней и, тяжело дыша, проговорил:

– Спешу сообщить тяжелое известие, – он провел языком по пересохшим губам, закончив, – Пушкин тяжело ранен на дуэли с каким-то поклонником своей жены. Надежды на поправку, по словам врачей, почти никакой. – После чего повернулся и вышел.

Прошло еще два дня, и Катя порывалась все спросить у дяди о здоровье поэта, но медлила, поскольку тот почти не выходил из своего кабинета. Но как-то он уехал из дома рано утром и вернулся лишь под вечер с траурной повязкой на рукаве. Взглянув на него, она все поняла и молча ушла к себе. Он вошел следом, сел в кресло напротив, долго молчал, а потом, словно обращаясь к кому-то для них невидимому, спросил:

– И чего они этим добились? Неужели думают, будто Россия простит им? Нет, за все надо платить, причем не деньгами, а гораздо большим. Памятью. Их забудут, а его будут помнить. Всегда…

Катя и понимала, что он хотел сказать, но далеко не все. Кто эти «они» и в чем именно их вина? Но не отваживалась спросить, надеясь рано или поздно разобраться во всем самой. Но она почувствовала теперь уже навсегда связанной себя с миром литературы и, была бы возможность, готова была навсегда остаться здесь, в Москве, посещать театры, читать журналы, не всегда доходящие до Сибири, а главное, думать и чувствовать так, как думают уже знакомые и близкие для нее люди, лишь недавно ставшие таковыми.

…Операцию Ивану Павловичу сделали только весной, и Василий Дмитриевич привез его на коляске с забинтованным лицом на дачу в Сокольники, снятую им на лето. Туда перебралась вся его семья и прислуга. Сам же он довольно часто уезжал в город за покупками и как-то привез большой сверток и таинственно не отвечал на вопросы близких, что в нем находится, прикладывая палец к губам. Он долго не позволял подойти к нему и выгнал всех с веранды, где сам какое-то время хлопотал над ним и лишь потом пригласил войти. Катя увидела стоящий на специальном резном столике бюст, в котором без труда признала совсем недавно погибшего поэта.

– Неужели это он? – спросила она.

– А то как же. Именно он, кому же еще быть, как не ему. Пусть некоторые сочтут меня вольнодумцем, не обижусь. Помнишь, я тебе говорил о памяти? Вот, это она и есть. Дайте срок и будет памятник. И не один. Жаль, я не доживу до того, но ты, Катюша, ручаюсь, увидишь…А потому я тебе завидую. Но сейчас рад и тому, что имею…

Вечером к ним приехал Сергей Львович, снимавший дачу поблизости. Пока готовились к ужину, Катю отправили погулять с ним и она, напрягая голос, рассказывала ему, где побывала, о том, что отцу сделали операцию. Тот в ответ кивал, пытался шутить, но по всему видно было, что он сильно сдал и до сих пор не может оправиться после печального известия.

Катя все думала, не попросить ли дядю на время убрать или хотя бы закрыть бюст поэта, чтоб не расстраивать лишний раз старика, но решила, что тот сам догадается это сделать. Но, когда они вошли на веранду, то Сергей Львович вначале прошел мимо злосчастного бюста, но потом вдруг остановился, сделал несколько шагов обратно, глаза его широко раскрылись, полились слезы по впалым щекам и он бросился к нему и обнял, уже не сдерживая рыданий. Так он простоял несколько минут, не говоря не слова, а лишь всхлипывая. Корнильев подошел к нему и взял под руку, отвел к столу. Тот тяжело опустился на стул, огляделся, словно не понимая, где он находится и негромко проговорил:

– Даже не знаю, радоваться ли встрече с ним или лучше бы ее не было. Одно скажу, ранили не только его, но и меня с ним вместе и тем самым смерть мою приблизили. Ой, подлецы, подлецы… Если бы мог, я бы им…

Не договорив, замолчал и не произнес больше ни слова до конца трапезы, а потом все так же молча уехал. Катя эту ночь провела в слезах, сдерживая свои всхлипы, чтоб никого не потревожить и никак не могла понять, почему ей так жаль совершенно незнакомого ей человека, о котором она только лишь слышала. А потом поняла, что ей передалась боль многих, разлившаяся вокруг, словно весеннее половодье…

В начале лета они простились с дорогими родственниками и выехали обратно в Тобольск, надеясь добраться туда еще до холодов. Там их ждало письмо от дяди, где он извещал о смерти Ивана Ивановича Дмитриева. А накануне Рождества пришло другое печальное известие: умерла Катина двоюродная сестра, носившая тоже самое имя, дочь Корнильевых семи лет от роду. Мария Дмитриевна заплакала, а у самой Кати слез на удивление не было. Она лишь тяжело вздохнула и сказала негромко:

– Слишком много смертей для меня одной. Почему всегда так: за небольшую радость надо платить печалью?

– Так мир устроен, милая. Радость не живет без печали, как любовь без надежды. И это хорошо, иначе и мир другой был бы, а нас там могло и не быть…

Глава пятнадцатая

…Перед отъездом Иван Павлович клятвенно пообещал зятю пока не говорить жене об отчислении Ивана, который ни за что не желал возвращаться обратно в Тобольск. Отец не стал возражать, полагаясь на обещания Василия Дмитриевича приложить старания и определить племянника в какое-нибудь из престижных учебных заведений. Потому, вернувшись обратно, Иван Павлович сдержал слово, зато Екатерина посчитала своим долгом обо всем рассказать матери. Та поначалу не желала верить в случившееся, а потом разрыдалась, неустанно повторяя все одну и туже фразу:

– Горе, мне горе. Обо всем этом непременно узнают все наши знакомые и меня не примут ни в один приличный дом…

Иван Павлович, слышавший это, не стал ее успокаивать, поскольку плохо понимал, как связано будущее его любимого сына с так называемыми приличными домами Тобольска, города, который он последнее время призирал всей душой за провинциальность и бездушие его жителей не только друг к другу, но и к самим себе. А бездушие это он видел уже в том, что хотя в воскресные и праздные дни в храмах собиралось довольно много прихожан, но кабаки и трактиры при этом были переполнены, а в публичные дома порой выстраивались очереди женатых мужчин; полиция не успевала доставлять в участок взятых на базаре воров и мошенников.

Нарядные пары, прогуливающиеся по деревянным мостовым, при встрече с кем-то из знакомых любезно раскланивались, а сделав несколько шагов тут же шептали им вслед всяческие гадости; речки, протекающие между жилыми домами, служили узаконенным местом для отбросов, а потому благоухали так, что хозяева близлежащих домов не решались отворять в летнюю пору створки окон; нищие и убогие побирались чуть ли не у каждой из церквей; на ярмарку и на Масленицу обычно случались ожесточенные драки между семинаристами и солдатами из местного запасного батальона; губернаторы, сменявшие один другого после очередного пасквиля на них кого-то из горожан, не успевали хоть чуточку изменить хоть что-то в самом городе, не говоря о губернии.

«Так неужели в этом самом городе можно сыскать хоть один приличный дом?» – думал он и уже ничуть не сожалел, что перебрался жить в деревеньку, далеко отстоящую от нелюбимого им Тобольска.

Вряд ли Иван Павлович знал, что его мысли о Тобольске во многом совпадали с впечатлениями наследника Российского престола Александра Николаевича Романова, не так давно побывавшего в этом городе, считавшим себя столицей огромного края. Словно в насмешку цесаревича везли по непроходимой дороге под назойливое пение здоровенных полчищ комаров. Когда въехали в город, его буквально оглушил нестройный колокольный набат, раздававшийся с многочисленных колоколен. Вдоль улиц стояли толпы народа, что-то орущие, но услышать, что именно было просто невозможно из-за колокольной какофонии. Больше всего цесаревича раздражало настойчивое внимание к его персоне местных жителей, словно им на погляд привезли какое-то редкое животное и они теперь с неподдельным любопытством разглядывали его. В довершение всего, какая-то слишком экзальтированная дамочка, бросилась на перерез кортежу наследника, зацепилась платьем за подножку его коляски и ее какое-то время тащили по земле. Все это окончательно испортило и без того пасмурное настроение высокого гостя. Тогда он приказал поднять верх коляски и без остановки ехать в дом губернатора, где его поджидала толпа инородцев, частью одетая в звериные шкуры, а некоторые в цветастые полосатые халаты с обмотанными белыми повязками головами. От них дурно пахло, и он постарался как можно быстрее проскочить в дом, не задержавшись даже на мгновение.

Вечером он, скрепя сердце, заставил себя отправиться в местное Благородное собрание и под звуки безобразно игравшего оркестра станцевать несколько кадрилей с перезрелыми дамами, обсыпанными толстым слоем пудры и к тому же благоухающими препротивными духами, судя по всему, собственного приготовления. Назавтра его повезли в старинный тюремный замок, внутрь которого заходить он не рискнул. Потом заглянул в несколько классных комнат гимназии, нехотя испробовал подаваемую ему пищу и поспешил вернуться обратно. На вопрос своего учителя Жуковского о впечатлении о городе, цесаревич ответил с грустной улыбкой:

– Дикость, нищета и неприкрытое варварство. Неужели это тоже Россия?

– Да, Ваше Высочество, – кивнул Жуковский, – какая ни на есть, а все же Россия.

– Скажу вам честно, Василий Андреевич, я бы не хотел здесь жить и при первом удобном случае сбежал подальше. Надеюсь, вы об этом никому не сообщите.

– Как можно, – ответил тот. – Но что самое ужасное, мне здесь тоже как-то не по себе. Не мог подобрать ни одной рифмы к слову «Тобольск»…

– Что вы говорите? А мне вот сразу на ум пришло: Невольск…

– Вполне, – согласился его учитель, но это столь очевидно и не поэтично, потому, как мне думается, каждый подразумевает нечто подобное.

– Кроме самих жителей Невольска. Они, как погляжу, всем довольны.

– Бог им судья, – закончил Жуковский, – хорошо, что завтра возвращаемся обратно.

А тоболяки, осчастливленные визитом наследника, еще долго рассказывали небыли о том, как будущий император восторгался их городом.

Каждый волен думать так, как ему того хочется. И даже господь бог не в силах это как-то исправить.

…Но на чем благоприятно сказалось мимолетное появление наследника в сибирских краях, так это на участи сосланных сюда участников неудачного мятежа на Сенатской площади. Им разрешили селиться в более благоприятных местах, нежели те, где они проживали ранее. Около десятка человек пожелали перебраться в Тобольск, где поспешили, благодаря помощи своих родственников, приобрести крепкие дома в разных частях города.

Нельзя было сказать, что соседи их тому обрадовались, узнав, что через забор от них обосновались самые настоящие государственные преступники. Но их о том особо никто не спрашивал, к тому же вели те себя при встречах почтительно, в разговоры не вступали и на жизнь мирных сограждан не посягали. Да и трудно удивить прирожденного сибиряка таким поворотом в судьбе людей, некогда почитаемых, как господ благородных, владеющих сотнями, а то и тысячами крепостных душ. Теперь же их душами распоряжался никто иной как губернский полицмейстер, зорко следящий за каждым их шагом. А у него не пошалишь. Пусть себе живут. Не они первые, видать, не последние будут. У всех бунтарей судьбы хоть вроде разные, но только одной веревочкой связаны, а сам клубочек захоронен за Уральскими горами, в самых глухих местах, куда попасть легко, а вот обратно не каждый сразу дорогу сыщет.

Вряд ли кто из них, вернувшись обратно на родную землю, вспомнит добрым словом те места и города, где им не по своей воле побывать пришлось.

Так что, как не крути, не один Иван Павлович Менделеев не мог и не хотел полюбить город, куда ему пришлось вернуться из России, всей душой и сердцем. И детям чувство той неволи передавалось едва ли не с молоком матери. Разве что сама Мария Дмитриевна не хотела в том себе признаваться, чтоб не лишить себя тем признанием остатков сил, которых с каждым днем у нее становилось все меньше и меньше.

Вернувшись почти через год после поездки с отцом в Москву, Катя узнала от матери, что жена Якова Семеновича Капустина, скончалась более года назад. И на руках у вдовца осталось двое детей: мальчик, около десяти лет и старшая дочь, уже почти взрослая. Самому Якову Семеновичу незадолго до этого было предложено повышение в должности в главном управлении Сибири, находящемуся в Омске. Он дал согласие занять эту должность, но почему-то до сих пор медлил, ссылаясь на траур.

– Скажу тебе больше, – заявила Мария Дмитриевна, – он несколько раз интересовался твоим возвращением.

– С чего это вдруг? – удивилась Катя и сердце ее учащенно забилось. – Я не давала на этот счет никакого повода. Что за интерес?

– Не знаю, не знаю, – отвечала Мария Дмитриевна, но в ее словах Катя почувствовала какую-то недосказанность, – он наверняка сегодня к нам заглянет.

Так оно и произошло: Капустин приехал к ним, как всегда, вместе с Жилиными. Едва поздоровавшись с хозяевами, он подошел к Кате и негромко спросил:

– Екатерина Ивановна, вы не желали ли бы совершить небольшую прогулку? Мне настоятельно требуется побеседовать с вами и не хочется, чтоб кто-то нам помешал. Вы не станете возражать? Очень прошу.

Катя беспомощно посмотрела на мать, которая, судя по всему, догадалась, о чем идет речь и незаметно кивнула дочери в знак согласия.

– Хорошо, как скажете. Только накину что-нибудь на плечи, – ответила Катя Капустину.

Они молча дошли до склона, ведущего к речке. Яков Семенович подал ей руку, и они спустились вниз. Некоторое время молчали, смотря на воду, потом Капустин спросил:

– Видимо вы уже знаете, что не так давно я лишился жены, с которой мы прожили почти два десятка лет.

Катя набрала в грудь воздух, хотела что-то сказать, но не нашла нужных слов и промолчала.

– Теперь у меня на руках двое детей, и скажу честно: не представляю, как мне жить дальше.

Катя продолжала молчать, не отрывая глаз от быстротечной воды, ожидая что ее спутник скажет дальше. Хотя она сразу поняла, о чем пойдет речь, отчего ей стало страшно, и она вдруг почувствовала себя маленькой, одинокой девочкой, не знающей у кого искать защиты от неумолимо надвигающейся на нее опасности. Она много лет ждала этого момента или чего-то похожего, когда она уже перестанет принадлежать себе самой, а сделается частью кого-то ранее не знакомого, чужого, но очень важного для нее человека. И вот, когда этот момент наступил, ей стало безумно страшно.

– Вы слушаете меня? – прозвучал голос Яков Семеновича, доносившийся до нее словно через какую-то пелену, как случается, когда выныриваешь на поверхность после долгого пребывания под водой и еще не понимаешь, где ты и что с тобой происходит.

– Да, да, слушаю, – торопливо поддакнула она, чтоб не показаться невежливой.

– Вот я и спрашиваю вас, не могли бы вы стать моей женой?

– Чьей женой? – не поняла она. И тут же подумала, что ответила невпопад, и нужно скорее сказать что-то другое.

– Естественно, моей женой, – с удивлением ответил Капустин. – Или у вас на этот счет иные планы?

– Планы на что? – Она опять задала нелепый вопрос, понимая, что еще чуть-чуть и она наверняка сбежит от этого человека так и не сумев произнести что-то вразумительное.

– Вы, верно, шутите? – удивился Капустин. – Если вы не здоровы, то можно перенести наш разговор на другой день. Что скажете?

– Ничего не скажу, – затрясла головой Екатерина. – Не думайте, я здорова. Просто со мной так еще никто не разговаривал, я и теряюсь. Простите меня…

Капустин взял ее за руку и продолжил:

– Я понимаю, все вышло как бы само собой. Я должен был заслать сватов, спросить разрешения ваших родителей, а потом ждать ответа. Но я не могу так поступить. Через десять дней мне следует быть в Омске по месту службы. Я не могу ждать положенный срок, тем более не имея уверенности в ваших планах. Скажите, может, у вас есть более выгодная партия? И я тут же исчезну, и вы более обо мне не услышите. Ответьте, Екатерина Ивановна, я жду вашего решения.

– Я не знаю, что сказать, – не поднимая на него глаз, ответила она, – все это так неожиданно…

– Вы умная девушка и должны меня понять, – продолжил Капустин, – я не люблю откладывать, если что-то решил. Вы много читаете, музицируете, у вас выразительные рисунки. Поверьте, я с первых минут нашего знакомства обратил на вас внимание. И ваша матушка успела мне поведать, как вы помогаете ей в домашних и фабричных делах. Обещаю, что не буду ограничивать ваши интересы, скорее наоборот, мне очень хочется, чтобы вы не только читали сами, но просвещали бы меня, поскольку служба занимает все мое свободное время, а я ни в чем не желаю от вас отставать.

– В Омске много интересных и просвещенных людей, и вы будете иметь возможность устраивать у нас дома вечера, приглашать на них тех, кого посчитаете необходимым пригласить. И я буду рад от души, и никогда слова не скажу против.

Наконец Катя подняла глаза и посмотрела в лицо своему собеседнику. Он так горячо говорил, что раскраснелся, на лбу у него выступили капельки пота, а глаза буквально сияли, словно два огонька, обдавая ее теплом и лаской.

– А как же мои родители? – решилась спросить она. – А сестры? Братья? Батюшка болен, стар, да и у матушки сил совсем не осталось, чтоб поднять на ноги всех пятерых. Да и Ванечку забыли совсем. Матушка хочет, чтоб он обратно вернулся. Ночи из-за него не спит, плачет все. Кто ей во всем помогать станет?

– Мы с вами, – резко взмахнул рукой Капустин, – слово даю: до самой своей смерти ваша семья будет моей семьёй. Буду часть жалованья высылать на учебу детей. А как мальчики гимназию закончат, помогу устроиться на службу в Омск или в ином месте. Здесь им оставаться тоже не стоит.

– Тогда им нужно как-то в город перебираться, – рассудительно сказала Катя, – а иначе как мальчики в гимназии учиться станут.

– Тоже верно, – согласился Яков Семенович. – Знаете, а ведь я под вашу семью могу предложить собственный дом, что стоит по улице Болотной. Мне, коль в Омск переберусь, он как-то ни к чему, а для вашей семьи в самый раз. Усадьба большая, флигель во дворе, конюшня, службы разные …

– Так он же больших денег стоит, – с недоверием заявила Катя, – вряд ли матушка соберет столько.

– Ничего, мы обговорим с ней это дело. Чай теперь мы не чужие люди.

И они вместе пошли в дом, где Мария Дмитриевна с нетерпением ждала, чем закончится их прогулка. А когда Капустин заявил, что просит руки их дочери, Мария Дмитриевна встала из-за стола, отложив вязание, и попросила мужа принести из другой комнаты семейную икону Богородицы, которой и благословила молодых.

Сразу после венчания чета Капустиных вместе с детьми Якова Семеновича отбыла в Омск, а Менделеевы со всей домашней живностью, включавшей рабочих лошадей, коров, гусей и кур вместе с прислугой перебрались в просторный дом в приходе церкви Михаила Архангела. В середине лета из Москвы наконец вернулся их старший сын Иван в модном гимназическом мундирчике, сшитом специально по заказу. Он заметно подрос, приосанился, выучил несколько фраз по-французски, которые пусть не всегда удачно к месту или не к месту вставлял во время разговора. Для него тут же наняли учителя, обещавшего подготовить юношу для поступления в местную гимназию.

Но Мария Дмитриевна не собиралась оставлять аремзянскую фабрику без присмотра и постоянно наведывалась туда, постоянно забирая с собой младших сыновей Павла и Дмитрия. Там они повсюду неотступно следовали за ней, впрочем, мало вникая в происходящее. Единственное, за чем они любили наблюдать, как мастера у них на глазах выдували через длинные трубки из раскаленной стекольной массы бутыли разной формы, стаканы, чернильницы, аптечную посуду. Иногда кто-нибудь из мастеров дарил им застывшие стекольные бляшки, напоминающие чудных животных или птиц. Но больше всего мальчикам нравились разноцветные стеклянные шарики, закатившееся под рабочие столы или в темный угол мастерской. Правда Мария Дмитриевна, обнаружив у детей эти сокровища, тут же их реквизировала, опасаясь, как бы они случайно не проглотили опасные игрушки. А вот на кучах песка, свозимых во двор для выплавки стекла, братья могли играть сколько пожелают. Они строили песчаные замки и дворцы, а вокруг них стены с башнями и подъездные дороги. Единственное, что не вызывало у Марии Дмитриевны особого оптимизма, это их перепачканные штаны и курточки. Но с этим приходилось как-то мириться.

Иногда вместе с ними приезжал и старший брат Иван. Но его мало интересовало, что там происходит в мастерской, а уж тем более игры младших братьев. С разрешения матери он брал дедовский штуцер, который она после случившегося на нее нападения, постоянно возила с собой. И шел в лес. Кого он там выслеживал было непонятно, поскольку ни разу не принес домой даже захудалого кулика или утки. Фабричные мужики, встречавшиеся ему, неизменно подсмеивались над ним и шутили:

– Да, опять барчонку не повезло, одни ноги убил, а вся дичь в лесу осталась.

– Охота пуще неволи, чего тут сказать. Ходил-ходил, да ничего не выходил.

– Видать много чего настрелял, а донести и сил не хватило…

Наконец Марии Дмитриевне, слышавшей насмешки и принимавшей их близко к сердцу, это надоело, и она запретила сыну брать штуцер. Тогда он стал договариваться с мужиками из соседней деревни и брать у них на время свободного от работы коня. На нем он разъезжал верхом по окрестности без особой цели, скорее всего ради собственного удовольствия. Но вскоре кто-то донес Марии Дмитриевне будто бы Иван потоптал крестьянские посевы, и хозяева грозились словить его и примерно наказать. На другой день она отправила сына на склад сортировать готовую посуду и готовить ее к продаже. Ивану это не особо понравилось, и он заявил, что едет в город продолжать занятия с репетитором. Мария Дмитриевна спорить не стала, поняв, что какой-то помощи от него вряд ли дождется. Осенью Ивана зачислили в гимназию в старшие классы. Со временем он стал приносить неплохие оценки, и Мария Дмитриевна решила, что с возрастом он образумится, закончит гимназию, а там, глядишь, поступит на службу и со временем забудутся его юношеские проказы.

Где-то через год из Омска от Кати пришло сообщение, что она ждет ребенка. Радости Марии Дмитриевны не было предела, и она тут же решила ехать вместе с кем-нибудь из дочерей в Омск, чтоб помочь дочери при родах. Но неожиданно, когда она совсем было собралась в дорогу, получила письмо от старшей дочери Ольги, что ее муж серьезно болен. Работы на фабрике остановлены, и они который месяц находятся в безвыходном положении без средств к существованию, к тому же обремененные различными кредитами.

При этом Ольга не написала в открытую, что мать была должна ее мужу некоторую сумму денег, взятых у него взаймы. Она хорошо понимала, что лишних денег в семье ее родителей просто нет, потому не просила срочно вернуть долг. Но Мария Дмитриевна поняла это без всяких подсказок и тут же обратилась к своей давней подруге – жене полковника Скерлетова, которая уже не раз выручала ее в подобных ситуациях. Та не отказала и на этот раз. И Мария Дмитриевна вместо Омска отправилась в Ялуторовск, взяв с собой в помощь дочь Лизу, которая давно просилась в гости к старшей сестре.

Но Иван Павлович тоже не захотел оставаться в Тобольске, что называется на хозяйстве, и в сопровождении Аполлинарии поехал в Омск, питая притом серьезную надежду через зятя подыскать для себя хоть какое-нибудь место в одном из казенных учреждений. Но обе поездки обернулись самой что ни на есть трагической стороной: муж Ольги, Иван Петрович Медведев, умер через несколько дней после приезда Марии Дмитриевны, а новорожденная дочь Капустиных так же скончалась сразу после крещения. Опечаленный Иван Павлович даже не стал заикаться о приискании для него места и, поплакав вместе с дочерью и зятем, вскоре вернулся обратно в нелюбимый им Тобольск, оставив Аполлинарию до конца лета опекать безутешную сестру. Так же поступила и Мария Дмитриевна, вернувшись одна.

Здесь ее ждали новые испытания: по недосмотру кого-то из церковнослужителей сгорела аремзянская церковь во имя Николая Чудотворца…

Порой трудно ответить на вопрос: с какой целью господь посылает одному человеку столько испытаний, которых хватило бы на дюжину таких же ничем особо не выделявшихся из общей массы людей. Может быть, он испытывает своего избранника, чтоб тот стал еще прочней и тверже и тем самым готовит его к более суровым временам? А может, потому, что знает, человек этот выдержит и не такую тяжкую ношу, непосильную кому-то другому. Так или иначе, но Мария Дмитриевна вряд ли ломала голову, пытаясь ответить на столь не простой вопрос и принимала очередной удар судьбы стойко и безропотно. Она встречала каждый новый день с молитвами, в которых просила одного: «Господи, спаси и сохрани чад и домочадцев моих. Пусть их судьба будет не столь трудна и горестна».

Материнское сердце ее разрывалось от осознания страданий дочерей: одной потерявшей мужа и в двадцать с небольшим лет, оставшейся бездетной вдовой, а другая лишилась первенца – малютки, названной в честь бабушки Марии.

Но, несмотря на все выпавшие на ее долю тяготы, она ни разу не усомнилась в несправедливости их, в излишней пристрастности Отца нашего к детям своим. Но и покориться скорбям, исходящим от ближних, она не могла, приняв их за проявление высшей воли. Нет, не такова была купецкая дочь Мария Дмитриевна, взвалившая на себя непосильную ношу и безропотно несшая свой крест долгие годы. Если остановить смерть ближних своих она была не в силах, то должна была хотя бы удержать дочерей от неразумного поступка и тем самым исполнить свой материнский долг.

Глава шестнадцатая

Однажды, в один из жарких летних дней она ближе к вечеру вернулась домой, после очередной поездки в Аремзяны. Уже на пороге ее насторожила небывалая тишина, чего раньше никогда не случалось: не слышно было ни детского смеха, ни зычного голоса Ивана Павловича, отчитывающего за что-то прислугу.

Она осторожно заглянула в кабинет к мужу, находившемуся возле входной двери, и увидела его сидящего за столом, обхватив голову двумя руками, словно при очередной болезни.

– Что случилось? – спросила она. – Ты не заболел?

Увидев жену, Иван Павлович порывисто вскочил и показал в сторону гостиной.

– Там, там она, – почему-то шепотом сказал он.

– Кто там? – не поняла Мария Дмитриевна. – Кто-то приехал?

– Монахиня из Туринска, Полинка с ней ехать собирается, я не знаю как ее остановить. Хорошо, что ты вернулась, а то у меня никаких слов удержать ее нет. Иди скорее, скажи ей…

– Куда она собралась ехать? Почему я о том ничего не знаю?

– А мне тогда откуда знать, что у Поли на уме, – всплеснул руками Иван Павлович, – они все с Лизкой шушукаются о чем-то, думал, ты знала…

– Неужели и Елизавета вместе с ней собралась? – не на шутку всполошилась Мария Дмитриевна. – Не бывать тому! Никуда их не пущу. Ищи им женихов, где хочешь. Хоть околоточного надзирателя. Такой быстро их уму-разуму научит.

– Куда там, так они и согласятся за надзирателя замуж выйти. У них кущи райские на уме. Земля, видать, не для них создана.

Но Мария Дмитриевна не стала слушать возражения мужа, а хлопнула дверью, направилась прямиком в гостиную, на ходу прикидывая, что она скажет дочерям, которые давно поговаривали о монашеском постриге.

Если более робкая и застенчивая Лиза еще как-то внимала материнским советам и не изводила себя долгими постами в отличии от сестры, то Аполлинария неукоснительно выдерживала все предписанные церковными правилами постные дни и не на йоту не отступала от них, не позволяя себе при том даже крошку скоромной пищи.

Мария Дмитриевна, видя, как дочь на глазах худеет и у нее начинает лихорадочно гореть нездоровым румянцем лицо, пыталась уговорить ее сделать хоть небольшое послабление; обращалась к приходскому священнику с просьбой о помощи, но Аполлинария оставалась непреклонна и целыми днями пропадала в женской общине, возглавляемой Екатериной Федоровной Непряхиной. И следовало признать, та имела на Полю гораздо большее влияние, чем родная мать. Все началось после их первой встречи, всего лишь несколько лет назад. И сейчас, войдя в гостиную, первой, кого увидела Мария Дмитриевна, была, конечно, незабвенная Екатерина Федоровна, чинно сидящая во главе стола и даже глаз не поднявшая при появлении хозяйки дома.

Ближе к двери сидела высокая, еще не старая монахиня, которая встала и поклонилась Марии Дмитриевне. Напротив нее, рядом друг с другом сидели Поля и Лиза, которые смущенно глянули на мать и тут же опустили глаза в стол, словно предчувствуя предстоящий серьезный разговор.

– Извините, что без приглашения нагрянули в гости к вам, – первой заговорила монахиня. – Ваша дочь очень просила зайти, потому не смела ей отказать. Да мы ненадолго. Я из Туринска к вам приехала по приглашению владыки. А сама из Новгорода буду. В Туринск меня владыка игуменьей поставил.

– Очень рада, – кивнула Мария Дмитриевна, – простите, не знаю, как к вам обращаться.

– Матушка Афинодора, – отрекомендовалась та.

– Да вы садитесь, садитесь, матушка. Поди устали с дороги? Может, отдохнуть хотите?

– Спасибо, не нужно, я же говорю, уходить пора. Дочери у вас чудесные. Теперь таких редко встретишь. Все только и думают, как за кого побогаче замуж выйти, а ваши ну прям ангелы небесные.

Мария Дмитриевна не заставила ждать с ответом:

– Только мы вот пока не на небесах, а на грешной земле живем, а потому и думать следует о земном. А на небо… – Она чуть помолчала и со вздохом закончила: – На небо мы всегда поспеем. Так, матушка? – И она твердо взглянула на игуменью. Та ничего не ответила и лишь перекрестилась.

Зато наконец подала голос до сих пор молчавшая Непряхина:

– Мария Дмитриевна на редкость благочестивая женщина. И то, что дети у нее выросли истинно верующими, то в первую очередь заслуга матери. Только она вот никак смириться не может, что не всем из них подходит путь замужней дамы. Иноческий подвиг не всякому уготовлен и не всякий понять это может. Вот и Мария Дмитриевна не желает, чтоб ее дочь стала послушницей, как ее душа о том просит.

– На то ее материнская воля, – остановила ее легким движением руки игуменья, – без материнского благословления никак нельзя.

Мария Дмитриевна перевела взгляд на молчащих дочерей. И тут Аполлинария вскочила со своего места и бросилась со слезами на колени перед матерью и, воздев, словно при молитве руки, запричитала:

– Матушка, милая, позволь уйти на послушание. Не хочу в миру и в грехе жить. Я там за вас всех каждодневно молиться стану! Очень прошу!

Мария Дмитриевна наклонилась, попыталась поднять дочь с колен, но та воспротивилась, не желая вставать, все повторяла:

– Благослови, матушка, благослови… Не могу я здесь жить…

Мария Дмитриевна окончательно растерялась, едва ли не впервые в жизни, не зная как ей быть в этой непростой ситуации. К тому же начала громко реветь Лиза и в комнату заглянула младшая из дочерей Маша, которой не так давно исполнилось семнадцать лет. Неизвестно чем бы это все закончилось, если бы в гостиную не вошел Иван Павлович и грозно крикнул:

– Замолчите! Все! Дети – к себе, а вы, сударыни, вроде как отбыть собирались. Не стану задерживать. Прошу, прошу… Честь имею.

Непряхина и игуменья Афинодора поспешно покинули дом Менделеевых, даже не простившись. А Мария Дмитриевна дрожащими руками накапала себе в рюмку успокоительные капли. Потом глянула на мужа и сказала:

– Нет, добром все это не кончится. Надо им срочно мужей подыскивать. Мы вроде уже говорили о том?

– Да говорить-то говорили. Только кто их, строптивиц этаких, в жены возьмет?

– Ты же меня взял, – возразила она мужу, – неужели теперь жалеешь?

– Что теперь о том вспоминать, надобно сегодняшним днем жить. А все, что было, быльем поросло…

Глава семнадцатая

Болотная улица, где наконец-то окончательно обосновалась семья Менделеевых, была сплошь застроена обывательскими домами хозяев, добывающих свой хлеб насущный через каждодневный труд и лишения. То были столяры, плотники, шорники, пимокаты, сапожники, шляпники, кузнецы, каретники и другие трудники. Один из природных ковалей жил по соседству семейством бывшего директора гимназии и удары его молота о наковальню хорошо были слышны во всей округе. Проживали там и бывшие канцеляристы, отставные обер-офицеры и даже разорившиеся дворяне, существовавшие непонятно на какие доходы.

Неподалеку тянулась одна из главных городских улиц, получившая свое название по стоящему на ней храму Михаила Архангела, одним концом упиравшаяся в Прямской взвоз, ведущий в нагорную часть города, а другим выбегала на Иртышский берег, а если попробовать через него перемахнуть, то путник тотчас попадал на древний Сибирский тракт, ведущий в любой конец необъятных сибирских просторов.

Паутину городских улочек с одной стороны подпирал плоский, как сковорода, холм, прозванный в народе Паниным бугром, а с противоположного края захлестнула, словно петлей разбойничьего аркана, изменчивым руслом могучая сибирская река. Именно к ней стремились попасть и слиться воедино многочисленные речушки, испещрившие вдоль и поперек нижний городской посад. Жилые постройки, начало возведения которых разгадать даже человеку сведущему в этом вопросе, не представлялось возможным, судя по всему, велись столь же стихийно и непредсказуемо, как, скажем, весеннее половодье и в основе своей имели древний крепостной острог. А нижнепосадские улочки заявили о своем существовании далеко не сразу, освоив поначалу ближнюю к своей праматери полосу топкой землицы, чуть позже, застроив первую улочку, робко решились зацепиться за другой берег одной из многих речушек гигантской подошвы, на которой гордо высился вознесшийся над миром холм Троицкого мыса.

Дальше дело пошло веселее и шибче: нижнепосадские дома и ветхие домишки посыпались, как орехи из прохудившегося мешка и остановить их бег мог разве что вселенский потоп или жуткий пожар, ниспосланный свыше за многие прегрешения новоявленных жителей. Да, случались и пожары, и невиданные наводнения, которые можно сравнить с тем самым библейским потопом, но дерзость людская, не знающая границ, отвечала на те бедствия неукротимой волей к жизни и продолжением рода человеческого.

А потому на каждую беду русский мужик отвечал тем, что шел в лес, где, поплевав на заскорузлые свои ладошки, брал топор и валил строевые сосенки, годные для жилья, сараев, столбов и прочего, что потребуется при возведении новых домов и храмов. И даже силы природные, ощутив ту неукротимость и ярость народную, затихли, поняв, не совладать им с неуемным временем, пришедшем всерьез и надолго на берега могучих сибирских рек.

Вот и Болотная улочка, многократно пострадавшая наряду с прочими от разных бед и несчастий, жила, забыв о том, своей тихой обыденной жизнью, не помышляя о красоте и величии, оставаясь рядовой и малоприметной ниточкой городского наряда. И название ее говорило само за себя, хотя едва ли и любую из ее сестричек, проложивших свое деревянное ожерелье, словно борозду после пашни по нижнему посаду, вполне можно было именовать таким же звучно окающим имечком.

Вот только иным повезло больше, и они успели обзавестись в пору ранней своей юности божьим храмом и, соответственно заимели звание благородное, произносимое в раз с крестным знамением. Остальным же достались разные обидные прозвища, на которые были способны только их обитатели. Впрочем, худо без добра не бывает. Если улицы, где селилось благородное население, включая самого господина губернатора, находились под неусыпным полицейским призором денно и нощно, их хозяев нещадно стращали всеми мыслимыми и немыслимыми карами за грязь вблизи домов или выпущенных пастись на зеленевшую лужайку телушек, а то и самих могла зашибить насмерть мчавшаяся в спешном порядке карета, то на сонную соседнюю улочку вряд ли кто рисковал сунуться без особой на то надобности. Знавали о том не только живущие на той улочке обыватели, но и пугливые свиньи с выводком, смело покидали хозяйский двор, облюбовав в жаркую пору ближайшую лужу и не ждавшие, что кто-то чужой вознамерится их потревожить. И уж так повелось, что согнать их оттуда мог лишь пушечный выстрел или сытый корм в корыте.

Едва ли ни у каждого дома слышалось разноголосое козлиное блеяние и гусиное гоготание, служившее забывчивым владельцам ненавязчивым напоминанием о проголодавшейся живности. К их нестройной многоголосице обычно присоединялась ленивая брехня собак и громкоголосое петушиное пение неугомонных охранников, особенно когда случайный прохожий вдруг решился потревожить их мирное существование. И звуки этой полукрестьянской жизни мог перекрыть лишь колокольный звон, призывающий своих прихожан оторваться от мирского и вспомнить о своем духовном предназначении.

Иван Павлович с переездом в город обрел прежнюю уверенность в собственных силах и даже нашел место корректора в губернской типографии. Правда, работа оказалась донельзя скучной, однообразной, а жалованье ничтожным. Но все ни без дела сидеть в ожидании, когда кто-нибудь из старых знакомых заглянет с визитом. Сами они с Марией Дмитриевной выбирались из дома лишь в праздничные дни к Жилиным или к Скерлетовым, дочь которых сдружилась с их младшей дочерью Машей. Кто-то из друзей посоветовал Менделееву написать министру и попросить у него пусть незначительную, но должность, если не в самом министерстве, то хотя бы в одном из учебных округов. Немного поразмышляв, он решил, что ничего не теряет, если обратится с подобной просьбой в эту высокую инстанцию и в несколько приемов составил подробное прошение с изложением своих былых заслуг и собственных взглядов на нынешнюю систему образования, предлагая ввести в гимназический курс обучения ряд новых дисциплин, что, на его взгляд, помогло бы молодому поколению в выборе дальнейшего пути после окончания учебного заведения.

Подготовив прошение, он дал его прочесть супруге. Та отнеслась к его предложениям скептически.

– Вечно ты со своими прожектами носишься. Мало за то получил в том же Саратове? Кому нужна твоя юриспруденция и практические навыки? Ты что, думаешь, будто бы кто-то из гимназистов станет сапожным делом заниматься или в кузне будет с молотом стоять? Да никогда! Им танцы подавай, балы, театры. А ты что предлагаешь? Ремеслам учить.

– Пусть не самим ремеслам, но хотя бы основам кустарных производств, – не соглашался с супругой Иван Павлович. – А то иные не ведают из чего сапоги шьют и как хлеб растят.

– Поднимут тебя в очередной раз на смех. То-то слава о тебе пойдет: скажут, на старости лет совсем из ума выжил.

Но Иван Павлович уперся и отступать от своих предложений не хотел ни на йоту.

– Много ты понимаешь, кого и чему учить надо – парировала она, – поступай как хочешь, тебе решать.

Не захотев ничего менять, Иван Павлович отправил свое прошение, хотя и понимал: супруга права и вряд ли его предложение найдет понимание среди министерских служителей, у которых на уме совсем другое.

Ждать пришлось долго. Прошел год, потом еще несколько месяцев, и, наконец, пришел ответ, в котором скупо сообщалось: в настоящее время вакантных мест не имеется и когда таковые появятся, неизвестно. Тут он понял, что рушатся не только его планы, но и сама жизнь и протянет он после этого совсем недолго.

Да и Мария Дмитриевна после выхода мужа в отставку, начала относиться к нему как к еще одному ребенку, и всяческие его просьбы и хотения по большей мере принимала за капризы. Взявшись за управление фабрикой, она во многом поменяла свои взгляды и воспринимала происходящее в зависимости от пользы, которую приносит тот или иной человек ей лично и ее делу. Постепенно она обзавелась нужными торговыми связями, как в ближайших губернских городах, так и в степных районах, где кочевые народы охотно приобретали посуду даже с изъянами. Да и вся посуда зеленого стекла, производимая по давно устаревшим технологиям, не выдерживала конкуренции с той, что везли из центра. Но что-то менять на фабрике она не хотела, довольствуясь малой прибылью. Да и ее былой запас сил и возможностей давно иссяк, и она хорошо осознавала, что через год другой станет такой же, никому не нужной, как ее муж. Но пока еще хоть какие-то силы оставались, она старалась побольше находиться дома, чтоб уделять внимание детям. Если младшие из них Павлик и Дима начали посещать гимназию и за них она могла быть спокойна, как и за Ивана, прошлым летом уехавшего в Омск к Капустиным, то средние дочери, Поля и Лиза, незаметно отдалились от нее и все больше пропадали в религиозном кружке, руководимом Непряхиной.

Дома они сразу же после завтрака закрывались в своей комнате наверху и оттуда неслось их заупокойное пение, сопровождаемое словами молитв. Иван Павлович только посмеивался над затворницами, называя их религиозное увлечение пустой блажью, которая рано или поздно пройдет. Полина даже пользовалась его особым покровительством и вечерами он вместе с ней читал древнегреческую историю на латинском языке. Но случалось, они горячо спорили, каждый по-своему толкуя те или иные исторические факты.

Это тоже раздражало Марию Дмитриевну, которая из экономии средств уже год как уволила всю прислугу и теперь сама готовила пищу для всего семейства, не дожидаясь помощи вечно чем-то занятых взрослых дочерей.

В Аремзянах последние несколько лет шло строительство нового храма, для чего собрали около двух десятков мужиков из соседних деревень. Летом, получив благословление владыки, на ней был водружен крест и состоялось торжественное освещение самой церкви. На богослужение пожаловал сам архиепископ Владимир и вместе с ним шесть городских протоиереев. Народу собралось неожиданно великое множество. Кто-то даже насчитал около двух тысяч. На ночь владыка пожелал остаться ночевать в господском доме и, поскольку стояла необычайная жара, несколько раз отправлялся искупаться на речку. Потом он вместе со всеми сидел за общим столом в простой домотканой рубахе с непокрытой головой и причмокивая губами, пил чай из блюдечка.

– Скажите, ваше высокопреосвященство, вы вот тут в Сибири не долго служите, а раньше, как мне известно, и в Петербурге, и в Киеве служили, – почтительно обратился к нему Иван Павлович. – Что можете про наш край заметить? Так ли здесь, как и в других местах, есть ли разница?

– Как вам сказать, мил-человек, оно и в столице увидеть можно различие, коль взять центр и окраины. Разный народец, а потому и обычаи у всех иные. То, думается, любому в глаза бросится: одни богатством своим избалованы, а иные – нищие, потому и ведут себя по-другому. А уж коли о Сибири спрашиваете, то край этот чудный, всего хватает. Может, потому и народ тут добрый, отзывчивый. Вон какой храм возвели. Любо-дорого посмотреть. И ведь почти никто, как супруга ваша сказывала, платы за труд свой брать не хотел. Иные еще от себя копеечку малую несли на колокола, на убранство, на иконы. В России тоже такое встречать доводилось. Но там все больше народ под своими господами ходит. Голову от земли не поднимает, что ему кто прикажет того и слушает. А тут все не так: каждый своим умом живет и решает. Это и хорошо.

– Не больно-то они кого слушают, наши архаровцы, – не согласился с ним Менделеев. – У них, мужичков наших, одна корысть на уме. Вот супруга моя о том много чего рассказать может. Ведь даже на жизнь ее покушались, до чего дело-то дошло… Но Мария и на этот раз не пожелала согласиться с мужем.

– То когда было, – пылко возразила она, – давно забылось. Зато теперь я с моими мужичками душа в душу живем. Они моему слову верят. И я их еще ни разочка не подвела. Коль сказала, что к такому-то числу заплачу им по ярлыкам. Значит, так тому и быть. А теперь хочу при новом храме воскресную школу завести, если вы, Ваше высокопреосвященство благословите.

– Господь благословит, – откликнулся владыка, – как можно отказать в благом деле. Свет просвещения должен веру людскую укреплять и по жизни вести. И тебе, рабе божьей, господь зачтет благие деяния.

В ответ Мария Дмитриевна лишь тяжело вздохнула и перекрестилась. Сидевшие чуть в стороне дети с интересом, не отводя глаз, смотрели на владыку. Тот заметил это и поманил младшего из них пальцем.

– Дмитрий, – ответил тот, не моргая глядя в лицо владыке.

– В гимназию, наверное, ходишь?

– Хожу, – кивнул мальчуган.

– Нравится учится?

– Нет, – спокойно ответил он.

– Это почему? – простодушно удивился владыка.

– Не интересно, скучно там, – охотно пояснил тот.

Тут уже спохватились его родители.

– Дмитрий, ты что такое говоришь?! – Мария Дмитриевна от волнения даже вскочила со своего места и притянула сына к себе. – Почему это тебе вдруг не нравится учеба в гимназии? Ты раньше никогда мне об этом не говорил. Может, мы не так что поняли? Неужели тебе не интересно, чему там учат?

Ее поддержал Иван Павлович:

– Тебе все это обязательно пригодится. Без этого никак нельзя. Что-то тебе все равно интересно?

Но Дима, видя их непонимание, молчал, повернув голову в сторону. Павел, до этого молчавший, решил поддержать брата и тоже подал голос:

– Мы это все уже знаем: читать умеем и считать, а там требуют, чтоб наизусть все учили.

Владыка с интересом слушал их и потом вступился за мальчиков:

– А я их понимаю. Мне тоже поначалу было не интересно и лишь потом стал понимать, что нужна система изучения хоть математики, хоть латинского языка. Неокрепший ум противится этому. Ему хочется чего-то нового, неизвестного. А большинство предметов скучны и однообразны. У нас в семинарии вся учеба велась на латыни, а потому мы не понимали и половины всего. Но благодаря этому я мог потом выучить любой другой язык и читать книги авторов на их родном языке. Но все это мне стало понятно далеко не сразу. Потому не будем так строги к вашему отроку. Я рад, что он честно ответил на мой вопрос, а мог просто соврать. Вот это главное.

Своими словами он снял возникшее напряжение, и родители успокоились, отпустив детей к себе. Но Мария Дмитриевна не раз потом вспоминала ответ сына и думала: «Ох, нелегко ему придется в жизни при такой честности. Но что делать, лучше жить, не кривя душой, а там, глядишь, господь его не оставит».

Глава восемнадцатая

Уже вернувшись обратно в город, она неоднократно вспоминала ответ сына владыке и должна была признаться самой себе, что на самом деле ожидала нечто подобное. Она давно замечала за ним подобную прямолинейность, граничащую с мальчишеским упрямством и несогласием подчиняться устоявшимся нормам поведения, если они не совсем совпадали с его внутренними убеждениями. Казалось бы, в таком возрасте рано еще говорить о каких-то чертах характера, но в Диме они давали себя знать едва ли не с первых лет жизни. И хотя он рос в большой семье и был самым младшим, к тому же болезненным ребенком, но рос эдаким дичком, остающимся даже в мелочах самим собой, неуступчивым и во многом противоречивым.

Если его брат Павел за обеденным столом вел себя тихо, незаметно, старался во всем копировать взрослых, то Дима наоборот ел торопливо, не обращая ни на кого внимание, стремился первым выскочить из столовой, не доев и половины того, что клали ему на тарелку. Все это вызывало раздражение Ивана Павловича, и он неоднократно заводил младшего сынишку в свой кабинет, где подолгу читал ему морали и наставлял. Первые пять минут Дима делал вид, будто бы слушает престарелого отца, изрекающего прописные истины, а потом начинал ерзать, зевать, косил глаза в сторону окна, ведущего на улицу, где изредка, на мгновение, обозначался размытый контур прохожего; вскоре его внимание привлекали узоры на стенах, корешки книг на полке, расставленные шахматные фигуры на низком столике меж кресел.

Первым из них обычно сдавался Иван Павлович и переключался с надоедливых, докучливых наставлений на обычную беседу отца с неразумным отроком.

– Дмитрий, скажи ты мне, старому, почему так ведешь себя? Ну чего тебе не хватает?

– Неинтересно так, – почти той же фразой, что и владыке, отвечал он.

– А как бы ты хотел? Не может все быть интересным, так не бывает. Кто-то должен и скучную работу делать.

– Не знаю, наверно кто-то должен…

– Вот и привыкай. Чтоб было интересно, нужно полюбить то, что ты делаешь.

– Это как? – наконец проявил интерес Дима.

– Да просто. Вот ты, я заметил, латынь не любишь.

– Точно, – кивнул тот, – скукота.

– Но ведь на этом языке древние народы говорили, письма друг другу писали. Это и Цицерон, Гораций, Юлий Цезарь, в конце концов.

– И что? Они все давно умерли, зачем мне их язык? Он мне совсем не нужен.

– Ошибаешься. Все научные работы пишут именно на латинском языке. И это никто не в силах изменить. Он был и остается языком, который понятен всем народам…

Последний довод отца, казалось бы, дошел до сына и на этот раз он не спешил с ответом.

– Вот только ты им никогда не овладеешь, если не полюбишь. Душу свою открой, – продолжил Иван Павлович, – оно как с человеком: ты к любому присмотрись внимательно, найдешь много для себя интересного. И так во всем. Скучной работы не бывает. Недаром говорят: «Кто любит науки, тот не знает скуки». И от себя добавлю – наоборот тоже верно будет.

– Верно что? – не понял младший Менделеев.

– Значит, тот, кто скучает, наукой и вообще любым трудом вряд ли станет заниматься.

– Ой, всё, – не выдержал Дима, – запутался я. Давай лучше в шахматы сыграем.

– Опять плакать начнешь, как обыграю тебя, – с издевкой спросил отец. – Вот Павлик, тот как-то без слез обходится. А ты, как девчонка, реветь начинаешь.

Действительно, если Иван Павлович выигрывал у Павла, который для своих лет неплохо играл в шахматы, но отцу обычно проигрывал, тот свой проигрыш переносил стойко и лишь желваки ходили у него на лице, да щелки глаз сужались еще больше. А вот Дима, проиграв, не мог сдержать слез, убегал в дальнюю комнату, где прятался ото всех и обратно появлялся далеко не сразу. Но при этом он едва ни каждый вечер заходил в отцовский кабинет и молчаливо усаживался возле шахматного столика.

– Будем играть? – словно не расслышав фразы отца про его слезливость, спросил он.

– Давай только не обижайся потом, – согласился Иван Павлович, усаживаясь в низенькое кресло.

Дима, играя белыми, как обычно, неплохо начал партию, быстро вывел все легкие фигуры, нацелившись на королевский фланг. Иван Павлович в ответ неспешно выстраивал крепкую защиту: рокировался, усилил центр ферзем, стараясь нейтрализовать прорыв белых фигур. Но Дима, несмотря ни на что, рвался в бой, разменял коней и, не думая о собственной защите, двинул вперед пешки. Иван Павлович, слегка подумав, разменял ферзей, выиграв при этом пару пешек, в ответ сын тяжело запыхтел и сделал неосторожный ход ладьей, подставив ее под слона.

– Подумай хорошенько, – указал ему отец на ошибку, – обычно игроки таких ошибок не прощают.

Дима снова крякнул и, ни слова не сказав, переходил. Но вот когда Иван Павлович подставил одну из своих фигур, то она была тут же съедена безжалостным противником.

– Вот ведь беда, зевнул. Можно переходить? – полушутя спросил он.

– Нет, нет, нет, – возбужденно замахал руками сын. – Ты и так выигрываешь, нельзя!

В результате их силы сравнялись, Димина атака неожиданно захлебнулась и к концу партии каждый из них остался с несколькими фигурами и пешками, не считая королей. И вот тут сын, поставив на разные горизонтали две своих ладьи, начал теснить черного короля в угол, чтоб поставить ему мат.

Иван Павлович, покашливая, потихоньку отступал, не сводя глаз с доски. В кабинет кто-то заглянул, но они даже не заметили этого. По оконному стеклу тихонько жужжа, ползала сонная муха, на стене монотонно тикали часы, с кухни доносилось бряканье посуды, время от времени хлопала входная дверь, но отец и сын, склонившись над доской, не воспринимали посторонние звуки, словно они находились в другом, никому недоступном мире. Димин лоб взмок от напряжения и он, забыв о существовании носового плата беспрестанно отирал его засаленным рукавом курточки, не отрывая глаз от шахматной доски и внутренне торжествуя долгожданную победу.

Наконец черный король был прижат к краю доски и у черных практически не осталось ходов. Дима готов был объявить отцу мат, но, из опасения, что король может выскользнуть и его вновь придется преследовать, осторожно подвинул дальнюю ладью на одну клеточку вверх, тем самым нейтрализовав короля противника.

– Пат! – неожиданно объявил Иван Павлович.

– Как это? – не понял сын. – Я выиграл!

– Нет, Димочка, это ничья, – рассмеялся отец и хотел потрепать того по голове. Но отцовская ласка пришлась не по душе сыну и он, соскочив с кресла, спросил с вызовом:

– А почему ты раньше мне ничего не говорил, что бывает какой-то пат? Так нечестно…

– Всему свое время, – сдержанно ответил Иван Павлович, пытаясь успокоить вспылившего сына, – ничья это тоже не плохо. Победа не всегда достается тем, кто о ней мечтает. Смирись и довольствуйся тем, что имеешь.

– Не хочу! – упрямо наклонив голову, отвечал сын. – Почему ты все время у меня выигрываешь? Не буду с тобой больше играть, и, хлопнув дверью, он выбежал из кабинета отца.

– Вернись! – закричал ему в след Иван Павлович. – Кто будет фигуры складывать? – Но все было бесполезно, и сын возвращаться не захотел…

Со старшим братом Павлом у Димы была разница в возрасте почти два года, казалось бы, тот на правах старшего должен верховодить в их мальчишеских играх. Но на деле все выходило наоборот, поскольку Димин темперамент и упорство многократно перекрывали все проявления самости старшего брата. И все начинания исходили именно от него, а потому Павлик не то чтобы покорялся, но принимал условия игр и проказ младшего.

Как-то Дима предложил Павлику соорудить во дворе шалаш из веток и старых досок и они оба занялись его строительством. Внутрь они натаскали сена, вход завесили драной попоной и соорудили помост, где можно было разместиться вдвоем. Мария Дмитриевна, не подозревая об их затее, как-то хватилась их и долго искала, а потом, не найдя, отправилась за ворота, где начала спрашивать прохожих, не видели ли они ее сыновей. Это вызвало у них безудержный восторг, и они ощутили себя настоящими беглецами, скрывающимися от полиции. Правда, когда их убежище было совместными усилиями Марии Дмитриевны и конюха раскрыто, то озорников на час поставили по разным углам и те, оставшись наедине, продолжали хихикать, восхищаясь собственной выходкой.

Потом Дима где-то вычитал, как первобытные люди изготовляли свои луки и копья и предложил брату сделать нечто подобное. В углу сада росла старая черемуха и ее отростки вполне годились для их задумки. На конюшне нашли и тетиву, согнули вдвоем черемуховую палку и закрепили на ее концах бечевку. Звук от натянутой и затем отпущенной тетивы был тот, что надо: резкий со свистом. Хуже оказалось со стрелами. Ветки той черемухи все как одна оказались кривыми, а других деревьев, из которых можно было изготовить летательный снаряд, поблизости попросту не было.

За этими поисками их застал, вышедший во двор покурить, Иван Павлович, и тут же кликнул конюха, которому поручил наколоть из ненужных плах с десяток тонких лучин. Тот кивнул и скоро принес заготовки больше похожие на лучины для растопки печей. Но Иван Павлович поблагодарил его, взял в руки нож и показал мальчикам, как их ошкурить и сделать гладкими, посоветовав предварительно обернуть руки тряпицей, чтоб не насобирать заноз. Те, пыхтя, рьяно взялись за остружку и где-то через час у них получились, пусть не очень ровные, но все же пригодные для стрельбы стрелы. Не хватало только наконечников и оперения. Тогда отец вновь пришел им на помощь, взяв на кухне гусиное крылышко, которым обычно сгребали золу в печи, выдрал из него несколько нужных для дела перьев и суровой ниткой примотал их к концам стрел.

– А наконечники делать опасно, а то еще подстрелите, не дай бог кого, а то и друг дружку. Впрочем, сходите к кузнецу, может, он вам чего и присоветует. Только смотрите, стреляйте в стенку сарая или в дверь конюшни. Лучше поставьте цель какую-нибудь для стрельбы. Если увижу, что балуетесь, отберу ваши луки и сожгу тут же, – напутствовал он сыновей.

Кузнец действительно помог братьям и дал им несколько обрубков ржавых гвоздей, показав, как их воткнуть в самодельные стрелы. Первая же пущенная вверх стрела круто взмыла в небо и приземлилась, воткнувшись в крышу сарая. Достав ее оттуда, мальчики по совету отца очертили круг на двери конюшни и стали по очереди целиться в него, стараясь попасть точно в середину. Но вскоре им это занятие надоело, и Дима прицелился в разгуливающего вдоль забора, ничего не подозревающего петуха. На его счастье прицел оказался не точен и стрела, лишь оцарапав нарядный петушиный гребень, полетела мимо и упала на землю. Не ожидавший столь вероломного нападения горластый петух, не побоявшись оскандалиться перед снующими рядом несушками, громко заорал и взлетел на забор, откуда поспешил известить о случившемся всех, кто находился поблизости. На его счастье во двор вышла Мария Дмитриевна, и, увидев, как младший сын кладет на лук вторую стрелу и начинает целиться в несчастного петуха, закричала во весь голос:

– Не смей! Как ты мог? Кто тебя этому научил?

В результате лук у Димы отобрали, а вот Павлик успел свой спрятать и теперь они стреляли из него по очереди, избегая даже смотреть в сторону кур и их горластого предводителя.

Зимой они ходили на ближайшую речку, со склонов которой можно было кататься на санках, а во дворе строили снежную крепость, нарезая лопатой прямоугольные пласты из слежавшегося снега. Но играть вдвоем было скучно, и потому крепостное строительство привлекало их недолго, тем более что зимой были главные праздники, проводимые в гимназии и в городском собрании.

Стрельба из лука, закончившаяся вполне безобидно для городского куриного вожака, имела свое продолжение. Диму давно интересовал дедовский штуцер, который мать хранила в шкафу господского дома в Аремзянах. Сама она доставала его не чаще чем раз в год, чтоб протереть и смазать маслом. Дима же, застав ее как-то за этим занятием, стал выспрашивать, как и чем его заряжают. Ничего не подозревавшая Мария Дмитриевна охотно поделилась с сыном охотничьими премудростями и объяснила, что к чему.

Вскоре она уехала на один из дальних покосов, оставив детей под наблюдением верной Олимпиады. Та, занятая кухонными делами, прибывала в полной уверенности, что мальчики ушли гулять на речку, и не заметила, как Дима пробрался в дом, извлек из шкафа стоящий там штуцер и через окно подал его брату Паше. Потом он отыскал рожок с порохом, шомпол и пули, хранящиеся в промасленном мешочке, и тоже подал все это в окно. Затем уже выбрался сам и, отойдя чуть в сторону, прямо на завалинке, вдали от пригляда домашних, принялся заряжать давно не бывавший в деле штуцер.

Главное, как он понимал, было засыпать нужное количество пороха. Потому, сыпанув в дуло какое-то его количество, он остановился и вопросительно глянул на брата. Тот лишь покачал головой, давая понять, что не знает, как быть. Тогда Дима решительно насыпал еще и еще. Решив, что этого вполне достаточно, остановился. Оторвал кусок тряпицы и забил шомполом внутрь, как объясняла мать. После этого извлек из мешочка пулю, поднес ее к дульному отверстию и вновь задумался. По размеру она была явно меньше. А вот про пулю мать ничего не говорила. Просто сказала: «Забиваешь пулю…» Но как ее забивать, когда она может выкатиться обратно? Сообразив, что ее тоже нужно обернуть куском тряпицы, он так и поступил. Теперь пуля шла в ствол туго. Взяв шомпол, он вдавил ее внутрь, потом для верности нашел обломок кирпича и постучал им по рукояти шомпола. Пуля уперлась в заряд.

Дима поднял штуцер, взвел курок и стал искать, во что бы прицелиться. Увидел пасущихся внизу у речки коров и направил ствол на них.

– Ты что делаешь?! – вскричал брат. – Что нам за это будет?!

– Может и не попаду, – ответил Дима и нажал на курок, но раздался сухой щелчок, а выстрела не последовало. – В чем дело? – удивился он.

Опустил ружье на землю и стал внимательно изучать его устройство. Увидел возле основания ствола небольшой выступ, а рядом отверстие. Догадался, туда нужно сыпать порох для затравки. О чем мать тоже говорила, но он, как назло, забыл об этом. Подсыпав на полку порох, он вновь прицелился и взвел курок. Коровы все так же мирно паслись на лугу, а вот брата поблизости не оказалось. Значит, сбежал от греха подальше. Диме стало вдруг тоже страшно, и он уже не знал, стрелять или нет, но тут хлопнула дверь, ведущая в дом, и кто-то вышел, а значит мог и увидеть его и тогда все сорвется, и тогда он решительно рванул за спусковой крючок. Раздавшийся выстрел оглушил его, штуцер больно ударил в плечо, он повалился назад, упал на землю, вокруг все заволокло клубами горького дыма. Кто-то кричал, а когда он наконец открыл глаза, увидел разорвавшийся на несколько частей, словно лепестки цветка ствол штуцера, а внизу вдоль речки, задрав высоко вверх хвосты с мычанием мчалось стадо коров, ошарашенно крутящих головами.

«Не попал», – подумал он и потерял сознание.

…Увезенный матерью в Тобольск, он два дня находился в забытье и лежал, не открывая глаз. И лишь когда пригласили доктора Дьякова, и тот велел положить ему лед на голову и грудь, чтоб снизить температуру, он пришел в себя. Мария Дмитриевна, хлопотавшая вокруг сына, попыталась узнать, что произошло с мальчиком.

– Глубокий обморок после испуга. Хорошо, если не произойдет потеря памяти. Молитесь, – посоветовал Дьяков.

Пригласили приходского батюшку, отца Якова. Тот окропил больного святой водой, прочел несколько молитв, едва направился к выходу, как Дима слабым голосом попросил пить.

– А что случилось? – спросил он, как ни в чем не бывало. – Почему я здесь?

– Неужели ты ничего не помнишь?

– Помню. Что-то бухнуло и все… Гроза, что ли, была…

– Да, именно гроза, – не стала его переубеждать мать, – полежи еще, – остановила она сына, увидев, что он пытается встать.

– Хватит, пойду, – упрямо отвечал он.

Что случилось на самом деле, ему позже рассказал Павел и тоже спросил:

– Неужели ничего не помнишь? Ты же в коров прицеливался, а я испугался, что нам попадет за них, потому и убежал.

– А что коровы? Живы? – поинтересовался Дима.

– Живы, но тоже напугались. Говорят, у некоторых так молоко пропало. А меня как ты напугал. Гляжу, лежишь и ружье в клочья. Думал, тебя убило взрывом…

– Видать, пороху пересыпал. Теперь осторожней буду. Маменька сильно ругалась?

– Ты ее так напугал, что только плакала. Потом, когда тебя в город повезли, меня за уши оттаскала.

– Больно? – засмеялся младший.

– Не так больно, как обидно. Я что ли стрелял. Тебя жалеют, а я старший, вот мне и достается.

– Ладно, не хнычь, мне тоже бывает достается. Давай лучше костер в саду сделаем, – предложил он новую идею.

– Это зачем еще? – удивился Павел. – Заругают, а то еще и накажут. Вдруг пожар случится.

– Не случится. Мы маленький костерок сделаем, а потом шар склеим из бумаги и в небо запустим. Я читал в одной газете, будто французы на таких шарах людей в воздух поднимают.

– Да ну, – не поверил старший, – быть такого не может. А где мы столько бумаги возьмем?

Склеить шар им так и не удалось, а потому и костер разжигать не стали, а то бы и впрямь могли больших неприятностей нажить.

В Аремзяны Мария Дмитриевна стала наезжать из-за домашних дел реже, а потому и братья там бывали лишь несколько раз в году. Если Павлик обычно шел с местными ребятами на речку удить рыбу, то Диму тянуло в гуту, где он подолгу смотрел, как из расплава выдувают посуду. Больше всего его занимала беседа с мастерами о том, сколько и чего следует добавлять в плавильные горшки и как держать нужную температуру. Названия добавок для смесей он помнил наизусть и сам не раз просился попробовать сварить стекло, но мастера лишь посмеивались и до работы его не допускали.

Глава девятнадцатая

…А вот в гимназии, как только Дима перешагивал ее порог, интерес ко всему у него моментально угасал. Прежде всего ему не нравилось неподвижно сидеть за партой; весь урок молчать, если тебя не вызывают к доске; писать глупые, ни о чем не говорящие фразы в тетрадке или на гранитной дощечке. Учебники тоже были скучны и наполнены бессмысленными правилами, которые зачем-то надо было помнить наизусть.

Все действия по арифметике он запомнил почти сразу, но, когда начались задачи про фунты чая, аршины сукна, ведра вливаемой или выливаемой воды, тут его разум отказывался хоть что-либо воспринимать. Все это походило на детскую игру в прятки, когда кто-то прятался за печку, выставив ноги наружу, а остальные делали вид, что ищут его, отчего становилось смешно и тем и другим. А Диме было совсем не смешно, а грустно и порой до нельзя противно искать решения глупых задач.

То ли дело история, где рассказывали о походах и сражениях, о том, как исчезали целые государства и народы. И он представлял себя закованным в латы, скачущим впереди всех на вороном коне с мечом в руках. И на уроках географии, когда рассказывали об Африке, Америке, о морях, океанах он слушал, раскрыв рот. Но хуже всего ему давалось черчение и рисование. Тут он, как обычно, спешил, рисовал небрежно, абы как, и результат оказывался плачевным.

Отец, просматривая его оценки, только тяжело вздыхал и качал головой, приговаривая: «И в кого ты такой, оболтус уродился, глаза бы мои на художества твои не смотрели». Но, как ни странно, Мария Дмитриевна не разделяла критические настроения мужа, хотя не заступалась за сына, во всяком случае в присутствии бывшего директора гимназии, авторитет которого все также довлел в их семье. С одной стороны, она понимала, что Дима, в отличии от старших братьев порой бывает неуправляем и вместе с тем легко раним, и обидчив. Но его интерес ко всему новому, начитанность, хотя часто и поверхностная, бессистемная, выделяла его среди сверстников. Даже старшие Иван и Павел не могли похвастаться половиной того, что он вычитал в книгах, которые тем и в голову не приходило взять в руки.

Но вот только она даже не могла себе представить, какую именно карьеру изберет ее младший сын после окончания гимназии. Вряд ли при его неусидчивости он сможет стать писцом или канцеляристом в каком-нибудь губернском или уездном правлении. Военная служба была тоже не для него. Торговля или коммерция тоже не подходили из-за его рассеянности и невнимательности к мелочам. Покорным и трепетным батюшкой, а тем более аскетическим монахом при живости его ума и пламенной натуре, она тоже не могла себе его представить. Оставалась лишь учительская стезя, но печальный пример мужа, посвятившего всю свою жизнь обучению молодого поколения, не вызывал у нее особого оптимизма. Потому она считала, что нужно ждать, когда сын возмужает и во всем уповала на бога.

А еще сущим наказанием для гимназиста Димы Менделеева было посещение обязательных занятий по обучению танцевальному искусству. Природа наградила его подвижной фигурой, но не одарила музыкальным слухом, потому все старания немца-балетмейстера, аккомпанирующего гимназистам на скрипке, пропадали даром. Дима никак не мог попасть в такт и сделать поворот в нужную сторону, чем приводил в неистовство учителя, который со скрипкой под мышкой и смычком, зажатым в руке, бросался к нему и во весь голос кричал:

– Плёхо, оч-чень плёхо, господин Менделиев. Вы есть не Мен-делиев, а господин Медведь, – чем вызывал смех у других гимназистов.

Дима от этого терялся еще больше, краснел и, закусив губу, молча выслушивал насмешки.

В пару с мальчиками-гимназистами специально приглашали учительских дочерей и Диме как-то досталась совсем маленькая пятилетняя девочка, дочка их балетмейстера Каша, по имени Соня. Она доходила до пояса своему кавалеру и он, шутя во время танца, поднимал ее в воздух, придерживая за талию, а та от страха взвизгивала, вырывалась и это вновь вызывало неистовство ее отца.

Если вальс и полька не давались Диме ни в какую, то кадриль, когда кавалеры менялись с дамами местами, он освоил довольно легко. Вместе с ними занятия посещала его старшая сестра Маша и она, хоть и была выше брата на голову, танцуя в паре с ним, показала основные движения, чем они даже заслужили одобрительные замечания требовательного учителя. Но и после этого Дима находил любой предлог, лишь бы пропустить нелюбимое им танцевальное занятие.

Куда больше ему нравилось слоняться по городу после уроков с компанией своих ровесников, заглядывать на рынок, где продавали лошадей, лежали штабеля мороженых востроносых осетров и нельмы. Там же, на возвышении, покрытом деревянным помостом, стоял столб, к которому приковывали на цепь должников, беглых каторжников и прочих осужденных. Им под барабанную дробь зачитывали приговор, а наиболее злостным, схваченным и осужденным неоднократно, тут же приводили его в исполнение.

С них сдирали верхнюю одежду, обнажали тело по пояс, на помост поднимался невысокого роста, но широкий в плечах палач, с маской на лице и сыромятным бичом в руках. Он неспешно подходил к заключенному, зачем-то ощупывал своими волосатыми пальцами его тело, ногтем указательного пальца проводил невидимую черту сверху вниз, потом от одной лопатки к другой, будто по-своему крестил их своим собственным, понятным ему одному знаком, покровительственно хлопал их ладошкой по выступающим наружу ребрам, делал несколько шагов назад, смотрел в сторону замершей толпы, чуть кланялся, словно артист перед выступлением и щелкал в воздухе бичом.

Какое-то время он долго примеривался, прикидывал расстояние до своей жертвы, затем следовал легкий взмах рукой, свист невидимого зрителям бича, мягкое чмокание его о голое тело и вслед за тем раздавался нечеловеческий крик, звон цепей и оглушительный рев толпы: «А-А-А…» Взмахи бича все ускорялись, тело прикованного к столбу человека начинало покрываться багровыми рубцами и полосами, он бешено дергался, хрипел, извергал проклятья, а палач входил в раж и успокаивался, лишь когда два солдата бросались на него и оттаскивали от жертвы.

Группа гимназистов вместе с Димой Менделеевым стояла чуть в стороне от толпы и все они с раскрытыми ртами наблюдали за происходящим. Дима глянул на своих одноклассников и едва узнал их, поскольку лица у всех были искажены, а глаза выпучены. Ему стало страшно не столько от свершившегося на его глазах наказания, сколько от вида своих друзей и он невольно попятился назад. Остальные тоже, словно выходя из оцепенения, потянулись вслед за ним и не прощаясь, разошлись по домам.

В другой раз они отправились на скотобойню, стоящую на берегу Иртыша, неподалеку от базарной площади. Там здоровенные мужики с ножами в руках, разделывали бычьи туши и вешали куски дымящегося мяса, с которого стекала кровь, на металлические крючья. На полу валялись разномастные, содранные с животных шкуры, а рядом лежали рогатые головы с остекленевшими глазами. Внутрь самой скотобойни их не пускали, и они, чуть постояв, отправились дальше.

На краю базарной площади стоял винный кабак, рядом с которым толкались нищие и подвыпившие солдаты. Увидев стайку гимназистов, один из них нетвердым шагом направился к ним, но они тут же бросились врассыпную и, чуть отбежав, обернулись и принялись корчить тому страшные рожи. В ответ раздалась отборная брань и ребята, смеясь побежали дальше. Самый старший из них Гришка Федосеев, которого уже несколько раз оставляли на второй год, предложил пойти к «срамному дому», о котором недавно услышал от старших ребят. Все не раздумывая согласились, и он повел их глухими закоулками, где Диме раньше бывать не приходилось. Когда они дошли до здания, где этот самый дом размещался, то увидели, что на низком крылечке стоит военный и курит папиросу. Глянув на гимназистов, он подмигнул им, бросил папиросу на снег, и вошел внутрь. Гришка указал на утоптанную тропинку, ведущую на задний двор. Они прошли туда и обнаружили не занавешенное окно. Тогда наиболее бойкие из ребят тут же прильнули к нему, и Дима тоже придвинулся ближе и затаив дыхание, во все глаза разглядывал, что происходит внутри. Там на плюшевом диванчике сидел тот самый военный и, судя по всему, кого-то поджидал. Вскоре к нему вышла пожилая дама и что-то спросила. Он достал из кармана бумажник, пошевелил в нем пальцами, нащупывая нужную купюру, извлек ее и подал даме. Та кивнула головой и скрылось в другой половине дома. Вскоре оттуда показались несколько полуодетых девушек в тонких чулках с кружевами на верхних частях и наброшенных на плечи шалях или расписных платках. Они все как одна дружно улыбались военному и поворачивались к нему то одним, то другим боком. Вслед за тем показалась и пожилая дама, видимо хозяйка заведения, и что-то спросила у военного. Он указал пальцем на рыжеволосую девушку и поднялся. Остальные девушки вернулись обратно, на невидимую для ребят половину дома, а военный и выбранная им девушка стали подниматься наверх по лестнице, покрытой ковровой дорожкой.

Дима услышал, как кто-то из ребят тяжело задышал, а Гришка громко хохотнул и вдруг ни с того ни с сего зачем-то постучал в окно. Пожилая дама вздрогнула и бросилась задергивать шторы. На крыльце раздались чьи-то тяжелые шаги и гимназисты, боясь быть пойманными, бросились в разные стороны.

Дима, не помня себя, добежал до моста через Помаскинскую речку и остановился. Оглянувшись, он убедился, что за ним никто не гонится и хотел было идти дальше, как вдруг различил в сгустившихся зимних сумерках две чьих-то фигуры в черном, перегородивших ему дорогу. Он скорее почувствовал, чем догадался, что это кто-то из семинаристов, которые были первые задиры в городе и нещадно колотили гимназистов, если им удавалось поймать кого-то одного из них. Нападали они лишь в том случае, если оказывались, как сейчас, в большинстве.

Дима прикинул, что он может спуститься на замерзшую речку и по льду обойти мост, тем более что до дома оставалось не так далеко, но не спешил, раздумывая, как ему быть. Ему не хотелось показывать свою слабость, но и оказаться побитым тоже был не лучший выход. Тем временем семинаристы, а это были действительно они, сами пошли ему навстречу. Один из них был тощий, худой, в суконной шапке на голове и рваном, подпоясанном грязной веревкой, полушубке. На втором из них, что был ростом поменьше, но поплотней, был простой крестьянский армяк и заячья ушанка. Дима какое-то время стоял, не двигаясь, а потом, когда те двое подошли совсем близко, снял с себя поясной ремень, намотал его на руку так, чтоб медная его пряжка болталась на конце и сама по себе становилась в умелых руках действенным оружием. Правда, до этого ему еще не приходилось пользоваться подобным оружием, и он лишь видел, как это делали на перемене старшие парни и то полушутя. Но сейчас он был полон решимости проверить это оружие в действии.

Семинаристы подошли к нему вплотную и тощий, сплюнув сквозь зубы, злобно спросил:

– Чё тут ходишь?

– Хочу, вот и хожу, – ответил ему Дима, зорко наблюдая за их действиями.

– Нече тебе тут делать, шагай вокруг, – поддержал тощего второй.

– А то что? – спросил Дима.

– А вот чё, – заявил тощий и толкнул его в грудь.

Дима пошатнулся, но устоял на ногах и взмахнул ремнем, зацепив пряжкой руку тощего. Тот взвыл и кинулся вперед. Дима легко увернулся, и он проскочил мимо. Второй из нападавших тоже двинулся на него, тогда Дима выскочил на середину моста, продолжая устрашающе размахивать пряжкой. Семинаристы остановились, не решаясь подойти ближе.

– Проваливай, гумназия, чтоб мы тебя тут больше не видели. Понял? – крикнул тощий.

– Еще встретимся, – ответил победоносно Дима, – друзей приведу, тогда посмотрим, кто кого. Ждите на Масленую неделю.

– Иди, иди, не оглядывайся, – кричали те, – придем непременно и не одни.

Масленая неделя была традиционной пробой сил между задиристыми семинаристами, большинство из которых были иногородними и приехали на учебу в Тобольск. А ученики гимназии практически все жили в городе. Они обычно встречались на льду Иртыша, где за ходом кулачной схватки следил кто-нибудь из взрослых и останавливал дерущихся в нужный момент. Но потом, разбившись на отдельные небольшие группки, те и другие бродили по городу и наиболее частые стычки случались именно на мосту через Помаскинскую речку, который негласно считался границей между враждующими сторонами.

Диме несколько раз потихоньку от родителей приходилось участвовать в тех боях без особых для себя потерь и повреждений. Сила у него была, вот разве что не обладал он ловкостью и проворством, но эти качества компенсировались его упорством и темпераментом. Не сказать, что он был лучшим бойцом среди своих ровесников, но ни разу не сбежал из драки, даже когда число противников оказывалось несравненно большим.

В престольные праздники и в выходные дни семейство Менделеевых торжественно отправлялось в приходской храм Архангела Михаила. Первыми под руку шествовали их родители, следом братья Паша и Дима, а замыкали шествие, обычно одетые в черное, набожные сестры Агриппина и Лиза. Младшая Мария часто еще ранним утром убегала к своей подружке Ане Скерлетовой, и они ходили на службу в Благовещенский храм, находящийся поблизости.

Мария Дмитриевна и Иван Павлович исповедовались довольно часто, особенно отец Менделеев подолгу стоял перед батюшкой, склонив седую голову и, предчувствуя скорое окончание своего земного пути, припоминал большие и малые грехи, напрягая старческую память. Потом, утомленный исповедью, отходил к стене, садился на скамейку и утирал платком невольные слезы, не замечая при этом как остальные прихожане с сочувствием поглядывали в его сторону.

Полина и Лиза часто отправлялись в нагорную церковь, к своему духовному наставнику и там же исповедовались. А вот Павлик с Димой относились к исповеди, словно к трудным экзаменам и всячески старались увильнуть от нее, то сказавшись больными, а если уж Мария Дмитриевна строго требовала обязательного посещения службы и, соответственно исповеди, то заученно перечисляли опять же как на экзамене, свои детские прегрешения: непослушание, невыученный урок, скоромная пища в пост, леность и не более того. Зато Дима хорошо помнил свою первую исповедь и причастие, когда еще не посещал гимназию. То было ранней весной, и когда он вышел из храма, то было такое радостное ощущение всего, что происходило кругом, словно он заново родился. А потом это чувство как-то незаметно исчезло и наступили серые сумерки. Все сделалось каким-то однообразным, не стало былой радости и очарования. Настали скучные будни, когда все происходит помимо твоей воли, а ты лишь безликий участник всем известного спектакля. Постепенно Дима научился говорить те слова, которые от него ждали, торопливо читал молитву, крестился в нужных местах во время службы и ничуть от того не страдал. У него создалось впечатление, что и батюшка, выслушивающий его во время исповеди, как бы по обязанности журил и назидал его, а потом покрывал епитрахилью и разрешал идти к причастию. Мария Дмитриевна чуткой материнской душой вскоре уловила, а потом убедилась окончательно, что ее младший сын относится к церковным обрядам без прежнего откровения, словно выполняет какую-то обязанность, а то и вовсе провинность. Она пыталась поговорить с ним, образумить, призывала открыть душу богу, но вскоре убедилась, слова ее не находят отклика.

Дима же терпеливо выслушивал ее, нехотя соглашался, но это ничего не меняло. Он, наряду со многими своими сверстниками, жил совсем иной жизнью, где божественное начало отсутствовало, и вряд ли кто-то мог изменить эти его убеждения, поскольку не только среди гимназистов и их учителей, но и среди многих просвещенных людей назревало неприятие церковных устоев и они, пока еще скрытно, исподволь, не принимали ее учение и искали свою веру совершенно в ином, пока еще неясном и непонятном для них самих, но неотвратимо грядущем новом учении, где для веры просто не нашлось места в их душах.

Глава двадцатая

Братья втайне подсмеивались над старшими сестрами, которые проводили долгие часы у себя в верхней комнате в молитвах, изнуряли себя длительными постами и бдениями. Тут они были вполне солидарны с Марией Дмитриевной и согласны с тем, что та не отпустила Полину в монастырь. А Поля за последнее время совсем исхудала, осунулась, в любую погоду шла в приют для нищих и бездомных, участвовала во всех крестных ходах, несколько раз ходила пешком в лютый мороз на покаяние к иконе Абалакской Божьей Матери, в монастырь, находящийся в двадцати верстах от города. Мария Дмитриевна тайно проливала слезы, видя, как она истязает себя и неоднократно предлагала ей перебраться в Омск к Капустиным или к старшей ее сестре в Ялуторовск. Но Полина, сдружившись со своей духовной наставницей Екатериной Непряхиной, не желала уезжать из Тобольска.

А вот младшая из дочерей, Мария, была полной противоположностью своим старшим сестрам. Она росла девочкой открытой, улыбчивой и где-то даже не в меру веселой и азартной. Она редко с кем вступала в конфликт, легко соглашалась с тем, что советовали ей родители, но при этом на все имела собственное мнение, хотя и не всегда высказывалась на этот счет. Мария Дмитриевна частенько подшучивала над ней, называя ее дипломатом, а то и русским Талейраном. И та нисколечко не обижалась на ее слова, а скорее наоборот, считала их некой похвалой.

В гости к Ивану Павловичу время от времени заглядывали учителя гимназии Волков и Доброхотов, и они подолгу засиживались за обеденным столом, пили чай, рассуждали о политике и, конечно, о гимназических делах. Как-то вместе с ними пришел недавний выпускник столичного учительского института Михаил Лонгинович Попов, закончивший еще в бытность директорства Менделеева местную гимназию. Естественно, у них зашла речь об общей альма-матер, о том, кто вел занятия, были ли среди них учителя, служившие еще при Иване Павловиче.

– Да, ничего, как гляжу, не меняется, – заметил в конце разговора хозяин дома. – Дворянские сынки идут на военную службу, а такие как мы, из поповичей, на учительскую.

– Ничего предосудительного в том не вижу, – рассудительно отвечал Попов, – мой батюшка учил деток в приходской школе. А мне выпала честь в гимназии служить.

– Так ведь и мой батюшка в своем приходе тем же делом занимался. Причем были среди них и весьма знатные люди, – поднял указательный палец вверх Менделеев. – Выходит, мы с тобой, как бы это сказать, на одной грядке выросли.

Сидевшие с ними учителя, переглянулись меж собой и один из них обронил:

– Вот ведь как дело обернулось, будто мы чужие среди вас. Самое время обидеться…

Иван Павлович лишь хохотнул в ответ:

– Чего ж вы такое говорите, все вы для меня родные, просто с Михаилом Лонгиновичем у нас много схожего. Тем более учил его когда-то. Как же мне тем не гордиться?

В это время Маша Менделеева внесла и поставила на стол блюдо с домашним печеньем, и он постарался переключить разговор:

– А вот и младшенькая моя доченька, первая помощница по хозяйству. Да вы, впрочем, знакомы с ней, – он глянул на Волкова и Доброхотова, что раньше бывали у них в гостях, – а Михаил Лонгинович первый раз ко мне заглянул. Потому прошу дочь мою любить и жаловать.

Попов привстал и поклонился девушке. Та тоже кивнула ему в ответ. Может Ивану Павловичу из-за слабого зрения и показалось, а может, так оно и было, но когда гости ушли, он подозвал к себе жену и тихонько поделился с ней своим наблюдением:

– Не знаю, верно ли, нет ли, только похоже, Машуня с учителем нашим новым давненько знакомы…

– Как это ты решил? Видел где вместе, что ли? – удивилась она. – Может, ошибся?

– Мог и ошибиться, но вот сердце мне подсказывает, поглянулись они друг дружке. А там поглядим…

– Дай-то бог, – перекрестилась Мария Дмитриевна, – еще бы этих двоих, – она кивнула в сторону комнаты Полины и Лизы, – с кем свести. А то ведь ни на кого не взглянут. Не силком же их знакомить с молодыми людьми.

– Да хоть со старыми, – вновь хохотнул Иван Павлович, показывая тем самым свое хорошее настроение, что в последнее время случалось с ним все реже и реже.

И действительно, вскоре Попов уже сам по себе под каким-то благовидным предлогом заглянул к ним, и Маша тут же выпорхнула в столовую с неизменным угощением. Потом он случайно оказался возле гимназии, когда девушка собралась идти домой после урока танцев и проводил ее. А вслед за тем Мария Дмитриевна заметила, что дочь пишет кому-то письма, чего раньше за ней не замечалось. И к Скерлетовым она стала наведываться гораздо чаще и подолгу пропадала там, а приходила вся раскрасневшаяся и с горящими от счастья глазами. Тут и Мария Дмитриевна, наконец, убедилась в прозорливости мужа, о чем и сообщила ему с довольной улыбкой, на что он ответил:

– Я тебе так скажу, на мой взгляд, Михаил человек неплохой, образованный. Если у них все сладится, радоваться надо. А то ведь Маша у нас девушка без приданого, и взять его нам неоткуда. Разве что твою фабричную посуду подарить можем. Так что ты особо не противься, коль речь о свадьбе зайдет, – высказал Менделеев супруге свое мнение.

– Как ты можешь попрекать меня тем, на что я столько сил и трудов положила, – вспыхнула тут же она, – да если бы не доход от фабрики, мы на твою пенсию давно бы ноги протянули.

– Никто тебя не попрекает, – поспешил он ее успокоить, поскольку и на старости лет она, как и в молодые годы, легко приходила в негодование, – я же речь веду о приданом, которого у нас нет.

– У нас и на Ольгу, и на Катеньку его не было, а вот как-то выдали их замуж, и никто словечка не сказал.

– Угомонись ты, – махнул он рукой и, чтоб не продолжать назревавшую ссору, ушел к себе.

И действительно, вскоре Михаил Лонгинович в сопровождении двух сватов появился на пороге их дома и попросил руки их дочери. Мария Дмитриевна растрогалась и даже прослезилась, кинулась целовать их обоих. Незамужние сестры и младшие братья скромно стояли в стороне и тоже радостно улыбались. Свадьбу решили сыграть осенью. По этому случаю из Омска приехали Ольга и их старший сын Иван, который вызвался быть дружкой у своей сестры на свадьбе.

Иван Павлович, посоветовавшись с женой, решил предложить молодоженам на первое время переехать, пока они не обзаведутся собственным жильем, к ним. Тем более что на усадьбе пустовал флигель, стоявший позади самого дома. Те с радостью согласились. Теперь к началу занятий в гимназии мальчиков отвозил их старый кучер вместе с зятем-учителем.

А вслед за тем из Омска пришло письмо от Кати, где она между прочими вестями сообщала, что у старшей сестры Оленьки появился жених. Правда, из числа лишенных дворянства ссыльных, замешанных в известном бунте в декабре двадцать пятого года на Сенатской площади. Фамилия его Басаргин. Пока служит в Омске, но намерен просить о переводе в Ялуторовск, где у Ольги от покойного мужа остался собственный дом.

Родители не знали, радоваться или печалиться этому известию. Но решили пока не писать ничего старшей дочери, а поинтересовались у Кати, что за человек этот жених. Та ответила кратко: человек неплохой и ее муж Яков Семенович ценит его по службе. На этом родители вроде как успокоились, стали ждать, что им напишет сама Ольга. Но та, в отличие от Кати, была не любительница писать письма, хотя через какое-то время и сообщила о своей свадьбе и скором приезде вместе с мужем в Тобольск. Впрочем, тут же добавила, что очень ненадолго…

Супруги Басаргины пожаловали в родительский дом к концу лета. Ивану Павловичу новый зять пришелся не по душе. Держался тот как-то очень независимо, дерзко высказывался о существующих порядках, с большинством сибирских губернаторов оказался знаком еще до ссылки и говорил о них весьма пренебрежительно. Да и за стол садился, не прочтя молитвы и лба не перекрестив.

Зато Мария Дмитриевна так и сияла, глядя на мужа старшей дочери. И он всячески старался ей угодить: хвалил подаваемую к обеду еду, рассказывал разные истории из своей прежней жизни и перед отъездом подарил своей теще почти новый бархатный кошелек с замочком, прибавив: «Чтоб деньги в нем всегда водились». Тут она окончательно расцвела и даже попыталась сделать, как бывало в молодости, книксен, но едва удержалась за спинку стула от падения. Ей льстил сам факт, что в их семье появился пусть и лишенный всех прав и званий, но прирожденный дворянин, а не как ее супруг, получивший дворянство благодаря годам службы. Да и его умение обходиться с дамами любого возраста тоже располагало к себе едва ли не любую провинциалку; не говоря о том, что Оля была наконец-то счастлива рядом со своим вторым мужем. А о большем довольная мать и мечтать не могла.

…Однажды во время службы Мария Дмитриевна случайно обратила внимание на стоящий в одном из приделов храма Архангела Михаила гроб, в котором лежала покойница, показавшаяся ей чем-то знакома. Осторожно ступая, она подошла ближе, вгляделась в ее навсегда застывшие черты лица и не поверила своим глазам: то была жена Якова Корнильева – Агриппина Степановна, с которой они не виделись со дня случившегося когда-то пожара родительского дома. От отца она знала о смерти их дяди, а вот про жену ходили самые разные слухи. Одни говорили, что она уехала куда-то в Россию, где жили родственники ее первого мужа. Другие, якобы видели ее в одной из городских богаделен, а кто-то рассказывал, будто бы она после смерти мужа сошлась с кем-то из отставных офицеров и тихо доживает свои дни, не давая о себе знать.

Отыскать ее Мария Дмитриевна не пыталась, памятуя о многочисленных придирках с ее стороны. Да и зачем? Что она могла ей сказать? Пригласить в гости? Познакомить с детьми? Нет, каждый жил своей собственной жизнью как чужие друг другу люди.

Сейчас перед ней в гробу лежала древняя старуха с застывшей гримасой страдания на некогда красивом лице. Судя по недовольному выражению лица покойницы, она так и не примирилась с окружающим миром и даже на пороге смерти считала себя незаслуженно обиженной, непонятой и всеми брошенной. По сути дела, так оно и было. Каждый заслужил то, что ему суждено свыше и изменить это он не в силах.

Мария Дмитриевна чуть постояла у гроба и тихонько прошептала: «Пошли господи рабе божьей Агриппине царствие небесное» – и направилась к выходу…

…Через какое-то время в один из погожих дней неожиданно пожаловала одна из знакомых Марии Дмитриевны из жен ссыльных бунтовщиков – Наталья Дмитриевна Фонвизина. Вслед за ней вошла сухая особа средних лет в дорожном платье.

– Госпожа Софья Бертье, – представила ее гостья. – Решила заглянуть с ней к вам, извините что без предупреждения. Она изумительно предсказывает судьбу.

– Но… – попробовала возразить Мария Дмитриевна, – мне это совсем ни к чему. Я готова принять все, что мне ниспослано свыше.

– Поверьте мне, вы редкий человек, как мне кажется, и, надеюсь вы, всё поймете правильно. Мадам Бертье у нас проездом и завтра уже отбудет из города. Так что все останется между нами. – И Фонвизина решительно прошла к столу, увлекая за собой предсказательницу.

Та достала из сумочки колоду карт, быстро разложила их перед собой на три стопы и начала открывать по одной. Карты оказались необычными: в отличие от игральных на их лицевой стороне помещались изображения различных предметов, животных и мифических существ. Мария Дмитриевна терпеливо ждала, чем все это завершится, даже не потрудившись сесть за стол.

– Вас ждут большие утраты, – наконец изрекла гадалка, – скоро произойдет потеря ваших самых близких людей и всего вашего состояния. И еще. Вам предстоит дальняя дорога в чужие края. Прошу меня простить, но большего сказать не могу, – и она поднялась.

Мария Дмитриевна, потрясенная услышанным, не знала, что сказать. Потом, собравшись с силами, спросила:

– Можно ли что-нибудь изменить?

– Это не в моих силах, – развела та руками, – я сообщила то, что вам предстоит пережить. А как быть-то, мадам, решать вам, – и с этими словами убрала карты.

– Крепитесь, дорогая, – прощебетала на ходу Фонвизина, – бог даст и все непременно образуется…

– Да, все когда-то обязательно образуется, – прошептала им вслед Мария Дмитриевна, не зная как относиться к словам гадалки.

Несмотря на предсказания гадалки, дела на стекольной фабрике тоже не давали повода для уныния. За сезон рабочие сдавали по нескольку тысяч готовой продукции и теперь главный вопрос был в ее сбыте. Иван Павлович, истомившийся сидеть без дела, поскольку от корректорской работы он решил отказаться, вызвался сопровождать партию качественных изделий на Ирбитскую ярмарку. Мария Дмитриевна возражать не стала, тем более что других кандидатов у нее на эту должность не оказалось.

Вернулся он из этой поездки, как и из прочих подобных, всерьез больным и совсем немощным. Летом, с наступлением тепла, немного ожил и даже выехал, как и в молодые годы на покос, где хоть и не рискнул встать в один ряд с косцами, а поджидал их у общего котла, помогая молодым кашеварам. Но домой его уже привезли на телеге, покрытой свежескошенной травой, укрытого ямщицким тулупом. Он кашлял не переставая, стеснялся этого, старался улыбаться, но по сосредоточенным лицам жены и детей понял, час его близок. Накатила осень с затяжными дождями и холодными ветрами. Приходили знакомые доктора, а вслед за ними больного навещал приходской батюшка. Исповедовал, но соборование откладывал, надеясь, что старый учитель осилит и этот недуг, и дело пойдет на поправку. Но незадолго до Покрова сам больной дал знать, что следует провести предсмертное таинство. Сразу после ухода священника, он какое-то время лежал с блаженным выражением на лице, и Мария Дмитриевна хотела предложить ему клюквенного морса, ожидая невозможного, но он отвел ее руку с кружкой и прошептал: «Позови детей». Все эти дни рядом с ним на стуле сидел его бывший ученик Михаил Попов, тревожно вглядывающийся в выражение лица своего тестя. Здесь же была и Мария, с недавно появившимся на свет сыном. Когда все дети собрались, Иван Павлович через силу им улыбнулся, обвел всех глазами и попросил старшего из сыновей:

– Паша, дай мне табачку…

Тот спешно подал ему папироску, поднес свечу, глядя, как отец несколько раз затянулся, и уронил руку вниз. Павел кинулся, вынул из его ослабевших пальцев не раскуренную папиросу и выскочил вон. Заплакала Лиза, потом Маша, Дима по привычке, не замечая слез, закусил губу, и лишь Мария Дмитриевна, повернувшись к иконе, начала читать молитву об усопшем.

Единственная из детей, кто не присутствовал при кончине отца, была Апполинария, поскольку сама вторую неделю лежала, не вставая, как и отец не переставая кашлять. И ее уход из жизни произошел в кругу семьи, вот только Мария Дмитриевна с трудом пережила потерю дочери, и на похоронах ее держали за руки, не давая упасть.

Похоронили Апполинарию рядом с отцом, недалеко от храма на городском кладбище. И когда через несколько месяцев Павел Менделеев положил на стол перед Марией Дмитриевной аттестат об окончании гимназии, то в этот раз она надолго залилась слезами, а он стоял, не понимая, что так она прощается с ним, предвидя что больше они вряд ли увидятся. Через неделю он уехал в Омск к Капустиным, а на Болотной улице остались овдовевшая мать, младший сын Дмитрий и незамужняя Лиза. А чета Поповых тем же летом купила свой собственный дом, как бы проведя черту между своим будущим и прошлым. Вот тогда-то Мария Дмитриевна вспомнила о словах гадалки, что напророчила ей огромные беды, но лишь внутренне сжалась, понимая, ее испытания еще не закончились.

Глава двадцать первая

В последний год своей учебы Дима во многом переменился. Может, просто повзрослел и на многие вещи начал смотреть иначе. Сказалась смерть отца, а вслед за тем старшей сестры, отъезд брата, с которым они жили душа в душу. И вот теперь они остались в полупустом доме втроем: он, мать и сестра.

В комнатах повисла гнетущая тишина и полумрак, потому как шторы давно никто не открывал. Печь топили лишь в гостиной, куда все и перебрались. Диму тяготила обстановка вечной скорби, постоянное молчание матери, робкие взгляды в его сторону сестры, как бы ждущей от него помощи и поддержки. Он понимал, долго так не выдержит и, если бы не гимназия, он тоже бы уехал в Омск вслед за братом. Шататься по городу, как они делали это раньше с друзьями, ему просто надоело, тем более узнать или увидеть что-то новое уже не получалось. Поэтому он едва ли ни каждый день забегал после занятий к Поповым, куда часто заглядывали Машины подруги. Там они играли в лото, в карты, иногда читали что-нибудь вслух. При этом он полушутя пытался ухаживать за кем-нибудь из девушек, но они лишь подсмеивались над ним, не принимая его всерьез.

Первое время его это злило, но потом, поняв, что все напрасно, он оставил свои попытки обаять кого-то из них и надолго замкнулся. Но преодолеть не так давно обозначившуюся в нем тягу к женскому полу он не мог. Она была настолько сильна и неистребима, что ему порой казалось, будто это какая-то болезнь. А как с ней бороться, не сказано ни в одной даже самой умной книге.

И тогда он понял, как следует поступить: под каким-то предлогом занял у сестры денег и отправился в тот самый стыдный дом, где они когда-то с ребятами подглядывали в окно за посетителями. Дождавшись позднего вечера, он дернул за шнур звонка, и навстречу ему вышла с улыбкой та же самая хозяйка и провела внутрь. И все повторилось как тогда: из другой половины возникли полуодетые девушки и среди них он узнал ту рыжеволосую, чуть постаревшую, но все такую же смазливую и аппетитную, по какой-то причине избранную военным. И он тоже указал на нее и вынул деньги.

Потом они поднялись по замызганной, протертой на сгибах дорожке наверх, она завела его за руку в боковую комнату, сбросила с себя шаль и обернулась к нему. Он весь затрепетал, кровь прилила ему в голову и, даже не раздевшись, он прильнул к ней, не зная, как дальше себя вести. Она не противилась, что-то шептала юноше на ухо, положив руки ему на бедра. И тут он весь напрягся, почувствовал, как горячая волна прокатилась по всему телу. Внезапно он застонал и оттолкнул девушку от себя, а потом кинулся бегом из комнаты, зацепился за складки дурацкой дорожки, кубарем скатился вниз, промчался мимо обескураженной хозяйки, выбежал на улицу и расплакался.

Он шел, покачиваясь, словно не совсем трезвый человек по ночному городу, а перед ним из темноты сияли широко раскрытые зеленые глаза рыжеволосой девушки, овладеть которой он так и не смог. Но через какое-то время он постепенно успокоился и даже обрадовался, что так ничего и не произошло…

Наконец наступило лето, а вместе с ним и сдача экзаменов на аттестат зрелости. Когда Дима уходил на первый экзамен, то возле ворот их дома на землю соскочил всадник, в котором он узнал управляющего аремзянской фабрикой, довольно часто бывавшего у них. Потому он не придал этому какое-то значение и, не желая опаздывать, поспешил в гимназию.

Возвратившись, едва ступив на порог, он почувствовал, что-то произошло. Навстречу ему вышла отчего-то грустная Лиза с озабоченным лицом и вопросительно глянула на него:

– Ты уже знаешь?

– О чем? – удивился он, а в голове уже затеплилась нехорошая мысль об очередном постигшем их несчастье. – Что еще случилось?

– Пожар на фабрике, – прижав обе бледные ладошки к лицу, словно готовясь заплакать, ответила она.

– Не может быть, – не сразу осознав это страшное слово «пожар», выдохнул он. – Маман там?

– Нет, дома, – показала кивком в сторону столовой сестра, – не хочет ехать туда.

– Плачет? – шепотом спросил Дима.

– Лучше бы заплакала, а то сидит и молчит.

– Что же теперь будет?

– Не знаю, Димочка, не знаю. Мне страшно…

Дмитрий решительно шагнул в столовую, где увидел сидящую мать. Перед ней лежала на столе толстенная книга в кожаном переплете с медными застежками, которую она последнее время постоянно перелистывала, словно хотела найти в ней ответы на мучавшие ее вопросы.

– Уже вернулся? – спросила она сына, не отрывая при этом глаз от книги. – Как экзамен?

– Сдал, – ответил он лаконично и добавил: – Оценки будут известны через несколько дней. Лиза мне сказала… – начал было он, но Мария Дмитриевна подняла руку, остановив его:

– Не надо, Митя. Фабрики больше нет. Может, оно и к лучшему. Теперь мы окончательно разорены, и как будем жить дальше, не знаю.

Дмитрий вгляделся в ее сосредоточенное, осунувшееся за последний год лицо, изборожденное многими морщинками, в седые волосы, выбившиеся из-под капора, который она постоянно носила, сколько он себя помнил, когда занималась хозяйственными делами. Он не знал, как поступить, что сказать, посоветовать, привыкнув к тому, что именно она всегда находила выход из любой, даже самой неразрешимой ситуации, не призывая никого на помощь, а ему оставалось лишь поступить так, как решила она. И сейчас он понимал: от него мало что зависит, поскольку именно она должна сообщить о своем решении, как они будут жить дальше.

Сам он никогда бы не осмелился совершить решительный поступок, который мог круто поменять его судьбу, не посоветовавшись с матерью. Но понимал, пока она не готова принять какое-то решение и нужно ждать, когда она о нем ему сообщит.

– Ты не хочешь ехать на фабрику? – спросил он.

– Зачем? Фабрики больше нет. Что мне там делать. Ходить по пепелищу? Начинать все заново? У меня нет ни сил, ни средств. Да, нужно братцу обо всем отписать, – спохватилась вдруг она. – Может, он наконец захочет сам заняться ей. Лиза, – кликнула она, – принеси бумаги и чернил. И накорми брата, он, верно, голоден…

…Через две недели Диме Менделееву вручили аттестат зрелости об окончании полного курса гимназии. И хотя оценки в нем были малоутешительны, но его почему-то это ничуть не волновало. Может, в силу молодых лет, а может, просто верил в свое предназначение, как когда-то верили в свои силы его родители.

Вскоре Мария Дмитриевна получила ответ на свое письмо от брата из Москвы. Он сообщал, что у него пока нет свободных средств на восстановление фабрики и сам он в Тобольск в ближайшее время вряд ли сможет приехать. Спрашивал, куда сестра хочет определить младшего сына, и, как бы между прочим, отметил о своих знакомствах с профессорами Московского университета, куда принимают подающих надежды молодых людей.

Понимая, что вряд ли ей стоит ждать помощи от брата, Мария Дмитриевна решила посоветоваться со своим зятем Михаилом Поповым, надеясь на его совет и запиской попросила того заглянуть к ним в ближайший вечер.

Беседовали они вдвоем, хотя Дима понимал, речь наверняка пойдет о его будущем и нетерпеливо поджидал за дверью, чем закончится домашний совет, на который его не пригласили.

– Скажите, – без обиняков спросила зятя Мария Дмитриевна, – как вы думаете, Дмитрий выдержит экзамены в университет? – до этого в общих чертах изложив ему содержание письма от Василия Дмитриевича.

– Если вы имеете в виду Московский университет, то ничего не могу сказать. Во-первых, хотелось бы определиться, на какой факультет он будет поступать. Во-вторых, согласно существующему положению, выпускники нашей гимназии имеют право на поступление лишь в Императорский Казанский университет и нарушать это правило удается далеко не всем, хотя, как знать, возможны и исключения.

– Нет, только не Казань. Я хорошо помню, как именно казанские профессора ославили на весь свет моего супруга во время его службы в Саратове. Даже слышать ничего о Казани не желаю, – отрезала Мария Дмитриевна.

– Решать вам, но, повторюсь, при существующей системе обойти правила приема вряд ли удастся.

– Но вот вы, Михаил Лонгинович, что заканчивали?

– Петербургский учительский институт, – ответил он рассеянно, не совсем понимая ее вопрос.

– Вот видите, – подхватила она, – после нашей Тобольской гимназии вас приняли, минуя Казань, в столичный институт. Впрочем, мой супруг тоже закончил тоже именно его. Только не знаю, сможет ли мальчик пойти по той же стезе, что и отец. Да и вы, надеюсь, понимаете это. При его вспыльчивости и непоседливости…

– В Петербурге есть и другие учебные заведения. Например, медицинская академия. Почему бы и нет?

– Даже не знаю, что и сказать, – теребя в руках платок, отвечала Мария Дмитриевна. – В Москве у нас хоть будет где остановиться, думаю, брат не откажет в этом. Опять же он пишет, будто знаком с Московскими профессорами…

– А знаете, что я вам скажу, и в Петербургском учительском институте читает лекции профессор Чижов, однокурсник и земляк Ивана Павловича. Он частенько вспоминал о нем…

– Что-то припоминаю, – кивнула Мария Дмитриевна, – вроде говорил, – лично с ним не знакома. И что он за человек? Вдруг даже не захочет с нами разговаривать. И что тогда? Возвращаться обратно в Тобольск? Нет, это выше моих сил.

– Значит, вы все же решаетесь ехать? – осторожно поинтересовался Попов. – А как быть с домом? Вряд ли Лиза сможет одна им заниматься. Она совсем к этому не готова. Мы с Машей можем, конечно, взять ее к себе, но решать вам.

– Лизу я беру с собой, – решительно заявила Мария Дмитриевна, – а дом оставлю на вас с Машей. Все, спасибо, будем готовиться к отъезду…

Эпилог

Ранним летним утром Мария Дмитриевна вместе с детьми и согласившимся сопровождать их кучером Савеличем, взошли на борт небольшого пароходика, отправляющегося в Тюмень. Из высокой трубы вились вверх черные клубы дыма, тут же уносимые ветром, в машинном отделении слышался рокот парового двигателя, пугающий еще непривычных к этому пассажиров. На пристани их провожала чета Поповых и несколько любопытствующих босых мальчишек, с завистью глазевших на отходящее судно.

Все трое стояли на верхней палубе и махали оставшимся на берегу, не зная, удастся ли им еще когда-то встретиться. Мария Дмитриевна с трудом сдерживала выступившие слезы, стараясь улыбаться, глядя на младшего сына, ради которого, собственно, и решилась покинуть родной город.

Зато Дима, сняв картуз, подставил голову дующему с реки ветру, не ощущая его порывов и был весь переполнен радостью от предстоящего путешествия, новых встреч и знакомств, ничуть не сожалея о древнем Тобольске, об оставшихся в Сибири родных, веря, что все в его жизни только начинается и он сможет совершить то, что не успели сделать его предки, чью неукротимую кровь он ощущал в своих жилах.

А вот сам Тобольск и его жители вряд ли заметили, как еще один человек оставил их город, поскольку из века в век людской поток устремлялся с российских окраин в центр, чтобы питать и пополнять сердце страны своими делами и талантами, приобретенными где-то в глубине могучей державы, хотя душа их и память еще долго оставались в тех заповедных краях…

Воспоминания о Дмитрии Ивановиче Менделееве племянницы его Надежды Яковлевны Капустиной-Губкиной[1]

Воспоминания детские

12 июня 1867 года, на рассвете теплой летней ночи два тарантаса медленно поднимались по старинной вязовой аллее к старому одноэтажному помещичьему дому, стоящему в глубине обширного парка из вековых дубов, кленов, развесистых берез и высоких сторожевых елей, скрывающих дом на Бобловской горе. Колокольчики ясно звенели в утреннем воздухе. Пахло березами и влажной землей, а из сада доносилось благоухание резеды, жонкилей и роз.

Тарантасы свернули с аллеи на мостовую двора в усадьбе, колокольчики громко звякнули, лошади остановились у дома.

С крыльца, с большой стеклянной галереи сбежал высокий и бодрый, немного сутуловатый человек в серой куртке с русой бородой и длинными развивающимися над высоким лбом волосами. Он подбежал к тарантасу, в котором сидела моя мать Екатерина Ивановна Капустина, мой брат-мальчик и я, двенадцатилетняя девочка.

– Катенька! – услышала я приятный взволнованный низкий голос.

– Митенька!

Они обнялись, мать заплакала. Этот высокий человек был мой дядя Дмитрий Иванович Менделеев.

В другом тарантасе сидели две мои взрослые сестры и шестилетняя внучка матери.

Нас сейчас же уложили спать и уже поздним утром я увидела жену дяди, маленькую, грациозную женщину, уже немолодую, как мне показалось, и двух моих старших братьев: студента и гимназиста. Они жили уже в Петербурге и гостили у Дмитрия Ивановича в ожидании нас.

За несколько месяцев до приезда к Дмитрию Ивановичу, мать моя, овдовевшая уже несколько лет и жившая с нами в Томске, где отец мой был управляющим Казенной палатой, – получила от Дмитрия Ивановича письмо, в котором он советовал ей перебраться в Петербург для воспитания детей, и с приезда приглашал ее остановиться и прожить лето у него в имении в Московской губ. Клинского уезда в сельце Боблове. И вот вся наша семья в восемь человек: мать, ее три сына, три дочери и внучка поселились у Дмитрия Ивановича на все лето.

Мне тогда, на мой детский взгляд, Дмитрий Иванович, имевший свой дом, поля и леса, своих лошадей, коров, молотильную машину, много рабочих и двух управляющих, – казался богачом. Но понятно, что средства его, как профессора университета, тогда были не велики, а он взялся кормить еще все лето такую большую семью, как наша.

Дмитрий Иванович был женат уже года четыре на своей первой жене, урожденной Лещовой, ему было, когда мы приехали, 33 года. У них был в это время двухлетний сын Володя, который уже хорошо говорил да бойко бегал. Дмитрий Иванович был не только нужный, но горячо любящий отец. Как бы он ни был занят, но если он слышал крик или плач ребенка, он бросался с места, прибегал испуганный, кричал громко и резко няне:

– В чем дело? В чем дело? – И очень ласково и нежно говорил мальчику: – Володичка! Что ты, об чем?..

Няне почти всегда доставалось, а Володе никогда.

Именье свое Дмитрий Иванович приобрел года за два перед нашим приездом пополам с профессором Технологического Института Ильиным, заплатив за свою часть в 360 десятин 8.000 р. Именье это принадлежало прежде князю Дадьяну, умершему в год эмансипации. Дмитрию Ивановичу достался по разделу его старый дом, сад, и часть парка, расположенного на нескольких десятинах.

В каждом доме всегда чувствуется невольно, кто душа его, и я как-то скоро поняла, что душа дома был Дмитрий Иванович, в его серой неподпоясанной широкой куртке, в белой панамской соломенной шляпе, с его быстрыми движениями, энергичным голосом, хлопотами по полевому хозяйству, увлечением в каждом деле, и всегдашней лаской и добротой к нам детям и особенно ко мне. Мне, при моей тогдашней некоторой начитанности – я увлекалась тогда Майн-Ридом и Купером – он казался похожим на американского плантатора, не на янки, янки я считала хитрыми и жадными, а именно он походил на плантатора – тонера в каких-нибудь Пампасах или Сильвасах.

Я знала, что Дмитрий Иванович ученый и профессор, и что он химик. Но это мне тогда не казалось ни интересным, ни важным. А было важно и интересно, что Дмитрий Иванович так любил поля, лес, луга. Первые годы, как Дмитрий Иванович купил себе именье, он очень увлекался своими сельскохозяйственными опытами. Для этих опытов у него и был еще второй приказчик. У него было отделено так называемое опытное поле с пробами различных удобрений, и Дмитрий Иванович на своем гнедом жеребце часто ездил осматривать это поле. При этом иногда бывало, что я, маленькая ростом и худенькая, но бойкая, оказывалась, по приглашению дяденьки, сидящей с ним вместе верхом на лошади, впереди его казацкого седла. И счастью, и гордости моей не было конца.

Опыты Дмитрия Ивановича дали блестящий результат. Урожай получился такой, что крестьяне поражались. Их поля дали сам четыре, сам пять, а у него было сам десять, сам двенадцать.

Хорошо помню, как раз во двор к Дмитрию Ивановичу пришли несколько мужиков по какому-то делу, и кончив его, спросили его:

– Скажи-кася ты, Дмитрий Иваныч, хлеб-то у тебя как родился хорошо за Аржаным прудом… Талан это у тебя, али счастье?

Я стояла тут же и видела, как весело и ясно сверкнули синие глаза Дмитрия Ивановича, он хитро усмехнулся и сказал:

– Конечно, братцы, талан.

С мужиками Дмитрий Иванович любил иногда поговорить на «о» и простонародной манерой, что очень шло к его русскому лицу.

Потом за обедом он, смеясь, рассказал это большим, и прибавил:

– Зачем же я скажу, что это только мое счастье. В талане заслуги больше.

За обедом Дмитрий Иванович не любил, чтобы мы дети болтали и совались в разговор, и часто повторял нам:

– Когда я ем, я глух и нем.

Класть на стол локти он тоже не позволял нам, и мы его побаивались и слушались.

Он говорил не раз при мне:

– Надо тогда только делать замечания, когда уверен, что тебя послушают, а то скажешь: «Молчи!» А не замолчат, и выйдет глупо…

Впоследствии я помню Дмитрия Ивановича почти всегда сидящим в его кабинете, занятым и серьезным, как летом в деревне, так и зимой в так называвшейся лаборатории в его казенной университетской квартире, где теперь шинельная студентов. Но это первое лето, как я знала Дмитрия Ивановича, он еще часто бывал весел и разговорчив. Больше читали с ним вместе вслух по вечерам, кажется Тургенева, и разговаривали, а днем мы, дети, часто сопровождали его и торчали там, где, бывал он по своим хозяйственным делам.

Вот он с старшим моим братом у дождемера, поставленного в огороде, рядом с громадным ртутным барометром. Я тут же, и поражаюсь, как это ученые придумали узнавать, как смерить, насколько дождя выпало на землю.

Вот я гуляю с Дмитрием Ивановичем за парком по оврагам, называемыми Стрелицами, потому что поля между ними идут как бы стрелами. У первой Стрелицы стоит теперь новый, выстроенный Дмитрием Ивановичем дом. Я рву цветы, а он говорить мне их названия.

Он сорвал сам один красивый цветок с липким стеблем и мелкими малиновыми цветочками, и говорит:

– Это дрема. Вот, не будешь спать, сорви, и положи под подушку, уснешь. И я не знаю, шутит он, или это правда.

С нами красивый желтоватой масти дог, Бисмарк, Бишка, которого Дмитрий Иванович очень любил, за то, что он был умный пес, а я за то, что он так смешно улыбался, морщив в бок свою верхнюю губу.

Иногда Дмитрий Иванович в хорошую погоду любил ездить надолго в лес со всей семьей: с женой, с сыном, няней и нами, детьми. Мы усаживались в телеге и в двухколесной таратайке и с чайниками, чаем и провизией уезжали с утра в лес.

Сына и жену Дмитрий Иванович скоро отправлял домой, а со мной и с младшим братом оставался в лесу до вечера. Мы раскладывали костер, варили чай. Дмитрий Иванович посылал нас за грибами, пек их в углях и ел. Ели и мы, и нам казалось это необыкновенно вкусным.

Дмитрий Иванович, сидя у костра, читал что-то в принесенных им книгах, что-то записывал и как будто вычислял. А я смотрела на него и думала: И охота дяде Мите заниматься, искал бы лучше грибы!

К вечеру нам привозили обед, и потом мы с сожалением ехали домой.

Когда стала поспевать земляника, мы забрались раз на луг на Стрелицах, где по оврагам была густая, высокая трава, напали на крупную спелую ягоду, наелись сами и набрали ягод для больших, и вернувшись домой с гордостью подали крупные ягоды Дмитрию Ивановичу. Мы думали, что нас похвалят за усердие, а нам от него попало за то, что мы помяли траву, собирая ягоды на лугах. Тут только я поняла, как все серьезно в сельском хозяйстве.

Поспела рожь. Ее сжали и снопы поставили в суслоны. По утрам, с суслонов снимали верхние снопы, чтобы зерно скорее сохло на солнце, а к вечеру надевали их снова, спасая зерно от росы.

Раз во время обеда пошел сильный дождь. Дмитрий Иванович увидел это в окно и вдруг оживленно крикнул нам: «Дети! Бежим закрывать суслоны. Рожь намочит!»

Мы все вскочили, бросились через парк в поле и с хохотом и криками принялись перебегать по большому полю от суслона к суслону и закрывать их снопами. Дмитрий Иванович руководил нами и бегал, также как и мы, быстро и весело. Бегал он, немного нагнувшись вперед и размахивая согнутыми в локтях руками. Как сейчас вижу его красивое оживленное лицо, намокшую шляпу и куртку и веселые движения.

По утрам старший брат и сестра учили нас по-русски и по-французски. Я что-то запуталась с переводом, и сестра долго держала меня за уроком. Дмитрий Иванович проходил через гостиную, где мы учились и вскользь бросил сестре:

– Ну, что ты ее моришь над книгой, Анюта? Пусти ты ее гулять, успеет.

Я сейчас же убежала, но почти сорок лет помню, как добр он был к детской душе.

Настала пора молотьбы. Дмитрий Иванович купил новую тогда молотильную машину, с конным приводом, сам был при сборке ее, и первые разы сам опускал развязанные снопы в барабан. Мы, конечно, присутствовали тут же. Как сейчас вижу его высокую фигуру за молотилкой и то внимание и сосредоточенный вид, с каким он следил, как с легким хрустом барабан втягивает колосья, зерна сыплются вниз и вбок, а освободившаяся, но помятая солома по длинным шевелящимся клавишам спускается на землю.

Пришел конец нашей летней жизни в деревне. Дмитрий Иванович уехал читать лекции в Петербург, а мы поступили в гимназии.

Несколько лет подряд тянулась по зимам эта жизнь. Дмитрий Иванович сказал матери, что будет платить за меня в гимназию и покупать нужные для нас учебные книги.

По праздникам я ходила иногда в гости к Дмитрию Ивановичу на его квартиру в Университете. Мне нравились огромные комнаты казенной квартиры в нижнем этаже, полукруглые большие, как ворота, окна, выходившая в университетский сад, широкий темный коридор, весь заставленный учеными сочинениями Дмитрия Ивановича, где связанными пачками виднелись все больше «Основы химии», тогда еще небольшого формата. Скромная обстановка комнат, полосатая, серая с красным, тиковая мебель казалась какой-то мелкой в огромных комнатах. Я находила красивыми большие ковры на полу и уже тогда висевшие на стенах хорошие гравюры и картины. Особенно загадочно смотрела на меня женская головка с рыжеватыми волосами и как будто бы ручкой кинжала в руке; заставляла пугаться Фортуна из старинной гравюры в костюме Folie и с завязанными глазами. Она потрясала бубенцом и мчалась вдаль, а люди стояли перед ней на коленях и молились на нее. Лучшее же и всегда новое удовольствие для меня было вертеть валик большого стоячего стереоскопа и любоваться ледниками и страшными пропастями видов Швейцарии, купленных Дмитрием Ивановичем во время его путешествий за границей.

Но самое интересное и таинственное для меня во всей квартире. Дмитрия Ивановича был его кабинет-лаборатория, тоже с большими полукруглыми окнами, вся заставленная шкафами и полками с книгами, с лесом стеклянных высоких и низких, прямых и изогнутых трубок и трубочек, колб, реторт, пробирок, высоких банок, с многими горлышками и разноцветными жидкостями, плита под стеклянным колпаком, газовые рожки, железные подставки, весы, три винта, проволочные сетки…

Сам Дмитрий Иванович серьезный и важный, в своей серой широкой куртке или стоял и писал за высокой конторкой, стоявшей у газового рожка посреди комнаты, или сидел в углу дивана, обитого также серым с коричневым тиком, и читал или также писал.

Зимой Дмитрий Иванович уже мало разговаривал со мной. Он всегда был занят, и ему всегда было некогда. Выходил в семью он только к обеду, торопливо ел два блюда и уходил опять в свой кабинет.

К нему я всегда входила только здороваться и прощаться. И он всегда находил все-таки два-три ласкового слова сказать мне. При уходе моем он всегда давал мне мелочи на извозчика, и наверное знал, что из этих денег у меня оставался еще капитал на лакомства или карандаши. Он всегда с серьезным видом давал мне, а я также серьезно принимала и заранее рассчитывала на эту главную статью дохода в своем детском бюджете.

В первый год жизни в Петербурге я захворала тифом с осложнениями и долго поправлялась. Дмитрий Иванович посылал мне для подкрепления дорогого рейнвейна. Во время этой же болезни он сам привез мне, сибирячек, красивую куклу с настоящими волосами и нежным фарфоровым лицом, и я, несмотря на свой солидный двенадцатилетний возраст, очень ей была рада.

Лето 1868 года мы провели в Гатчине, где старшая сестра моя вышла замуж. Дмитрий Иванович приезжал на свадьбу, был посаженым отцом у сестры, привез ей подарки и был на свадьбе очень весел и мил. Весною этого года у него родилась дочь Ольга.

С весны 1869 года, Дмитрий Иванович, зная, что средства матери невелики, стал приглашать ее на лето оставлять квартиру и переезжать к нему в казенную квартиру в университет, а нас, младших детей, он брал к себе на лето в именье. Меня он несколько раз сам возил туда с собою, и я очень любила эти поездки.

Дорогой он по-прежнему всегда бывал весел и ласков. Ездили мы в третьем классе в общем вагоне.

Тогда в вагонах 3‑го класса были коротенькие лавочки с высокими спинками и проход посередине вагона. Сам Дмитрий Иванович занимал одну лавочку, меня устраивал на другую. Мы пили чай по-домашнему в вагоне из своих чайников и стаканов. Кондуктор, щедро получая за труды, очень ухаживал за Дмитрием Ивановичем и не ленился ходить за кипяточком.

На каждой большой станции Дмитрий Иванович ходил закусывать в буфет, а мне присылал горячее блюдо с лакеем, и я гордо чувствовала себя какой-то важной дамой. На маленьких станциях он приносил мне сам сладкого или фруктов.

В вагоне, когда не спал – он любил отсыпаться дорогой – Дмитрий Иванович был разговорчив с соседями и всегда затевал какие-нибудь интересные беседы. Кто его знал, знает его увлекающую живую манеру говорить обо всем, обо всяких мелочах, его вибрирующий голос, то высокий, то низкий, его оригинальные сравнения и веские определения одним словом сути, – и потому обыкновенно около наших мест всегда бывала у него целая аудитория слушателей: тут и мужик в сермяге, и купец в поддевке, и дьячок, и студент, и монахиня, и барышня средней руки, и поп в старенькой выгоревшей рясе. Часто слышался веселый открытый смех Дмитрия Ивановича и общий хохот то визгливый, то басистый его слушателей.

Мы ездили по Николаевской железной дороге до станции Клин. На станции сторожа подобострастно встречали Митрия Ивановича. Он входил в вокзал в своей широкополой мягкой серой шляпе, из под которой виднелись его развивающееся волосы, и в длинном пальто-сак. Так он неизменно одевался летом, осенью и весной до самой своей кончины.

Мы опять закусывали на станции и пили чай, пока ямщик Засорин запрягал свою серую тройку, и потом с колокольцем и бубенчиками быстро мчались 18 верст до Бобловской горы, с ее чудным парком, садом и тихой деревенской жизнью. Дмитрий Иванович всегда любил ездить в деревне сломя голову, в этом тоже сказывалась его чисто русская черта.

Соседи мужики любили Дмитрия Ивановича и называли его простым барином, хотя он не был мякишем с ними, наоборот строговат и резок. Он не злился, но кричал на них частенько, считая нужным пужнуть. Они, хотя и побаивались его, но и ценили, и любили, в особенности за то, что с весны, когда хлеба почти всегда не хватало, он давал им работу за деньги: то городить его поля, то чистить лес, то возить камень с полей! Он говорил, что и поля очищаются от камня, и камень ему пригодится для стройки, и мужикам заработок.

В 1869 г. я нашла в Боблове на месте старого Дадьяновскаго деревянного дома – новый каменный дом, с деревянным верхом в красивом чуть ли не голландском стиле с высокой красной железной крышей, с балконами, бельведером и галереей. Наверху Дмитрий Иванович жил сам с своими книгами, приборами и инструментами, а внизу, в шести комнатах помещались его семья, няни и гувернантки, впоследствии, и гости – родные.

Старинный сад с сиреневой длинной аллеей, с розами, тонами и жонкилями остался тот же. Такие же стояли ароматные, развесистые липы, старые дубы и клены и шумели широкими ветками темные сторожевые ели.

Осенью 1867 года приехала из Сибири другая сестра Дмитрия Ивановича Мария Ивановна Попова с семьей и мужем, бывшим директором Томской гимназии. Они поселились в Москве, там муж Марьи Ивановны по несчастному случаю потерял скопленные его трудом 10 тысяч рублей и остался с семерыми детьми, из которых старшей дочери было 18 лет, а младшей полгода, на одну пенсию. Дмитрий Иванович пришел им на помощь. Он дал им отдельный кусок плодородной земли на Стрелицах, с родником, всего 8 десятин, дал материалу для постройки дома и служб и новое хозяйство устроилось на этой земле.

Дмитрий Иванович, за неимением времени, уже оставил свои хозяйственные опыты в деревне, он сдал все на руки управляющему, и в Боблове отдыхал и занимался, сидя больше у себя наверху. Изредка он еще ездил с нами в лес или на покос, а иногда играл с нами, детьми и подростками, в крокет.

Крокетная площадка была разбита в саду, между яблонями. Дмитрий Иванович ничего не делал вполовину и, когда играл в крокет, то так увлекался, что не шел домой, пока не кончит партии. Я очень любила играть с ним в одной партии: тогда всегда выиграешь. Он руководил планом игры, учил, как лучше целиться, и в азарте игры прилегал головой к земле, проверяя, верно ли наставлен молоток для удара о шар. Если темнело, а партия не была окончена, он посылал за фонарями, и мы при свете фонарей кончали игру. Мы очень гордились, что Дмитрий Иванович, значение которого как известного ученого мы понимали уже, играет с нами в крокет, и горячится так же как и мы, если противник крокетирует удачно его шар.

Иногда, в дождливые вечера, Дмитрий Иванович играл с нами в московские дурачки, в шесть карт. И ни разу не случилось, чтобы он проиграл.

Помню раз зимой жена Дмитрия Ивановича взяла меня на университетский акт 8 февраля. Меня больше всего поразило на этом акте, что когда читали о научной деятельности профессоров за истекший год, то чаще всех слышалось имя профессора Менделеева. Сделал то-то… профессор Менделеев. Напечатал то-то… профессор Менделеев. Производил опыты профессор Менделеев и т. д. и т. д.

– Слушай, Наденька, и помни это, сказала мне тетка.

В 1872 году я кончила курс в гимназии и пришла сказать об этом Дмитрию Ивановичу.

Он поздравил меня и стал спрашивать, что я намерена делать после гимназии.

– Я хочу рисовать, – сказала я неуверенно. – И хотела бы учиться дальше. Я ничего не знаю.

– Вот видишь, то рисовать хочешь, то учиться, – сказал он протяжно, и быстро прибавил: – Чему учиться?

– Я люблю… Науки. Я бы все хотела знать.

Дмитрий Иванович рассмеялся.

– Все хотела знать… Науки любит… Разобраться тебе надо в себе, матушка, что ты любишь и чего хочешь. Всему учиться сразу нельзя. Надо что-нибудь одно делать. Разобраться надо…

Это разобраться я помню до сих пор. И хорошо бы, если бы в юности всякий получал этот совет разобраться в себе и следовал ему.

– Я бы хотела быть развитой, дяденька.

Дмитрий Иванович усмехнулся.

– Развитой? Беды!.. Да, вот столяр развитой.

Лицо мое выразило величайшее недоумение.

– Столяр?! Развитой?!

– Да, матушка, столяр развитой человек, потому что он знает вполне свое дело, до корня. Он и во всяком другом деле, поэтому, поймет суть и будет знать, что надо делать.

А я думала тогда, что развитой человек тот, кто Милля и Спенсера понимает.

Дмитрий Иванович точно читал в душе у меня.

– Он, матушка, и Милля поймет лучше, чем ты, если захочет, потому что у него есть основа… Ну, ступай… Мне некогда… С богом… Подожди. Постой. Вот еще что тебе скажу. Самолюбива не будь, если хочешь дело делать. Самолюбивый человек все будет вертеться на своем «я» и не пойдет вперед, а не самолюбивый будет прогрессировать быстро, потому что не будет обижаться, а мотать все замечания себе на ус… Ну… С богом!.. Христос с тобой.

Воспоминания юношеские

1872–1882 гг.

Теперь перехожу к воспоминаниям о жизни Дмитрия Ивановича в дни моей молодости, которая вся прошла вблизи него. Летом я гостила у него в деревне, в Боблове, весной мы жили в университете с ним, когда семья его уезжала в деревню. Зимой я часто бывала у него на вечерах, которые он устраивал для молодежи и по средам, когда у него собирались ученые и художники. В этот же период произошла и важная перемена в его жизни: его женитьба во второй раз. Но прежде я хочу коснуться общей характеристики Дмитрия Ивановича: его наружности, характера и образа жизни. Здесь будут уместны, записанные мною в разговорах с ним, некоторые его мнения и мысли.

Наружность и черты характера Дмитрия Ивановича

Наружность его известна многим по его портретам.

Самое характерное в нем было: грива длинных пушистых волос вокруг высокого белого лба, очень выразительного и подвижного, и ясные, синие проникновенные глаза. Студенты, слушавшие его, когда он был профессором университета до 1891 года, рассказывали, что, когда приходили на экзамен, то Дмитрий Иванович, прежде всего, внимательно и остро окидывал их взглядом, точно в душу заглядывал, и потом уже начинал спрашивать. При этом отметки он ставил не за знание на память, а за то, понимает ли, и за способности; как он сам говорил.

Глаза Дмитрия Ивановича были до последних дней его жизни ярко-синие, и иногда последние годы смотрели так ясно и добро, как глаза человека не от мира сего.

В фигуре его, при большом росте и немного сутуловатых широких плечах, выделялась тонкая длинная рука психического склада, с прямыми пальцами, с красивыми крепкими ногтями, и с выразительными жестами. Походка у него была быстрая, и движения тела, головы и рук были живые и нервные и в разговоре, и в деле: при отыскивании книг, инструментов, справок.

Черты лица его, особенно нос, были правильны. В форме носа, в правильном профиле, в мягких усах, в русой, слегка раздвоенной бороде, в чистом цвете лица и гладкой коже сказывалась его великорусская порода из Тверской губернии. Губы у него были крупные, полные и красиво очерченные. Самое лучшее в них был разрез рта, линия разреза была твердая, но сочная. Это был склад губ человека с добрым сердцем, но с характером и волей.

И рот, и разрез губ у него очень похожи на портрет И.Н. Крамского, написанном в конце семидесятых годов, но глаза на портрете не похожи совсем, в них что-то больное и вялое, и взгляд не его, какой-то косой.

Несмотря на то, что у Дмитрия Ивановича было такое типичное русское лицо, в нем многие находили сходство с Гарибальди, хотя тот был сицилиец, а он наполовину тверитянин, наполовину сибиряк. Сходство это подмечено было и итальянским профессором Назини.

Манеры, разговор и жесты Дмитрия Ивановича были очень оригинальны и своеобразны. При разговоре он всегда жестикулировал. Широкие, быстрые и нервные движения рук отвечали всегда его настроению. Когда его что-нибудь расстраивало и внезапно огорчало, он обеими руками хватался за голову, и это действовало на очевидца сильнее, чем если бы он заплакал. Когда же он задумывался, то он прикрывал глаза рукой, что было очень характерно.

Тембр голоса у него был низкий, но звучный и внятный, но тон его очень менялся и часто переходил с низких, глухих нот на высокие почти теноровые. И эта изменчивость и жестов, и самого голоса придавала много живости и интереса его словам, разговорам и речи. Самое выражение его лица и глаз менялось, смотря по тому, о чем он говорил. Когда он говорил про то, чего не любил, то морщился, нагибался, охал, пищал, напр. в словах: церковники, латынщина, тенденция. Но когда напр. он говорил о боге, как о верховной стихии, о движении, голос его звучал ясно и низко, голова поднималась, глаза сверкали.

Дома Дмитрий Иванович всегда носил широкую суконную куртку без пояса, самим им придуманного фасона, нечто среднее между блузой и курткой, всегда темно-серого цвета.

Мне редко приходилось видеть его в мундире или во фраке. Лентам и орденам, которых у него было очень много, до Александра Невского включительно, он не придавал никакого значения, и всегда сердился, когда получал звезды, за которые надо было много платить.

Мне больно было видеть его в гробу в шитом золотом мундире. Это так не шло к нему, эта бюрократическая форма, хотя спокойное, но строгое и величавое выражение лица его в гробу заставляло забывать обо всем внешнем, житейском.

Одежде и так называемым приличиям в том, что надеть, он не придавал никакого значения во всю свою жизнь.

В день обручения его старшего сына ему сказали, что надо непременно надеть фрак.

– Коли фрак надо, наденем, сказал он добродушно, и надел фрак на серые домашние брюки.

Но фрак шел к нему вообще, синяя и красная ленты звезд выделяли его седые в последние годы волосы и белое, чистое лицо.

Рассказывали, что перед представлением Дмитрия Ивановича покойному Государю Александру III, Государь очень интересовался, обстрижет ли Менделеев свои длинные волосы, но он не обстриг. Он стригся только раз в году весной, перед теплом.

В обращении Дмитрий Иванович был очень оригинален и своеобычен и, когда был в духе, то бывал, очень любезен и мил.

По старинному обычаю, прежде еще по приказанию моей матери, когда я приходила поздравлять его с днем именин, рожденья, с новым годом, если он был в хорошем расположении духа, он говорил, улыбаясь:

– И вас также… Не стоит благодарности. – А, если не в духе, то бормотал: – Ну, чего там поздравлять. Не с чем, матушка… Пустяки все толкуете… – И морщился при этом.

Кто мало знал Дмитрия Ивановича и судил поверхностно, считал характер его невыносимо тяжелым. Он не любил противоречий, это правда, и не любил, чтобы перебивали речь, потому что перебивалась нить его мысли. Как очень нервный человек, он легко раздражался и кричал даже, но и раздражение, и крик этот больше всего были похожи на береговой ветер у моря, который только сверху рябит морскую поверхность, а в глубине море остается тихо, ясно и спокойно.

Рассказывают, что раз, когда Дмитрий Иванович был уже управляющим Палатой мер и весов, он пришел в Палату нервный и раздраженный, и всех сильно разбранил, придираясь к случаю, начиная со старших служащих и кончая сторожами, причем далеко раздавался его громкий голос. Все были смущены, многие боялись его, и присмирели. А Дмитрий Иванович, придя в свой рабочий кабинет в Палате, сказал, добродушно улыбаясь, как ни в чем не бывало: «Вот, как я сегодня в духе».

Иногда случалось, что бывавшие у него по делу, служившие или работавшие у него, выскакивали от него из кабинета, как мячики, и точно ошпаренные, так им попадало. Дмитрий Иванович не любил неуверенности, необдуманности, торопыжничества в работе и, как сам строго относился к своей работе, так требовал и от других. От лаборантов, на своих лекциях, он требовал чистоты работы и точности при опытах. На его лекциях, когда он читал их на Высших Женских Курсах, мне было всегда интересно видеть, как по мере его чтения опыты, постепенно подготовлявшиеся лаборантом, выходили как по волшебству. Он говорил, напр.: «Может и кислород гореть в водороде», – оборачивался и кислород горит. Трудный опыт происходил блистательно у кудесника-лаборанта, которому, конечно, для такого волшебства приходилось много трудиться и проходить строгую школу у своего профессора.

Раз при мне один из лаборантов принес к Дмитрию Ивановичу на просмотр свою написанную работу, в которой сделал какие-то ошибки.

Дмитрий Иванович распек его жестоко, так что тот весь раскраснелся, но когда хотел уходить, то Дмитрий Иванович сказал ему мирным тоном и самым добродушным голосом:

– Куда же вы, батюшка? Сыграемте же партию в шахматы.

Одно время я занималась у Дмитрия Ивановича корректурой и некоторыми доступными мне вычислениями, когда он работал над своим «Толковым тарифом». Я приходила каждый день и работала до вечера. И тут мне часто сильно доставалось то за ошибки, то за неверные приемы работы, то за то, что спрашиваю о том, о чем сама могу догадаться.

Помню, раз он сам засмеялся, когда сказал мне:

– Я с тобой не разговариваю, матушка, я браню тебя.

Но, всегда все, работавшие под руководством Дмитрия Ивановича, не смотря на его окрики и резкости иногда, любили его потому именно, что это не была злоба мелкой натуры, а нервность и впечатлительность большого ума, который сам-то все так быстро и широко схватывал и только потому искал сотрудников, что на все у него не хватало времени и возможности. Помню, раз ему нужны были какие-то перемножения на многозначные цифры и он предложил мне делать их наперегонки с ним, кто скорее – он или я, и пока я делала два, он сделал семь умножений.

Иногда в дурном духе он накричит на лаборанта, на работающего у него, на прислугу, а потом сейчас же идет мириться и улыбается своей мягкой, доброй улыбкой.

Дмитрий Иванович при своей всегдашней серьезной деятельности очень не любил, когда его отрывали от дела, и бесцеремонно высказывал это тем, кто имел несчастие ему помешать; особенно же доставалось репортерам.

Его прием репортеров бывал часто забавен: он ворчал на них, иронизировал, ругался иногда, и это бывало так комично, что семья сбегалась в соседнюю комнату послушать вежливые и робкие вопросы репортера и ворчливо сердитые, но часто остроумные реплики Дмитрия Ивановича.

Во время так нашумевшего забаллотирования Дмитрия Ивановича в нашу Академию Наук говорили, что немецкая партия Академии его не выбрала именно из-за его беспокойного для них, энергичного характера.

Нервность, горячность, подчас раздражительность – это черты, детали его характера, но основа его, фон – было широкое, любящее сердце. Он сердечно привязывался ко всем своим лаборантам и многим сотрудникам по работам в его лаборатории в университете, а впоследствии к сослуживцам в Палате мер и весов. Он входил в интересы их личной жизни и старался каждому помочь, чем мог. Он особенно был привязан к покойному Л.Л. Кирпичеву, который работал у него, когда он делал исследования над упругостью газов. У него работали тогда несколько лет подряд Н.Н. Каяндер, Е.К. Гутковская, а также В.А. Гемилиан, Ф.Я. Капустин, Богусский, г-жа Гросман. Дмитрий Иванович всегда любил также постепенно сменявших друг друга лаборантов своих: Г.Г. Густавсона, Г.А. Шмидта, Д.П. Павлова, уже покойного, В.Е. Тищенко. Печатая свои многочисленные работы, он в предисловии всегда упоминал обо всех своих сотрудниках и всех благодарил. Даже про меня он упоминал раза два в «Толковом тарифе» и в «Заветных мыслях».

Здесь будет кстати сказать, что Дмитрий Иванович относился всегда с большим сочувствием к так называемому женскому вопросу: к женскому высшему образованно и труду, и доказывал это на деле. Еще в конце 60‑х годов он читал лекции по химии на первых Высших Женских Курсах на Владимирской, и устроил первую химическую лабораторию для практических занятий слушательниц у князя Кочубея.

В его университетской лаборатории работали: Е.К. Гутковская и Гросман.

В Палате мер и весов у него работали на штатных местах несколько женщин с высшим и средним образованием, и он очень ценил их работоспособность.

Нечего и говорить о том, как сильно и глубоко любил Дмитрий Иванович свою семью, своих детей. Он говорил часто: «Чем бы, и как бы серьезно я ни был занят, но я всегда радуюсь, когда кто-нибудь из них войдет ко мне». Он говорил также: «Много я в моей жизни испытал, но лучшего счастья не знаю, как видеть около себя своих детей».

Но Дмитрий Иванович всегда любил, о чем я уже писала, и чужих детей всех возрастов. Дети служащих и сторожей в Палате мер и весов всегда бежали к нему, как только видели его во дворе; они знали, что у него найдется для них и ласка, и гостинцы в кармане: яблоки или конфеты. Каждое Рождество в продолжение многих лет Дмитрий Иванович на свой счет устраивал для детей служащих, сторожей и рабочих в Палате мер и весов, красивую елку с игрушками всем детям.

К служащим в доме его, гувернанткам и прислугам он тоже относился заботливо и сердечно. Они все долгими годами жили у него. Он всегда принимал к сердцу и невзгоды, и радости их.

Несколько лет назад, как-то при мне Дмитрий Иванович пришел к обеду и сказал жене:

– А у нас семейная радость. Михаила (его слуга) женится. Он, вообще, любил больше семейных служащих и семейным в Палате мер и весов прибавлял по несколько рублей жалованья.

Дмитрий Иванович любил также и животных: кошек, собак и птиц. Младшая дочь, когда была маленькая, чтобы доставить ему удовольствие, на время дарила ему свою любимую канарейку, и он забавлялся с птичкой и следил за тем, что она делает. Он очень любил также белого попугая, привезенного его сыном моряком из Индии. Он любил кормить его кедровыми орехами и разговаривать с ним о чае.

Некоторые считали Дмитрия Ивановича скуповатым, но он не был ни скуп, ни жаден, он только понимал цену деньгам, был бережлив и в некоторых случаях даже расчетлив. Он с детства видел, как бились его мать и отец с маленькими средствами, как работала мать для добывания денег для семьи и, конечно, заработав все своим трудом, понимал и ценил труд и деньги; но ни у него, ни в семье их не было никогда скопидомства и грошовых расчетов. Покупать вещи, книги, картины, рисунки, посуду, одежду, все это он любил хорошее, первосортное, но терпеть не мог ни в чем так называемого мещанства и буржуазного вкуса.

Очень характерной чертой Дмитрия Ивановича во все время, как я его знала, было то, что он не любил, когда при нем про кого-нибудь говорили дурно, и всегда прекращал этот разговор. Он не любил еще, чтобы его благодарили, и убегал от выражений благодарности или кричал на благодарившего:

– Да перестань… Глупости это все… И что там благодарить. Глупости, глупости!..

Некоторые говорили про Дмитрия Ивановича: «У него тяжелый характер». Другие говорили: «У него беспокойный характер». И третьи называли его львом в берлоге, который рычит, когда к нему войдешь. Но кто знал его близко и любил, тот знал, сколько доброты и мягкости было в душе этого большого человека.

Образ жизни Дмитрия Ивановича

С тех пор, как я знаю Дмитрия Ивановича, и до самых его последних дней он приблизительно вел дома все одинаковый, простой и труженический образ жизни.

Сон у него был вполне в зависимости от работы в данное время. Иногда он всю ночь работал и вставал тогда очень поздно, иногда рано ложился, но и вставал рано.

Спал Дмитрий Иванович очень крепко и почти без сновидений, и крепкий сон очень восстановлял его силы. Он рассказывал, что раз заграницей, ночью в поезде случился пожар; началась беготня, шум, крики, поезд остановили, но Дмитрий Иванович спал так крепко, что ничего не слышал. Когда он проснулся утром, его сосед англичанин рассказал ему про пожар.

– Что же вы меня не разбудили? – сказал Дмитрий Иванович.

– Зачем? Наше купе еще не горело, – ответил англичанин.

В общем Дмитрий Иванович вставал поздно; когда не читал лекций в университете, – часов в 11–12, а иногда и позже, потому что часто ложился не ране 3–4 часов ночи. Он любил работать ночью, когда тихо, дети и семья спят и ничто его не беспокоит. Утром еще в кровати он неизменно выпивал кружку теплого молока, которую ему ставили на столик около него, и потом вставал с постели.

Когда Дмитрий Иванович жил в университете, он спал в большой комнате, на деревянном желтом лакированном диване с тоненьким тюфяком, а позднее, на частной квартире на Кадетской линии и на казенной квартире в Палате мер и весов, он спал уже на кровати, но с одним волосяным матрацем. В обеих последних квартирах спальни его были маленькие квадратные комнатки: он любил маленькие комнаты. Встав и умывшись, он уходил сейчас в свой кабинет и там пил одну, две, а иногда три больших, в виде кружки, чашки крепкого постного, не очень сладкого чаю. С чаем он съедал или серединку подковы с маком, намазанной маслом, или два, три бутерброда с икрой, сыром, с ветчиной или колбасой. Поздоровавшись с семьей, он сразу садился работать и работал часов до 5–5 ½. Последнее время он никогда почти не завтракал. Если погода была порядочная, он выходил погулять на ¼, или на ½ часа. Он не любил гулять без цели и всегда ходил купить что-нибудь: сладкого, фруктов, рыбу, которую он любил, или игрушки, когда дети были малы, или книги для них.

Обедал он неизменно в 6 часов. Он любил всегда, если у них бывал кто-нибудь за обедом из родных иди близких знакомых. Он был очень радушный хозяин.

Ел Дмитрий Иванович всегда необыкновенно мало: немного бульона, или ухи, кусочек рыбы или котлету, несколько ложек какой-нибудь каши. У него были свои излюбленные кушанья, им самим для себя придуманные: отварной рис с красным вином, ячневая каша, гречневая каша крутая, или размазня, поджаренные на масле лепешки из вареного риса или геркулеса. И этот пищевой режим, эта умеренность продлила его жизнь почти до 73 лет. Вина он пил всегда мало: по полстаканчика легкого красного кавказского вина или бордо. Иногда он пил немного сидру, иногда любил пить домашний квас. Последнее время он совсем почти не пил вина.

За обедом Дмитрий Иванович бывал иногда очень мил и разговорчив, часто говорил о том, над чем работал в это время. Сладкого блюда он никогда почти не ел и часто уходил из-за стола ранее конца обеда. Он целовал жену в лоб и шел к себе в кабинет, откуда присылал с приходившими к нему детьми сладкого или фруктов для всех. У него всегда были запасы десерта для семьи. Если в гостях бывал мужчина, Дмитрий Иванович ждал, но довольно нетерпеливо надо сказать, когда тот кончит третье блюдо, и говорил, забавно морщась, если был в духе:

– Ну, пойдемте ко мне… Довольно вам с дамами тут любезничать. Пойдемте, пойдемте, батюшка.

После обеда, для отдыха Дмитрий Иванович любил читать, или ему читали вслух романы с приключениями, особенно из жизни краснокожих индейцев, а также уголовные романы, из которых всех выше он ставил Рокамболя. «Терпеть я не могу этих психологических анализов, говорил он. То ли дело, когда в Пампасах индейцы скальпы снимают с белых, следы отыскивают, стреляют без промаха… Интерес есть… Или Рокамболь… Думаешь, он убит… А он, глядишь, воскреснет, и опять новые приключения… Фантазия какая богатая»… Любил он также Жюля Верна, которого перечитывал по многу раз.

Но конечно, как человек пытливый и не узкий специалист ученый, он читал и Шекспира, которого высоко ставил, и Шиллера, и Гете, и Гюго, и Байрона, и наших всех классиков, начиная с Жуковского и Пушкина. Из иностранных поэтов он боле всех любил Байрона, и особенно «Тьму», которую иногда перечитывал, а из русских – Майкова и Тютчева. Вероятно, эти два спокойные созерцательные поэта отвечали часто его настроению. У Майкова он более всего любил и перечитывал иногда «Три смерти», а у Тютчева любимым его стихотворением было Silentium, которое он знал даже наизусть и к случаю иногда недурно декламировал. Вот оно:

SILENTIUM

Молчи, скрывайся и таи

И чувства и мечты свои!

Пускай в душевной глубине

И всходят и зайдут оне,

Как звезды ясные в ночи;

Любуйся ими и молчи!

* * *

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймет ли он, чем ты живешь?

Мысль изреченная есть ложь.

Взрывая, возмутишь ключи:

Питайся ими и молчи!

* * *

Лишь жить в самом себе умей:

Есть целый мир в душе твоей

Таинственно волшебных дум;

Их заглушит наружный шум,

Дневные ослепят лучи:

Внимай их пенью и молчи!

Ф. Тютчев

Иногда Дмитрий Иванович раскладывал пасьянс, пока ему читали вслух. Он всегда сердился, если ему указывали, куда лучше положить карту, он во всем любил самостоятельность.

Отдохнув после обеда, он опять садился заниматься, и работал до глубокой ночи.

Иногда по вечерам Дмитрий Иванович любил с приходившими к нему партнерами поиграть в шахматы. Он играл очень хорошо, но проигрывать не любил, и очень редко получал мат. Он играл обдуманно и весь уходя в игру. Моя мать Екатерина Ивановна Капустина любила рассказывать, что, когда она была уже замужем и жила в Омске, мать их приезжала к ним погостить с шестилетним тогда Дмитрием Ивановичем. Занимая ребенка, Екатерина Ивановна играла с ним иногда в модную тогда игру в карты «тинтере» или «палки», где главную роль играл счет, и маленький будущей ученый всегда обыгрывал свою замужнюю сестру.

Часов в 9 вечера Дмитрий Иванович пил чай в кабинете у себя из своей большой чашки, как всегда, очень крепкий, с куском булки с маслом или поджаренными лепешками из геркулеса, или из ячневой, или рисовой крупы. Лепешечки эти ставились ему в кабинет на столе на тарелке под стеклянным колпаком. А на ночь, в постели, Дмитрий Иванович опять выпивал кружку теплого молока. И так шла его труженическая жизнь изо дня в день, из года в год.

Когда Дмитрий Иванович еще читал лекции в университете, то выбирал для них всегда утренние часы, чтобы осталось больше времени для его научных работ. Только в последние годы он стал читать лекции среди дня и позднее.

Из дома Дмитрий Иванович выезжал изредка только по делу. В гости он не ездил почти никогда. Прежде бывал только на ежегодных обедах Передвижников и на университетских обедах 8 февраля.

В театры он ездил очень редко. Помню, что ездил смотреть Сальвини и Стрепетову и слушать Тангейзера. Был он также на «Евгении Онегине» и на «Игоре» Бородина, главным образом потому, что автор «Игоря» был друг его юности. Поехал он раз слушать Зембрих, но убежал после первого акта.

Он не любил частых выездов в театры, потому что считал рассеяние помехой в работе. Он находил, что привычка часто ездить по театрам мешает сосредоточиться, приучает искать развлечения извне и заставляет наполнять жизнь «пустяками и глупостями», Мне часто доставалось в моей молодости за театр.

– Опять в театр!.. Сердито ворчал он. Глупости это, матушка. Пустяками занимаешься…

На выставках картин Дмитрий Иванович наоборот очень любил бывать и посещал почти все.

Он любил картины и изобразительное искусство, понимал живопись и ценил ее.

Чтобы показать, как Дмитрий Иванович серьезно и глубоко относился к живописи и к изобразительному искусству, я приведу здесь заметку его о пейзаже по поводу картины А. Куинджи Днепровская ночь, напечатанную в газете «Голос» 13 ноября 1880 г. в № 314:

Перед картиною А.И. Куинджи

Пред Днепровскою ночью А.И. Куинджи, как я думаю, забудется мечтатель, у художника явится невольно своя новая мысль об искусстве, поэт заговорит стихами, в мыслителе же родятся новые понятия – всякому она даст свое. Позвольте же и мне, естествоиспытателю, передать внушенное этою картиною. Мысли мои изложены отрывочно, но стройно уложились в моей голове и отвечают давно занимающему меня вопросу – о причине влияния пейзажа на зрителя. Сперва казалось мне, что это дело личного вкуса, как понимаете или чувство красот природы. Полное убеждение в несостоятельности такого толкования, давно уже отвергнутого мною, получилось, когда я услышал отзывы о картине Г. Куинджи: они все однородны; и красоту ночи, лунного блеска на реке и воздушной синевы поняли в картине даже те, кто в действительности не приметил бы красот днепровской лунной ночи. Рождались в голове не раз и другие толкования, но не перечисляю их – они не удовлетворяли. Теперь сложилось что-то удовлетворяющее, и думаю, что можно поделиться им.

В древности пейзаж не был в почете, хотя существовал. Даже у великанов живописи XVI столетия пейзаж, если был, то служил лишь рамкою. Тогда вдохновлялись лишь человеком, даже богов и бога выражали человеком; в человеке одном находили бесконечное и божественное, вдохновляющее; тогда поклонялись уму и духу людскому. В науке это выразилось тем, что ее венцом служили математика, логика, метафизика, политика. В искусстве людское самообожание выражено в том, что художников занимал и вдохновлял только человеческий образ. Думаю и пишу, однако, не против математики, метафизики или классической живописи, а за пейзаж, которому в старине не было места. Время сменилось. Люди разуверились в самобытной силе человеческого разума, в возможности найти верный путь, лишь углубляясь в самих себя, в людское, становясь аскетом, или метафизиком, или политиком, и было понятно, что, направляя изучение на внешнее, попутно станут лучше понимать и себя, достигнуть полезного, спокойного и ясного, потому что к внешнему можно отнестись и правдивее.

Стали изучать природу, родилось естествознание, которого не знали ни древние века, ни эпоха Возрождения. Наблюдение и опыт, индукция мысли, покорность неизбежному, его изучение и понимание скоро оказались сильнее и новее, и плодотворнее чистого, абстрактного мышления, более доступного и легкого, но нетвердого, свертывающего поминутно даже с верной дороги на лживую. Стало понятно, что человек, его сознание и разум – только для целого, легче постигаемого во внешней, чем во внутренней людской природе. Пришлось из царского своего величия потерять кое-что, выгадывая в правде и силе. Природа стала не рабом, не рамкой – подругой, равной человеку, женою мужу. И мертвая, бесчувственная ожила пред глазами людей. Началось везде движение, во всем запас энергии, везде высший, естественный разум, простота и целесообразность, или красота внутреннего смысла. Венцом знания стала наука индуктивная, опытная, пользующаяся знанием внешнего и внутреннего, помирившая царственную метафизику и математику с покорным наблюдением и с просьбою ответа у природы.

Единовременно, – если не раньше, – с этою переменою в строе познания родился пейзаж. И века наши будут когда-нибудь характеризовать появлением естествознания в науке и пейзажа в искусстве. Оба черпают из природы, вне человека, Старое не умерло, не брошено и не забыто, а новое родилось и усложнило число понятий, упростив и уяснив понимание прежнего. Бесконечное, высшее, разумнейшее, божественное и вдохновляющее нашлось вне человека, в понимании, изображении, изучении и образе природы. Самопознание от этого возросло. Еще крепка, хотя и шатается старая, вера в абсолютный человеческий разум, еще не выросла новая – в целое, где человек есть часть законная, оттого и кажется иным, что исчезающее ничем не заменяется, но сила естествознания и пейзажа убеждают в могуществе народившегося. Как естествознанию принадлежит в близком будущем еще высшее развитие, так и пейзажной живописи между предметами художества. Человек не потерян, как объект изучения и художества, но он является теперь не как владыка и микрокосм, а как единица в числе.

Д. Менделеев

У Дмитрия Ивановича было еще одно любимое занятие для отдыха – это клеить. Клеил он очень хорошо чисто и аккуратно. Он наклеивал собранные им коллекции фотографий и гравюр с русских и иностранных известных картин на листы бристольского картона или толстой бумаги, клеил футляры для альбомов и брошюр, коробки, шкатулки, маленькие дорожные ящики, которые он заказывал из фанерок, потом обклеивал сам кожей, и выходили очень прочные ящики. У меня есть склеенная им дорожная складная доска для шахмат, где фигурки картонные и устроены так, что вставляются в квадратики и ни от какой тряски выпасть не могут. В 1902–1903 гг. перед снятием катаракты, когда Дмитрий Иванович очень плохо видел, и одно время не различал даже фигурок на игральных картах, он клеил на ощупь, оклеивал коробки и футляры материей, и работа выходила очень чистая, лучше, чем бы у другого зрячего.

Рамки для всех почти портретов знаменитых людей, которые висели в его кабинете, он обделал и оклеил сам, начиная с изображения Иисуса Христа в профиль, считающегося историческим. Все эти гениальные люди в его кабинете смотрят из рамок, сделанных руками тоже гениального человека[2].

Изображение Иисуса Христа (старинная гравюра) было помещено Дмитрием Ивановичем выше всех портретов на задней стене кабинета в Палате мер и весов, налево от входа, сзади его кресла и письменного стола, за которым он работал так много лет. Под Спасителем висела большая гравюра на меди: Петр Великий с медальоном внизу Александра II. Направо от этой гравюры помещены: Дидеро, военный гений Суворов, художник Рафаэль, Бетховен и прекрасный портрет карандашом химика Лавуазье, работы второй жены Дмитрия Ивановича Анны Ивановны Менделеевой. На лево висели: Декарт и Жерар, тоже ее работы, Шекспир, Данте и Глинка. С двух сторон всей этой группы портретов висел рисунок соусом под стеклом: сосна Шишкина – «На севере диком стоит одиноко сосна»… И итальянский этюд масляными красками Иванова.

Над дверью по этой же стене помещены портреты, все работы А.И. Менделеевой: молодого Ньютона, налево от него Галилей, направо: Коперник, Грагам, Мичерлих, Розе, Шеврель и Ньютон позднейшего времени.

Направо от двери на фанерках большого книжного стеклянного шкафа, справа висели портреты ученых: Велера, физика Краевича, друга Дмитрия Ивановича по Педагогическому институту, Воскресенского, его профессора там же, которого он очень ценил и уважал. Слева висели портреты химиков: Фарадея, Вертело и Дюма.

Над столом на высоких полках красного дерева висели фотографии жены, детей и внучки Дмитрия Ивановича в разных возрастах и положениях, и фотографическая группа ученых, между которыми находился и он сам.

На стене против стола слева висели копии, работы А.И. Менделеевой, со старинных портретов отца и матери Дмитрия Ивановича. Мать изображена в старинной прическе с букольками на висках, с короткой талией и в чепец с голубыми бантами, отец написан в профиль. Чертами лица Дмитрий Иванович походил на отца, выражением глаз и лица на мать.

Под этими портретами висли семейные группы и группа художников передвижников, друзей Дмитрия Ивановича. На середине стены помещался портрет А.И. Менделеевой масляными красками, работы Браза, в натуральную величину, но мало похожи. Над ним портрет тоже масляными же красками, работы А.И. Менделеевой, ее отца Донского казака И.Е. Попова, который готовился быть доктором, но попал на действительную службу ни Кавказ, и масляными же красками, ее же работы портрет в профиль Дмитрия Ивановича. Она писала его одновременно с художником Ярошенко в 1883 году.

На этой же стене налево висела большая фотографическая группа профессоров физико-математического факультета, периода до нового устава 1884 года, самой блестящей поры С.‑Петербургскаго университета, когда профессорами были такие ученые, как Менделеев, Бутлеров, Меншуткин, Чебышев, Сомов, Фаминцын, Петрушевский, Богданов, Бекетов, Вагнер и ректором был Андреевский. Под этой группой висел большой портрет масляными красками, работы Ярошенко, второго сына Дмитрия Ивановича ребенком пяти лет. Он в белой русской рубашке сидит в большом кресле и весело и задумчиво смотрит большими светлыми глазами.

Под этим портретом вдоль двух больших окон кабинета между шкафами с книгами стоял все тот же когда-то тиковый диван, обитый теперь зеленым трипом. На этом диван Дмитрий Иванович отдыхал иногда в последние годы перед обедом и на нем – же лежал первые дни своей смертельной болезни. Против дивана была дверь в его спальню, где он скончался. Около письменного стола стояло еще кресло, обитое трипом, для посетителей, а сам Дмитрий Иванович сидел на обыкновенном буковом венском кресле, на спинке которого висел вышитый коврик. На столе лежали и стояли книги всех форматов и величин, корректуры, бумага, стеклянная чернильница, несколько ручек для пера, карандаши, стеклянная с серебряной крышкой коробка для табаку с кусочками сырого картофеля, чтобы табак не сох. Дмитрий Иванович курил крученые папиросы, свертывал их сам и не употреблял мундштука, так что второй и третий пальцы его правой руки всегда были желтые от табачной копоти. Табак он курил хороший и дорогой. Он часто повторял, что ни за что не бросит куренья. – «Все равно умрешь, кури, не кури, говорил он. Так уж лучше курить».

Любил он еще хороший чай, который выписывал цибиками прямо из Китая.

Первое впечатление, при входе в его кабинет, были книги, книги и книги. Они стояли в строго систематическом порядке и все почти были у него переплетены. Уже после его кончины на одной из полок я заметила переплетенные тома Протоколов заседаний 1‑й Думы. До созыва второй он не дожил. Книги и портреты гениальных людей – вот все, что украшало и наполняло эту большую заставленную комнату. Когда приходившие смотрели на портреты всех человеческих гениев, собранных Дмитрием Ивановичем, то ясно бросалось в глаза, кого из них он больше любил и ценил.

Так жил Дмитрий Иванович, без малейших буржуазных привычек. Только в гостиной и в столовой у семьи была красивая резная и стильная мебель, но и то вся роскошь состояла главным образом в картинах и эскизах художников.

Не было у него никакой избалованности в привычках, никаких дорогих прихотей: и жил, и умер он в строгой простоте.

Мысли и мнения Д.И. Менделеева

Часто живя у Дмитрия Ивановича, работая у него и бывая на средах, где собирались художники и ученые, я много слышала его мнений и мыслей по разным вопросам. Одно время у него бывали еще по пятницам собрания молодежи, на которых спорили, говорили, читали рефераты. Дмитрий Иванович давал им высказываться, а потом говорил и свое мнение. Под свежим впечатлением я записывала эти разговоры и в особенности мысли Дмитрия Ивановича. Многие разговоры начинались случайно по поводу книги, чтения, вопроса. Говоря с нами, молодежью, Дмитрий Иванович, конечно, применялся к нашим малым знаниям, но всегда он говорил искренне, правдиво и просто, так как думал и верил в данную минуту.

Записывая, я старалась, где могла, сохранить выражения Дмитрия Ивановича, но конечно много живости и интереса придавала всем его речам его выразительная манера говорить, его изменчивое подвижное лицо, гибкий голос, то громкий и звучный, то тихий и низкий. Иногда он читал нам как бы маленькие лекции.

Многие считали Дмитрия Ивановича правым монархистом, почти черносотенцем, а он в сущности был мирный эволюционист и сам себя называл постепенновцем.

Эти многие и мысли его я разделю по следующим рубрикам: I. О религии и социальном устройстве. II. О науке. III. Об искусстве. IV. Об аграрном вопросе. V. О вопросах нравственности. VI. О женщине. VII. О вопросах из психологии человека.

I. О Религии и о социальном устройстве

О Христе

Иисус Христос был гениальный человек. Он называл Себя Сыном Божиим, но Он никогда никого не обманывал, Он не был обманщиком. А последователи Его и, главное, церковники не поняли и исказили Его учение. Христос Сам верил в Бога, Он говорил о Нем как о Верховной стихии, о движении. Себя Он называл Сыном Божиим, как человека, проникнутого Духом Божиим. Духом Святым Он называл то, что Он творил, чему учил и что бессознательно понимал Сам.

Рай и ад, конечно, внутри человека. Христос так и говорил всегда, и это одинаково у всех четырех Евангелистов. Они, рыбаки, это одинаково поняли.

То, что называлось чудесами, которые Он творил, – так это Он просто лечил, лечил и бесноватых, то есть, больных душей.

О Новой религии

1

Христос учил о внутреннем мире человека, Сократ об отношении человека к государству, а Новая религия будет учить об отношении человека к обществу.

Главный принцип Новой религии следующий: человек один – нуль, частица, клеточка. Один человек есть часть организма, а организм есть общество, и потому человек сознательно должен жить для общества, и это есть главная разумная связь отдельного человека с обществом. Конечно, каждый человек работает для себя, как клеточка мозга живет для себя, а не для человека, сознательно, но в тоже время служит человеку и ничто без него. Только человек на низкой степени развития живет для себя одного, как микрокосм, как инфузория.

Религию будущего, как и всякую религию, можно подразделить на три части: 1) На религию по отношение к Началу всего, т. е. к Богу. 2) По отношению к общественной жизни и 3) к семье и близким.

Иисус Христос в христианской религии по отношению к Богу понимал Бога отвлеченно, как начало всего. Он называл Себя Сыном Божиим в смысле того, что Он бессознательно понял Бога, и каждый может быть назван сыном Божиим, когда он творит, т. е. действует бессознательно.

Отношение к общественной жизни Иисус Христос выразил в словах: «Люби ближнего, как самого себя». Он это сказал евреям, которые больше всего любят себя самих и понимают общественную пользу в смысле пользы для себя. Почему они и распались.

Третьей части религии, отношения к семье и близким, Иисус Христос почти не касался, Он почти не трогал этого вопроса.

В магометанской вере, и почти во всех других верах первые части сходятся с христианскою религиею, только в остальных двух различны. Во всех этих религиях общественная жизнь подчиняется рамкам религии, тогда как в христианской вере предполагается полная свобода жизни. В третьей части: отношение к семье и близким остальные религии тоже резко различаются с христианской.

Главное различие Новой религии от христианской в том, что Новая религия говорит: живи и работай не для того, что получишь награду в загробной жизни (христианский принцип), а работай для общества, потому что без него ты нуль, ничто. Один человек это все: равно, что человек в одиночном заключении.

При Новой религии должно измениться 1) отношение к государственной экономии и 2) к семье.

Если мы представим себе общественный организм в вид тела человека, то как для отдельной части тела, рук и ног требуется своя отдельная одежда, которая нужна в то же время и для всего человека, так и каждый может иметь собственность, составляющую общее достояние. То есть это есть общинное устройство, как у крестьян, но дело в том, что вся земля должна быть общинным достоянием, а не помещичьим.

Как это практически устроить, еще неясно, неопределенно, но так должно быть. Тогда не будет и отдельных накоплений богатств так, как теперь, да и не нужны они будут. И театр будет общинный, и Академии Художеств и т. д.

Что касается до отношения Новой религии к семье, то, во-первых, тут вопрос чисто животно-физический. Как у животных есть семья, так и у человека, который тоже животное, только высшего типа, тоже всегда будет своя семья. А во-вторых, что касается до материального обеспечения семьи, то понятно, что, с решением материального государственного устройства, этот семейный вопрос определится сам собою.

Третий вопрос, вопрос нравственности в семье зависит вполне от идеалов человека, напр. у мормонов и у магометан многоженство, но нравственность стоит высоко. Когда будут установлены общие нравственные идеалы, то изменится, конечно, и отношение к семье.

2

Христианство старо тем, что касается только личности, относится только к отдельному лицу, к благосостоянию его, и это потому, что оно было противодействием идее древнего мира о государстве. Следовательно, польза христианства была в том, что оно сделало человека индивидуальным, создало его личность. Но теперь оно привело к развитию духа меркантилизма. Явились англичане с их торгашеством, немцы – купцы, все для себя, ничего для других – у янки. Именно яснее всего это выразилось в Америке. Там является полное развитие личности, и личного интереса.

Теперь же надо Новую религию, новое учение на смену, необходимо понятие об общем интересе, о том, что человек рожден не для себя, а как атом организма – для организма.

Лев Толстой до этого не додумался, хотя видно, что его мучит религиозный вопрос. Левину нужна вера.

Он говорит: «Если я не знаю, что есть жизнь и зачем жизнь, то не надо жить». Положение это неправильное, это софизм, как софизм задача про Ахиллеса с черепахой, где сначала говорится о пространстве, а следует вывод о времени. Так и тут: если я не знаю, зачем живу, надо умереть.

Напротив, жизнь мне дана, следовательно, я живу, и если не знаю зачем, то должен узнавать это.

Левин после всего приходит к учению чистого христианства. Живи для добра, поступай согласно верованию в правду, а не в нужду и, конечно, не из-за награды будущего, но для своего внутреннего мира. И все таки делай это для себя, а не для других, не для общих интересов. Следовательно, Толстой приходит к тому же учению Христа только о личности.

Обрадованный Левин решает, что нашел веру и хочет перемениться, поступать иначе, сознательно, лучше.

Но, конечно, не может. Не все доступно нашей сознательной воле.

Толстой говорит, что надо поступать согласно убеждениям массы. А между тем масса воспринимает в себя истины, уже выработанные, сделавшиеся доступными всем, – как то, что земля не из воды, как главные истины христианства, которые вошли уже в понятия всякого. Но дело в том, что новые истины должны являться все-таки у отдельных личностей, не должно брать только старое, должно идти дальше и вновь открытое делать мало помалу, историческим путем, – доступным массе, иначе не было бы прогресса.

Внешнее выражение идеи, т. е. форма необходима и всегда будет. Позитивисты говорят: и пусть обрядом Новой религии будет то, что каждый должен обрабатывать землю. Так другие выработали всеобщую воинскую повинность для защиты отечества. Христиане придумали всеобщую молитву в храмах. Русский народ в почитании святых, конечно формальном, выразил собственно поклонение идее нравственной жизни по правде, для блага других. Будет, наверное, придумано внешнее выражение и для Религии будущего.

О душе и о вере в будущую жизнь

Про так называемую душу можно сказать, что она есть сила, а так как сила не может пропасть или исчезнуть, то, следовательно, и сила – душа не исчезает.

Душа есть совокупность ума, рассудка и всех чувств внутреннего мира человека. Следовательно, она – сила и, следовательно, исчезнуть не может. Со смертью человека пропадает только индивидуальность души в отдельном лице. Она делится как бы на части для каждого отдельного лица и затем, после смерти его, снова возвращается к целому.

II. О науке

Что такое наука

Наука есть просто история, свод какого-нибудь дела, знания. Например, говорят: сапожная наука, и верно говорят, потому что сапожник передает систему знания.

А у нас в гимназиях теперь не наука, потому что не дают цельности знания. Теперешнее ученье в гимназиях только вредно для здоровья. Сидят много. Это вредно телу, оставляет даже дурной след на наружности. Придумывают гимнастику, но это пустяки, не помогает. А вот со временем, когда крыши будут алюминиевые, легкие, тогда и ученье детей будет легкое, вот как девочек шить учат, танцевать. А потом, когда выучат всему слегка, то большой и учись серьезно, и делай, что знаешь. Теперешнее же ученье портит здоровье, и красоту физическую портит.

О сущности знания

Если в какой-нибудь специальности достигнешь сути дела, результата, взберешься по лестнице всех предварительных знаний, а потом самостоятельно поработаешь сам, то и достигнешь того, что все будет легко даваться и сущность всякой другой науки будет легко усваиваться.

III. Об искусстве

О Прекрасном

Прекрасное есть гармония, т. е. соответствие между идеей и формой. Напр. Мадонна Рафаэля прекрасна, Лаокоон прекрасен, сами по себе. А если бы на статую Лаокоона поставить голову Венеры Милосской, вышло бы безобразие: хотя сама по себе голова Венеры красива, но тогда не было бы соответствия между идеей страдания и формой.

О тенденции в искусстве

У русских есть черта: дурное часто обозначают иностранным словом, не всегда конечно; напр. буржуазный, виртуозность, тенденции.

Тенденция гораздо уже мысли. Когда в художественном произведении проведена мысль, то все реально представлено: и худое, и хорошее. А в тенденциозном произведены факты притянуты за волосы, все подведено под тенденцию и хорошия стороны замалчиваются.

IV. Об аграрном вопросе

Что нужно мужику сейчас

Сейчас мужику надо дать свободное выселение и образование, а не земли еще, потому что, по статистике, земли в средней, удобной для земледелия России сильно населены, и если разделить между крестьянами даже всю эту землю, и то будет недостаточно для обеспечения их. Некоторые губернии населены у нас так густо, как Бельгия. Следовательно, свободное и разумное выселение необходимо.

Затем образование мужику необходимо также: 1) для боле выгодного ведения хозяйства: он больше будет иметь прибыли; 2) чтобы дать возможность зарабатывать хлеб на малом пространстве земли, т. е. умственным трудом.

В идеале, конечно, должна стоять всеобщая община, когда все подробности установления ее будут выработаны.

V. О вопросах нравственности

О справедливости

Справедливостью я называю поступки для блага других. Справедливость должна быть и во всех поступках, и во всех действиях, а не в идеи, только. То есть это значит, для идеи справедливости не следует употреблять дурных средств. Одним словом, поступать справедливо это значит так, чтобы и цель была благая и средства благие, а не так, чтобы цель оправдывала средства. Революционеры, напр., в идее имеют справедливую цель, а между тем средства их: заговоры, убийства, насилия – это зло. Также и казни всегда зло, и война.

О добре

Добром я называю одно, благом – другое. Добро есть в сущности добрые дела, т. е. поступки, совершенные не под влиянием рассудка или расчета, а с инстинктивным желанием помочь. Добро может рассматриваться только в поступках. Благо же может быть совершено и сознательно, или вытекать из инстинктивных действий, но оно сознательно должно иметь целью не одного человека, а целое общество или же идеал человека, что будет все равно. Благо всегда делается из принципа, с целью, даже с расчетом.

Напр. добро есть спасение от смерти приговоренного к казни преступника, разбойника или грабителя, но оно не благо, а зло для общества. А благо есть в жестоком поступке Петра Великого, который для пользы родины убил своего сына.

О секретах

Секретов не должно быть. Должно говорить все прямо и секретов не иметь для того, чтобы все действия были прямы и люди были все друзья. Это идеал.

Секретов три рода: 1) грехи свои, которые, конечно, рано или поздно раскроются, 2) чужие секреты, которые следует хранить, и 3) свои собственные чувства и мысли, которые должно говорить, потому что, если их хранить, то это будет бесследно и бесполезно – для общества.

Заповедь человеку

Правда, труд и прощение.

О праве на пенсии

Каждый работник по всякой отрасли труда имеет безусловное право на пенсию, потому что, работая, потратил силы и здоровье: человек не машина и затрачивает силы. Поэтому, хотя он за свой труд и получал плату, но имеет право и в старости требовать вознаграждения от общества или частных лиц, как пенсии, что только справедливо.

VI. О женщине

О женщине и о женском вопросе

Если мужчину по шерстке не погладить, ему это полезно, а женщину нельзя, ничего тогда не выйдет из нее, потому что в нравственном уровне женщина пасует, и неизвестно, от природы, или от воспитания.

Женщины равной по делу мужчине теперь в сущности нет. В идеале нет. Есть и для женщин академии, гимназии, курсы, но пока женщина ниже мужчины и в умственном уровне.

А со стороны любви между мужчиной и женщиной – женщина уже король. Зато в несчастной любви женщина тоже пасует, мужчина нет.

Мужчина в сущности всегда подпадает под влияние женщины, которую любит, а ее не переделаешь.

Сначала она как будто поддается, а потом она уже по-своему состроит его.

Женщина такова, что когда ее по шерстке гладят, она все – плюс, плюс, плюс, а потом, чуть против шерсти начнешь, она сейчас О! А!.. а потом – минус, минус, минус!!! (Тут Дмитрий Иванович переменил тон, и сказал протяжно и тихо). – Но конечно, это вопрос, от природы ли женщина такова, или временно.

В женском вопросе больше всего заинтересован мужчина, потому что, трудясь, женщина потеряет ореол или корону слабости и власть. И мужчина, и женщина должны сознавать это и решить, следует ли женщине сделаться подругой мужа и трудиться самой, или быть самкой только, зато с ореолом слабости.

Мужчина интеллигент ⅔ суток посвящает отдыху, и только ⅓ делу. Отдых составляют искусство, чаепитие и проч. Женщина в настоящее время при научных занятиях делается не человечком, не умет распорядиться собой, не интересуется ничем остальным, посвящает все время занятиям, мужчина же всегда имеет больше возможности удовлетворять другим потребностям, переменить работу и т. д. и остается человеком. Напр., вот химик Волкова была научный талант, а ничего не вышло, превратилась в аскета, заболела психически, но натура была талантливая. Л – ва вот тоже аскет, ничего большого не выйдет. Из Софьи Ковалевской[3] тоже толку не будет в жизненном смысле, жизнь себе сгубила и мужу тоже.

В Америке вот, говорят, женщины стремятся к равноправию, но это ни к чему хорошему тоже не приведет! Поэтому, как вывод, моя мысль такова, для будущего говорю, как общий закон:

Женщина должна заниматься искусством, как и исторически всегда занималась. Актеры и актрисы равны поэтому по силе таланта. Тут женщина не потеряет человеческого, потому что искусство общечеловечно, всем доступно, а наука узка, специальна; прежде же всего женщине надо развивать в себе общечеловеческое.

Если есть талант, то он одинаков во всем, пригоден ко всему. Призвания нет, это вздор. Есть склонности, влечения, благодаря обстоятельствам. Талантливый человек при терпении и воле во всех отраслях выделится, из человека тупого ничего не выйдет. Вот теперь мода на научные занятия, на химию напр. проходит у нас в России, занимаются политикой, искусством.

Впоследствии должно быть так. Мужчина, который рожден для интеллигентного труда, будет ⅓ суток заниматься делом политико-публицистическим, женщина возьмет искусства. Между занятиями искусствами и наукой существует большая связь. Боле связи между искусствами и естественно-математическими науками, чем между последними и филологическими, но не от силы творческой, а почему? Вероятно, по фантазии, одинаково природа влечет к себе.

Дай бог этому стремлению женщины к искусствам развиться. Теперь нет женских талантов, потому что женщины учатся еще больше для забавы, нет серьезной школы.

Если женщина займет со временем все места и права, мужчин, то не будет гармонии, потому что по самой различности природы мужской и женской занятия их не могут быть одинаковы. Но дело каждому необходимо. Люди родятся для дела. Противны мужчины шалопаи, противны также и женщины шалопаи. Вместо таскания по гостиным дворам, лучше заняться семейным делом, т. е. искусством, дающим удовольствие людям. По самой природе мужчины, занимающиеся искусством, подходят к женщинам; Рафаэль напр. был женоподобен.

Известно всякому, что человеку для жизни необходимо 1) ремесло, 2) интерес к делу какому-нибудь, и тогда он человек.

Мужчину в этом воспитывать не надо, сам природно и исторически идет по этому пути, а женщину необходимо начать так воспитывать и направлять на искусство. Напр. на острове Яве женщин учат искусствам, и успешно.

Исключения понятно будут и в ту, и в другую сторону, но в общем вместе с различием полов, несмотря на отклонения, будет стройное различие занятий, боле свойственных каждому полу. У всякой женщины спрашивают теперь, играет ли она на рояле. Впоследствии будут факультеты мужские: юрист, математик, и женские: живописец, музыкант.

Истинно серьезные люди видят в женском вопросе не стремление к равноправию, а желание не шалопайничать, работать. В этом все и хорошее в женском вопросе.

О простоте и кокетстве

Человек – это скотина, и потому руссовское стремление к природе фальшь. Человек потому сделался человеком, что родился голый и мягкий, без копыт, и рогов. Ему надо было достать себе, и рога, и копыта, и шерсть. Он должен был думать, и явился у него и ум, и разум. Некоторые говорят: чем человек натуральнее, тем лучше. (Тут Дмитрий Иванович делает смешную мину, передразнивая «некоторых».) Натурально, значит похоже на внешнюю природу. Натуральное же в человеке всегда бывает выработано, может быть бессознательно. Простота в человеке не природна, а выработана, и является, так сказать, индивидуальная простота. Это происходит бессознательно. В одной части мозга идет работа сознательная, в другой бессознательная. Все и бессознательное, и сознательное должно быть целесообразно.

Так даже кокетство может быть сознательное и бессознательное – целесообразное. Кокетство напр. Наташи Ростовой бессознательное и целесообразное, а Ирины в «Дыме» кокетство искусственное.

Дамские убеждения

Женщины многие убеждены, что все на свете должно делаться только для них, для их радости, счастья, спокойствия. Конечно, женщины-барыни, женщины-дамы так думают. Они думают, что все мужчины не по них, что они имеют право выбирать мужей и ничего не делать самим. «Пусть, подлец, кормит, одевает, обувает»… Детей сдаст нянькам и боннам, и ладно, а сама в гостиный двор, в театр.

Нет, надо женщинам разобраться в себе, выбрать себе труд тоже.

О женской красоте

Красота портит женщину. Красивая женщина или девушка рано теряет чистоту из-за того, что видит на себе нечистые взоры мужчин и начинает понимать мужское вожделение, начинает кокетничать, терять стыдливость и невинность ребенка. И в этом виноват мужчина, который сам испорчен с малолетства. Отношение мужчины к красивой женщине, конечно, не эстетика, это нечто грубое, тут действует физическое чувство. Некрасивая и красивая женщина это все равно, что просто бы жареное мясо, или же приправленное тонкими соусами жаркое.

VII. О вопросах из психологии человека

Об успехе и не успехе и о талантливых людях

Внутреннее сознание успеха никого никогда не испортит, а напротив. Внешний же успех может испортить только ненастоящий талант. Неуспех же всегда полезен, потому что возвышает внутренний Мир человека, заставляет его уходить в себя, сочувственно относиться к другим, и хотя он и мучителен, но идет на пользу, возвышает, будит.

Об исповеди

Исповедь внутренних чувств и мечтаний, хотя бы посторонние и не поняли их, всегда облегчит, потому что человеку будет легче, когда он выскажется. Он сделается спокойным и следовательно способнее для работы и полезнее для общества.

О писателях

Есть писатели, жертвующие правдой для истины, и есть соединяющее в своих писаниях правду и истину. Великий писатель всегда соединяет. Первый писатель субъективный или личный, второй – объективный или безличный, и следовательно реальный.

О страстности

Страстность – порочное начало, и потому именно, что страстный человек слишком, излишне горячо ко всему относится. В том его и порок. Напр. Анна Каренина любила Вронского страстно и этим и для себя, и для него худо сделала. Ему жизнь разбила и себе. Любила и мучила его, морфином себя отравляла и дошла до гибели под поездом.

Надо отличать страстность от глубины чувства. Русский солдат не страстен, французский да. Русский просто идет, просто умирает, но с глубоким чувством любви к стране. Корделия не страстная, а глубокая, и была способна на какие подвиги любви к отцу! Была бы страстная, портила бы дело излишним пылом. Вот простые сравнения, а ясно доказывают, что такое страстность, и что такое глубина чувства, и то, что от страстности надо излечиваться. При порывах страстности воля уже не действует. И собственно говоря, подавление страстности легко, она глубоко в душе не бывает. Это чувство ходульное.

У нас часто смешивают понятия пылкости, страстности и глубины чувства и часто идеализируют страстность.

Христос не был страстен, а глубок. Иначе Он возбудил бы народ, народные страсти и не сделал бы того, что сделал.

О сложившихся и не сложившихся людях

Бывают такие моменты в жизни, в которые, надо решать «быть или не быть». Надо выбирать не только между хорошим, но и между только худым, и выбирать надо не одну только карьеру, не путь жизни, – это-то пустяки.

Решать такие вопросы жизни приходится и сложившемуся и не сложившемуся человеку. Сложившейся человек это тот, который уже был на войне жизни и потому делается осторожен и в мнениях, и в поступках, во всем. Иногда он одерживает победу, а борьба и победа привлекают и манят. Не сложившийся человек живет в мире со всем и может так прожить всю жизнь. У не сложившегося только слагаемые, а не вся сумма, не весь итог. Есть такие люди, которые только отчасти складываются.

Сложившийся человек знает, кто он, куда идет, что будет делать. Он определился. Сложившийся уже готов для дела, а не сложившийся еще ученик, может быть на всю жизнь. Вот в чем вся суть.

О любви идеальной и физической

Разница между идеальной и только физической любовью, хотя и она приходит к тому же, в том, что при идеальной любви чувство связано, человек видит и любит и душу того, кого любит, боится оскорбить малейшим неосторожным словом, движением и приносит все жертвы. В физической же любви важно и нужно только тело, хотя и для него делают глупости.

Вторая женитьба Дмитрия Ивановича

В 1875 году я одновременно поступила и в Академию художеств (еще не преобразованную в Высшее училище) в Головной класс, и в Рисовальную школу Общества поощрения. В Рисовальной школе, я познакомилась и быстро сошлась с молодой, семнадцатилетней донской казачкой Анной Ивановной Поповой, будущей второй женой Дмитрия Ивановича. Этой же зимой она училась еще музыке в Консерватории. Я была на три года старше ее, но ее даровитость, пытливость, любовь к искусству как-то очень скоро сблизили нас и мы подружились. Про нее, что очень редко, можно сказать одним словом: – она была очаровательна.

Это была высокая, стройная и статная девушка с грациозной походкой, густыми золотистыми косами, которые она носила скромно подвязанными черными лентами у затылка, но они украшали ее красивую голову. Всего же более украшали ее больше светлые глаза с недетским серьезным выражением на детски – округленном лице с нежным румянцем и густыми красивыми бровями. Голос у нее был тоже нежный и приятный.

Мы часто встречались с ней в Кушелевской галерее, где с большим интересом рассматривали и изучали картины: Репина, Полнова, Гуна, Брюллова, Поля Делароша: Кромвель у гроба Карла I, и разговорам нашим об искусстве не было конца. Мы стали бывать друг у друга. Анна Ивановна понравилась моей матери. На следующий 1876 год и Анна Ивановна поступила в Академию художеств и быстро догнала и перегнала меня. Рисовала она сильно, что технически называлось у нас по мужски. Жить с осени она, сговорившись с моей матерью, стала у нас. На ее долю мать моя взяла квартиру с лишней комнатой для нее. Платила Анна Ивановна за стол и комнату моей матери в те благодатные времена 25 рублей в месяц. Консерваторию она оставила, играла только дома, и исключительно занялась рисованием и живописью.

Эту зиму мы провели в серьезных занятиях. Утро проводили на лекциях в Академии: по анатомии, архитектуре, истории искусства; возвращались домой, обедали и шли опять в Академию, где от 5 до 7 ч. рисовали с гипса. Вечерами иногда мы ходили в театр, слушали Патти и Нильсон из райка в Большом театре, ходили на концерты, литературные вечера. Никогда не забуду, как мы попали на тот литературный вечер в пользу Литературного фонда, где читали Тургенев, Достоевский, Салтыков, Полонский и Плещеев. Дешевых билетов уже не было, но нам очень хотелось попасть; мы стояли на лестнице и медлили уходить. Вдруг, видим, бежит распорядитель Дм. Вас. Григорович, веселый, оживленный, которого мы знали по портретам и имени. Мы протянули каждая по рублевой бумажке и умоляли пустить нас постоять где-нибудь. – Дмитрий Васильевич! Нам так хочется послушать Тургенева… Достоевскаго… Пустите нас. Возьмите деньги.

Он, улыбаясь, взял деньги и провел нас прямо в ту залу, где собирались уже Тургенев, Достоевский, Щедрин и другие писатели. Мы с большим интересом благоговейно рассматривали их, и потом вблизи с эстрады их слушали.

Историю искусства в Академии художеств читал нам тогда Адр. Викт. Прахов. Он читал так талантливо и интересно, что мы увлеклись искусством древних Египтян, и храмы в Филе, Луксоре и богиня Гатор – все стали нам близки и дороги. У проф. Прахова бывали jour fix’ы[4], он приглашал иногда на них некоторых учеников и учениц; пригласил и меня с А.И. Поповой. Молодая жена А.В. Прахова очень мило и радушно относилась к нам. Тут мы в первый раз видели вблизи уже известных художников: И.И. Шишкина, Полнова, Максимова и слушали прекрасную игру на рояле ученика Листа, Михаила Иванова. Мы присутствовали на беседах о живописи, о музыке, о литературе, и горизонты наши расширялись, и взгляды на искусство делались глубже и шире.

Иногда у моих родных бывали танцевальные и костюмированные вечера, на которых мы веселились и танцевали. Помню, на одном из вечеров Анна Ивановна была очень красива в голубом костюме русской боярышни, в повязке с поднизью. Она танцевала русскую так хорошо и пластично, что очаровала всех присутствующих. Раз мы разыгрывали экспромтом Фауста в сценах, и Анна Ивановна была прелестной Маргаритой.

Пишу все это для того, чтобы показать, как жила Анна Ивановна Попова до встречи с Дмитрием Ивановичем. Родом она была с Кавказа, росла на Дону, воспитывалась в третьей Московской женской гимназии.

Весной 1877 года Дмитрий Иванович по обыкновенно отправил семью свою, кроме сына, который учился в приготовительном пансионе к Морскому корпусу, в именье свое в Боблово, а мать мою с детьми пригласил, как всегда, оставить квартиру и для экономии переехать к нему в университет. Анна Ивановна не имела ничего против этого переезда и радовалась, что мы будем ближе к Академии художеств. Все мы, моя мать, ее внучка – гимназистка, брат, студент университета, и я с Анной Ивановной разместились очень удобно в огромной квартире Дмитрия Ивановича. Я и Анна Ивановна поселились вместе в большой гостиной, выходящей окнами на парадный подъезд университета. Кровать Анны Ивановны отгородили ширмами, а для меня поставили большой диван.

И вот очаровательная, белокурая девятнадцатилетняя девушка поселилась в доме ученаго и сразу сделала на него неотразимое впечатление и своей красотой, и юностью, и своими наивными и пытливыми вопросами, и выразительной, красивой игрой на рояле; он все просил ее играть Бетховена, котораго любил и понимал.

К нам часто приходила товарка наша по Академии Ольга Антоновна Лагода, пейзажистка, красивая брюнетка итальянского типа. Она вышла потом замуж за художника Шишкина и умерла безвременно через год после свадьбы.

Дмитрий Иванович стал часто приходить в нашу комнату. Он слушал музыку, играл с Анной Ивановной в шахматы и беседовал с нами всегда о чем-нибудь новом и интересном.

Мы скоро разобрали все три, что Дмитрий Иванович увлекся Анной Ивановной, но не придавали этому особенно большого значения. А увлечение это оказалось так серьезно, что не могло не произвести важной перемены в жизни Дмитрия Ивановича.

В дом ученого, жившего давно только наукой, в этих комнатах со сводами, среди книг, реторт, колб и ученых исследований – появилось вдруг юное талантливое, красивое существо, которое невольно и незаметно для него разбудило в нем что-то новое, неиспытанное. Много лет прожил он, весь отдавшись науке, и вдруг увидел этот светлый луч в сумерках своей личной жизни. Понятно и естественно, что он полюбил Анну Ивановну со всею страстностью своей горячей натуры.

И любовь его вскоре нашла отклик в сердце молодой казачки. Между родными и знакомыми их стали называть: Фауст и Маргарита. Дмитрий Иванович и походил даже на Фауста до превращения его в юношу, в особенности на Фауста Шеффера с чашей, в его кабинет-лаборатории с химическими приборами, в его 43 года, с длинными волосами и бородой, темной курткой и горящими, сверкающими глазами. А она юная и белокурая очень походила на Маргариту. Но только он поступил не так, как Фауст. Он принес и отдал за свою любовь всего себя и пережил, перестрадал и боролся много.

Наступило лето. Анна Ивановна ухала к своим родителям в Урюпинскую станицу, Дмитрий Иванович к себе в Боблово. Но во время разлуки чувство его не уменьшилось, а окрепло и выросло. Осенью он стал бывать иногда у Анны Ивановны и кроме того, желая чаще видеть ее, устроил у себя в квартире по пятницам вечера для молодежи, о чем я писала выше, и на них приглашал нас, трех подруг: Анну Ивановну, О.А. Лагоду и меня, моих братьев студентов и их товарищей. Дмитрий Иванович всегда бывал очень оживлен и интересен на этих вечерах.

А между тем чувство его все росло, как ни боролся он с собою, как ни хотел любовь свою обратить только в дружбу к юной Анне Ивановне. С каждым днем и с каждым часом он любил ее все сильнее и бороться с любовью делалось ему все труднее и труднее.

Он не мог и не хотел скрывать от нее своего чувства и прямо говорил ей о нем.

Но в то же время он сильно и глубоко страдал, борясь с собой, с своим чувством, которого не в силах был победить. Он знал, что он человек несвободный, знал молодость Анны Ивановны, разницу лет, положения, жизни. Когда-нибудь, если будут напечатаны письма его к его будущей жене, все увидят, как боролся, мучился и страдал этот сильно чувствовавший человек. Все увидят, что это была не минутная прихоть, не страсть, а то редкое глубокое чувство, которое становится вопросом жизни.

Не буду больше писать об этом, скажу только, что Дмитрий Иванович считал дурным скрывать от отца Анны Ивановны про свою любовь к его дочери. Отец ее приехал и просил его порвать все, и Дмитрий Иванович перестал видеть Анну Ивановну, а на следующую осень уехал на всю зиму в Биариц и Париж. Там он старался забыть и побороть свое чувство в работе и в развлечениях. Добрые друзья его, жившие там, развлекали его всякими способами, но чувство его все было неизменно.

Так длилось около четырех лет. Анна Ивановна, измученная нравственно, любившая сама Дмитрия Ивановича, чтобы положить конец всему, решила уехать заграницу и там продолжать свои занятия живописью. Это было в конце 1880‑го года, а в начале 1881‑го жена Дмитрия Ивановича дала ему свое согласие на развод.

И Дмитрий Иванович, начав дело о разводе, уехал в Рим, где в это время жила Анна Ивановна.

После свадьбы Дмитрий Иванович поселился с женой в университетской квартире, где у него родились его младшие дети: дочь Любовь, сын Иван и последние близнецы Мария и Василий, в честь матери и дяди его Корнильева. Крестными матерями близнецов были две сестры Дмитрия Ивановича: моя мать Екат. Ив. Капустина и Map. Ив. Попова.

Дмитрий Иванович повел свою прежнюю труженическую жизнь ученого и профессора, а Анна Ивановна сама кормила детей и в свободное время занималась живописью.

Для развлечения своей молодой жены Дмитрий Иванович устроил у себя среды. На них собирались ученые, художники, а из дам хозяйка дома, художницы – Михальцева и Иванова – и я. Вечера эти были очень интересны и оригинальны. Из ученых на них часто бывали: Анд. Ник. Бекетов, Н.А. Меншуткин, Вагнер, Петрушевский, Войков, Фаминцын, Советов, Краевич. Из художников бывали почти все Передвижники, и между ними выделялись остроумием, живостью и горячностью в спорах Ярошенко, Крамской, Куинджи, Мясоедов, Шишкин. Боле молодые или мене блестящие начитанностью или талантами, как Савицкий, Максимов, Волков, бар. Мих. Петр. Клодт, боле слушали и помалкивали, как и мы, дамы.

Говорили обо всем. Немного перефразируя слова поэта А. Толстого, можно сказать, что у них была:

Ничем беседа не стеснима.

Они свободно говорят

О ненавистном иге Рима[5],

О том, как царствует разврат,

О выставке картин их новых,

Торговле, мире и войне…

Инициатором и душой этих бесед был Дмитрий Иванович. Глаза его блестели, речь лилась свободно и горячо, громко звучал его ясный, низкий голос и часто раздавался веселый, непринужденный смех. Часть этих разговоров у меня тогда же была записана и вошла в мнения и мысли Дмитрия Ивановича.

Иногда ему приходила идея мирить на разговорах об искусстве непримиримых тогда профессоров старой Академии художеств, Чистякова, бар. Мих. Конст. Клодта и Орловского, тоже бывавших у него, – с Передвижниками, ярыми представителями правды и реальности в искусстве. Споры эти были горячи, язвительны и часто забавны. И сведя врагов из разных лагерей, Дмитрий Иванович и забавлялся, и пытливо искал, не родятся-ли проблески истины из фейерверка жгучих реплик, горячих убеждений и едких слов.

Воспоминания последних 25 лет (1882–1907)

Здесь я не буду говорить о том, как из года в год шла трудовая жизнь Дмитрия Ивановича. Я намечу только главные эпизоды из его жизни, богатой не внешними событиями, а его разносторонней научной деятельностью.

Полет на воздушном шаре. 1887 г

В 1887 г. во время полного солнечного затмения, которое должно было быть хорошо видно из Клина, Московской губ., за 17 верст откуда было имение Боблово Дмитрия Ивановича, он, как многим известно, захотел подняться на воздушном шаре для наблюдения над солнечной короной. Он сам описал этот свой полет, рассказ о нем был им помещен в Северном Вестнике и потом издан отдельно. Я же хочу коснуться некоторых боле легких подробностей, касающихся полета.

Дмитрию Ивановичу было уже 53 года, но он был еще очень бодр, жив и энергичен. Его младшие дети близнецы были еще грудные тогда, и девочку кормила Анна Ивановна сама. Старшей дочери их в это время было 5 лет, сыну 3 года.

Накануне дня затмения, 6 августа, Дмитрий Иванович с своим старшим сыном Владимиром Дмитричем, тогда мичманом флота, поехал в Клин и остановился у тогдашнего городского головы Воронова. Жене же и всем нам он не велел ездить смотреть на полет, чтобы ему не волноваться: но жена и мы, родные его, жившие тогда в Боблове, решили его не послушать и поехали все в четырех тарантасах с ночи, потому что затмение должно было начаться, в 5 ч. утра. Дома остались только дети, прислуга и старушки: мать моя и мать Анны Ивановны.

Едва начало рассветать, когда мы выехали в осеннюю, уже холодную ночь. Когда же мы подъехали к пустырю в город, среди которого колыхался громадный желтоватый, наполовину наполненный газом шар, было уже совсем светло.

Огромная площадь глухого городка была сплошь полна народом: горожанами, дачниками, крестьянами и зрителями, приехавшими из Петербурга и Москвы в экстренных поездах смотреть затмение и полет. Мы стояли в большой толпе, и Дмитрий Иванович нас не видел. Около него был его сын, воздухоплаватель Кованько, тогда молодой офицер, и художник Репин.

Было около 5 ч. утра, но солнце скрывалось за тучами, было сыро, холодно и как-то жутко. Дмитрий Иванович был весел и спокоен. Шар надувался все больше и больше и походил на большую гору, веревки напрягались.

В толпе около меня стояло несколько мужиков. Вдруг слышу, как один из привезших нас Бобловских мужиков, Степан, которого Дмитрий Иванович любил за обстоятельность и добродушие, говорит со свойственной ему шутливостью:

– А я ему брат, Митрию Ивановичу-то.

– Ну, что врешь?

– Ей-богу, правда. Вот пойдет мимо, сейчас меня братом назовет.

Дмитрий Иванович в своем темном драповом пальто и круглой шляпе, из-под которой развивались его волнистые волосы, проходил как раз мимо Степана и заметил его.

– Ну, что, брат Степан? И ты смотреть, как полечу, – сказал он.

– Надо поглядеть, Митрий Иваныч. Дай вам бог… Час добрый!..

– Вот видите, рази не брат? – торжествующе сказал Степан, когда Дмитрий Иванович прошел. Кругом засмеялись.

Шар был готов. На небе стало зловеще темнеть. Толпа стояла молча. Кованько отдал последние приказания мужикам с топорами, когда рубить канаты, и влез в корзинку, Дмитрий Иванович последовал за ним. Но шар не поднимался.

Дмитрий Иванович что-то сказал Кованько. Кованько молча выпрыгнул из корзины, мы думали еще за каким-нибудь распоряжением, но канаты обрубили, и шар плавно стал подниматься в воздух. Дмитрий Иванович, стоя у борта корзины, улыбаясь и кланяясь, махал шляпой.

Шар стал быстро уменьшаться, Дмитрий Ивановича уже не видно. Вот шар уже маленькая точка, вот уже исчез в облаках. И в эту минуту настала зловещая коричневая, мутная тьма. На большой площади было тихо, слышен был только чей то испуганный вскрик и потом плач. С женой Дмитрия Ивановича сделалось дурно, она испугалась, что он, не умея обращаться с шаром, поднялся один.

Успокоившись немного, она поспешила уехать домой, к детям. А я и друг Дмитрия Ивановича, физик Краевич, остались у городского головы ждать известия.

В 5 ч. вечера только была получена телеграмма с какой-то станции Николаевской жел. дор. «Шар видели, Менделеева нет». Когда получилось это страшное для нас известие и К.Д. Краевич прочел его, он вдруг зашатался и упал в обморок, так любил он друга, своей юности: они вместе учились в Педагогическом институте. В 7 ч. веч. получилась наконец телеграмма от самого Дмитрия Ивановича: «Спустился благополучно в 9 ч. утра в Калязинском уезде Ярославской губ.».

Я сейчас же поехала в Боблово успокоить жену Дмитрия Ивановича. Там опять пришлось пережить тяжелые минуты. Анне Ивановне тоже сделалось дурно уже от радости, что жив и благополучен ее муж и отец ее маленьких детей.

Старший сын Дмитрия Ивановича поехал встречать отца в Москву и на другой день к вечеру привез его. Звон колокольца и бубенчиков тройки мы услышали издалека и выбежали на крыльцо встречать. Потрясенные нервы Анны Ивановны опять не выдержали, когда Владимир Дмитриевич первый вбежал на крыльцо и сказал: «Вот, привез вам воздухоплавателя». Анне Ивановне опять сделалось дурно. Двоюродные братья унесли ее поскорее в маленькую столовую, и там я с трудом привела ее в себя.

Дмитрий Иванович вошел в переднюю, и был слышен его взволнованный голос:

– Где Анна Ивановна? Где, она?..

В Клину местные жители сделали Дмитрию Ивановичу овацию на станции и по улицам, когда ехал, и хотели было выпрячь лошадей и везти его городом на себе, но он не позволил.

По соседним деревням потом бабы любили рассказывать, как «Митрий Иванович на пузыре летал и эту самую небу проломил, за это вот его химиком и сделали».

Болезнь маленького сына. 1889 г

Зимой 1888 года младший сын Дмитрия Ивановича, двухлетний Вася, серьезно заболел гнойным плевритом.

Ему была сделана операция, но ребенок все плохо поправлялся.

Весною 1889 года семья переехала в свое именье Боблово, и дети остались на моем попечении, а Дмитрий Иванович Менделеев с женой поехали в Англию, где должна была происходить церемония посвящения его в доктора Кембриджского университета, и затем он имел намерение прочесть две публичных лекции в Лондоне.

Без них маленькому Васе сделалось вдруг хуже. Призванный земский врач Орлов нашел, что гнойный плеврит повторился, на левом легком образовался абсцесс и ребенку грозит пиемия, гнойное заражение крови. Доктор немедленно телеграфировал Дмитрию Ивановичу о необходимости операции, получил его согласие и, пригласив двух ассистентов, в дезинфицированном кабинете Дмитрия Ивановича в новом его доме, очень удачно произвел операцию.

Дмитрий Иванович с женой, получив это тяжелое известие, оставил чтение лекций и поспешил вернуться к своему смертельно больному сыну.

В ночь после операции родители вернулись домой. Узнав от меня о том, что все благополучно, Дмитрий Иванович на цыпочках вошел в кабинет, освещенный заставленной лампой, и со слезами на глазах издали, чтобы не потревожить ребенка, стал крестить его. Видя, что мальчик не спит, он подошел ближе и повторил несколько раз:

– Папа приехал… Папочка твой приехал…

Было столько любви, нежности и печали в голосе Дмитрия Ивановича, что я никогда этого не забуду.

Вася остался жив и стал медленно, но правильно поправляться. Только в июле начал он опять учиться ходить.

В этом же году осенью была свадьба старшей дочери Дмитрия Ивановича Ольги Дмитриевны, вышедшей замуж за моряка А.В. Трирогова, а вся семья его и я с ними оставались для поправлявшегося Васи в деревне до конца октября.

Дмитрий Иванович так любил своих детей, что всякую небольшую услугу или заботу о них ставил очень высоко, он все не знал, чем отблагодарить меня за то, что я ходила за больным его ребенком, и на следующий год сумел широко это сделать. Он дал средства на поездку моей заболевшей племянницы со мной в Крым, в Гурзуф, на всю зиму, где она и поправилась.

У меня хранится экземпляр его «Основ Химии» в золотообрезном переплете с его надписью, который он подарил мне на память в этом же году.

Выход Дмитрия Ивановича из университета. 1890 г

В 1890 году Дмитрий Иванович перестал навсегда читать лекции в Университете. Случилось это таким образом.

В Университете начались студенческие волнения. Дм. Ив., желая успокоить студентов, согласился взять от них петицию для передачи Министру, графу И.Д. Делянову. Не застав его дома, оставил петицию, а на следующий день получил выговор. Не считая возможным оставаться после этого профессором Университета, он подал в отставку и, несмотря на настойчивые просьбы Факультета и Совета, своего решения не изменил. Оставив Университет, он переехал на частную квартиру в Кадетскую линию.

В это же время Дмитрий Иванович задумал издавать свою газету и подал куда следует прошение, но и тут он почему-то казался тогда опасным и получил отказ. Я думаю, газета его была бы очень интересна, оригинальна и правдива, и наверное он подобрал бы талантливых сотрудников.

Вскоре Дмитрий Иванович занялся по приглашению морского ведомства работами над бездымным порохом, который и был им изобретен.

Палата мер и весов. 1893–1907 гг

В 1893 г. Дмитрий Иванович получил место управляющего Палатой мер и весов, которое и занимал до своей кончины. Он построил при Палате по своим планам два дома для помещения служащих. Себе квартиру он выбрал в 3‑м этаже, чтобы не ходили над его головой, что его раздражало всегда при занятиях. Для себя он устроил сравнительно скромное помещение с небольшими комнатами для семьи. Только кабинет был большой, так как необходимо было много места для книг. Он очень заботился о том, чтобы всем мелким служащим, мастерам и сторожам были удобные квартирки, особенно семейным.

В этой своей квартире Дмитрий Иванович и жил последние годы своей жизни. Он покидал ее месяца на два летом, когда ездил по делам заграницу и в деревню, и зимою на месяц или полтора, когда уезжал для поправления здоровья в любимый им Канн.

Здесь в Палате он продолжал и свои научные работы, и издавал «Заветные мысли», и книгу: «К познанию России».

Смерть сына. 1899 г

В декабрь 1899‑го от воспаления легких скончался старший сын Дмитрия Ивановича, Владимир Дмитриевич 34 л. Смерть его была неожиданна: он хворал всего несколько дней осложнившейся инфлюэнцей и умер, вспоминая в бреду отца и Россию, которую очень любил. Смерть старшего горячо любимого сына сильно потрясла Дмитрия Ивановича. Вскоре умер и маленький внук его Дмитрий. Когда еще сын его был ребенком и он хотел сказать, что ценит что-нибудь, он говорил:

– Как Володю люблю.

После смерти сына он сказал один раз:

– Володя меня ни разу ничем не обидел.

Дмитрий Иванович похоронен рядом со своим сыном. Он купил для себя это место вскоре после его смерти, оно находится близ могилы его матери Марьи Дмитриевны Менделеевой.

Катаракта. 1903 г

Глаза Дмитрия Ивановича с годами стали постепенно слабеть, он начал плохо видеть и при чтении часто прибегал к большой лупе, кроме обыкновенных очков. Но так как глаза видели все хуже, то Дмитрию Ивановичу пришлось обратиться к специалистам. За границей ему сказали, что у него может быть темная вода, но в Петербурге покойный теперь профессор Костенич нашел, что это только катаракта, и что надо сделать операцию, и тогда Дмитрий Иванович с помощью очков будет опять хорошо видеть.

В 1902 г. зимой и в 1903 г. летом Дмитрий Иванович работал с секретарем.

Когда он уезжал из деревни летом 1903 г., он сказал соседям мужикам, провожавшим его:

– Ну, братцы, жив-то на будущий год еще буду, а уж видеть, может быть, и шабаш.

В это же лето в августе была свадьба второй его дочери Любови Дмитриевны, которая выходила замуж за поэта А.А. Блока, внука А.Н. Бекетова. Свадьба была скромная, семейная. Дмитрий Иванович во фраке, лентах и звездах со своими длинными седыми волосами и бородой имел то размягченное и нежное выражение лица, которое так шло к нему и выдавало наружу в таких исключительных случаях всю любовь его к детям.

Одно только грустно было на этой свадьбе, что он уже плохо видел и все искал то жену, то юную дочь свою, больше всех детей похожую на него чертами лица и синими глазами.

На свадьбе был и доктор Орлов, когда-то спасший его младшего сына.

Дмитрий Иванович терпеливо переносил свою временную потерю зрения, он был покоен и бодр. Он диктовал секретарю свои «Заветные мысли», слушал чтение вслух и клеил коробки.

Зимой 1903 г. профессор Костенич сделал Дмитрию Ивановичу в два приема блестящую операцию глаз на дому. И вскоре Дмитрий Иванович начал с помощью очков опять работать с прежней энергией и увлечением.

Юбилей. 1904 г

27 января 1904 г. Дмитрию Ивановичу исполнилось 70 лет и 50 лет его научной деятельности.

В этот день к нему одна за другой прибывали многочисленные депутации с адресами поздравить его с днем пятидесятилетия его трудовой жизни на ниве науки. Депутации были от университетов, от Академии наук, от ученых обществ, от Технологического, Горного и других институтов, от сослуживцев и сослуживиц по Палате мер и весов. Все было торжественно и трогательно, но юбиляр был расстроен и мрачен. В эту ночь началась наша гибельная война с Японией и часть флота нашего уже сильно пострадала. Сначала думали, что все суда наши погибли, и Дмитрий Иванович говорил все время только о войне, и плакал.

– А если англичане вступятся и в Кронштадт придут, и я пойду воевать, – говорил он.

Он получил в этот день более ста приветственных писем и телеграмм из всех частей света, кажется, и вскоре после юбилея начал отвечать на все приветствия, частью через секретаря, частью сам.

Он сказал как-то при мне, вскоре после юбилея:

– Не могу я напечатать в газетах, что не имею возможности поблагодарить лично, потому что я имел эту возможность.

При мне же ему принесли сразу 80 марок для ответов.

Кончина Дмитрия Ивановича. 1907 г

В половине декабря 1906 г. я получила письмо от Дмитрия Ивановича по делу и заплакала над ним, потому что оно было написано дрожащей рукой, и это меня испугало.

В последний раз я видела его 30 декабря в день рожденья его младших детей. После возвращения его из Канна я нашла его окрепшим и пополневшим с виду и обрадовалась, потому что до отъезда заграницу в эту осень он был очень худ и бледен.

За обедом Дмитрий Иванович был спокоен, говорил о предполагавшейся экспедиции Вельмана на воздушном шаре к северному полюсу. Он всегда интересовался этими экспедициями и сам одно время хотел отправиться к полюсу. Но меня немного обеспокоило то, что он сидел больше молча, не слушал наших разговоров и смотрел каким-то безучастным взглядом.

В первой половине января 1907 г. в Палате мер и весов был новый министр промышленности и торговли Философов; Дмитрий Иванович сам показывал ему все в Палате и, вероятно, немного простудился. Несколько дней он перемогался. Позванный врач Покровский нашел у него сухой плеврит. Дмитрий Иванович чувствовал себя плохо, но все продолжал работать и бродить.

Сестра Дмитрия Ивановича Марья Ивановна Попова, узнав о его болезни, приехала его навестить и нашла его очень бледным и слабым.

«Я вошла к нему, – рассказывала она, – он сидит у себя в кабинете бледный, страшный. Перо в руке.

– Ну, что, Митинька, хвораешь? Лег бы ты, – сказала она.

– Ничего, ничего… Кури, Машенька. – И он протянул ей папиросы.

– Боюсь я курить у тебя, вредно тебе.

– Я и сам покурю… И закурил. А перо в руке…»

Она зашла потом к нему еще раз и опять видит: едва сидит, и перо в руке.

Это перо в руке, точно ружье у солдата, смертельно раненого, но остающегося на своем посту до смены. К вечеру жена его едва уговорила его лечь на диван сначала, а потом в постель, с которой он уже не встал.

Последние слова, написанные им в неоконченной им рукописи «К познанию России» были: «В заключение считаю необходимым, хоть в самых общих чертах высказать»…

Приехавший в понедельник поздно вечером профессор Яновский нашел у Дмитрия Ивановича воспаление легких.

В пятницу, 19 января, в последний день своей жизни Дмитрий Иванович почти все время был в забытьи, дышал очень тяжело и сильно страдал, когда приходил в себя. Но все-таки он просил, чтобы ему читали вслух: ему читали в этот день «Путешествие к северному полюсу» Жюля Верна. Если замолкали, когда он впадал в забытье, то, приходя в себя, он говорил:

– Что же вы не читаете, я слушаю.

В 11 ч. вечера он спросил гребенку, причесался сам и потом велел положить гребенку в столик, на место:

– А то потом не найдешь.

В час ночи он выпил немного молока, но больше пить отказался. Он сказал:

– Больше пить не буду…

Я думаю, он не знал, что он умирает, он не прощался ни с кем, и ничего не говорил о смерти, хотя вообще он не боялся ее и последние годы часто писал и говорил о конце и делал посмертные распоряжения своей жене и детям.

А может быть он и знал, что умрет, но не хотел тревожить и волновать заранее семью, которую любил горячо и нежно.

Скончался он от паралича сердца. Он дышал сначала очень тяжело, а потом все реже и тише, и в 5 ч. утра его не стало:

Старец ведший смежил

Орлиныя очи в покое!..

Когда приехала я, Дмитрий Иванович лежал уже в зале на столе величавый и спокойный с сложенными крестом руками, и застывшее красивое лицо его, казалось, говорило: Теперь я знаю то, что скрыто, от вас, еще живущих…

Во время похорон Дмитрия Ивановича самое сильное впечатление на меня произвела эта несметная толпа народа, провожавшая его к церкви Технологического института и, после отпевания, на Волково кладбище. Двигалась она сплошной темной тучей по зимним улицам города.

Присутствие молодежи с серьезными лицами, с венками в руках и с высоко несенной таблицей периодической системы элементов, – это присутствие молодежи, наиболее чуткой и прямой части населения нашей многострадальной родины – было лучшим венком и украшением на похоронах ученого, трудившегося всю жизнь для своей страны.

Колыхание венков, металлический гроб, который студенты, чередуясь, несли на руках до самой могилы, черные флаги на здании Технологического института, зажженные днем фонари, и всюду народ, юноши, женщины, старики, – все это оставило неизгладимое возвышенное впечатление. Жив еще народ, могуча страна, умеющая чествовать лучших сынов своей родины.

Н. Капустина-Губкина

Из воспоминаний о Д.И. Менделееве его родственника Иннокентия Дмитриевича Кузнецова

Во второй половине октября 1901 года состоялись похороны старшей сестры Д.И. Менделеева – Е.И. Капустиной (род. в 1816 г.). Небольшой кружок родных и знакомых собрался в одной из церквей Волковского кладбища в Петербурге. Это был печальный день поздней осени; серые тучи низко нависли над кладбищем, посыпая его редкими хлопьями мокрого снега; как слезы, капали изредка тяжелые капли воды с ветвей оголенных деревьев…

В начале литургии я вышел из церкви и на мостках недалеко от нее встретил Дмитрия Ивановича в тяжелой меховой шубе, с неизменной папироской в руке. Вскоре после начала вялого разговора, покойный предложил мне пройти на могилу его сына, Владимира Дмитриевича; мы присели у этой могилы, и здесь мне пришлось выслушать обвинительный акт отца, огорченного раннею смертью своего первенца; Дмитрий Иванович, ссылаясь на здоровый организм его Володи, на его прекрасные легкие, считал, что сын его «уморен» врачами, дававшими непозволительные приемы Digitalis… Медленно, слово за словом, лилась речь Дмитрия Ивановича. Вот он замолк. Тишина пустынного кладбища, близкая могила тридцатилетнего человека, элегическая обстановка осени – все это создавало какое-то грустное впечатление. Горе чадолюбивого отца, грусть его об умершей сестре, мысли, быть может, о собственной близкой кончине – как знать, какая причина, но что-то вдруг точно переродило Дмитрия Ивановича. Он встал, выпрямился и бодрым, свежим голосом, который знаком был мне по университетским лекциям начала 80‑х годов, заговорил на тему о будущей жизни. Вот что услышал я из уст великого ученого:

«Недавно, знаете ли, я получил письмо одного американца, лично мне незнакомого. Он писал в нем, что по литературе он давно знает и уважает меня, хотя и не имел возможности встретиться со мною. Те чувства, которые он питает ко мне, позволяют ему обратиться с следующим вопросом, на который он просил совершенно откровенного ответа. У этого американца умер самый близкий его друг, и вот он, потеряв своего товарища, спрашивал меня, как я думаю: может ли он рассчитывать встретиться с своим другом после смерти, там – в загробной жизни. Письмо было так искренне, что я не мог не ответить. И – знаете – что я написал ему? Написал в тот же день, а на следующий дал уже перевести и отправил. Я писал так:

«Воспитанный в духе православия я хорошо знаю, что говорит христианская церковь о загробном существовании. Но Вам я отвечу не так, как меня учили, скажу свое откровенное мнение по этому предмету.

«Все явления, совершающиеся в окружающем нас мире, можно отнести к одной из следующих трех категорий: явления соотношений материи, энергии или силы и – духа. Сколько ни пытались подвести явления последней категории к явлениям хорошо известных нам соотношений материи и силы, это не удавалось; а потому мы должны выделить особо явления духовные.

«Те позитивные науки, в области которых я вращался в течение всей своей сознательной жизни, убеждают меня – твердо и непоколебимо – в том, что ни материя, ни силы не пропадают; они вечны, хотя и подвержены постоянным изменениям. Основываясь на простой аналогии, мы необходимо должны признать, что и явления духа так же вечны.

«Вот мое откровенное мнение по Вашему вопросу – писал я своему неизвестному корреспонденту; судить о том, встретитесь ли Вы с Вашим другом за гробом, я не берусь; предоставляю решение этого вопроса Вашему собственному усмотрению»…

Приблизительно таково было содержание последней, так сказать, лекции, Д.И. Менделеева, которую привелось мне прослушать от него в необычайных, описанных выше, условиях. Она поразила меня своей новизною и глубиною; в ней звучали новые мысли, которых не приходилось нам слышать от покойного профессора с его университетской кафедры. Обстоятельство это заставило меня задать Дмитрию Ивановичу несколько вопросов, смысл ответов на которые сводился к следующему:

Наблюдения над «вечностью» материи и силы показывают, что они не исчезают, а подвергаются бесконечным превращениям и преобразованиям. То же самое, надо думать, применимо и к явлениям духа. Если христианство говорит об индивидуальном бессмертии, то подобное учение, по мнению Дмитрия Ивановича, надо отнести к тому «самообольщению», которое все еще живет в человечестве со времен классической древности и которое воспитывает в нас ненавистный для него «классицизм». По словам Дмитрия Ивановича, представители образованного западноевропейского духовенства ясно сознают, что христианство, наравне со всей вселенной, подвергается эволюции и нельзя допустить, чтобы учение церкви, с развитием человечества, оставалось на одной и той же точке, как того желают мало просвещенные духовные лица. Подтверждение сказанному Дмитрий Иванович вынес из бесед с одним английским епископом на юбилее Кембриджского университета, а также с некоторыми из выдающихся русских священников…

Вскоре мы стояли у гроба почтенной старушки, слушая надгробные песнопения, а в душе моей звучала фраза, не раз повторенная на кладбище Дмитрием Ивановичем: «О если бы кому-нибудь удалось хотя отчасти выяснить связь и соотношение между явлениями материи и духа! Тогда бы мы все поняли и все познали!»

Примечания

1

Сохранена пунктуация оригинала.

2

Вдова Дмитрия Ивановича Менделеева Анна Ивановна Менделеева устроила кабинет Дмитрия Ивановича на новой квартире своей, как он был. Она с строгой точностью сохранила все, как стояло и висело при нем.

3

Слова эти относятся к концу семидесятых годов. С. Ковалевская скончалась в 1891 году.

4

Журфиксы – регулярные встречи, собрания, вечеринки.

5

Латинская наука, которую так ненавидел Дмитрий Иванович.

Content

Вячеслав Софронов
Сибирский ковчег Менделеевых

К читателю

Часть первая Пора надежд, пора свершений…

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Часть вторая Конец прекрасной эпохи…

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Эпилог

Воспоминания о Дмитрии Ивановиче Менделееве племянницы его Надежды Яковлевны Капустиной-Губкиной

Воспоминания детские

Воспоминания юношеские

Наружность и черты характера Дмитрия Ивановича

Образ жизни Дмитрия Ивановича

Перед картиною А.И. Куинджи

Мысли и мнения Д.И. Менделеева

I. О Религии и о социальном устройстве

О Христе

О Новой религии

О душе и о вере в будущую жизнь

II. О науке Что такое наука

О сущности знания

III. Об искусстве

О Прекрасном

О тенденции в искусстве

IV. Об аграрном вопросе

Что нужно мужику сейчас

V. О вопросах нравственности

О справедливости

О добре

О секретах

Заповедь человеку

О праве на пенсии

VI. О женщине

О женщине и о женском вопросе

О простоте и кокетстве

Дамские убеждения

О женской красоте

VII. О вопросах из психологии человека

Об успехе и не успехе и о талантливых людях

Об исповеди

О писателях

О страстности

О сложившихся и не сложившихся людях

О любви идеальной и физической

Вторая женитьба Дмитрия Ивановича

Воспоминания последних 25 лет (1882–1907)

Полет на воздушном шаре. 1887 г

Болезнь маленького сына. 1889 г

Выход Дмитрия Ивановича из университета. 1890 г

Палата мер и весов. 1893–1907 гг

Смерть сына. 1899 г

Катаракта. 1903 г

Юбилей. 1904 г

Кончина Дмитрия Ивановича. 1907 г

Из воспоминаний о Д.И. Менделееве его родственника Иннокентия Дмитриевича Кузнецова

Примечания