Николя Карро

Человек без истории

Nicolas Carreau

UN HOMME SANS HISTOIRES

Copyright © 2022, éditions Jean-Claude Lattès

Перевод с французского Виктора Липки

© Липка В., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Некогда один человек потерял бриллиантовую запонку в бескрайних просторах синего моря, и вот проходит двадцать лет, и в тот же самый день – предположим в пятницу – он ест большую рыбу, но, увы, никакого бриллианта в ней не обнаруживает. Вот какие совпадения мне нравятся.

Владимир Набоков,

«Смех в темноте»

В большинстве своем люди стараются любыми средствами выделиться из толпы себе подобных. Но вот Анри Рей, напротив, проявлял чудеса изобретательности, чтобы не отличаться от кого бы то ни было. Однако невероятная заурядность и чрезмерная сдержанность, столь присущие ему, самым парадоксальным образом превращали его в оригинала.

Он не следовал моде, хотя и старался не слишком от нее отходить. Не стремился в ряды первых, но и не желал замыкать строй. И если в чем-то ему не было равных, то это в искусстве скользить незамеченным и не привлекать внимания. Во всем же остальном он принадлежал к середине. Никогда не вызывал особых восторгов, но и никого не разочаровывал. Если у коллег интересовались объективным мнением о нем, те лишь пожимали плечами, не в состоянии что-либо к этому добавить. Метр семьдесят восемь ростом, он никогда не набирал и не терял вес. И обладая этой удачной наследственной особенностью, с восемнадцати лет всегда весил ровно семьдесят килограммов.

Анри Рей отнюдь не был урод, но его очарование скрывалось за скромностью. Тем не менее это не мешало ему каждое утро приводить в порядок прическу, не то чтобы совсем строгую, но и не особо всклокоченную. Чтобы не демонстрировать совершенства в одежде, он доходил до того, что в нескольких местах специально мял свой серый костюм. И по той же причине, опять же по утрам, проводил носками начищенных туфель по гравию дорожек. Самую малость. Чтобы никому даже в голову не пришло, что Анри Рей одержим военной педантичностью. Но, несмотря ни на что, она все равно лезла из него наружу.

Взять хотя бы пунктуальность. Чтобы сохранять верность избранной модели поведения, ему надо было путать следы и оставлять временной зазор: опоздать на пять минут там, прийти на три раньше здесь. Но в его случае это было за гранью возможного. Он не мог ничего с собой поделать – слабости есть у каждого – и всегда являлся вовремя. Всегда. Как-то раз, провожая его на тренировку по теннису, дед, желая его немного поторопить, произнес избитую, обиходную сентенцию: «В срок – это в срок. До срока – это не в срок. И после тоже». Даже не догадываясь, что она окажет влияние на всю оставшуюся жизнь внука. Услышав эту фразу в первый раз, Анри со свежим взглядом ребенка, только-только познающего тонкости языка, с наслаждением вкусил присущие ей уместность и софизм. А впоследствии взял максиму на вооружение в качестве своего девиза. В итоге она стала его единственной самобытной чертой.

Поэтому теперь каждое утро, точно вовремя, аккурат в 7:52, он целовал жену Гвендолину в левую щечку и уходил из их общего дома, что находится по адресу ул. Лавуар, 32, в городке Бельпра, департамент Эвр-э-Мэн. А потом проходил восемьсот семьдесят шагов, отделявших его от офиса на первом этаже производственного объединения «Пибоди». И с понедельника по пятницу, с 8 до 17:00, с часовым перерывом в полдень, он пускал в ход свое искусство квалифицированного бухгалтера, явно заслуживающее гораздо большего уважения со стороны общества. Каждый день ровно в 12:38 он приходил домой, где обедал бургундской говядиной, телячьим рагу под белым соусом, миланским эскалопом или салатом из помидоров – на каждый день недели у него полагался отдельный рецепт, а с понедельника меню опять начиналось по кругу. В 13:22 он возвращался обратно в офис, неизменно пешком, чтобы ровно в 13:30 вновь заступить на службу.

Подобно всем остальным поборникам пунктуальности, он с трудом терпел, когда опаздывали другие. В силу этого ему, дабы попенять секретарше Аделаиде или его помощнику Жан-Марку за очередную задержку, то и дело приходилось громогласно вздыхать (никаких других наказаний он не применял), порой испытывая в душе сожаления от того, что его до такого довели. На обед эта неразлучная парочка всегда уходила вместе, поэтому если вернуться вовремя не успевал один, то его примеру машинально следовал и другой, синхронно нарушая правила.

Но сдерживать себя Анри Рей умел. Его жизненная философия сводилась к перманентной минимизации проблем, если ему, конечно же, доводилось с ними сталкиваться. Однако случалось такое редко. Ему, конечно же, приходилось преодолевать отмеренную судьбой долю невзгод и преград, но при этом он, в отличие от собратьев, давно понял, что неприятности в большинстве случаев случаются с теми, кто сам же их и провоцирует. В детстве – а в человеке, конечно же, все формируется именно в этот период – его то и дело одолевали демоны ребячества. Вместе с товарищами он совершал рискованные вылазки на крыши, бросал в канализационные люки петарды и даже таскал в супермаркете Бельпра футбольные карточки «Панини». Но платил за эти скромные дозы адреналина порой очень и очень дорого. Он терзался чувством вины, его несколько раз ловили и сурово отчитывали. В конечном итоге им было принято решение держаться подальше от этих опасных эскапад.

Предпочтя проблемам скуку, Анри почувствовал себя гораздо безмятежнее и с тех пор спокойно дожидался конца, стараясь, чтобы его пребывание на этой земле доставляло как можно меньше тягот.

Через несколько месяцев Анри, погруженный по пояс (включая голову) в воды Северной Атлантики и привязанный за ногу веревкой к тонущей прогулочной яхте, капитан которой имел отношение к флоту единственно матросской блузой, вполне резонно задался вопросом: что ему теперь нужно делать?

Учился Анри Рей тоже посредственно, с одной стороны, выдерживая планку, позволявшую избегать упреков родителей, с другой – не стремясь в лидеры, дабы не вызвать зависть и злобу других учеников. Когда затевался бунт против очередного учителя, участие в нем он принимал вяло и максимально незаметно, чтобы не злить заводил, но и избежать возможных санкций со стороны руководства школы.

С учетом всего этого, любимчиком колледжа его никто не считал, но и в изгоях тоже не держали. Методика работала, превосходя все его ожидания.

Он ни с кем не конфликтовал, поэтому откровенных врагов у него не было, за исключением разве что Людовика Деле – мелкой шантрапы, который с детского сада воспылал к нему непонятной ненавистью и не упускал случая поиздеваться. Какой-то особой жестокости не демонстрировал, но с удовольствием подставлял ему ножку и прятал портфель. Пустячные, но неприятные нападки неугомонных школьных шкодников. Даже сегодня, когда им исполнилось по тридцать пять, Людовик Деле со знанием дела продолжал гадить Анри при первой же возможности.

По капризу злого случая они работали в одной компании. Деле, трудившийся в отделе маркетинга, представлял собой полную противоположность Анри Рею. Жил не по средствам, раскатывал в авто с откидывающимся верхом (всего лишь «Рено Супер 5», не более того, но все-таки) и щеголял в рубашках с отложными воротниками на цветастых пуговицах самого низкого пошиба и с мушкетерскими манжетами, застегнутыми броскими, вычурными запонками. Громко говорил и так же громко смеялся, пялил глаза на каждую женскую фигурку, оказавшуюся поблизости, и при каждом удобном случае неизменно себя выпячивал. Его вечно окружала свита прихлебателей, очарованная харизмой уверенного в себе любителя понтов. Против своей воли Анри признавал грустную правду: мир в его нынешнем виде был сотворен для Людовика Деле. Только старался тот совершенно напрасно – найти слабое место, чтобы плюнуть в него своей злобой, ему никак не удавалось. Анри все было как с гуся вода, на провокации он не реагировал и по возможности старался не обращать на них внимания. А когда обнаруживал направленный против него удар, едва успевал уворачиваться.

За исключением этого репья, в городке Анри любили и с большинством жителей Бельпра у него сложились теплые, сердечные отношения. Однако друг у него был только один: Антуан.

Антуан дю Пен, потому как речь идет не о ком другом, как о нем, слыл единственным известным в округе аристократом. Одна из улиц Бельпра носила имя его предка, в свое время знатного сеньора. Располагалась она в старом квартале, недалеко от замка, в котором по-прежнему жил Антуан – будучи единственным сыном, он, как и полагается, унаследовал титул. Герцог с герцогиней дю Пен, его отец и мать, погибли при крушении авиалайнера, совершавшего туристический рейс, через несколько дней после его шестнадцатого дня рождения. Административные органы одно время подумывали отдать его в приемную семью или приют, но, к счастью для юного дворянина, положенные в таких случаях процедуры затянулись, он успешно достиг возраста восемнадцати лет, и необходимость покидать замок тут же отпала. Унаследовав семейное состояние, Антуан остался в Бельпра, устраивал по своим владениям экскурсии, а летом – средневековые праздники в осушенных крепостных рвах с пикниками и лотками с продукцией народных промыслов. Самого его не особо вдохновляли все эти маскарады, во время которых нанятые актеры выкрикивали «мессиры!» да «диавол!», сопровождая свои слова какофонией анахронизмов, повергавших его в отчаяние, но такого рода ярмарки привлекали народ и помогали поддерживать в порядке старое родовое гнездо.

В тридцать пять лет – они были ровесники – Антуан стал неким подобием щеголя и по большому счету пользовался в городке уважением. С удовольствием оказывал услуги, при случае финансировал то библиотеку, то культурный центр. Не важничал, не корчил из себя аристократа и не выставлял напоказ свое богатство, кроме разве что замка, который, что ни говори, представлял собой гордость всего Бельпра. Был вечный холостяк и не чурался компании других – в отличие от единственного настоящего друга Анри Рея.

Они знали друг друга без малого тридцать лет. Им очень хотелось бы рассказать о своих лихих похождениях и невероятных вылазках, воскресить в памяти перипетии молодости. Но если по правде, в их жизни не было ровным счетом ничего, что могло бы оставить след в анналах истории городишки. Они просто убивали на пару время, что само по себе уже было весьма замечательным приключением. Но главное, их связывали крепкая дружба и поистине братские узы, благодаря которым они были готовы в любой момент защитить друг друга. В случае нападок один без сожалений подставлял щеку и принимал на себя предназначенную другому оплеуху.

В тот день 1995 года Антуан дю Пен – а вот и он – наслаждался прекрасным летом на террасе «Белой лошади», единственного приличного бистро из пяти имеющихся в Бельпра. Встретить его по тем временам было большой удачей. Несколько лет назад молодой герцог вбил себе в голову посмотреть мир и праздным туристом стал раскатывать по разным уголкам планеты. В 1842 году его предок Луи дю Пен, исколесив вдоль и поперек земной шар, поведал о своих путешествиях в небольшой книжонке «Странствия аристократа с Запада», после издания пользовавшейся некоторым успехом. Антуану взяться за перо не давал недостаток высокомерия, но подобная нехватка амбиций никоим образом не мешала ему отправиться вкушать атмосферу других континентов и пойти по стопам предка. На следующий день он намеревался отправиться в Египет и подняться вверх по Нилу. Билет неизменно брал только в один конец, никогда не зная, когда вернется. В этом состояло огромное преимущество богатого холостяка. В один прекрасный день он просыпался на другом конце планеты, и вдруг ему напоминало о себе желание выпить с другом Анри пива на террасе «Белой лошади». Тогда он немедленно выселялся из отеля, брал такси, поднимался на борт самолета и возвращался в Бельпра.

Вместе с тем, с объективной точки зрения, городишко их представлялся самым что ни на есть заурядным, а Анри, ко всему прочему, служил его идеальным воплощением. В нем не было очарования дальних краев, хотя уроженцу Арканзаса или Ботсваны он вполне мог бы показаться экзотическим. То ли небольшой город, то ли большая деревня с населением в семь тысяч жителей в сотне километров от Атлантического океана. Местные называли его Бельпрат, все остальные Бельпра. Во время революции деревня познала час своей славы, а в конце XIX века промышленный подъем. Потом в ней долго процветали разные текстильные и обувные предприятия. Но вот туристическому аспекту никакого внимания не уделяли. Если не считать замка дю Пен и небольшого старинного квартала Вье-Бельпра, город не располагал ни к прогулкам, ни к созерцательному ничегонеделанью. Хотя каким-то уродливым тоже не был и путем тщательно осмысленного благоустройства его вполне можно было бы превратить в очаровательный уголок, способный привлекать туристов, как в былые времена. Однако в нынешнем состоянии добровольно проводить там время никто не хотел. По меньшей мере лет шестьдесят в нем больше не было вокзала, следовательно, и поездов, а автомагистраль проходила в двадцати километрах, то есть слишком далеко, чтобы делать в Бельпра остановку на маршруте. Но на это никто не жаловался. Население принимало у себя туристов, однако прекрасно обходилось и без них. Так или иначе, особо таковых у них и не было. «Если ты здесь, значит, местный». Вот как любили говорить обитатели городка. И эта мудрость поистине идеально обобщала весь местный дух. Местные жители демонстрировали сдержанность и хороший нрав. Здоровались с соседями, с удовольствием оказывали услуги, без сожалений протягивали руку помощи неимущему, без труда расточали улыбки, но бо́льшую часть времени работали, только и всего. Не молчуны, но и не душа нараспашку. Психоаналитик не сколотил бы здесь состояния, а если бы чего-то и добился от пациентов на диване, то только долгого, тягостного молчания.

Анри ушел с работы в 17 часов и под палящим солнцем, обрушивавшимся на городские камни и выставлявшим Бельпра в лучшем свете, неспешно направился в «Белую лошадь». Лето, несмотря на присущие ему излишества, всегда было его любимым временем года, воздух больше насыщался цветочными ароматами, и Бельпра благоухал запахом скошенной травы – по той простой причине, что коммунальные службы еще с самых первых его дней выкашивали все скверы и лужайки. Яркий дневной свет напоминал ему красочные старые вестерны. Он представлял себя калифорнийским ковбоем, державшим курс на салун, хотя не имел ни кольта, ни желания когда-либо садиться в седло. По дороге Анри снял пиджак, зацепил его пальцем за петельку, забросил за плечо, закатал рукава, а потом даже позволил себе ослабить галстук и расстегнуть воротник рубашки.

Встречу назначили на 17:15, как всегда по вечерам каждую пятницу, за исключением тех случаев, когда Антуан в очередной раз уезжал на край света, тем самым немного раздражая Анри, которому из-за этих отлучек приходилось от случая к случаю вносить поправки в график времяпровождения. Однако на этой неделе поводов для беспокойства у него не было, и он, как обычно по пятницам, собирался заказать бифштекс с жареной картошкой, чтобы съесть его без соли и горчицы.

В 17:14 он еще издали завидел друга – тот сидел, вытянув под столом ноги и чуть развалившись на пластмассовом стуле, и сквозь большие очки легендарной марки «Рей Бэн» созерцал небо. А может, и спал, словно ленивая ящерица, коей, собственно, и был. Но нет, едва услышав шелест шагов на гравийном покрытии террасы, он выпрямился и встал, дабы его обнять. Анри устроился напротив и махнул рукой ЖД, хозяину заведения, в этот момент обслуживавшему гостей за соседним столиком. Уточнять заказ не было нужды – он без вариантов брал коктейль из пива и лимонада в равной пропорции.

– Я так понимаю, рассказать тебе мне нечего? – с улыбкой спросил Антуан.

– Так оно и есть, – со столь же радостной ухмылкой ответил ему Анри.

– Но хочешь не хочешь, а две хорошие новости вынь мне да положь.

У Антуана это была одна из многочисленных фишек. Перед тем как начать разговор, он то и дело просил друга – да и вообще всех, кого только встречал, – сообщить ему пару хороших новостей. Этот прием таил в себе как минимум два достоинства, позволяя, с одной стороны, начать беседу на оптимистичной ноте, с другой – избежать традиционных банальностей, разговоров о капризах погоды и прочих досадных вопросов типа «что новенького?».

– Слушай, старик, сегодня я пас. Хотя само по себе это уже хорошая новость, потому как со мной не случилось ничего захватывающего, а значит, и опасного.

– Годится, одна есть! Как насчет второй?

Анри задумчиво посмотрел по сторонам, чтобы все-таки угодить другу.

– В последнее время я как-то мало вижу Гвендолину… По вечерам она вечно где-то болтается. То к одной подруге пойдет, то к другой. Но меня это ничуть не тревожит. Сегодня в доме тоже никого. Это тебе уже две хорошие новости.

– Браво! Великолепно! К тому же прими мои поздравления. Ах, Гвендолина! Знаешь, я то и дело о вас думаю. Говорю себе, что в качестве свидетеля должен был тогда вмешаться. Я ведь знал, что ты никогда не будешь счастлив с этой бессердечной заразой. Но вот в твоей жизни начало хоть что-то происходить…

Анри отвел взгляд, дабы уклониться от обсуждения этой темы. Подобные разговоры они водили уже не в первый раз. Он женился пять лет назад – когда ему стукнуло 30, сказал себе, что пришло время совершить решительный шаг и найти спутницу жизни. Его родители, как и их друзья, уже начали опасаться, как бы этот молчун не остался холостяком до конца жизни. Сам он в качестве такового чувствовал себя совсем неплохо и даже радовался свободе, которой наделял его этот статус. У него уже имелось несколько подружек, взволнованных и тронутых его застенчивостью. Ничего особо серьезного. Но Анри полагал, что, если продолжать в таком духе и дальше, он станет слишком выделяться на фоне других, из-за чего на него могут обрушиться глумливые насмешки. Скоро на него начнут показывать пальцем и говорить: «Ну что за человек этот бедолага Анри! Стоит ли удивляться, что ему так и не удалось отыскать себе пару». Это означало прослыть не таким, как все. Вот здесь мы и начинаем узнавать нашего героя с этой стороны: что угодно, лишь бы не стать предметом разговоров.

В это же время Гвендолина Бретодо, дочь городского егеря, запала на Антуана дю Пена. А заодно и на его состояние. Прознав, что она взяла его в перекрестье своего прицела, тот вежливо, но твердо дал ей от ворот поворот. Она была девушкой красивой, однако всякой гадостью Бог ее тоже не обделил. Постоянно фланировала по улицам Бельпра с йоркширским терьером на поводке из той же блестящей лакированной кожи, что и ее короткая юбчонка, тщетно изображая элегантную поступь, невзирая на ухабы городских улиц, на которых никак не мог закончиться ремонт. После кончины жены бедолага отец воспитывал ее один и недостаток педагогических способностей в растерянности мог скрыть разве что подарками. Свое выражение его искренняя любовь к дочери находила единственно в виде немедленного удовлетворения ее малейших капризов, и в конечном итоге Гвендолина Бретодо решила, что весь мир лежит у ее ног и стоит ей высказать желание, как оно тут же исполнится. Из местного колледжа она ушла довольно рано, планируя стать исключительно актрисой или на худой конец певицей. Ко всему прочему, за ней водился некоторый талант и как минимум приятный голос. Время от времени ее можно было услышать в караоке бара «Радушный прием», пользовавшегося в Бельпра весьма сомнительной репутацией, где она распевала песни Селин Дион и Уитни Хьюстон. Но усердно совершенствуя с девяти вечера до двух ночи вокал, через два года была вынуждена признать, что через их деревню не лежит путь ни агентов, ни импресарио, способных увезти ее далеко-далеко из департамента Эвр-э-Мэн и, наконец, дать ей возможность начать взлелеянную в мечтах карьеру. Тем более что на это у нее было полное право! Как-то вечером она с важным видом заявила отцу, Эмильену Бретодо, что уезжает из Бельпра в Америку на встречу со своим кумиром: Тиффани-Амбер Тиссен, тамошней актрисой, прославившейся ролью вредины Вэлери Мэлоун из сериала «Беверли-Хиллз, 90210». Гвендолина могла по памяти процитировать из этой роли половину слов. Ее план был предельно прост: укатить в Лос-Анджелес, познакомиться со звездой, а потом бросить ей пару реплик, демонстрируя одновременно и талант, и приверженность профессии. А когда они станут близкими подругами, попросить ее помочь пробраться в закрытый мир голливудского кино.

Когда дочь изложила ему свой непогрешимый план, Эмильен медленно покачал головой, от покорности судьбе, недоверия и досады поджал губы – что составляло для него священную гамму эмоций, – но все же открыл старую коробку из-под обуви «Пибоди», которую хранил под досками пола. Потом вытащил оттуда все свое состояние, 47 500 франков, и протянул ей. Подумав о том, как бы на ее месте поступила Тиффани, Гвендолина приняла решение, в знак признательности пару раз всхлипнула, обняла его и поблагодарила за поддержку, которая поможет ей стать самой собой, то есть все той же Тиффани.

А когда отец, проехав на машине пять часов, доставил ее в аэропорт Руасси, улетела, не испытывая в душе ни малейших сожалений.

Но уже через три недели вернулась, чрезвычайно разочарованная поведением Тиффани, с которой в один прекрасный день столкнулась, правда, лишь в толпе фанаток у входа на студию, где снимались телесериалы. Актриса не удосужилась даже взять блокнот для автографов, протянутый ей Гвендолиной. В то же время она познакомилась с крупным продюсером, имевшим некоторое отношение к сериалу, который пригласил ее в модный лос-анджелесский бар и угостил ужином. И пока весь вечер пичкала его репликами Тиффани, он смотрел на нее взглядом, в котором ей виделось восхищение. Так или иначе, но очаровать его ей удалось, потому как под занавес вечера он увез ее к себе на виллу. А на следующее утро спровадил с глаз долой, и она благодаря скудным познаниям в английском поняла, что продюсер хоть и посчитал ее очень талантливой, но не говорил на ее языке и поэтому из ее вчерашней элоквенции не понял ни единого слова. В приступе интеллектуального просветления до Гвендолины дошло, что Тиффани она знает только по французской озвучке, в то время как большинство американских актеров вообще-то говорят по-английски. В итоге она гордо подняла голову, купила обратный билет во Францию и возвратилась в Бельпра. Что поделаешь, если эти приматы не понимают французского? Настаивать нет никакого смысла.

А три месяца спустя, за неимением других идей, Гвендолина вбила себе в голову найти мужа и остановила свой выбор на Анри Рее. Тот хоть и был не в ее вкусе, но своими костюмами и серьезным видом производил впечатление человека, умеющего зарабатывать на жизнь. По ее сведениям, он работал финансовым экспертом, жил в собственном доме, ездил на машине, но самое главное – дружил с ее первым кандидатом в спутники жизни Антуаном дю Пеном. К тому же они с Анри были знакомы, переходя из класса в класс сначала в колледже, а потом и в лицее Бельпра, хотя за все время не перекинулись даже парой фраз. Поэтому когда в пятницу вечером она подошла к нему в «Белой лошади» и стала без зазрения совести кокетничать, он немало удивился. При том что ровно в тот же период пытался привести положение дел в личной жизни в соответствие с нормами. Так что планеты сошлись поистине идеально: между ними завязались романтические отношения, впоследствии, как и подобает, закончившиеся браком. Родители Анри, Жаклин и Эдгар Реи, с Эмильеном Бретодо ладили как нельзя лучше. На пару с егерем отец когда-то командовал ФКБ, футбольным клубом Бельпра, и вместе с женой, подобно многим другим жителям деревни, заботился о добродушном старике Эмильене после кончины его супруги – святой женщины, доброта которой в городке стала нарицательной и вошла в поговорку. В итоге семьи благословили их союз, а в церкви по такому случаю отслужили мессу. Поначалу Анри никак не мог принять столь неожиданный и, как оказалось, не самый приятный поворот в круговороте обыденности, но потом, как всегда, пережил бурю и вновь зажил привычной жизнью. Благодаря Богу, отсутствию желания и должной настойчивости со стороны супругов ребенок повседневную рутину Анри так и не нарушил. И каждый из них находил в этом свою прелесть. Гвендолина могла сосредоточить все силы на своем искусстве, которое теперь финансировал Анри. Он же радовался статусу женатого человека, довольствуясь единственно поцелуем в левую щечку утром и в правую вечером. Прекрасно видел ее злобу, но не находил ей оправдания. Рассказывая жениху, как в десятилетнем возрасте до нее дошло, что мухам можно без проблем отрывать крылышки, а потом коллекционировать их, складывая в прозрачную коробочку с дырчатой крышечкой, Гвендолина хохотала до упаду. Она клала изувеченных маленьких насекомых на дно и упивалась зрелищем их гротескного дерганья. Самая настоящая клиника. Анри часто думал о том, что из его жены получилась бы плохая героиня романа, поскольку она была лишена двусмысленности, которая придает психологическую глубину, необходимую действительно хорошему персонажу. Но функцию свою на жизненном полотне мужа она выполняла, обеспечивая ему статус, в полной мере соответствующий условностям. Только раз на периферии его сознания мелькнула мысль с ней порвать. Из-за Саломе, коллеги, в присутствии которой он так робел, что едва мог поздороваться. Она все замечала, но признаться открыто в любви не могла по причине же собственной застенчивости. Их взаимоотношения вылились в незначительную, мелкую историю – что-то вроде флирта, который сводился к тому, что они чуть дольше положенного задерживали друг на дружке взгляд, пересекаясь в коридоре, или слегка касались локтями, когда по воле счастливого случая сидели рядом на собрании. Но в один прекрасный день Анри под угрозой проблем начисто положил этому конец и стал прилагать все усилия с тем, чтобы больше не встречаться с ней ни в офисе «Пибоди», ни на улицах Бельпра. Хотя время от времени все же позволял себе о ней думать.

– Анри! Анри!

– А?.. Что?

– Я ведь с тобой говорю. Ну так как, старик, ты счастлив или нет?

– А что такое, по-твоему, счастье? Я спокоен и мне этого вполне достаточно.

– И почему она вечно где-то пропадает? Думаешь, завела себе любовника?

– Да ради бога!

Антуан оглушительно захохотал – по-другому просто не умел. Анри, чуть смущаясь от того, что они привлекали к себе внимание, в знак согласия улыбнулся, пусть даже только уголком рта.

Через неделю эта ухмылка пропадет у него вместе с желанием шутить. Примерно в четверть третьего ночи он будет с тревогой рассматривать безжизненное тело любовника жены с головой в небольшой луже липкой крови, разрастающейся прямо на глазах.

Из «Белой лошади» Анри с Антуаном ушли в половине первого ночи, когда на террасе остались лишь три главных мецената, вкладывавших в заведение ЖД все заработанное, вплоть до последнего су. Два друга прошли по главной улице Эвра и расстались на круглой площади Генерала де Ла Контрере. Перед этим по-братски обнявшись, Анри пожелал Антуану счастливого пути, а тот в ответ выразил надежду, что по его возвращении другу все так же будет нечего ему рассказать. Герцог повернул направо, на небольшую, пустынную в этот час пешеходную улочку, хотя на ней и в обычное время никогда не было много народу. Что же касается Анри, то он по бульвару Мэн двинул к супермаркету Интер U. Туда было больше километра, что его только радовало. Такого человека, как он, прогулка по крохотному, самому спокойному во всем мире городку – где в принципе никогда ничего не происходило и уж тем более этой ночью – была сущим удовольствием и повергала в восторг. Немного захмелев, он шагал нетвердой поступью и бормотал под нос: «Бельпра, город, забывающийся сном с половины одиннадцатого вечера до семи утра!» И тихо посмеивался, кривя губы в пьяной, патетической ухмылке.

Открывая небольшие ворота своего дома и пытаясь при этом не шататься, он не увидел в окне гостиной свет. В это время Гвендолина обычно смотрела в темноте телевизор, от которого на стекле плясали стробоскопические, голубоватые отблески. Но только не сегодня. Анри вошел. Никого. Да, вечер явно выдался на славу. Он грузно опустился на кровать, стащил туфли, упираясь каблуками в ковер, и отправил их в полет через всю комнату. Тихо прыснул со смеху. Потом передумал, встал, поднял сначала одну туфлю, потом другую и поставил их под комод, не забыв выровнять носки, рядом с их собратьями. Развязал галстук, расстегнул рубашку, пару секунд посидел на краешке кровати, разглядывая стоявшие на полке безделушки, и со вздохом спросил себя, откуда они, по сути, могли взяться. Гвендолина заставила ее немалым количеством безвкусных статуэток, присовокупив к ним коллекцию небольших ваз с написанными на них изречениями и категоричными цитатами, описывающими идеальный образ жизни.

Но когда взор Анри упал на ящик для носков, всю его веселость как рукой сняло. Он открыл его, сунул внутрь руку, отодвинул в сторону несколько пар, схватил предмет своих поисков и вытащил небольшую шкатулочку, обитую выцветшим серым бархатом. Открыл ее, щелкнув пружиной, и забыл обо всем, любуясь двумя запонками из разных пар. Они казались совершенно одинаковыми кружочками, но на деле, если их внимательнее рассмотреть, одна была чуть больше другой. Обе позолоченные, но посередине первой красовался венок, увенчанный петухом в окружении копий и лавровых листьев, в то время как на второй был выбит орел с распростертыми крыльями. Так уж сложилось, что эти аксессуары Анри никогда не носил, хотя они и составляли его единственное сокровище.

Сокровище самое что ни на есть сентиментальное. Сами по себе эти две запонки на блошином рынке, куда жители Бельпра стаскивали с чердаков всякое барахло, могли уйти разве что за пару десятков франков. Но их, в виде единственного наследства, на пятнадцатую годовщину ему с торжественным видом подарил дед Жан Рей. Закурил сигару «Кафе-крем», открыл ящик огромного письменного стола и начал свой рассказ:

«Это случилось в 1940 году, малыш. Тебя, к счастью, те времена обошли стороной. Мне было 33 года, как говорят, возраст Иисуса Христа. Хотя, по сути, он в этом возрасте умер. Так или иначе, а выражение идиотское. Какая, на хрен, разница, а? В тридцать лет человеку тоже столько же, сколько в этом возрасте было Христу. Но ближе к делу. Я хотел рассказать тебе совсем о другом».

Анри, тем не менее, урок усвоил.

«Это было во время войны, вам должны были рассказывать о ней в школе. А вот я видел ее вживую. Ничего хорошего, можешь мне поверить. Из Бельпра я уехал в 1939 году в чине капитана. Хотя это ты и так знаешь, форму мою видел. На восточном фронте меня взяли в плен. Это тебе тоже известно.

Но вот остального я еще не рассказывал никому».

Сколько Анри себя помнил, с ним в жизни не делились секретом, который до этого, по выражению Жана Рея, «не рассказывали еще никому». Видя эту привилегию, он посчитал своим долгом еще больше навострить уши, без всякого труда удвоил внимание и стал слушать обожаемого деда, неизменно щедрого на всякие истории. Хотя на такое откровение даже надеяться не смел.

«Мы тогда стояли в Арденнах, – продолжал Жан Рей, – и подвергались ужасным бомбардировкам. Потом нас обошли немецкие танки. В кино ты, наверное, видел всяких гордецов, готовых ринуться врукопашную, и все такое прочее. На деле же все обстоит совсем иначе. Уверяю тебя, хорохориться там никому даже в голову не приходило, ничуть. А многие даже бежали бы к матушке, если бы в тот день набрались храбрости дезертировать.

Прошел слух, что враг пошел в наступление. А я хоть и был капитаном, но ровным счетом ничего об этом не знал. И не мог ничего ответить моим парням, когда они спрашивали меня, когда их убьют ради Франции. В какой-то момент за мной явился ординарец полковника, сказав, что тот хочет меня видеть. Я последовал за ним в штаб. Там меня действительно ждал полковник, звали его Жанти[1], хотя никакой доброты в нем даже в помине не было. Впрочем, неважно. «Рей, – сказал мне он, – пойдете в разведку. Обогнете расположение врага и посмотрите, цел ли Бергьерский мост. Послать самолет мы не можем, немцы повсюду понатыкали зениток». – «Слушаюсь», – ответил я, потому как ничего другого сказать не мог, хотя понятия не имел, где находится этот чертов мост, и отнюдь не горел желанием соваться волку в пасть».

Жан Рей вытащил сигару, выдохнув облако серого, едкого дыма, хотя Анри его запах нравился.

«В конце концов я двинул прямо, но перед линией фронта свернул в сторону, стараясь его обогнуть. Мне дали какую-то карту, но патрулей на этом клочке бумаги, как ты понимаешь, не отметили. Вышел из лагеря в четыре дня, но к полуночи все еще блуждал по лесу, пытаясь отыскать путь. Потом свернулся калачиком у подножия дерева и попытался уснуть. А когда проснулся на рассвете, холод, как ты догадываешься, был просто собачий. Я пошел дальше. Мост оказался всего в сотне метров от меня! Я внимательно к нему присмотрелся. Повсюду сновали немцы. Я притаился на ветке дерева. Мост стоял целехонек. Я спустился вниз, чуть не свернув себе шею, и той же дорогой отправился обратно в свой лагерь. Но определиться на местности в этом лесу было невозможно. По правде говоря, в значительной мере я двигался наугад, пользуясь компасом, который потом потерял, черт бы его побрал! Где и когда, понятия не имею, наверное, когда спускался с дерева. Как бы то ни было, но отличить один дуб от другого я не мог. Надеялся, что утром направление укажет солнце, но не знал, какое именно, потому как не мог вспомнить, в какой стороне оно встает. О чем говорить, мне тогда было очень…

В этом лесу я скитался весь день. До самого вечера. Потом решил сделать привал и поужинать тем, что осталось в вещмешке. Но едва успел сесть, как метрах в пятидесяти услышал хруст. Вытащил пистолет и стал ждать, сжимая в руке оружие. До этого еще ни разу никого не убил, но уговаривал себя не колебаться, говорил, что в этой ситуации либо он, либо я, и все такое. А потом увидел его. Франц! Ну дела! Вспоминая об этом, я понимаю, что мы вели себя как два придурка. Увидев у меня пушку, он поднял руки и застыл как вкопанный. Я тоже не двигался с места, но что еще хуже, ничего не говорил. Не знал что. Он – тоже капитан – обратился ко мне первым. На французском, с сильным немецким акцентом, но все-таки. Это его и спасло. «Я дезертир», – произнес он. По сути, это был не аргумент, но я все равно расслабился и велел ему убираться на все четыре стороны. Но когда он уже повернулся, подумал, что он может мне помочь. «Подожди! – сказал я. – Как насчет баш на баш, а? Ты, случайно, не знаешь, как мне выйти в расположение французских войск?»

Старик захохотал, будто услышав хорошую шутку. Потом дважды пыхнул сигарой и вновь удобнее устроился в кресле. Анри ждал продолжения и даже не думал смеяться. Это была одна из тех ситуаций, в которых ему ничуть не хотелось оказаться, потому как от нее за километр несло проблемами.

«Что ни говори, но когда я вспоминаю те времена, они кажутся мне на удивление странными. Наконец, он мне ответил. Сказал, что действительно знает, но туда далековато. А потом объяснил, как мне добраться до своих, не попав в лапы немецким патрулям. Я сначала запоминал, но когда он назвал четвертую деревню, бросил это дело, зная, что меня все равно сцапают. Потом сказал, что для верности запишу, на что он предложил проводить меня, потому как вернуться к бошам все равно не мог. Немного поколебавшись, я ответил: «Валяйте, черт бы вас побрал!» Потом велел сесть со мной, дал немного колбасы и хлеба. Он же вытащил флягу со шнапсом. Но недоверие между нами, что с моей, что с его стороны, до конца еще не исчезло. Тогда он предложил отложить в сторону пистолеты и ножи. Мы встали, нашли большую ветку в двух метрах над землей и в том месте, где она отходила от ствола, повесили всю нашу артиллерию. Словно заключили между собой перемирие, понимаешь?»

Анри тряхнул головой – главным образом для того, чтобы дед не делал долгих пауз.

«А потом опять сели. Можешь мне верить, можешь нет, но посмеялись потом мы вволю. Этот вечер, пожалуй, был одним из лучших в моей жизни. Мы хохотали с видом двух идиотов, которые оказались в арденнском лесу, не зная, что делать, а где-то недалеко грохотали пушки. Поделились рассказами о жизни и стране. В смысле каждый о своей. Я рассказал, что делал в Бельпра обувь, он поведал, что был энтомологом в Мюнхене, это Бавария. Изучал насекомых, понимаешь? Я сказал, что у него хорошая профессия. На что он ответил, что это скорее страстное увлечение – его семья так невероятно богата, что ему в жизни не было надобности работать. Тогда я сказал, что ему страшно повезло. Мы щедро угостились его шнапсом и здорово посмеялись. Думаю, каждому из нас пришла в голову мысль, что в других обстоятельствах мы могли бы стать хорошими приятелями, что от войны одни только беды и больше ничего. Так прошла добрая часть ночи. Потом мы, пьяные в стельку, завернулись в шинели и уснули, думая о том, как выбираться из всего этого дерьма и будет ли когда-то конец войне. Для таких пацанов, как ты, все очень просто, вы смотрите на эти события со стороны; для вас война закончилась в 1945 году, только и всего. Нам же казалось, что она будет длиться вечно, понимаешь?»

Жан опять пыхнул сигарой, прищурил глаза и посмотрел на внука – теперь уже серьезнее.

«Утром я проснулся от того, что мне заехали ногой в живот. Только не Франц, а эсэсовец в длинном, черном плаще и с черепом на фуражке. Лучи солнца, едва поднявшегося над горизонтом и пробивавшегося сквозь ветки, окружали его будто нимбом. На дать ни взять падший ангел, посланец дьявола. Клянусь тебе, такого страха, как тогда, я в жизни не испытывал. В руках он сжимал автомат, направив его на меня».

Анри откинулся на стуле. Жан устремил взор в потолок, будто пытаясь привести в нужный хронологический порядок свои старые воспоминания.

«Старина Франц, уже воспользовавшийся правом на пинок в грудь, стоял теперь спиной к дереву, а в его глазах – бог ты мой! – стоял такой страх, будто на него смотрела сама Старуха с косой. И можешь мне поверить, что так оно и было! А эсэсовец стоял перед нами и улыбался. Я увидел в нем садиста. Он что-то заорал по-немецки, но я все же понял, что ему больше нужен не я. Мы столкнулись с охотником на дезертиров. Он искал Франца. Но французского капитана тоже сожрет на завтрак с удовольствием.

Когда он приказал нам встать, мы подчинились. Бедняга Франц знал, что ему конец. Теперь его расстреляют – либо прямо на месте этот ворон, либо через пару дней его коллеги, сыграй он по правилам. У меня, по крайней мере, оставался небольшой шанс стать лишь военнопленным. Поскольку наручники у фашиста были только одни, он сковал ими нас с Францем – меня за правую руку, его за левую. А потом завопил: «Schnell! Вперед!» Мы пошли. И в этот момент мне на глаза попался он. Франц тоже его увидел – я перехватил его взгляд. Один из наших пистолетов свалился с дерева и теперь торчал из листвы рукояткой. Боже правый! Даже не подумав, я понарошку споткнулся о корень и растянулся, увлекая за собой в падении и Франца. Мы оба лежали на земле. Эсэсовец заорал по-немецки. Я специально упал на оружие, поэтому ворон ничего не заметил, тем более что на мне еще и лежал Франц. Потом схватил пистолет – левой рукой, хотя всегда был правшой. Немецкий капитан кивнул мне головой, резко откатился в сторону, и я выстрелил – как мог! Для эсэсовца это оказалось полной неожиданностью. Я выпустил ему в плечо две пули, одну за другой. Он упал и выпустил из рук автомат. Мы с Францем бросились на него – неуклюже из-за наручников. Франц схватил лежавшую рядом ветку и стал лупить его ею по голове. Я же держал ворона как мог. Наконец, его крики стихли и он больше не издавал ни звука».

Анри зачарованно смотрел на деда. В его взгляде явственно читались изумление, восхищение и ужас. Теперь перед ним был не милый, обожающий посмеяться старик, а сошедший с экрана киногерой.

«Немного ошарашенные произошедшим, мы замерли где-то на полминуты, напрягая слух и пытаясь понять, не подняли ли его дружки из-за всей этой возни тревогу. Однако все было тихо. Мы хоть и выглядели неважно, но все же в обнимку поднялись, обыскали у эсэсовца карманы и нашли ключ от наручников. О том, дышит он еще или уже нет, не знали и проверять ничего не стали. Думаю, что ни я, ни немецкий капитан не хотели отягощать свою совесть смертью другого человека, будь он даже трижды нацистом. Мы подтащили его к подножию дерева с торчавшими из-под земли корнями и там приковали. Потом забросали листвой и галопом понеслись прочь. Два километра пробежали, после чего перешли на шаг и топали весь день. Франц, как и обещал, дорогу нашел, и мы вышли в расположение французских войск. Я предложил проводить его к моему полковнику, который, вполне возможно, как-то решил бы его вопрос, но он решил не рисковать и сказал, что отправится к родственникам в Швейцарию, чтобы дождаться там окончания войны. Тем более что там водились интересовавшие его насекомые. Затем мы немного посмеялись, пожали друг другу руки, и я, дабы помочь ему выйти из затруднения, дал из своих денег несколько франков.

Но перед уходом Франц предложил мне что-то вроде сделки. Что ни говори, а с нами произошло нечто весьма важное и мы спасли друг другу жизнь. Поэтому, немного пораскинув мозгами, решили обменяться запонками, но не комплектом, а только по одной – поклялись, что это будет неким подобием пароля, причем не для нас самих, потому как мы друг друга и так знали, а для потомков. Вот так».

Жан Рей положил сигару в выемку пепельницы, медленно достал из ящичка коробочку, положил ее на стол и открыл. Наклонившись вперед, Анри увидел перед собой запонки из двух разных пар.

«Вот они, – продолжал он. – Если в один прекрасный день к тебе явится какой-нибудь немец, покажет точно такие же запонки и скажет, что они достались ему от отца, деда, дяди или друга – точный круг родных и знакомых мы устанавливать не стали – Франца Мюллера, ты в память о деде угостишь его глотком, чтобы он промочил горло, и поможешь чем только сможешь. Согласен?»

«Да, дед, клянусь тебе, я все сделаю как надо…» – очень хотел ответить Анри и вытянуться по стойке «Смирно!», но, ошеломленный и очарованный таким откровением, лишь пробормотал едва слышное «да-да».

Он так вытаращил глаза, что добрых пять минут ни разу не моргнул. Пережив столь неординарное событие, дед явно был герой.

– И ты ни разу не пытался отыскать Франца после войны?

– Отчего же, пытался! Не очень активно, но все-таки. Однако отыскать в Германии Франца Мюллера, мальчик мой, – то же самое что во Франции Пьера Мартена. Это не так-то просто. Да и потом, твоей бабушке, да упокоит Господь ее душу, совсем не нравились подобные истории. В довершение всего у меня и самого не было особого желания ворошить прошлое. Особенно войну. В той ситуации выбор был прост: либо он, либо мы… Но так или иначе мы бросили умирать в лесу живого человека. Доподлинно мне известно только одно: если в один прекрасный день Франц обратится ко мне за помощью, я расшибусь ради него в стельку. А он ради меня. И вот это, как ты понимаешь, просто замечательно».

Через три года Жан Рей умер во сне. Анри в одночасье понял, что такое смерть, но одновременно из его жизни ушла невероятная, легендарная история, единственная за весь короткий срок его земного существования. В итоге эти запонки он бережно хранил – как ради прекрасной, мрачной, легендарной истории, которая их окружала, так и в память о героическом деде.

Царапать машину, вечно лезть вперед, называть его Анриком, заныкивать почту, лохматить волосы, трепать за щеку – пусть себе. Он в ответ лишь обращал к небу взор и сжимал кулаки. Но вот запонок касаться не смей!

Вот почему в среду, через несколько дней после вечера в «Белой лошади», примерно в половине шестого Анри пришел в такое бешенство, пусть даже только в душе, обнаружив пропажу запонок. Один-одинешенек в доме, он без конца цедил сквозь зубы:

– Свинство! Свинство! Какое мерзкое свинство!

Вернувшись с работы, он тут же ринулся к ящику. А перед этим, вразрез со своими привычками, даже поддал шагу и расстояние до дома преодолел на три минуты меньше обычного. Ошибки быть не могло. Незадолго до этого, после обеда, Анри столкнулся у ксерокса с Людовиком Деле. Как всегда, когда к обоюдному сожалению, их пути пересекались в коридорах компании «Пибоди», они в знак приветствия лишь слегка кивнули друг другу и пробурчали положенное в таких случаях «бонжур». Когда в нос Анри ударили флюиды дешевого парфюма Людовика, тот поднес к голове руку, дабы убрать непослушную прядь, и на несколько мгновений – треть, а может, и четверть секунды – запястье Деле оказалось в поле его зрения. Ему показалось, что на манжете врага мелькнула его запонка (из французской пары). Он глазам своим не поверил.

Возвратившись на улицу Лавуар и констатировав пропажу шкатулочки с сокровищем, его разум, наверняка подстегнутый непривычно высоким кровяным давлением, сопровождавшимся массированным притоком кислорода в мозг, понесся размышлять семимильными шагами. Рассмотрев последние несколько дней под другим углом, Анри попытался воссоздать сценарий, приведший к драматичному исчезновению запонок. В то, что бесценный аксессуар украл забравшийся в дом вор, пусть даже сам Людовик Деле, при этом не тронув больше ничего другого, ему верилось с трудом. Но тогда кто? То ли сопоставив мысли, то ли прибегнув к логике финансиста, он вспомнил шутку Антуана о гипотетическом любовнике Гвендолины. А что если… Анри перерыл все вещи дражайшей жены и в одной из курток на вешалке в прихожей обнаружил записку следующего содержания: «Спасибо за милый подарок, он просто прелесть. До завтра, моя сладкая Печенюшка. Я заказал в «Кабачке» столик. Твой Людо». Благодаря этому витиеватому стилю пазл сложился без особого труда. Гвендолина спуталась с его единственным врагом; так могла поступить только особа самая что ни на есть извращенная. Хотя когда вся ненависть сосредоточена только на одном человеке, это все же лучше появления новых недругов. Впрочем, вопрос был совсем в другом. Он нашел причину своих бед – Гвендолину.

Анри сел в гостиной на диван, откинулся затылком на небольшое покрывало и устремил взор в подвесной потолок, намереваясь сначала успокоиться, а потом привести в порядок в голове мысли.

«Кабачок», «Кабачок», – думал он. Так назывался небольшой ресторанчик на берегу реки недалеко от Салон-сюр-Эвра. Ехать туда было километров двенадцать. Да, эти влюбленные не дураки. Только вот когда? «До завтра, моя сладкая Печенюшка». В этой куртке Гвендолина была вчера. А если тряпица сейчас здесь, значит, сегодня надела что-то другое. Стало быть, «завтра» на деле означает сегодня, так? Пожалуй, пожалуй… И что из этого? Нагрянуть туда? Застукать на горячем? Вырвать из манжет рубашки запонки? Устроить скандал?» Хоть в принципе все эти идеи и проносились у него в голове, мозг отвергал их сразу же после появления.

Все так же склонив голову, пылая растревоженным челом и дрожа от ярости всем телом, Анри услышал шум открываемой двери и характерный вздох, который, переступая порог, всегда издавала Гвендолина.

– Анри, дорогой?! Ты уже дома? Смажь как-нибудь петли на этой двери, она такая тяжеле-е-е-е-е-е-енная!

Тот, все еще ошеломленный сделанным открытием, придал лицу естественный вид, однако с такой силой стиснул зубы, что у него непроизвольно задрожали губы.

– Что?.. Да-да… Как-нибудь смажу.

И тут же умолк. Его голос переходил с низкого рокота на визг, лишенный всякой связности, а каждый произнесенный слог не соответствовал предыдущему.

– Что-то случилось? – с напускным беспокойством спросила Гвендолина, входя в гостиную и окидывая быстрым взглядом Анри, который к этому времени уже повернулся, уперся локтем в спинку дивана и теперь сидел почти прямо.

Как-то реагировать ему не пришлось, потому как она, не дожидаясь ответа, направилась по небольшому коридорчику в ванную и скрылась из виду. Но на ходу продолжала говорить, теперь уже гораздо громче:

– Ты не забыл, что этим вечером я иду к Мэгги? Я ведь тебе говорила, да? Говорила или нет?

– Да-да… – прошептал Анри.

И тут же перешел на крик и повторил:

– Да-да!

Ему явно изменило чувство меры.

– А почему это ты на меня кричишь?

– Я… Ничего я не кричу. Просто подумал, что ты закрыла за собой дверь в ванную. Да, ты мне действительно говорила.

На этот раз Гвендолина и в самом деле закрыла за собой дверь и через полчаса вышла с раскрашенным лицом – зелеными ресницами, фиолетовыми губами и оранжевыми щеками.

– Ладно, я пошла. А ты вечером, чтоб не терять время зря, смажь на двери петли! – сказала она и адресовала ему улыбку мнимого заговорщика.

Потом подхватила сумочку, накинула коротенькую куртенку и ушла.

Просидев в ошеломлении несколько секунд, Анри одним прыжком вскочил на ноги, а вторым оказался на кухне, в окно которой просматривались небольшая улочка на задах дома и перекресток. Сначала увидел стоявший на нем «супер 5», затем семенившую на каблучках Гвендолину. В машину она села через открытую дверцу со стороны пассажира. «Рено» взвизгнул шинами и рванул с места, подняв за собой в кильватере столб мелкой пыли. А попутно подтвердив все его догадки.

Чтобы Анри Рей потерял хладнокровие, надо было очень постараться. В подобное состояние в этом подлунном мире его могла привести единственно Гвендолина, если бы украла запонки и подарила их Деле. Именно так она, собственно, и поступила.

Анри не сводил с перекрестка глаз, хотя пыль улеглась уже добрых десять минут назад. Синаптические контакты в его мозгу никак не могли справиться с этими странными, неслыханными переходами от одного состояния к другому. Рефлексы ему больше не подчинялись, электрические посылы нейронов утратили всякое чувство направления и бесцельно блуждали в черепной коробке, не зная ни отправной точки, ни конечной цели. Если же смотреть со стороны, то Анри Рей стоял на цыпочках, опираясь сжатыми кулаками на край кухонной раковины, и невидящим взглядом смотрел в окно. Неподвижно, хотя и немного дрожа. Заори ему в этот момент прямо в ухо, схвати за плечи или попроси Фредди Меркьюри в черно-белом трико спеть арию «Пусть никто не спит» из оперы «Турандот», все было бы нипочем. Нервная система Анри Рея выключилась, и, чтобы вновь привести ее в действие, требовалось несколько минут.

Но вот в глубине глаз Анри опять затеплилась жизнь, в груди вновь застучало сердце, заработал спинной мозг, к мышцам и нервам вернулись основополагающие функции, чуть расслабились руки. Медленно приходя в себя, он опустился с цыпочек на всю ступню, навалился грудью на раковину, открыл воду и брызнул ею на лицо. Кухня, на его счастье, была оснащена современным оборудованием и все необходимые аксессуары находились прямо под рукой. Не чувствуя ног, лежа головой на краю раковины, он все же сумел схватить тряпку, нащупал за спиной стул, резким жестом повернул его к небольшому кухонному столику и рухнул.

Но всего через несколько мгновений Анри встал, готовый ринуться в бой. В противовес всем своим принципам налил и выпил кофе, хотя с самого начала, сделав первый глоток этого напитка в возрасте одиннадцати с половиной лет, твердо решил не вводить в организм кофеин после трех часов дня, чтобы тот вечером не мешал уснуть. Однако стрелки приближались к семи и Анри проглотил его практически без зазрений совести с таким видом, будто бросал вызов миру и жизни в целом.

Чуть успокоившись, он опять сел и принялся приводить в порядок мысли и события. Гвендолина отправилась в «Кабачок» со своим любовником – по случаю его единственным, а значит, и злейшим врагом. Да еще и подарила этому кретину Деле запонки, доставшиеся ему в наследство от деда. Они были на нем сегодня, он наверняка воспользуется ими и вечером во время ужина, по всей видимости, устроенного в честь какой-то годовщины. О том, чтобы действовать публично, естественно, не могло быть и речи. Гвендолину можно было уличить в краже и заставить ее вернуть запонки, но в споре между ними она в конечном счете могла одержать верх, а Анри знал себя достаточно и поэтому осознавал весьма существенный риск того, что под занавес ему самому придется принести извинения, а украшение ему все равно никто не отдаст. Нет, так не пойдет. Их надо будет вернуть не силой, так хитростью.

Впервые за много лет Анри Рей никак не мог уснуть. Его разум то впадал в гнев, то полыхал ненавистью, то вынашивал план. Он слышал, как возвратилась Гвендолина, сопровождая свое появление громкой, пьяной бормотней, а потом на слух определил, что она, сшибая углы, бесцельно побрела сначала на кухню, затем в ванную, потом вновь вернулась на кухню, зашла в гостиную, зачем-то подошла к входной двери и, наконец, прошла в спальню. После чего лихо вытянулась рядом с ним, еще немного поворчала и забылась сном, оглашая комнату раскатистым храпом.

На следующее утро Анри встал как обычно. Перед этим решил ничем не выдавать своих намерений и соответствующим образом действовать, не меняя ничего в своих привычках. Побрился. Принял душ. Причесался. Оделся. Позавтракал. Потом поцеловал Гвендолину в левую щечку и вскоре уже, по обыкновению, сидел у себя в кабинете, сосредоточившись на работе – или хотя бы пытаясь, – но при этом доводя до совершенства разработанный им план. Когда в кабинет нагрянули Аделаида и Жан-Марк, он покраснел, будто его застукали выплясывавшим голышом, да попутно еще пожевывавшим гроссбухи. Они же лишь хором крикнули ему «Привет, Анри» и, следуя повседневному ритуалу, захихикали в углу. Анри в ответ скороговоркой буркнул «бонжур», не отрывая взгляд от калькулятора, опасаясь, что стоит ему на них посмотреть, как они тут же догадаются, что он планирует крупную кражу со взломом.

А ведь речь шла именно о ней. Свою экспедицию Анри спланировал самым тщательным образом, собираясь вернуть запонки, чего бы ему это ни стоило. Планировка дома Людовика Деле была ему хорошо знакома – там долго жила давняя подруга его бабушки Бернадетт. Порой она приходила забрать его из школы, они шли к ней, и в ожидании родителей она угощала его пирогами с сушеной ванилью. Так или иначе, он знал, как открыть дверь в подвальном гараже, а оттуда попасть в коридор на первом этаже, в который выходили двери всех комнат небольшого домишки. А там уже можно будет обшарить пещеру этого примата и отыскать свое имущество.

Операцию он назначил на нынешний вечер. На чемпионат по боулингу между департаментами наверняка соберется половина Бельпра, в том числе Деле, капитан их команды (это уж обязательно), и Гвендолина, не пропускавшая ни одного происходящего в городке события.

Не в состоянии больше ломать комедию и изображать из себя сосредоточенного сотрудника, Анри встал и пошел прошвырнуться по коридорам «Пибоди». Проходя мимо кабинета директора, увидел его секретаршу Мари-Катрин и вежливо выслушал рассказ о ее семейных неурядицах. А когда выходил, столкнулся с Саломе – та тоже покраснела, они оба глупо улыбнулись, после чего он задал стрекача. Потом нарвался на Пьера Делепо, президента «Пибоди», который окидывал взглядом обувь каждого, кого перед собой видел. То оценивал мягкость кожи, то констатировал посредственность модели, но, пребывая в постоянном поиске идеальной обуви, искал ее, как и положено, на ногах собратьев. Однако порой эта особенность стоила ему пары секунд непреднамеренной толкотни, после чего он, не поднимая головы и не отрывая от земли глаз, опять в кого-нибудь врезался. Хорошо зная патрона, в «Пибоди» столкновений с ним избегали, порой в самый последний момент. Но мысли Анри были заняты другим, рефлекс не сработал, поэтому голова Пьера Делепо врезалась ему прямо в солнечное сплетение. Они синхронно рассыпались в извинениях, и каждый двинулся дальше по коридору своей дорогой. После чего Анри прошел мимо небольшого кафетерия и спустился в производственный цех. Сделал вид, что ему ничуть не мешает ни запах кожи, ни грохот резаков, и прогулялся между участками, в знак приветствия кивая направо и налево. Но вскоре заметил, что его провожают взглядами. По сути, на него смотрели почти все, потому как в цех он не спускался как минимум лет десять. Вот она, первая ошибка. Он нарушил привычки и в конечном счете привлек к себе внимание. Надо же быть таким идиотом! Анри быстро вернулся в кабинет и не вылезал оттуда вплоть до обеденного перерыва, прилежно занимаясь рутинными делами. Выставлять себя на всеобщее обозрение в такой день лучше не надо.

После обеда Анри испытывал одни огорчения. С ужасом обнаружил, что проделал только половину положенной за день работы. Эту заминку предстояло наверстать, ведь всякие задержки и проволочки, как известно, были ему ненавистны. Он был вынужден не раз и не два отдавать правой ноге мысленный приказ не дрожать под столом – это непроизвольное, раздражающее движение давало ему понять, что он, вопреки всем своим принципам, ею притоптывает. Но все же проявил терпение, не стал уходить домой ранее положенного часа, хотя, когда кабинет остался позади, помимо своей воли ускорил шаг – в точности как накануне, когда понял, что его жизнь разваливается на мелкие кусочки.

Гвендолины дома не было, она ушла к Мэгги, чтобы потом отправиться от нее прямо в боулинг. Так что подготовиться ему будет легче. Порывшись в ящичке жены, он нашел черные чулки, встал в холле перед зеркалом и натянул один на голову по самую шею. Однако ничего перед собой не увидел. Слишком темно. И слишком тесно. Анри отыскал другие, на этот раз телесного цвета, и проделал всю операцию еще раз. Так уже лучше. Эти пойдут. Найти черный свитер и брюки не составило никакого труда. Но ходить с туза и совершать ограбление в лакированных ботинках у него намерения не было. Почесав макушку, он залез в шкаф и через несколько минут выудил из его глубин старые кроссовки, которые в последний раз надевал на физкультуре в школе, и примерил их. Годится. Но поскольку до наступления ночи ему предстояло убить еще четыре, а то и пять часов, Анри взял черный крем и замазал им кроссовки, дабы довести до совершенства маскарад. Потом с головы до ног оделся, пару раз присел и проделал несколько упражнений на гибкость. Но в чулке чуть не задохнулся, поэтому сорвал его с головы и закашлялся. А когда отдышался, решил натянуть его только до кончика носа.

Он в полном облачении сел на диван с чулком в руке и застыл в ожидании. Ужинать не стал. А потом долго, неподвижно сидел, глядя перед собой невидящим взглядом, пока в черепушке устроили поединок инстинкт и разум. За их страшной баталией Анри наблюдал в качестве пассивного, глухого и слепого зрителя.

В конечном итоге верх, как это часто бывает, взял инстинкт, вероятно, благодаря своей яростной воинственности, не подвластной сдерживающей силе сомнений. Логические рассуждения пали под напором всплеска эмоций. Пора. В гостиной уже темнело. У Анри были все основания полагать, что Гвендолина придет домой не раньше двух часов – раньше она из своих ночных вылазок просто не возвращалась, – но от непредвиденных злополучных поворотов судьбы он больше гарантирован не был.

Ночь стояла безлунная, в темноте он едва видел ноги, но все же убедил себя, что будет благоразумнее не включать маленький карманный фонарик, дабы не навлечь подозрений какого-нибудь мучимого бессонницей соседа.

До дома Деле от улицы Лавуар было километра полтора – если чуть припустить рысцой, минут десять ходьбы. Сначала Анри неспешно шел, пока глаза не привыкли к темноте, потом прибавил шагу и двинулся быстрее – думал, получится тайком, а вышло гротескно. Скользя мимо кустарника, он слегка пригибался, к невысоким стенкам и живым изгородям прижимался чуть ли не вплотную и с большим запасом перепрыгивал через цветочные клумбы. Какой-нибудь подозрительный сосед, увидев такие его выкрутасы, наверняка с удивлением бы решил, что перед ним перебравший ниндзя, однако таковых в округе не было и в помине.

Подобным образом Анри пытался заглушить в душе тревогу. Эта ночная эскапада шла вразрез со всей его жизненной философией. Однако ему, так или иначе, надо было вернуть свое бесценное сокровище. «Вперед! Вперед!» – in petto[2] повторял он. «За деда!» Тот, вероятно, от него такого даже не ожидал.

Вскоре Анри оказался в тупике, заканчивавшемся небольшой площадью, вокруг которой выстроились три дома, в том числе и тот, в котором обитал Деле. Она носила то же название, что и улочка: Ла Таньер-де-Ренар[3]. Почему – в точности не знал никто, потому как лис в окрестностях никто не видел уже давным-давно. Эта мысль приходила в голову Анри и раньше, но теперь ему в особенности надо было сосредоточиться, чтобы не дрожать всем телом от адреналина и охватившей его тревоги. Буквально вжавшись в живую изгородь, окружавшую владения Деле, он прокрался к калитке. Оттуда по гравийной, чуть покатой дорожке можно было пройти к гаражу. Или же повернуть налево и воспользоваться небольшой каменной лестницей к входной двери, на подстриженной лужайке, чем-то похожей на ручей. По ходу заметим, что дверь эта была совершенно бесполезна, ведь большинство жителей Бельпра попадали домой через гараж, а парадный вход приберегали для торжественных ужинов и незнакомых гостей типа торговцев вразнос, мусорщиков и пожарных, обожающих продавать свои календари.

Но Анри в итоге выбрал гараж, зная все его секреты и лишь надеясь, что Людовик, отнюдь в них не посвященный, не стал менять замки покойной Бернадетт. В итоге он легкой, неслышной поступью в три шага на цыпочках добрался до раздвижной двери и весь съежился. Потом, будто в забытьи и выделяя каждой порой кожи пот, встал, заглянул внутрь в окошко правой створки, через которую как раз и входили в дом, и с облегчением увидел, что машины Деле на месте нет. Снаружи у дома она тоже не стояла, а раз так, то Деле точно куда-то уехал. Если замок никто не менял, запереть его на ключ, как правило, было нельзя. Зная точно, куда надо бить, Анри ударил плечом, стараясь не шуметь. Нет, надо сильнее. Бросив взгляд в скрывавшуюся за спиной ночь, он попробовал еще раз. Бац! На этот раз под напором его решительных действий замок уступил, и Анри, не справившись с импульсом, оказался на бетонном полу гаража Людовика Деле.

– Проще простого, – процедил он сквозь зубы с видом заправского взломщика из какого-нибудь американского фильма.

Потом попытался набраться храбрости, но окаменел, понимая, что после следующего шага возврата уже не будет.

После чего быстро встал, толкнул дверь и его лицо исказилось характерной гримасой человека, открывающего скрипящую петлями створку в надежде, что его никто не услышит, будто стиснутые зубы могут каким-то образом приглушить шум. Раздался негромкий скрежет.

Анри достал карманный фонарик, обвел его лучом помещение и кашлянул, когда в нос ударил запах горючего и масла. Дело в том, что Деле, парень рукастый, превратил гараж в мастерскую. Выстроившись строго по ранжиру, на стенах висели газовые ключи, клещи и отвертки, а чтобы после работы их не перепутать и вернуть на нужное место, для каждого имелась фетровая подкладка соответствующей формы. Разглядев дверь в дом, Анри рванулся к ней, но тут же замер на месте. В сложившейся ситуации, пожалуй, будет благоразумно устроить у входа в гараж ловушку – соорудить препятствие, которое Деле придется преодолеть, если он вернется домой, когда Анри будет шарить в его доме в поисках запонок.

Он снял со стены два разводных ключа и молоток. Затем чуть приоткрыл дверь, которую взломал, чтобы забраться, пододвинул табурет, встал на него и положил инструменты сверху на ребре створки, тщательно приведя их в равновесие. Таким образом, если Деле ее толкнет, они с железным грохотом посыплются вниз, дав ему время бежать через окно. Тем не менее он надеялся найти свои запонки, так и не услышав этого сигнала тревоги, повесить инструменты на место и, наконец, вернуться домой. Счеты с Гвендолиной можно будет свести и позже, когда к нему окончательно вернутся тепло и покой безмятежного состояния духа.

Теперь надо действовать быстро.

Анри распахнул небольшую внутреннюю дверь, преодолел несколько ступенек и уперся в другую. Осторожно ее открыл и оказался в коридоре дома. Потом, как кошка, двинулся вперед, освещая фонариком представшие взору варианты: гостиная, спальня хозяина и комната для гостей.

Сначала гостиная. Анри прошел в нее, старательно светя под ноги из-за двух больших, выходивших на улицу окон. Посмотрел на каминной полке. Ничего. Потом посветил на журнальный столик, и ему показалось, что там стоит его шкатулочка. Обогнул диван, но на ходу задел за что-то рукой. Бабах! Вот черт. На пол упала лампа. Он тут же ее поднял, увидел, что она цела, и поставил обратно на круглый столик на круглой ножке. На полках красовались фигурки, нелепые безделушки и стеклянные шары со снегом, но его коробочки нигде не было.

Из гостиной Анри перешел в хозяйскую спальню, в которой когда-то жила Бернадетт.

Боже правый! Он попятился назад. Стоило ему переступить порог комнаты Деле, как горло тут же сдавила удушливая, звериная вонь вперемешку с ароматом дезодоранта. Как стойкий солдат, Анри решительно шагнул вперед и приступил к осмотру. Зловоние можно было сравнить единственно с царившим там бардаком. На полу валялись грязное белье и обертки от шоколадных батончиков «Балисто».

Подавив в душе очередной приступ тревоги, он осветил комнату фонариком. Кругляш света замер на комоде. Вот она, его серенькая шкатулочка. Он ринулся вперед, открыл его и увидел внутри запонки.

– Охренеть! Вот паскуда, а! – произнес Анри. – Чтоб его, на хер, разорвало.

Теперь вперед, мешкать не стоит. Анри сунул коробочку в карман и вышел из комнаты. Собрался уже переступить порог двери в гараж и вдруг… БАХ! БАБАХ! ТРАХ! Он застыл как вкопанный.

Деле. Или, может, кто другой? Но кто? Еще один вор? Что здесь красть? В этом доме нет ровным счетом ничего, что могло бы разжечь в его душе вожделение. Нет, это точно Деле. Едва стоя на дрожащих ногах, широко распахнув глаза и напрягая слух, Анри замер, не в состоянии сделать и шага. Выпрямился только по прошествии трех долгих минут. Собрался уже было вернуться в гостиную, дабы вылезти через окно, но вдруг понял, что не слышит ни звука, и это показалось ему странным. Свет в гараже не горел. Он осторожно, ступенька за ступенькой, стал спускаться с лестничной площадки вниз. Тишина.

Добравшись до подножия, Анри дрожащей ногой ткнул дверь и вытянул вперед руку с фонариком. Деле лежал на земле. Он подошел ближе. Рядом с телом валялись разводные ключи и молоток. Под ними прямо на глазах расплывалась красная лужа. Удар получился жестокий. Гораздо сильнее, нежели ожидал Анри. Он чуть потряс Людовика за плечо.

– Деле? Деле, черт бы тебя побрал!

Никакой реакции. Он приложил к запястью два пальца, как не раз видел в детективах, но пульса не нащупал.

– Черт! Черт! Черт! Черт!

Сокровище Анри вернул, но при этом стал убийцей.

«Вот что случается, когда не сидится спокойно дома», – подумалось ему.

– Идиот, – прошептал он. – Нет, ну надо же быть таким идиотом.

И мысленно прикинул имевшиеся в наличии варианты. Их оказалось совсем немного. Позвать на помощь? Но зачем? Он только выдаст себя полиции. Тем хуже для него. Он все объяснит. Боже правый, это же был несчастный случай. С хорошим адвокатом он избежит пожизненного тюремного заключения. Просидит лет двадцать, но в пятьдесят все же выйдет и у него впереди еще будет немало замечательных лет. На этот раз он будет вести себя хорошо, не создавая проблем. Нет, кроме шуток.

Но нет, об этом даже думать не стоит. В несчастный случай не поверит ни одна живая душа. Но что тогда? Уехать сейчас означало удариться в бега на всю жизнь, трясясь от страха, что тебя раскроют, без конца меняя города, страны и фамилии. Да и потом куда? Без денег, без документов? Весь дрожа, Анри в панике даже всплакнул.

Затем сунул руку в карман и нащупал пальцами твердую шкатулочку. Само по себе прикосновение к ней принесло успокоение, будто это был волшебный талисман, лампа джинна или священный амулет. Вот оно, решение. Во мраке отчаяния крохотная искорка превращается в маяк – не исключено, что мираж, но не лишенный основания, в который можно поверить.

Для него это была единственная лазейка, единственный шанс выйти из затруднения, единственная возможность спастись. Он найдет друга деда либо кого-то из его потомков, и они вместе подумают над решением проблемы. Да, да, это вполне может сработать! Он спасен. Хотя, может, и нет.

Приняв, наконец, решение, он попятился, не сводя с тела глаз, вышел и вскоре почувствовал под ногами гравий. Сразу выключил фонарик и погрузился во тьму, выступавшую аллегорией его собственной жизни, потому как теперь он обречен блуждать во мраке ночи. Наверняка до конца своих дней. Он оглянулся, слегка зарылся ногой в пыль, будто поставив ее на стартовую колодку, получше уперся, в последний раз повернул голову, увидел неподвижно торчавшую из гаража ногу Деле и понесся прочь.

Анри бежал, не чувствуя под собой ног. А когда преодолел два километра, остановился перед новым супермаркетом на выезде из Бельпра. Пусто. Ни души. Он уперся ногами в колени и слегка отдышался. Затем его охватила нерешительность. Может, вернуться на улицу Лавуар, забрать кое-какие вещи, а заодно и небольшую сумму денег, спрятанную в коробке от обуви, которую он единственно смог уберечь от алчной Гвендолины? Только вот что ей сказать? Сам факт того, что он после полуночи болтался незнамо где, уже вызывал подозрения. Так поздно он не возвращался домой никогда, разве что по пятницам. Она наверняка станет задавать вопросы. А когда утром обнаружат труп, сразу же все сопоставит и сдаст его без малейших зазрений совести.

Нет, когти надо рвать сейчас, воспользовавшись имевшейся небольшой форой. Он бросил взгляд на часы. Четверть третьего. Если повезет, Деле не хватятся до полудня. Значит, у него десять часов. Более чем достаточно, чтобы исчезнуть. Анри в последний раз повернулся, взглянул на огни Бельпра и помимо своей воли прошептал «Прощайте» – городу, родителям и единственному другу. Затем трусцой пробежал по кругу, от которого в разные стороны расходились дороги. За рулем этот перекресток никогда не внушал ему теплых чувств. Направлению на запад и восток, равно как и объездной, он всегда предпочитал дорогу с указателем «Бельпра». На этот раз следовало выбрать совсем другую. «На восток, – подумалось ему. – В Германию…» Там его ждет спасение? Только в том случае, если завтра с утра его не схватит полиция, увидев на дороге. Надо найти машину.

В поступи Анри ощущалась та же тяжесть, что и в окружающем воздухе. Надвигалась гроза.

Он шагал уже тридцать минут. Хотя с учетом скорости, скорее «едва тащился». Проклинал небо, свою судьбу и придурка Деле, возлагая на него всю ответственность за произошедшее. Но поскольку все равно оставался хорошим парнем – натуру ведь не переделаешь, – в конечном счете убедился, что виноват только сам. Негоже лазить по чужим домам, даже к Деле, чтобы вернуть запонки, пусть даже и эти. Никоим образом. На его совести была смерть человека и ему больше ни в жизнь не обрести душевного покоя. Все, что он теперь мог, – это лишь спасти свою шкуру, чтобы не попасть в тюрьму. Но уже дважды, заслышав за спиной рокот двигателя, прыгал в придорожную канаву и припадал животом к земле, что отнюдь не способствует путешествию автостопом. А все потому что решил пройти пару километров, чтобы минимизировать риск наткнуться на знакомого из Бельпра. Часы показывали без малого три и ему встречались только машины, наверняка набитые хмельными телами, возвращавшимися с местных дискотек. Ему еще повезло, что никто из них его не сбил. На долю секунды им завладела мысль броситься под колеса, когда кто-то будет проезжать в следующий раз. Но он не был расположен к суициду, да и потом, если хорошенько поразмыслить, это было немилосердно по отношению к водителю.

Пока он обо всем этом размышлял, упали первые капли дождя. Ну дела! Обычно дождь летом он любил, но только когда возвращался в пятницу из «Белой лошади», зная, что через несколько минут окажется дома: вред в этом случае в целом казался ему вполне приемлемым. Божьим ревом грянул гром, и на Анри обрушился ливень. Он снял намокший чулок, понурил голову и побрел дальше. Там будет видно.

Опять послышался рокот машины. Решив на этот раз рискнуть, он повернулся к свету приближавшихся желтых фар, вытянул руку и поднял большой палец. Автомобиль пронесся мимо, погрузив его в еще более непроглядный мрак. Погасший лучик несбывшейся надежды еще глубже погрузил его в пучину отчаяния.

Потом он еще трижды испытывал удачу, но лишь однажды услышал в ответ сигнал и обрывки воплей, промчавшиеся мимо на скорости девяносто километров в час. В итоге набрался решимости дожидаться рассвета. Если повезет, его примут за направляющегося на работу трудягу, у которого сломалась машина, и предложат помощь.

Ближе к пяти, когда над самым горизонтом, как ему показалось, забрезжили первые лучики зари, он философски сказал себе, что завтра будет новый день, что перед ним простирается новая жизнь и ждет новое начало. И тут же, возмутившись такой собственной дурью, отхлестал себя по щекам! Это что, эхо? Звук пощечины совпал с разрывом какой-то петарды. Это оглушительно чихнул старый мотор. Анри даже не успел повернуться к автомобилю и поднять большой палец. Мимо пронеслась большая белая машина, окатив его фонтаном воды. Ничего страшного, он давно уже промок до нитки. Чуть больше, чуть меньше…

Но далеко впереди взвизгнули тормоза, за пеленой дождя вспыхнули два красных глаза и неподвижно застыли.

Не желая упускать удачу, Анри прибавил шагу, потом и вовсе перешел на бег. А когда подбежал к автомобилю, увидел перед собой непомерных размеров «Кадиллак». Действительно, белый. Он сделал еще шаг к дверце со стороны пассажира, на которой медленно опустилось окошко – со скрежетом и рывками. Его взору предстал человек с бычьей шеей и черной бородой. За рулем, глядя прямо перед собой, сидел костлявый тип с бритым черепом. Превозмогая хлюпанье стеклоочистителей и стрекот дождя, пассажир вытер со лба пот и обратился к Анри:

– Мой дорогой друг, прошу прощения за моего спутника и водителя. Он слишком поздно увидел вас на обочине и не успел вовремя остановиться. Тяжеловат на ногу, знаете ли. Так что примите наши извинения за то крещение, которому мы вас подвергли. Надеюсь, вы не будете на нас за это сердиться. Решили немного прошвырнуться, устроив себе в одиночку прогулку? Или, может, нуждаетесь в помощи? Если так, то мы с другом будем чрезвычайно счастливы вас подвезти, отвергнув все наши ницшеанские принципы. Вам куда?

– На восток, – пробормотал Анри.

– Ах! Какая великолепная идея. Вы едете в Империю восходящего солнца, да? Через Константинополь и Улан-Батор? Стремитесь попасть к прославленному Чингисхану? Или решили прошагать по Великому шелковому пути?

– Э-э-э… Для начала мне хотелось бы оказаться в Германии.

– Боже милостивый! Да будет вам известно, мой дорогой друг, что мы тоже стремимся на встречу с тевтонским племенем!

В перерывах между фразами человек то и дело громогласно прочищал горло. Затем с выспренностью, никоим образом не вязавшейся с его внешностью, заговорил вновь.

– Какое удивительное совпадение. Садитесь, мой дорогой. Можете считать этот смиренный драндулет вашим. Как вы вскоре убедитесь, подвеска свой век отжила, но сиденья сделали специально преодолевать великие пространства Дикого Запада, а по надежности американская механика превосходит любые другие творения современного технического гения, хотя вы и сами это прекрасно знаете. Если понадобится, эти колеса будут крутиться до самой реки Стикс. Но туда мы, я уверен, не собираемся, разве что вы хотите отыскать какую-нибудь Эвридику?

– Что?

– Ладно, проехали! Садитесь, друг мой!

Этот странный тип, как и его шофер, не сулили Анри ничего хорошего. Но разве у него был выбор?

Он открыл заднюю дверцу, забрался на мягкое сиденье, поискал ремень безопасности, так его и не нашел и поздоровался с водителем. Сгорбившись над рулем, тот даже не отвел от ветрового стекла взгляд и никак не отреагировал, в ответ лишь нажав на педаль газа, и поехал дальше.

Теперь Анри со скоростью девяносто километров в час мчался под проливным дождем в машине, сделанной на другом континенте никак не меньше сорока лет назад. Солнце силилось пробиться сквозь серые тучи и вновь вернуть окрестному пейзажу краски. Глядя на оживающие деревни, Анри мрачно обдумывал свое положение – удрученный, встревоженный, но и ужаснувшийся собственному поступку. Он лишил другого человека жизни. Да, сам того не желая, но все-таки.

Теперь надо было отыскать Франца Мюллера и на пару с ним поразмыслить, как выходить из ситуации.

Сунув руку в карман, он убедился, что шкатулочка по-прежнему на месте. Эти запонки его изобличали, но в то же время могли вытащить из затруднения.

Анри нервно хохотнул. Сгоряча идея показалась ему просто замечательной. В пылу активных действий он воспользовался единственной имевшейся альтернативой, за которую только можно было ухватиться. Но теперь, когда немного остыла голова, его уверенность стала медленно испаряться. На что ему вообще было надеяться? Даже если допустить, что он действительно отыщет этого Франца Мюллера и тот окажется человеком могущественным, влиятельным и с большими связями, чем ему в принципе можно помочь? Спрятать? Накормить и одеть? А дальше-то что? К прошлой жизни он уже не вернется, в Бельпра никогда больше не приедет и будет жить в страхе, питая отвращение к самому себе.

Сидевший перед Анри бородач с плечами, выступавшими с обеих сторон сиденья, повернул голову, чуть не свернув шею, чтобы с ним поговорить. В занимавшейся на небе заре его профиль в короткой бороденке отливал багрянцем и по-прежнему обливался потом.

– Ну что, друг мой? Удобно, правда? Открыв под сиденьем небольшой ящичек, вы обнаружите в нем бутылку «Гленфиддик», сингл молт. Она там, чтобы можно было взбодриться. Так что угощайтесь.

То ли из вежливости, то ли от усталости Анри вытащил бутылку, поднес к губам горлышко, почувствовал, как обожгло горло, закашлялся и вернул пробку на место.

– То-то и оно! Нектар идет на пользу, правда?

– Э-э-э… Да-да, спасибо. Хотя как для меня, так несколько рановато.

– Друг мой, вкушать удовольствия, которые предлагает нам жизнь, никогда не рано, вам не кажется? А среди них самое почетное занимает приятная беседа. Если вы не против, первый выстрел сделаю я, это избавит вас от неприятного ощущения, что вы путешествуете в компании незнакомцев. Меня зовут Фенимор Маквей. Я шотландец. Но, кроме имени, ничего гэльского во мне больше нет. Фамилия досталась мне от отца в виде единственного наследства. Он просто бросил меня вскоре после рождения. В этом году мне исполнится пятьдесят два. Моя бедная матушка, француженка по происхождению, воспитывала меня одна в окрестностях города Оша, благодаря чему в душе я стал мушкетером. Но как видите, скорее не д’Артаньяном, а Портосом!

Фенимор Маквей залился раскатистым смехом – достаточно оглушительным, чтобы сотрясти кузов несчастного «Кадиллака». Затем, поскольку сидеть так ему было очень неудобно, повернулся обратно к ветровому стеклу, запрокинул голову и стал говорить в потолок, чтобы его лучше слышал их новый попутчик. Водитель ни разу даже бровью не повел. Анри было не до смеха. Однако Фенимор Маквей, которому, казалось, все было нипочем, продолжал, с трудом подавив последние конвульсии своей веселости.

– И вот наконец… я стал бродягой с большой дороги, вот так вот. Мы с моим спутником отвергли нашу печальную судьбу и последовали за ветром, дабы посмотреть, куда он нас заведет. Ха! Однако мне не откажешь в жизненном опыте, который большинство назвали бы «нормальным», правда? К примеру, я как-то дошел до того, что скатился до наемного труда. И даже думаю, что внушал уважение очень многим торговцам в том секторе, где трудился. При этом не краснею за то, что популяризовал модели MKV12 и MCU27 торговой марки «Спачер», о которой вы наверняка слышали.

– Нет. Сожалею, но не приходилось.

– Вот как? Что вы говорите! Видимо, вы просто незнакомы с явлением, которое я называю regulas gastronomia. Или, если угодно, повседневной кухней. Так вот знайте, друг мой, что модели MKV12 и MCU27 произвели революцию, пусть даже самую незначительную, в кулинарном деле, когда надо нарезать, натереть или как-то иначе измельчить овощи.

– Это что же… миксеры?

– Совершенно верно, мой юный друг! Но зато какие! В конце концов… Но взобравшись на самую вершину в своей сфере деятельности, нужно уметь вовремя откланяться. К тому же в возрасте тридцати пяти лет меня постигло своего рода богоявление, только вместо Господа явилась философия. Открыв для себя мудреные концепции Фридриха Ницше, я посчитал недопустимым каждое утро в один и тот же час вставать, одеваться, целовать жену, заниматься повседневной рутиной, к ужину возвращаться домой и разваливаться перед телевизором, а назавтра начинать все по новой и так до скончания дней. Тут же пришел к выводу, что с меня достаточно, и резко свернул в сторону. С тех пор у меня еще не было дня, когда я бы себя с этим не поздравил.

Странно, но спать Анри совсем не хотелось. Часы показывали половину шестого утра и он лишь сказал себе, что в жизни не знал этой поры, потому как никогда в такое время не просыпался. Еще в голову пришла мысль, что за окном не происходило ровным счетом ничего экстраординарного: как и положено, над горизонтом медленно поднималось солнце. Перед тем как выехать на автостраду, машина миновала несколько деревень с закрытыми магазинчиками и бистро. Отлично. Ничего, что могло бы удивить.

– А это Вито Берлуччи, – продолжал Маквей, кивая подбородком на водителя. – В те времена, когда он еще говорил, в его речи пробивался легкий итальянский акцент, однако мне он не преподнес в дар ни единого слова. Вот уже пять лет, с тех самых пор как мы с ним только-только познакомились, с его губ не слетело ни одной фразы. Вито был актер комического жанра. И занимался пантомимой, что теперь помогает ему в самых разных обстоятельствах. Выступал то тут, то там, то есть всюду, куда его приглашали для участия в бурлескных спектаклях. Выдавал свои шутки разным тоном и в разной манере. Когда я увидел его в одной из таких постановок на севере нашей прекрасной страны, его умение приспосабливаться повергло меня в совершеннейшее изумление. На его номер я приходил целых три вечера. Видеть, как он подгонял под публику репертуар, было сродни чуду. Видите ли, месье Берлуччи мог похвастаться весьма разнообразной юмористической палитрой – от вульгарного до возвышенного и тонкого. А какая энергия! Жаль, что вам не довелось видеть его в те времена.

Да, друг мой, я знаю, о чем вы сейчас думаете. Как этот тип с отсутствующим видом мог развлекать массы и приводить их в веселейшее расположение духа? Ну что же, позвольте мне пролить свет на это весьма мрачное дело. Вито не только владел актерским мастерством, но и страстно увлекался поэзией, а также сам писал стихи. Впрочем, одно без другого даже представить невозможно, правда?

Анри в ответ вежливо кивнул.

– И вот в один прекрасный день в окрестностях Байонны, куда рука Провидения привела и меня, он, не отрекаясь от талантов комика, решил приобщиться к красотам языка и синкопированным рифмам его поэтики, чтобы понести миру наследие Рембо, Бодлера и Ронсара, школа которых его и сформировала. В тот вечер я устроился в зале, сгорая от нетерпения еще раз увидеть этого лицедея. Поднялся занавес. Публика готовилась вволю посмеяться, ведь слава всегда бежала впереди его. Вито выходил на давно завоеванную территорию. Ему было достаточно преподнести самый обычный номер. Но не тут-то было. Решив посвятить несколько мгновений поэзии, он открыл представление парой стихотворений собственного сочинения, отличавшихся, замечу сразу, немалым мастерством. Я немного удивился, поскольку и сам собирался вволю похохотать, но, будучи любителем, насладился этими прекрасными фрагментами жизни, его поэтическими порывами. И ко всему прочему заметил на лице актера неподдельный восторг – понимаете, он был счастлив предложить наконец что-то другое. И верил в свою аудиторию. Но при этом нарушил контракт. Зрители загудели, поначалу негромким ропотом выражая свое удивление. Затем в воздух взлетело несколько смешков, словно кто-то из присутствовавших учуял замаскированную шутку. Но когда десять минут спустя не последовало ни скетчей, ни юморных жизненных наблюдений, тон изменился, а вместе с ним и атмосфера. На смену доброжелательности пришла враждебность. Раздался первый голос, потребовав объяснений. Затем еще один – в каких выражениях, я вам сказать не могу. И вдруг зал оглушительно засвистел. Лицо Вито исказилось гримасой, но он стойко решил довести начатое до конца. И тогда мне пришлось стать свидетелем весьма скверного зрелища. Из зала на сцену полетели всевозможные предметы. Потом на подмостки взбежали не меньше пяти человек, дабы заткнуть рот актеру, продолжавшему декламировать, несмотря ни на что. Его храбрость граничила с безумием. Зрители один за другим покидали зал. После нападения этих скотов Вито остался неподвижно лежать на сцене. Я поднялся ему помочь, позвал режиссера, и мы вместе уложили его на диван в ложе. У него обильно шла кровь, но мы, хоть и не были медики, все же понимали, что рана поверхностная, что у него лишь разодрана кожа на голове. В общем, ничего страшного. Через час Вито пришел в себя и открыл глаза, но сиявший в них до этого блеск совершенно исчез. Я предложил ему сопровождать меня в моих странствиях, пообещав если не обеспечить былой успех, то хотя бы устроить побольше перипетий, превращающих человеческую жизнь в приключение. Он согласился, но рот с тех пор открывает, только чтобы дышать да питаться. Это называется травматический синдром, понимаете? Так или иначе, но он мой единственный друг, я бы даже сказал брат. Что же до его молчания, то оно отлично мне подходит, потому как сам я, как вы уже наверняка заметили, склонен к длинным монологам.

Он опять расхохотался, и Анри наградил его вежливой, хотя и бесполезной улыбкой в спину.

– Кстати о питании, что вы, друг мой, скажете насчет завтрака?

Хотя его не отпускала тревога, Анри ответил согласием. С парой этих маргиналов, объявивших себя вне общества и скрывавшихся в салоне необычного лимузина, он чувствовал себя отрезанным от мира, а значит, в безопасности. Выйти из машины? В голову пришла мысль о Деле. Ориентировку на него наверняка уже разослали по всем жандармериям и комиссариатам полиции. Анри сомневался, что маячить на глазах у окружающих почти в трехстах километрах от места преступления для беглеца было хорошей идеей. Но как объяснишь это невольным сообщникам? Да и потом его терзал голод.

«Кадиллак» свернул на правую полосу, съехал на обочину автострады и остановился. Троица вышла. На свежем утреннем воздухе Анри, на котором так и не высохла одежда, задрожал от холода.

– Боже милостивый, друг мой! И паршивый же из меня хозяин. У вас же зуб на зуб не попадает.

Маквей откинул крышку багажника, открыл лежавший там чемодан, покопался в нем и вытащил бежевые бархатные брюки и рубашку с большим, закругленным воротником.

– Держите, друг мой, надевайте. Это шмотки Вито, который с величайшим удовольствием вам их одолжит. Верно я говорю, месье поэт?

Вито невозмутимо кивнул головой и что-то промычал под нос.

Анри поблагодарил и переоделся, воспользовавшись крышкой багажника в качестве ширмы.

– Пока Вито будет скармливать нашей колымаге новый рацион горючего, мы подождем его внутри, вы не против?

Анри двинулся вслед за обливавшимся потом Маквеем, выряженным с головы до ног в черное облачение и закутанным в широкое, того же цвета манто, доходившее ему чуть ли не до пят. Когда они устроились в безлюдном зале, пропитанном запахами моющего средства с ароматом сосны, официантка Жозиана Маше, с трудом волоча ноги, принесла им два кофе.

Девушка не выспалась. Все потому что поздно легла – смотрела телефильм, безраздельно завладевший ее вниманием, и продержалась до самой развязки (герой фильма Мишель на самом деле оказался женщиной, сестрой-близнецом жертвы убийцы, и соблазнил последнего, чтобы, в свою очередь, подобраться поближе и убить). В результате Кристиан Маше, ее муж, уснул раньше, утомленный рабочим днем в коммерческом отделе компании CGEV, небольшого предприятия, специализирующегося на стройматериалах, а она все смотрела, как он храпит, без конца задаваясь вопросом, надолго ли еще затянется карусель ее жизни. Вспоминала день их знакомства, когда еще могла позволить себе надежды. Так или иначе, Жозиана воспользовалась всеми советами по личностному развитию, пусть и тщетно. И больше этим шарлатанам верить не будет.

Под конец, в три часа ночи, ей все же удалось уснуть, но уже в четыре зазвонил будильник.

Маквей прикурил длинную сигарету.

– Ну что, друг мой? Ветра какой судьбы гонят вас вперед? Что вы собираетесь отыскать у наших германских друзей?

Не готовый рассказать свою историю, Анри довольствовался полуправдой.

– Я ищу одного немца, друга моего деда.

– Вот как? Я так понимаю, история времен войны?

– Да, когда они были на фронте, он спас моему деду жизнь.

– Вот оно что. Таким образом, у вас есть возможность убедиться, что даже в наихудших кошмарах доброта всегда находит лазейку, чтобы о себе заявить. Иначе почему, по вашему мнению, художественный вымысел буквально пестрит историями такого рода? Литература, кино… Стоит лишь наклониться, и под ногами в этом компосте обязательно отыщется занимательная интрига. И зачем же вам понадобился этот немец?

– Э-э-э… Мне, некоторым образом, хотелось бы его поблагодарить.

Затем к ним присоединился Вито, и с завтраком вскоре было покончено. Маквей на все лады проклинал Германию, Анри лишь качал головой, вовсю пытаясь убедить себя, что все это лишь дурной сон. А Вито в перерывах между парой глотков кофе опять что-то мычал.

– Ладно, ребятки! В путь! Уже вечером, друг мой, мы будем у немцев! Давайте-ка попросим счет.

Когда они встали из-за стола, Анри вдруг вспомнил, что в кармане у него ни гроша.

– Я чрезвычайно стеснен в средствах, – заявил он Маквею. – Мне пришлось уехать без денег. Но обещаю рассчитаться с вами при первой же возможности.

– Уж о чем о чем, а об этом, друг мой, не беспокойтесь! Вы мой гость. Единственное, я попрошу вас о крохотной услуге, если вы, конечно, не против. Подержите, пожалуйста.

С этими словами Маквей снял свой необъятный плащ и протянул его Анри, который взял его, но тут же недвижно замер от удивления.

По обе стороны его широкой груди под пиджаком торчали рукоятки двух револьверов. Маквей с Вито сделали пару шагов в сторону официантки, после чего итальянец вытащил небольшой пистолетик и, держа его у бедра, направил в сторону стоявшей за прилавком Жозианы.

– Дражайшая наша мадам, – произнес Фенимор, – поверьте, я чрезвычайно сожалею ставить вас в затруднительное положение, но мы с друзьями столкнулись с некоторыми затруднениями финансового характера. Не будете ли вы так добры отдать мне всю наличность, служащую украшением вашей кассы? Уверяю вас, мне крайне досадно докучать вам нашими денежными проблемами.

Его слова мгновенно вырвали из сонного оцепенения Жозиану Маше, которая окаменела с кофейником в руке, не двигаясь с места.

Маквей раздвинул полы пиджака и добавил:

– Мне очень прискорбно торопить вас, наша дражайшая мадам, но у меня нет другого выхода, кроме как попросить вас проявить расторопность – в противном случае я буду вынужден прибегнуть к насилию, которого никоим образом не одобряю.

Жозиана мгновенно все поняла, поставила кофейник, порылась в кассе, схватила купюры, скомкала их и дрожащими руками протянула Маквею, который тут же их взял. Вито тем временем пихал в сумку пакеты с чипсами, печеньем и жвачкой.

– Премного вас благодарю, наша дражайшая мадам. Тешу себя надеждой, что не испортил вам день. Так или иначе, теперь у вас есть самая что ни на есть душещипательная история, которую можно будет рассказать коллегам и подругам. А что, как не она, в жизни лучший подарок?

Жозиана если что-то и слышала, то только биение крови в висках. Смотрела в сторону Маквея, но у нее туманился взор. Чтобы окончательно не отключиться, мозг выбросил из ее головы все мысли и оглушил приличной дозой эндорфина. Отчетливые идеи и представления в голове сменились полуявью. Ей вспомнился оперный певец. Паванори? Павероти? Паваротти! Да-да, именно так. Вот о ком ей подумалось при взгляде на Маквея. Вместо окружающей действительности женщина лицезрела Маквея в смокинге, в одиночку стоявшего на огромной, залитой светом сцене и исполнявшего арию, названия которой она не помнила, а скорее никогда и не знала.

– Ведь вы, наша дражайшая мадам, согласны, что хорошая история представляет собой лучший подарок в жизни?! – продолжал он, настойчиво пытаясь добиться от нее ответа.

Позабыв закрыть рот, Жозиана машинально кивнула – в это время Маквей у нее в голове невероятно долго тянул ноту под бурные аплодисменты воображаемой толпы, в которую входила и она сама.

– Тогда будем считать, что мы квиты! Мое почтение, мадам.

Вито с Маквеем выбежали из ресторана и направились к машине. Анри, не выпуская из рук плащ, оторопело застыл как вкопанный. Окаменел, как и Жозиана Маше. И только смотрел, как она безвольно хлопает в ладоши. Хлоп. Хлоп. Маквей повернул обратно и спросил:

– Эй, друг мой, вы идете?

Анри на миг застыл в нерешительности, однако бежать вперед казалось ему единственным действенным решением. Он вышел и сел в «Кадиллак», который вихрем (без этого никак) сорвался с места.

– Мы сейчас съедем с автомагистрали и немного прокатимся по дорогам департаментского значения, – произнес Маквей. – Если это, разумеется, вас никоим образом не огорчит.

Вито ехал с ветерком, хотя и избегал превышать установленную скорость. Анри едва дышал в приступе жесточайшей паники, всем своим естеством жаждая отмотать жизнь на два дня назад и оставить эти запонки кому угодно. Но вскоре прислушался к совету Фенимора, велевшего несколько раз вдохнуть и выдохнуть через нос, и успокоился. А когда в его душе вновь воцарился покой, никак не мог разрешить дилемму и выбрать один из двух вариантов: то ли при первой же возможности бросить этих типов с их корытом, привлекающим к себе внимание за десять километров, и бежать одному, то ли ухватиться за них в надежде на их компетентность в подобных делах. В конце концов, он и сам был преступник, а в ассоциации злоумышленников имелись и хорошие стороны, такие как круговая порука.

Но вместо того чтобы сразу рубить сплеча, самым странным образом уснул, одолеваемый затянувшимся бодрствованием и контрударом неистовых эмоций – словно все его существо по зрелом размышлении решило на время прекратить существование.

Когда Анри открыл глаза, машина по-прежнему катила вперед, но за окном стояла ночь. Быстро прикинул в голове и понял, что проспал не меньше двенадцати часов. Потом выпрямился на сиденье, принявшем форму его тела, и попытался потянуться. Из радио фоном лилась музыка, классический рок, скорее всего, Led Zeppelin, хотя давать на отсечение руку он бы все же не стал.

– Ага! Мой дорогой друг! Морфей, наконец, выпустил вас из своих объятий. И я не могу этому не радоваться, потому как теперь мы можем поговорить. Вы знаете, какой молчун у нас Вито. Умение слушать он довел до совершенства, но при этом ни слова не говорит. Однако для межличностного общения, в том виде, в каком его продвигал Кант, одного монолога недостаточно. Нужно нечто большее, без диалога здесь не обойтись. Этим вечером моим философским партнером будете вы. А может, и ночью!

– Где это мы?

– Почти у цели, друг мой, осталось совсем чуть-чуть. Через пару часов будем в Мюнхене. Скоро таможня, мы пройдем ее минут через сорок, если нас, конечно, не подвергнут проверке, чего ни мы, ни вы, если я не ошибаюсь, не желаете. Так? Впрочем, я достаточно хорошо знаю человеческую природу, дабы понимать, что у вас нет особого желания слишком близко общаться с представителями божественного закона. Я прав? И прошу вас сразу заметить, мой дорогой, что от меня вы в жизни не услышите в этом упреков. Единственное, соблаговолите удовлетворить мое любопытство. Мы с вами сидим рядом на каторжной скамье, скованные по ногам одной цепью. А вы никак не наберетесь смелости поведать нам о вашем душевном состоянии…

Анри несколько секунд пытался придумать правдоподобный сценарий, но потом переменил мнение, решил, что в сложившейся ситуации лучше во всем признаться, и сказал:

– Я убил человека.

Бельпра, Гвендолина, Людовик, запонки. Он не утаил ничего. Отдельные моменты в его рассказе Маквей с понимающим видом подчеркивал своими «Угу. Угу». А Вито, казалось, впервые за все время навострил уши.

Анри выложил все без запинки, даже немного всплакнув. В его словах сквозило раскаяние. Его не отпускало ощущение, что это история совсем другого человека, к нему самому не имеющая никакого отношения – он словно спокойно сидел рядом с типом, рассказывающим о своих несчастьях. Еще немного, и его пришлось бы наградить парой тумаков в спину – в виде ободрения и побуждения к дальнейшим действиям.

Повисла тишина. Нарушил ее, как водится, Фенимор Маквей.

– Обстоятельства, друг мой, обстоятельства. Или, может, набраться смелости и назвать это судьбой? Я это к тому, что вам крышка. Сегодня вечером все эти перипетии представляются вам невероятными и, может, даже кажется, что вы пребываете в какой-то параллельной реальности, если угодно, во сне. Но тем не менее, мой дорогой друг, это самое что ни на есть жестокое измерение реальной жизни. Коснитесь меня, коснитесь Вито. Мы здесь, мы, как и вы, настоящие и живые, понимаете меня? Вполне возможно, друг мой, что вы за все время своего земного существования впервые пробудились к жизни, то есть стали созидать. Согласен, без некоторых разрушений с вашей стороны тоже не обошлось, но боже мой, вам ведь теперь будет о чем рассказать, разве нет? У вас есть история. Да-да, я понимаю, подобная точка зрения кажется вам верхом идиотизма, но мне почему-то кажется, что вы не пожалеете.

Анри воздел к небу взор.

– Полагаю, вы сейчас чувствуете себя человеком исключительным, – продолжал Маквей, – считая, что только вам на всем белом свете выпало оказаться в такой ситуации и познать такие глубины отчаяния. Но, как вам известно, история человечества учит нас, что все уже было, в том числе самые необычные и странные события. А прискорбные или радостные, это уже без разницы. Единственное, мы их не очень-то видим. Не читаем все газеты на свете, тем более что знать все попросту нельзя. Вместе с тем статистика требует, чтобы некоторые из этих невероятных событий происходили в нашей повседневной жизни, которая в конечном счете сводится к паре-тройке такого рода происшествий, немного нарушающих ее привычное течение. Но боже мой, воображения одного-единственного человека явно не хватит, чтобы описать хотя бы половину четверти трети всех экстраординарных событий, представляющих собой всю суть становления и развития Homo sapiens на этой планете.

Тем не менее их достаточно лишь назвать и поименовать. Сама мысль о необычном, странном факте или феномене вдыхает в него жизнь. И не потому что вы его придумали, нет, – все дело в том, что ваш разум ограничен, а разнообразие действий и поступков человека не знает границ.

Так… Стойте, погодите, дайте подумать… Ага. Допустим, мой дорогой друг, я заявляю вам, что где-нибудь на Земле человек питается исключительно стручковым перцем. Все, дело в шляпе. Факт обрел свое существование. Я не могу назвать вам ни нацию, ни эпоху. Но руку даю на отсечение, что, если хорошенько покопаться в анналах и хрониках, в наследии рассказчиков и бардов всех народов и времен (включая и будущее), то вскоре можно наткнуться на историю человека, питавшегося одним только стручковым перцем. Вы меня понимаете?

Анри слушал его, хотя и несколько сдержанно. Но в первую очередь ему хотелось есть. И точно не стручковый перец. Поэтому он переключил внимание на другие проблемы и голос Маквея теперь звучал фоном – так бывает, когда забываешь о работающем радио.

– Понимаете, в этом одновременно заключаются красота человечества и его уродство. Его стараниями случается что угодно. Животные одинаково реагируют на те или иные модели поведения, воспроизводят одни и те же схемы, ничего не выдумывают и не созидают, снова и снова следуя одним и тем же маршрутом до самого конца. В то время как человека в силу его особенностей влечет к занятным историям. В качестве примера, мой дорогой друг, представьте посиделки в кругу друзей, скажем, аперитив летним вечером. Кто завладеет всеобщим вниманием? Тот, кто рассказывает, как он трижды за день отходил отлить? Или кто сетует о том, как встал в семь часов утра? Да ни за что в жизни! Человека, конечно же, пленяет все невероятное и необычное: скандалы, совпадения, неожиданные и неслыханные события, насилие, жестокость. Что же касается вас, то вы оказались в ситуации, хоть и далекой от комфорта, это надо сразу признать, но при этом совершенно особенной. В конце концов, это настоящее приключение. Вы привнесли в этот мир толику чего-то оригинального и небывалого, тем самым преподнеся человечеству великолепный подарок в виде еще одной перипетии. Согласны?

Анри, давно упустивший нить его рассуждений, ответил лишь вежливым «да-да».

Разговор внезапно оборвался, каждый из троих застыл, чувствуя, как сковало напряжением шею. «Кадиллак» был всего в сотне метров от границы, и вдали уже отчетливо маячили мундиры. Анри нырнул под сиденье, Маквей прикрыл его своим плащом.

Но в данном случае ничего необычного так и не произошло – автомобиль остановился, Вито опустил стекло и предъявил их с Фенимором паспорта. Таможенник на несколько секунд в них уткнулся, сравнил фотографии с оригиналами, вернул и кивнул. На том и все.

С немецкого автобана троица съехала на специально оборудованную площадку для отдыха, поужинала и даже оплатила счет, не желая отходить от установленной традиции. В разговоре с Маквеем Анри, удивляясь самому себе, иногда улыбался и шутил.

В восемь часов они приехали в Мюнхен и поселились в небольшом отеле в центре.

То ли от безделья, то ли по доброте души, но Маквей (а вместе с ним, по определению, и Вито) вбил себе в голову оказать Анри помощь в поисках. Для финансирования нужд задуманного ими предприятия они совершили в окрестностях пару элегантных налетов, после чего вернулись в Мюнхен, дабы покопаться во всевозможных архивах и обшарить в городе все углы. Попутно Фенимор, знавший немецкий язык, служил Анри переводчиком в различных административных начинаниях, которые тот предпринимал с целью выйти на след Франца Мюллера.

Без каких-либо изменений прошло несколько недель. Анри по-прежнему будто жил в параллельной реальности, порой представляя, что лежит после автомобильной аварии в коме, вот-вот придет в себя в клинике Бельпра и вновь обретет Антуана, Гвендолину, родителей и «Пибоди». А через несколько лет будет хохотать над нынешними злоключениями. Но, терзаясь от неопределенности, прилагал все усилия, дабы отыскать Франца Мюллера.

Опасаясь засады французской полиции, он то и дело поглядывал через плечо и просматривал немногочисленные имевшиеся в его распоряжении франкоязычные газеты, опасаясь обнаружить в них рассказ о совершенном им злодействе.

Как-то утром, сидя на террасе кафе, Анри наблюдал за городской суетой. Другую страну он познавал в первый раз, не понимал не только ее языка, но и поведения жителей, что его немало забавляло. Нет-нет, радикально от обитателей Бельпра те не отличались, но он все же замечал между ними тонкие различия, казавшиеся ему пленительными и экзотичными. По зрелом размышлении он даже во многих отношениях самым странным образом обнаружил в себе германские черты и в конечном итоге решил, что эта страна по другую сторону границы ему не совсем чужая.

Перед тем как уйти из отеля, Анри побрился – впервые после бегства. Хотя его щетина, сама по себе не очень густая, лишь добавила на щеках немного черноты, он пришел к выводу, что борода ему очень даже идет. Бритвой он пользовался каждое утро с шестнадцати лет, никогда не задаваясь вопросом о том, что будет, если этого не делать. «Вот это вот и будет», – подумал он, поглаживая пальцами подбородок.

Они тщательно прошерстили все. Библиотеки, газеты, записи в книгах актов гражданского состояния. Анри не раз и не два давил кнопки дверных звонков господ, выполнявших те же функции, что во Франции городские нотариусы. Побывал в окрестных мэриях, обошел кладбища, но все равно ничего не нашел. Выдавал себя за мелкого французского служащего, приехавшего разыскать человека и сообщить ему о наследстве: отличный повод, чтобы умаслить несговорчивых немецких чиновников. Однако Франц Мюллер, капитан и дезертир, оставался неуловим.

Копаясь в ворохах бумаг и скрываясь за завесой поднятой ими пыли, Анри обратил на себя внимание и снискал жалость некоей молодой особы, служившей в конторе записи актов гражданского состояния в одном из департаментов мэрии, где ему пришлось торчать уже четвертый день. Записав имя и предполагаемую дату рождения Франца Мюллера, она, со своей стороны, тоже приступила к поискам. А когда в один прекрасный момент похлопала его по плечу, он от неожиданности подпрыгнул и в течение той доли секунды, пока поворачивал к ней голову, представил перед собой полицейского, арест, экстрадицию на родину, суд и приговор. Довольная улыбка на лице девушки, Бригитты Ланге – на французский манер она была бы Ланж, но он понятия не имел, как ее зовут, и в силу этого был лишен необходимости произносить ее фамилию – принесла ему успокоение.

Бригитта, по обыкновению, встала рано и в прекрасном расположении духа позавтракала рядом со своей кошкой, надела красивое платье и вприпрыжку отправилась в архив мюнхенской мэрии, где уже три года служила. А по пути поздравила себя, что ей выпало вот так жить. Ничего другого для себя она просто не мыслила. А поскольку родилась в Баварии, недалеко от одного из фееричных замков Людвига II Баварского, даже самые фантастические мультфильмы казались ей верхом банальности. И хотя на обычную жизнь в этом контексте смотрела с презрением, родители, мать Урсула и отец Ганс Ланге, приучили ее не только дарить другим толику доброты, но и превращать утомительную реальность в чарующий сон. С неизменной улыбкой на лице она поступила в Мюнхене на исторический факультет и нашла свою нынешнюю должность архивариуса.

Бригитта что-то сказала на немецком, но поскольку Фенимора рядом не было, Анри не понял ни слова. Тогда она показала ему на старый гроссбух, положила его на стол и с широкой улыбкой на лице открыла на заложенной странице. Потом провела пальцем по колонке фамилий и остановилась на имени и фамилии. «Франц Мюллер». Дальше следовала дата рождения, потом «Мюнхен», наверняка родной город, и слово «Kapitän», которое Анри, несмотря на все свои лингвистические пробелы, без труда перевел. В конце красовался адрес.

Анри вскочил на ноги и в восторге ее поблагодарил, прибегнув для этого к французскому с примесью известных ему английских слов, перемежая эту тарабарщину искренними, громогласными «danke, danke». Бригитта Ланге от столь неумелых выражений признательности засмеялась и оставила его одного на пару с гроссбухом.

Анри записал все на клочке бумаги, сунул ее на самое дно кармана и решительным шагом отошел от стола. Проходя мимо рабочего места Бригитты, еще раз поблагодарил ее самым что ни на есть широким жестом, но задерживаться все же не стал. Она в ответ с видом феи из сказки сделала указательным пальцем в воздухе круг, будто благословляла героя.

Поворачивая голову, чтобы рвануть к выходу, Анри довольно прилично врезался в какого-то человека и тут же рассыпался в извинениях: «Пардон, вы в порядке? Простите! С вами все хорошо?» Тот, видимо слегка оглушенный, лишь стоял и ничего не говорил. Единственное, поправил на голове мягкую шляпу. На нем был габардиновый плащ, несколько ему великоватый, твидовый пиджак и фланелевые брюки: ни дать ни взять детектив образца 1930-х годов.

«Это еще что за чудила?» – подумал Анри, вновь переходя на бег.

Но не успел еще сделать и шагу, как незнакомец схватил его за рукав и по-французски спросил:

– Вы Анри Рей?

Тело молодого человека будто в момент лишилось всего содержимого. Его одновременно бросило в холод и жар, подогнулись колени. Рефлекторным движением, будто влекомый некоей внешней силой, он резко выдернул руку, как заправский спринтер ринулся к двери, слетел с крыльца, перепрыгивая через четыре ступени, приземлился на тротуаре и рванул прочь. А когда оглянулся, увидел незнакомца, который трусил за ним, задыхаясь и превозмогая муку. Добежав до первой же улочки, Анри свернул направо, потом сразу налево. Тупик. Черт! Вернувшись назад, он увидел на углу улицы типа в габардиновом плаще. Тот махнул ему рукой, но, казалось, был на последнем издыхании. Анри бросился в противоположную сторону, пять раз менял улицы, превращая свой маршрут в настоящий лабиринт, и таким образом выбежал на центральную площадь города недалеко от отеля. На секунду замер, сканируя взглядом окрестности. Типа в шляпе нигде не было. Пробежав немного еще, он укрылся в холле отеля, где Фенимор разглагольствовал перед Вито о парадоксальной красоте немецкого языка.

Судорожно хватая воздух и беспорядочно путаясь, Анри, почти такой же багровый и потный, как Маквей, сообщил им новости как хорошую, так и плохую.

Фенимор поднялся на ноги, принял позу хладнокровного генерала, прочистил горло и указал направление марша:

– Солдаты! Мои дорогие друзья! Скорость – вот наш союзник. Вито, беги за «Кадиллаком», встанешь за отелем. Если этот посланец власти проследил вас в мэрии, то адрес нашего постоялого двора ему тоже известен. Надо бежать, и как можно быстрее. Чтобы найти этого месье Мюллера, ваш пропуск к свободе. Либо он приютит вас и спасет, и тогда мы, посчитав миссию законченной, пожмем друг другу руки; либо мы не обнаружим его по этому старому мюнхенскому адресу и тогда отправимся на его поиски дальше, опять же вместе. Но отсюда нам прямо сейчас надо рвать когти. Я сейчас спущусь к администратору и улажу все связанные с выселением формальности. Вы, Анри, подниметесь наверх и соберете наши вещи. Встретимся у машины ровно через пять минут. Пять минут, вы меня поняли? Вперед!

Через шесть Вито уже заводил двигатель «Кадиллака».

Медленно, дабы не привлекать внимания, машина покатила по улице и через мгновение проехала мимо отеля. Человек в габардиновом плаще в этот момент как раз подошел к вращающейся двери. Вдруг увидел их, тут же ринулся к автомобилю, но Вито нажал на газ и оставил его позади. Оглянувшись, Анри увидел, что незнакомец как-то кособоко побежал за машиной, вскинув перед собой руки в отчаянном жесте рыбака, у которого на глазах в самый последний момент сорвалась рыба.

– Приехали… – прошептал Фенимор с таким видом, будто весь квартал был в курсе затеянного ими предприятия. – Вонештрассе, 92.

Улица располагалась на окраине Мюнхена в чистеньком жилом квартале, образованном очаровательными, натыканными бок о бок домиками с подстриженными лужайками. Подоконники всех окон украшали цветы. Не видя прежде подобной городской планировки, Анри был очарован царившими вокруг порядком и чистотой.

Припарковавшись напротив, они вышли из машины и позвонили. Дверь открыла преклонного возраста дама в платье в цветочек.

Взяв слово, Фенимор заговорил по-немецки. Анри понял только, что он представил ей друзей, махнув в их сторону рукой, и в промежутке между парой совершенно незнакомых фраз услышал слова «Франц Мюллер». Фенимор умолк. Старуха, слушая его, довольствовалась лишь тем, что кивала. Когда же пришел черед говорить ей, она бросилась с воодушевлением досадно вздымать к небу руки и жестикулировать ладонью с таким видом, будто пыталась сказать, что с тех пор утекло много воды, хотя поклясться Анри ни в чем бы не смог. В конце каждой ее фразы Фенимор с пониманием вставлял «Ja».

Закончив, она вскинула бровки, поджала в гримасе разочарования губки, кивнула Фенимору, Анри и Вито, сказала «Auf Wiedersehen» и закрыла дверь.

– Так-так… Так-так… – произнес Маквей и подпер ладонью подбородок в позе мыслителя.

– Что она сказала? – спросил Анри.

– Если он до сих пор жив, то к нему надо ехать в Южную Америку. Вот о чем она мне поведала, друг мой. Семья этой дамы купила дом сразу после войны, подарив ей на свадьбу. Во второй половине жил Мюллер, с которым ее отец был очень дружен. Только вот Франца она не видела с войны. Он стал дезертиром и по окончании конфликта уже не вернулся. В 1946 году жена Ингрид с детьми тоже уехали к нему. Фрида – так зовут нашу почтенную даму – была ее лучшей подругой. Ингрид едва успела посвятить ее в свою тайну. Мюллеры поселились в местечке под названием Каши в аргентинской провинции Сальта.

– В Аргентине?

– Совершенно верно, друг мой.

Троица по-прежнему топталась перед дверью.

– Идемте, что здесь стоять, – продолжал Фенимор. – Не забывайте, что вас ищет полицейский, и, если ему за несколько недель удалось выйти на ваш след, значит, опытная ищейка. Разговор продолжим в машине. Вито, давай за руль, поехали отсюда.

– Все пропало, – сказал про себя Анри.

– Наоборот, друг мой! Наоборот! Это же чудесно!

Когда они в соответствии с привычной схемой расселись в машине, та тронулась с места.

– Курс на северо-запад, мой дорогой Вито!

Фенимор всем своим крупным телом повернулся к Анри и одарил его победоносной улыбкой.

– Не понимаете, друг мой? Аргентина – это же отлично. Видите ли, там не только питаются превосходнейшим мясом, но и отсутствует соглашение об экстрадиции преступников с нашей родной метрополией! Вот чем друг вашего деда мог помочь вам в Германии? Только спрятать. А в Аргентине, если мы его найдем, вы сможете в свое удовольствие делать что угодно, никого не боясь. В память о вашем предке он предоставит вам кров, может, даже работу, что позволит вам зажить нормальной жизнью. Кто знает, может, он заправляет каким-нибудь ранчо в пампасах. Вы никогда не мечтали о карьере гаучо? Верхом, полагаю, ездите?

Из Маквея ключом бил энтузиазм, лицо расплылось в широчайшей улыбке, за которой проглядывали черные зубы.

– Э-э-э… нет.

– Вот тебе раз! Ну ничего, научитесь. Верховое животное – не что иное, как естественное продолжение человека. Впрочем, прошу прощения, я сказал «мы». Вы не будете возражать, если мы с Вито поедем с вами? Слишком уж она хороша, эта авантюра.

Из-за постигшей их неудачи Анри вновь погрузился в тягостную, граничившую с депрессией апатию, но при виде уверенности и ликования Фенимора к нему постепенно возвращалась надежда. Он ни на минуту не забывал, что вся эта затея полнейший идиотизм, а Фенимор с его приспешником всего лишь мелкие грабители, но разве у него были другие варианты? В итоге ему не оставалось ничего другого, кроме как выбрать напускной энтузиазм.

– Да, конечно, – ответил он. – Спасибо. Проблема лишь в том, как добраться до Южной Америки?

Анри хоть и задал этот вопрос, но показать Аргентину на карте мог лишь с большим трудом (наверняка перепутав ее с Бразилией).

– Вы совершенно правы, мой дорогой Анри! Отличная жизненная позиция! Подробно изучить проблему, отыскать в ней изъян и найти решение! По воздуху, разумеется, мы не отправимся. Если немецкого пограничника глубокой ночью наши паспорта еще одурачили, то в международном аэропорту таможенник, разразившись смехом буйнопомешанного, разорвет их на мелкие кусочки, а нас бросит за решетку. Чем меньше у типа в мундире власти, тем больше он ею наслаждается. Да что там говорить, вы все и сами знаете. Нет, размахивать документами мы не будем, лучше отправимся свободными людьми, позабывшими о существовании линий, искусственно прочерченных человеческим безумием и политикой. Сначала море, друг мой, затем океан! Видите ли, я кое-что смыслю в мореплавании. Мы поедем в Остенде и сядем там на корабль. Выйдем в Ла-Манш, далее Кельтское море, Северная Атлантика, а там возьмем курс на юг. И через несколько недель воскликнем «земля!». Но это мы с Вито, а вы закричите «свобода!».

– У меня морская болезнь, – только и смог ответить Анри, устало прислонившись лбом к холодному стеклу.

– Перестаньте, это дело нескольких дней, потом привыкнете! Какого черта, мон шер! Вы спасены!

– Ладно, согласен.

Через двенадцать часов «Кадиллак» припарковался у дамбы Остенде. Вито не выпускал из рук руля и не спускал с дороги глаз, за исключением трех коротких остановок, чтобы залить в машину горючее и подкрепить человеческие организмы. Анри хотел было немного повести сам, чтобы убить время, но, когда предложил Вито его заменить, тот ответил рыком пса, ревностно не подпускающего никого к своей кормушке, и больше к этому вопросу они не возвращались. Фенимор первую половину пути излагал план побега, вторую философствовал о смысле жизни в приложении к беглецам. А между делом потратил четверть часа на подсчет ликвидной наличности, хранившейся в небольшой дорожной сумке на молнии. По окончании щелкнул клапаном и объявил: 36 987 франков.

Несколько месяцев спустя от этих денег не останется ничего. В авантюрном бегстве есть свои издержки.

Анри, Вито и Фенимор бродили по городу в ночи в поисках открытого бистро, в котором, как утверждал последний, «можно было без труда найти какого-нибудь залетного флибустьера, знающего, где раздобыть посудину, способную рассекать носом Атлантику».

Бар троица действительно нашла, только вот тусовалась в нем молодежь из местных да заезжих туристов, больше расположенная к пиву и музыке, нежели к великим морским походам и картам сокровищ. Тем не менее Фенимор, устроив самые активные поиски, все же нашел старого, покрытого татуировками рыбака, который под пьяное урчание в животе заявил, что, «если хочешь судно, поди да купи в судовых мастерских, там их полно». Фенимор с присущей ему изысканностью поблагодарил, на что моряк, с невероятной почтительностью запрокинул голову, чуть не грохнувшись от этого навзничь, ответил: «Не за что, милллоурд».

Ночевали они в «Кадиллаке».

А наутро, уточнив расположение мастерских, действительно отыскали ангар для ремонта лодок и яхт. В ответ на просьбу позвать хозяина их познакомили с человеком, который отвел их к старым катерам. Фенимор с видом важного господина заявил, что располагает тридцатью тысячами франков на покупку парусной яхты, не забыв уточнить, что им предстоит пересечь Атлантику. За эту цену им могли предложить только две посудины – несколько староватые, чтобы пытать счастья в открытом море, но все же державшиеся на плаву и располагавшие полным комплектом парусов. И на той, и на другой имелось по килю и одной каюте, обе были практически одинаковой длины, отличаясь всего на несколько сантиметров. В своем выборе Фенимор решил руководствоваться критерием цвета, определившись между красным цветом одной яхты и темно-синим другой.

– Ну что, возьмем синюю, да? С белой каймой вдоль всего корпуса… Какой это тип?

– Это «Арманьяк», выполнена полностью из дерева. Восемь с половиной метров в длину. Хорошая яхта, только электрооборудование надо до ума довести, да двигатель работает с перебоями. А так вполне годится для морского похода.

Вито смотрел в сторону и что-то мычал под нос, Анри присутствовал при этом зрелище немым свидетелем, переложив обязанность говорить на Фенимора.

– Отличненько, – продолжал шотландец, – просто отличненько. «Аркебуза», говорите? Ее зовут так?

– Ну да, ее и правда зовут «Аркебуза». Ну что, берете, за пятьсот сверху я спущу вам ее на воду. Она и в самом деле не тонет.

– Ну что скажете, мои дражайшие друзья? – спросил Фенимор, повернувшись к ним.

Вито ответил рыком, Анри согласно кивнул.

– Берем, старина!

Спуск «Аркебузы» на воду Фенимор назначил на 14 часов, чтобы к этому времени съездить в Остенде, запастись для похода консервами и питьевой водой, а также припрятать в укромном местечке «Кадиллак» на тот случай, если в один прекрасный день придется вернуться. Пока продолжались эти приготовления, Анри с беспокойством поглядывал по сторонам, пытаясь обнаружить торчавшую над толпой шляпу.

Через два часа все было готово. Вито с Анри слушали Фенимора, в который раз излагавшего им основы парусного дела на террасе ресторана для туристов на берегу моря. Он говорил об элементарных познаниях в таких сферах, как ветер и курс судна, пользуясь при этом базовой лексикой (шкоты, спинакер, перо руля, фалы…). У Анри подлинные мореходные способности Фенимора всегда вызывали сомнения, однако он уже принял решение, посчитав, что либо благополучно доберется до пункта назначения, либо сгинет в глубинах Атлантического океана. Оба эти варианта казались ему одинаково приемлемыми.

Когда же Фенимор постановил купить выцветшую розовую матросскую блузу и капитанскую фуражку, это почему-то не принесло ему никакого успокоения.

После этого и Вито, и Анри, и любому другому, кто оказывался на его пути, Маквей, как только они переступали порог, бросал то «юнги!», то «матросы!», то «на абордаж!», а сам вглядывался в небо, пытаясь понять, не близится ли шторм: «Вот-вот налетит ураган». Но оно сохраняло свою синеву – без единого облачка.

Спустив яхту на воду, они загрузили на борт несколько дюжин бутылок с водой и ромом, две большие картонные упаковки макарон, рис и целую кучу разномастных стеклянных банок.

– Это не считая рыбы, которую мы будем ловить когда заблагорассудится. Верно я говорю, Анри? Что-то подсказывает мне, что вы знатный рыбак, да? Или я ошибаюсь?

За всю свою жизнь тот лишь поймал в речке Бельпра несколько пескарей, лениво сжимая в руке удилище с запутанной леской, на конце которой болтался белый опарыш.

– Я в этом мало разбираюсь, но мне кажется, что для этого нам как минимум понадобятся удочки.

– Ой-ой-ой! Какого черта! Вы опять за свой пессимизм? Хотя если в целом, то вы делаете успехи. Вито! Будь любезен, сбегай в магазинчик в порту, купи там три лески и три удилища. А мы с нашим дражайшим Анри тем временем проверим паруса.

Вся проверка свелась к тому, что они банально убедились в их наличии, чуть приподняв. Ветер набрал силу, и оба пришли к выводу, что поднимать их у причала все же не стоит. Потом, в точном соответствии с наставлениями хозяина мастерских, запустили двигатель. Машина чихнула, но все же завелась, предварительно обдав их облаком черного дыма. Внутренняя конфигурация яхты была представлена каютой со столом для карт, по обе стороны которого стояли два дивана, туалетом, направо вниз от кокпита, и крошечной кухонькой, состоявшей из раковины и небольшой газовой плиты. За дверью располагался треугольный диван – большой, но заваленный объемными мешками с парусами да корабельной фурнитурой. Еще одна каюта, на корме, провоняла дизельным топливом и моторным маслом.

Заблаговременно припрятав немного награбленного, Фенимор купил Вито и Анри непромокаемые морские куртки, явно им великоватые, и мокасины на рифленой подошве, призванные не скользить по палубе, но совершенно новые и поэтому все равно скользившие. Пока яхта стояла у причала, Анри устроился за столом для карт и, в ожидании отплытия, чувствовал, что его уже одолевает морская болезнь, хотя качки еще не было и в помине. От одного запаха и мысли о долгом походе. Он просто не создан для моря. Сухопутный обитатель, только и всего. Весь опыт его судоходства сводился к недолгому пребыванию на борту швертбота класса «Оптимист» на небольшом озере неподалеку от Бельпра вместе с Антуаном. Однако воспоминания о нем никоим образом не добавляли ему уверенности и лишь ворошили в душе ностальгию по былой жизни.

Сниматься с якоря постановили с наступлением ночи – так решил Фенимор, сославшись на то, что «моряк никогда не выходит в море без порции рома». Ну и ладно.

Троица устроилась на террасе бистро, полюбившегося туристам самых разных национальностей. Бельгийский акцент официанта и мешанина иностранных языков за соседними столиками вносили в душу Анри успокоение, хотя до французской границы было всего километров пятьдесят. Полиция явно вышла на его след, но вскоре между ним и властями разверзнется пропасть в виде океана. Спутники, отправившиеся вместе с ним в это путешествие, теперь казались ему чуть ли не старыми друзьями. Он уже давно научился слушать Фенимора только вполуха и полюбил молчание Вито, под которое так хорошо отдыхалось.

– Где вы учились морскому делу? – спросил Анри.

– Мой дорогой друг, в течение непродолжительного времени я имел честь служить в военно-морском флоте. Коком, на сухопутном языке шеф-поваром. И не только наблюдал за маневрами, но и принимал в них участие. Но самое главное, сумел приобрести великолепное чувство равновесия. Чтобы начистить центнер картошки, когда на корабль то и дело накатывают волны, нужна надежная опора, уж поверьте мне на слово. Но самое интересное, что…

Договаривать он не стал, лишь широко открыл глаза, сделал глубокий вдох и напустил на себя спокойствие. Вито с Анри уже повернули головы и проследили за изумленным взглядом Фенимора. Вдали, на дамбе, виднелся тот самый человек. В габардиновом плаще и шляпе. Пока еще слишком далеко, чтобы узнать его наверняка, однако старомодный силуэт говорил за себя. Троица встала и возвратилась в порт, старательно избегая уличных фонарей, изливавших потоки света.

Они в полном молчании поднялись на борт. Анри отвязал перлинь и швартовые канаты – Фенимор, склонный к предрассудкам, запретил называть их «веревками», заявив, что надо говорить только «канат». Вито запустил двигатель, и посудина кормой вперед отошла от причала. Анри в самый последний момент прыгнул на форштевень и схватился за леер. Когда Фенимор встал за штурвал, «Аркебуза», попыхивая двигателем, покинула порт Остенде. В открытом море Анри помог ему поднять грот, а Вито тем временем развернул стаксель. Брезент медленно поднимался, полощась на ветру, но каждые тридцать сантиметров останавливался, цепляясь за трещины в мачте – тогда его приходилось опускать обратно, чуть поправлять и поднимать заново. Чтобы проделать этот маневр, понадобилось минут двадцать, однако Анри с удивлением заметил, что с фалами и шкотами Фенимор Маквей управлялся без особого труда и с таким видом, будто знал что делает. Когда паруса набрали ветра, он даже засвистел какой-то мотивчик. От этого неведомого ощущения губы Анри расплылись в улыбке. Бегство и адреналин взяли верх над тревогой и морской болезнью, ему казалось, он скорее летит, нежели скользит по воде.

Маневрам недоставало точности, вперед они шли кое-как, но через три дня после отплытия «Аркебуза» все равно миновала врата Атлантики, пройдя между Плимутом и Брестом. Воспользовавшись парой учебников из небольшой судовой библиотеки, Анри ознакомился с основами навигации, научился определять местоположение яхты и погрузился в изучение морских карт. Время от времени немного поднимался по трапу, чуть не упирался головой в гик и смотрел в подзорную трубу с защитой от дождя, придававшую ему вид старого корсара. Немного поднаторев, быстро определял по трем береговым ориентирам местоположение яхты. Вито стоял за штурвалом, а Фенимор, вытянувшись на диване у стола для карт, корчил из себя праздного капитана. Три дня он страдал от морской болезни, но скорее бы умер, чем в этом признался, сваливая вину на морепродукты, которыми их кормили в Остенде. Проявляя истинную деликатность, друзья для виду ему верили, а Анри в этой честной игре даже дошел до того, что сам стал жаловаться на недомогание, хотя ничего такого не было и в помине – качка ему не мешала, а происходящее пришлось по вкусу.

Погода и ветра им благоприятствовали. Анри мало-помалу стал верить в Бога. И вместо молитвы каждое утро доставал шкатулочку с запонками, открывал ее и любовался реликвиями, размышляя о том, удастся ли ему найти этого Франца Мюллера, и если да, то сможет ли тот для него что-то сделать. Потом закрывал ее и возвращался мыслями к Людовику Деле. Все четыре недели в море этот кретин никак не шел у него из головы. О случившемся Анри, разумеется, сожалел, однако барахтаться в луже угрызений совести больше не любил. Вот как обстояли дела, и, как говорил Фенимор, цитируя Ницше, «любить надо то, что есть, любить факты, amor fati[4], мой дорогой друг; научитесь принимать реальность такой, какая она есть, смиритесь и полюбите ее – или умрите». Старина Маквей говорил здравые вещи. Как и старина Ницше.

Анри всячески старался следовать этому совету, несмотря на то что реальность с каждым днем ускользала от него все больше и больше. Он отдалялся от привычного мира, а заодно и от самого себя. Изменился внешне, так что Гвендолина, вполне возможно, сейчас его не узнала бы, хотя в любом случае редко смотрела в его сторону. Он и сам до конца не мог понять, кто стоит перед ним, глядя на свое отражение в небольшое зеркальце в крохотной ванной яхты. У него отросли волосы и появилась борода. Он выглядел немного всклокоченным, но соленые морские брызги и жизненные невзгоды обострили и подчеркнули его черты. Вместе с тем у него помрачнел взор. Каждый новый день отличался от предыдущего, а следующий, как он доподлинно знал, ничем не будет походить на нынешний. И этот новый ритм позволял ему больше не воспринимать жизнь непрерывным континуумом, мучительным и прямолинейным движением вниз, а видеть в ней извилистую дорогу, за каждым поворотом которой может скрываться пропасть или чудный пейзаж. Подобная палитра возможностей хоть и не добавляла в его жизнь радости, зато давала надежду. «Один шанс из двух каждый день», – думал он и с точки зрения статистики это его вполне устраивало.

Еще через неделю «Аркебуза» уже бороздила воды Северной Атлантики – в этом никто из них практически не сомневался. Где именно? Никто из членов экипажа не имел об этом ни малейшего представления. Анри больше не мог опираться на маяки и другие береговые ориентиры. Побережье давным-давно скрылось из виду. Он попытался было воспользоваться секстантом, нацелив его на солнце, но сколько ни перечитывал в том же учебнике соответствующую главу, все равно ничегошеньки не понял. Как и Маквей. Тогда Анри взялся определиться по звездам, но тоже тщетно. Сориентироваться ночью в их мешанине, чтобы строго следовать указаниям и записывать математические данные, оказалось сродни подвигу. Тем более без света, по той простой причине, что ни у кого из них не хватило ума захватить карманный фонарик. Когда занимался новый день, они перечитывали учебник, упражнялись в отсутствие звезд, а с наступлением темноты с горем пополам снова разыгрывали ту же самую партию.

И в итоге, по их приблизительным подсчетам, держали курс на юго-запад, намереваясь сориентироваться на местности при виде первой же земли.

Как-то утром, после ритуальных размышлений над запонками, Анри изучал «Путеводитель путешественника по Атлантике», в третий раз просматривая сорок вторую главу, посвященную морским узлам. В руке сжимал конец веревки, намереваясь научиться завязывать ее беседочным, выбленочным и плоским способами. На данный момент постигал науку узла восьмеркой. И в ту самую секунду, когда «обходил дерево, дабы войти в колодец», как говорилось в учебнике, он увидел большие ноги Маквея, сбегавшие по крохотным сходням трапа. Скатившись вниз, Фенимор, не без паники в голосе, закричал: «Вот-вот налетит ураган!» Потом повернулся, чтобы подняться обратно, но перед этим махнул рукой Анри, предлагая убедиться во всем самому. Тот, как нам уже известно, не питал к метеорологическим познаниям Маквея особого доверия, но все же пошел за ним. Небо и правда будто раскололось на две части – синее на севере, черное на юге. Прямо у них на глазах набухала исполинская черная туча, двигаясь в их сторону.

– Курс на север! – завопил Маквей и посмотрел на Анри с таким видом, будто спрашивал у него согласия, которое тут же было получено.

Вито установил штурвал в направлении на север, Маквей спустился вниз за фуражкой и старой подзорной трубой.

Анри в ожидании шторма убрал риф. А поскольку научился этому маневру по учебнику в хорошую погоду, прекрасно справился с задачей.

Фенимор разглядывал тучу в подзорную трубу, то поднимал глаза на небо, то опускал на поверхность океана, будто в поисках лучшего решения, позволяющего выскользнуть из грядущей зоны турбулентности. А когда уже дважды повернулся на 360 градусов, на глазах у Анри вдруг замер, вновь вернулся к какой-то точке далеко за кормой «Аркебузы» и что-то пробормотал. Потом опустил подзорную трубу, протер глаз и посмотрел снова. Анри не видел ровным счетом ничего особенного… разве что…

– Анри, друг мой! Вы видите этот парус? – спросил он, протягивая ему свою оптику.

Да, на горизонте и в самом деле маячил белый парус. Анри сразу понял, что перед ним легкое суденышко, даже меньше «Аркебузы». Но кто мог пытать здесь счастья на таком утлом челноке?

Через полчаса кораблик немного их догнал. Анри посмотрел еще раз. И в этот момент уже его увидел. Хотя изображение на таком расстоянии и не отличалось особой четкостью, шляпа на фоне паруса выделялась вполне отчетливо. Тип стоял на мостике и тоже вглядывался в них, но только в бинокль.

– Курс на юг! – заорал Анри и бросился к штурвалу.

Вито с Маквеем переводили взоры с него на тучу, принимавшую все более грозный вид.

– Вы с ума сошли, мой юный друг! Этот ураган нам не пережить! Вам что, не терпится бросить вызов опасности?

– Посмотрите сами, – ответил Анри, возвращая ему подзорную трубу.

Маквей взглянул и все понял. Отложил оптику и преспокойно повернулся к Вито, который вцепился в штурвал, всем своим видом давая Анри понять, что это его пост, который он в жизни не оставит.

– Курс на юг, Вито, – важно произнес Фенимор.

«Аркебуза» отвернула в сторону, безупречно сменив галс, и направилась к черному горизонту.

Парусник, следовавший сзади, тоже заложил вираж и двинулся за ними в кильватере.

– Будь что будет! – прошептал Маквей.

Свой гнев небо обрушило на яхту в одночасье – море вздыбилось, и «Аркебуза» то взлетала на гребень очередной волны, то проваливалась вниз. Маквей ухватился за леер и окаменел с бутылкой рома в руке. Вито по-прежнему сжимал штурвал, теперь, правда, немного сильнее. Каждые полминуты мостик и людей на нем окатывали взбесившиеся валы воды, дождь превратился в сплошную пелену, а паруса то надувались, то полоскались, повинуясь порывам ветра. Но Анри все так же стоял на носу, не выпуская из рук леер, для надежности зацепившись ногой за опору и заведя ее за толстый, натянутый металлический трос, удерживавший мачту. Он что-то неистово орал Маквею и Вито, но за распоясавшимся ураганом слов его было не разобрать.

Они трижды чуть не погибли, когда яхта буквально ложилась на бок, но киль трижды делал свое дело и возвращал ее в нужное положение. Анри всю ночь не покидал свой пост, оставаясь в позе человека, бросившего вызов стихиям. В тот самый момент, когда Маквей подумал, что буря, вероятно, черпает из его проклятий силу, нос зарылся в новую волну, больше похожую на гигантскую стену, и Анри скрылся в ее водовороте. Маквей бросился к нему, медленно перебирая ногами и не выпуская из рук леера. Форштевень опустел. Он вгляделся в море, теша себя ложной надеждой на то, что друг вот-вот вынырнет, но так ничего и не увидел… Разве что канат, привязанный к кнехту и уходивший в воду, который так натянулся, что напоминал леску с трепыхавшейся на ее конце меч-рыбой, заглотившей наживку. Этой рыбиной был не кто иной, как Анри, привязанный за ногу в бушующем океане. Завывания ветра, грохот волн и холод этой атлантической бани пробудили его от мистического порыва. В тот самый момент, когда его ступня попала в петлю, он спросил себя, что делает здесь, да еще и с таким экипажем.

Маквей свистнул и отчаянно замахал Вито, который, проявив немалое проворство, через пару секунд уже встал рядом и с ходу оценил ситуацию. Потянув на себя канат, они подняли сначала ступню, затем лодыжку и далее по списку, вплоть до головы. Лицо Анри выражало полнейшее спокойствие. Он встал, но в тот самый момент, когда они уже направились в каюту, мачта с исступленным грохотом переломилась пополам и рухнула на них. Времени Анри хватило только на то, чтобы отшвырнуть в сторону Вито и Маквея, державших его за плечи, и в самый последний момент уклониться от удара. Фенимор скрылся в каюте, перед этим что-то проорав спутникам, но за разъярившимся ветром они ничего не расслышали. Затем он вышел обратно с топором в руке и стал рубить им сломавшуюся мачту. Вскоре и ее, и штаги, и грот унесла за борт очередная волна, изодрав леер, а потом отправила на дно. Теперь от яхты осталась лишь болтавшаяся посреди океана плоская скорлупа. Маквей с Вито хотели было спустить на воду спасательную шлюпку, однако Анри, вконец выбившись из сил, заявил, что идет спать, а они могут делать что угодно. Затем под разгневанным свинцовым небом с трудом спустился в каюту и тут же уснул, презрев нескончаемую качку как бортовую, так и килевую.

Шторм без перерыва бушевал четырнадцать часов и закончился только на рассвете. Парусник человека в габардиновом плаще давно скрылся из виду, хотя до самого последнего времени до него никому не было дела.

Проснувшись, Анри первым делом бросился к своей шкатулочке и только увидев, что все на месте, облегченно вздохнул. Не говоря ни слова и умирая от усталости, трое друзей стали наводить порядок. Маквей хотел было спросить Анри, что это он орал в самом начале бури и почему решил, что ему позволительно входить в прямое столкновение с Богом, но поостерегся – когда увидел его взгляд, явственно полыхавший огнем.

Над океаном, в то утро пребывавшим в прекрасном расположении духа, занялся рассвет. Они привели в норму палубу, затем каюту, легли на прежний курс – благодаря двигателю, каким-то чудом не пострадавшему во время падения мачты, – и немного расслабились. Через час Вито выпустил из рук штурвал и жестом дал понять другим членам экипажа, что идет спать. Но вместо того чтобы отправиться в каюту, вдруг изо всех сил хлопнул Анри по плечу и показал пальцем на какой-то странный объект, подпрыгивавший на волнах. Что-то вроде прозрачной плавучей капсулы. Анри приложил к глазам козырьком руки, Маквей встал, а Вито вернулся за штурвал и взял курс на таинственный предмет.

– Человек за бортом! – завопил Фенимор.

Анри нерешительно положил на руку Вито ладонь.

– Не переживайте, это не ваш инспектор Жавер, – сказал на это Маквей, – перед нами нечто совершенно другое, я бы даже сказал, скафандр.

«Аркебуза» медленно приближалась к стеклянному пузырю, неизменно выдерживая курс. Каждая новая волна скрывала его от взоров членов экипажа. Когда до него осталось метров десять, они услышали глухой голос и увидели махнувшую им руку, прятавшуюся в некоем подобии аккордеона. Это и в самом деле был скафандр, увенчанный прозрачным пузырем и снабженный двумя большими буями, которые обеспечивали ему плавучесть, но сковывали любые движения. Его с полной уверенностью можно было принять за перевернутую на спину черепаху.

– Будьте внимательны! – закричал, перегнувшись за борт, Анри. – Там…

Кряк! Мотор вдруг заглох.

– Шланг! – довел свою мысль до конца Анри.

От скафандра действительно тянулась гигантская пластиковая змея, проходившая под днищем яхты, сотнями метров уходившая к горизонту и, по всей видимости, намотавшаяся на их винт.

К счастью для человека в скафандре, «Аркебузе» до него осталось преодолеть всего пару метров… Потом метр. Вот яхта врезалась в него носом. Облаченный в защитную железную броню, он, судя по виду, даже не думал обижаться. Анри протянул ему багор, а когда незнакомец его схватил, изо всех сил потянул на себя, но тщетно. Ему на помощь пришел Маквей, они налегли вместе, но опять без пользы. Тогда Маквей притащил веревку, обмотал ее вокруг руки незнакомца и задействовал небольшую яхтенную лебедку, использовав ее в качестве подъемника.

Скафандр медленно пополз вверх. С него стекала вода, его со всех сторон облепили водоросли и ракушки.

Его владельца они уложили на палубу. Обуви на нем не было. Облаченной в плотную перчатку рукой он показал на клапан у основания стеклянного пузыря. Анри попытался его открыть, но он не поддался. Ему пришлось спуститься в кабину за отверткой и поддеть ею замок, который на этот раз уступил, и медный обруч тут же разжался, освобождая шлем. Маквей с Анри чуть приподняли незнакомцу голову и сняли пузырь.

– Oh thank you, gentlemen![5]

– You English?[6] – спросил Анри.

– Ага! Вы французские! – ответил человек. – На этот язык я говорить чуточка малость, но о да, я англичанин. Да-да, я англичанин, Гарольд Уилбер. How do you do?

Длинные, прямые усы, белокурые волосы и жуткий, ужасно карикатурный акцент.

Когда Гарольд Уилбер, наконец, избавился от своего костюма, Вито приготовил кофе, все четверо устроились за столом для карт, предоставив яхте возможность дрейфовать по воле волн.

После краткого представления, в ходе которого стороны в двух словах рассказали о роде своих занятий и положении в обществе, новый знакомый поведал им свою историю.

Когда ему исполнилось пятьдесят, Гарольд Уилбер решил, что достиг всех своих целей и выполнил все обязательства перед семьей. Как правнук, внук и сын банкиров из Сити, он в двадцать пять лет, когда отошел от дел его отец Джон Уилбер, взял в свои руки банк «Дуглас & Уилбер» и вознес еще чуточку выше семейное предприятие, и без того занимавшее видное положение в иерархии коммерческих финансовых учреждений. В его друзьях числились различные члены королевской фамилии, в тридцать лет он женился на герцогине, в тридцать два получил дворянский титул и его стараниями на свет родились четверо детей – двое сыновей блестяще учились в Оксфорде, третий составлял гордость национальной команды, в то время как дочь Маргарет публиковала по всем правилам романы о викторианской эпохе, пользовавшиеся немалым успехом.

Но как-то утром, подбивая баланс вчерашнего дня, Гарольд вдруг почувствовал, как все его естество заполонила невероятная усталость. Он уже везде побывал, пообщался с величайшими повелителями вселенной, попользовался семейным состоянием, пожертвовав значительные суммы на социальные программы родной страны – во всех концах Содружества Уилбера знали как человека великодушного и хорошего, – но он все равно не гордился этим. А когда ему напоминали о его заслугах, лишь бормотал «да что вы, это все пустяки, конечно же нет». Была одна четкая мысль, приходившая в голову этому господину благородного происхождения, который попросту решил стараться изо всех сил, как когда-то велела ему матушка, утоляя школьные тревоги: «Главное, делай все, что можешь». Вот он и делал, причем делал хорошо, с учетом возлагаемых на него надежд, но это не переполняло его душу чрезмерной гордостью.

Итак, тем утром он ощутил внутри всепоглощающую пустоту. Да, в жизни ему действительно приходилось совершать неординарные поступки, однако о чем-то неслыханном речь в действительности совсем не шла и это не давало ему покоя. Да, он покорил Эверест, но задолго до него это сделал сэр Хиллари. Прошел вдоль и поперек Сахару, преодолел Ла-Манш: сначала на доске с парусом для виндсерфинга, а потом и вплавь (на первом этапе брасом, затем кролем на спине), однако неизменно шел в кильватере за пионерами и первопроходцами.

Через неделю Гарольд подписал некоторые бумаги, отошел от дел, бразды банка передал в руки пятого поколения и уединился в своем имении в Солкомбе, графство Девоншир, в самой юго-западной точке Англии. После чего оборудовал в его бескрайнем парке на вершине установленной мачты наблюдательный пункт и три недели созерцал море в поисках плодотворной идеи. Сара, его жена, дня два-три попереживала, но потом возвратилась в Лондон и объяснила своим хорошим подругам, что муж попросту решил добавить новое чудачество к списку его экстравагантных поступков. А за чаем они посмеялись – может, чуть громче положенного.

Одним прекрасным вечером дворецкий Айседор увидел, что Гарольд Уилбер спустился с наблюдательного пункта на мачте с довольной улыбкой на лице. Проходя мимо, Гарольд хлопнул дворецкого по плечу и бросил: «Я нашел, дорогой мой, нашел!» И приказал подать к ужину бренди.

На следующий день, как только небо озарилось рассветом, водитель Альфред и дворецкий поехали с хозяином по местным магазинам строительных материалов. И в результате загрузили «Роллс-Ройс» до неприличия для такой элегантной машины, вплоть до того, что навалили сверху листы железа, поцарапав крышу.

После этого Гарольд Уилбер заперся в своей мастерской и выходил, только чтобы подкрепиться или приказать Айседору связаться (либо вызвать) очередного физика или гидролога. Те на призывы сэра Уилбера откликались с превеликим удовольствием. На глазах у прислуги заходили к нему в мастерскую, а через несколько часов вновь появлялись на пороге, почесывая голову. Держа все в тайне, он, с недовольной гримасой человека чести, категорически отказывался отвечать на настойчивые вопросы журналистов, все больше собиравшихся у ворот имения на фоне слухов, утверждавших, что сэр Уилбер задумал новый невероятный подвиг, дабы совершить то, чего до него не делал никто.

В четверг, в 12 часов 54 минуты, Гарольд вышел из мастерской и встал перед небольшой толпой.

– Дамы и господа! – громогласно произнес он, добавляя в голос нотку торжественности и пафоса. – Человечество уже побывало на Луне, во всех уголках Земли и на всех ее вершинах. На этой планете не отыскать места, где не ступил бы ногой представитель вида двуногих, к которому принадлежим и мы. Мы оставили следы на почве всех без исключения континентов, на всех территориях, когда-то вынырнувших из-под воды.

Тем не менее я намерен пройти там, куда до меня никто еще не направлял свои стопы.

Дамы и господа, я намерен пешком отправиться в Нью-Йорк через Атлантику!

В воздух взлетели несколько криков «Ура!», в толпе пару раз ахнули – восторженно, но и ошеломленно. Потом посыпались вопросы. За один из них Гарольд тотчас ухватился:

– Сэр Уилбер? Вы что, изобрели плавучие башмаки?

– Нет, – ответил он с ухмылкой человека, замыслившего произвести впечатление на публику. – Напротив, я разработал башмаки, которые тонут!

– Ого!..

– Видите ли, мои дорогие друзья, я решил пойти напрямик, чтобы океан больше не был мне помехой. Мне предстоит преодолевать перепады высот, неровности дна и большие глубины. Я создал скафандр, способный выдерживать огромное давление, чтобы нести на плечах вес Атлантики, не опасаясь, что он меня раздавит. Система труб, выполненных из надлежащего материала и тоже приспособленная к капризам стихий, обеспечит меня воздухом. Это первый в мире скафандр для самых больших глубин. Я назвал его «Абиссус».

В этот момент Айседор потянул на себя правую створку ворот, находившуюся за спиной Гарольда Уилбера, и собравшиеся действительно увидели перед собой скафандр: высотой два с половиной метра, прорезиненный и отливавший медными деталями, руки и ноги которого состояли из соединенных между собой колец, напоминавших небольшие спасательные круги. Огромные ступни были залиты свинцом. Конструкцию венчал стеклянный пузырь. С одной стороны, этот герметичный костюм производил впечатление прочного, как непробиваемая броня, с другой – гибкого, как ивовая ветвь.

Гарольд ответил еще на несколько вопросов, а через две недели вышел на берег и, шаг за шагом, отправился в поход. Идти ему помогали гидравлические цилиндры, производя такой же шум, как и открывающиеся двери автобуса. В то утро за ним наблюдали пятьдесят тысяч зрителей – такого количества клиентов не смогли бы вместить все пабы Солкомба. Вскоре Гарольд Уилбер полностью исчез в водах океана. Несколько ныряльщиков с масками и трубками в то воскресенье какое-то время плыли за ним, но вскоре по одному вернулись обратно. И сей почтенный банкир, наконец, оказался наедине с тишью морских глубин.

Сначала он шел, как на прогулке. Когда солнце днем обрушивало свои лучи на поверхность воды в нескольких десятках метров над его головой, служившую ему сводом, любовался макрелью, анчоусами, косяками сардин, водорослями и ничем не примечательными камнями. Ночью читал единственную книгу, которую захватил с собой – «Странствия аристократа с Запада» Луи дю Пена в переводе на английский – а потом стоя спал в своем скафандре. Хронобиология его никаких изменений не претерпела, поэтому день и ночь не утратили в его глазах свой смысл.

Прошагав за десять дней километров тридцать, сэр Уилбер погрузился в непроглядный мрак. Часы по-прежнему показывали ему время на поверхности, но его окружала кромешная темнота. Из всех живых существ он единственный нарушал покой этой вечной ночи, озаряя ее светом двух прожекторов, по одному на каждом плече, которые создавали впереди живой ореол и обеспечивали на три метра видимость – вполне достаточно, дабы поставить ногу и сделать следующий шаг, а также остановиться на краю потенциальной пропасти. Перед ним, наконец, открывался неизведанный мир. Каждый метр он сопровождал громогласным восклицанием: «Еще один шажок человека!» И хохотал наедине с собой. Как хотел того, чего до него не делал никто, так и получил. Сэр Уилбер бродил по лесам зеленых и розовых водорослей, так и норовивших прилипнуть к скафандру, и попирал ногами почву такого странного состава, что даже не мог отличить, где она была твердой, а где мягкой. Через десять дней мрак сгустился еще больше. Вокруг его прожекторов кружили чудища океанских глубин. Светящиеся морские черти с огромными, острыми зубами заплывали вперед и поворачивались к скафандру, словно бросали ему вызов своими люминесцентными придатками. Впервые увидев рыбу-гадюку с длинным змеиным телом, заканчивавшимся невероятных размеров челюстью, он подпрыгнул и подумал: «Chauliodus sloani»[7]. Латынь его тут же успокоила, низведя монстра в ранг предметов для любознательного изучения. Каждая из окружавших его морских тварей выглядела гипертрофированной. Аргиропелекусы вытягивались вверх, ошибни и пеликановидные большероты – в длину. Длиннощуповый удильщик неопределенной формы, с длинным светящимся отростком, предположительно приманивающим добычу, вообще ни на что не был похож. Гарольд смотрел на него не без некоторой насмешки – пока не вспомнил, что и сам напоминает эту рыбину огромным шлангом-отростком, уходившим к поверхности в поисках воздуха. В техническом отношении созданная им система функционировала поистине идеально, с чем он себя то и дело поздравлял. Три месяца пролетели совершенно незаметно. Но в один прекрасный день он проснулся – его буквально вырвали из сна, – растеряв все представления о времени суток и днях. И почувствовал, что какая-то сила действительно тащит его за собой на сумасшедшей скорости. А когда поднял глаза, увидел, что шланг, служивший ему пуповиной и снабжавший живительным воздухом, натянулся до предела. Оттолкнулся ото дна, но свинцовые башмаки потащили его вниз.

Подобно всем искателям приключений, оставшимся в живых, он действовал быстро и без промедления принял мучительное решение отказаться от реализации своего замысла. Привел в действие систему безопасности, нажал на рычажок аварийного всплытия, сбросил балласт и увидел, как вокруг скафандра раздулся приличных размеров пузырь. Потом с головокружительной быстротой ринулся вверх, бросил в глубину замутненный слезами взор и подумал, что еще вернется, начав все по новой, и что сизифов труд – удел всех искателей приключений. Когда поднял голову, увидел над собой темно-синюю массу – то была «Аркебуза», на винт которой намоталась его труба. А еще через миг вынырнул на поверхность недалеко от нее, ослепленный сиянием неба.

Анри, Маквей и Вито зачарованно слушали историю его приключений. Гарольд рассказывал ее бесстрастным, отстраненным тоном, каким обычно описывают воспоминания об отпуске. Когда от кофе все перешли к рому, он удрученно понурил голову. Повисла тишина.

Нарушил ее Фенимор, как настоящий полководец вернув свое войско к неотложным проблемам текущего момента. Вал двигателя вращался вхолостую – из-за намотавшейся на винт трубы сломалась шпонка, соединяющая его со шкивом, а запасной у них не было. Экипажу не оставалось ничего другого, кроме как лечь в дрейф.

Такова была реальность, и трое остальных ожидали, когда Маквей перейдет к конкретным решениям. Но совершенно напрасно, потому что таковых у него не имелось, разве что ждать и надеяться, что на них, следуя своим курсом, наткнется какой-нибудь теплоход.

Анри страдал от головокружения, возникающего в безбрежном океане на фоне парадоксального ощущения замкнутости и тесноты в бескрайнем окружающем пространстве.

«Аркебуза» дрейфовала три недели, Гарольд Уилбер за это время обучил своих товарищей по несчастью искусству рыбалки в открытом море. Вито по большей части торчал на форштевне и обозревал безлюдный океан. Маквей громогласно изрыгал ругательства и сыпал философскими изречениями. Анри прекрасно поладил с Гарольдом. Увидев книгу, написанную дедом его друга, он, конечно же, признался, что практически знаком с ее автором. Они, как положено, посмаковали это совпадение, несколько раз повторив на все лады «ох» и «ах, как интересно», однако, как всегда в подобных обстоятельствах, из него нельзя было ни извлечь урока, ни увидеть в нем знак судьбы – примерно так же бывает, когда вдруг узнаешь, что с каким-то незнакомцем тебя связывает дальнее родство, или что вы с ним в один день родились, или же бывали на летних каникулах в одних и тех же местах. Да, совпадение незаурядное, может, даже экстраординарное, и что из этого? Удивительно, забавно, но больше к этому добавить нечего, и вот нас уже охватывает разочарование от того, что эта магия куда-то исчезла.

Анри много спал, хотя ему постоянно снились кошмары. Думал о родителях, наверняка беспокоившихся и стыдившихся, что произвели на свет преступника. И при этом рассчитывал, что Антуан найдет, придумает ему оправдания и объяснит то, что не поддается никакому объяснению. Пожалуй, пытался убедить себя в собственной невиновности, но тщетно, понимая, что вся вина лежит на нем. Перед тем как уснуть, вновь терзался и барахтался в чувстве вины, а потом видел во сне жизнь в виде весьма уместного в его случае продолжения – отвечал на вопросы жандармов, настаивал на несчастном случае, видел презрение всего Бельпра, а потом оказывался в мрачной темнице. И в этот момент, как правило, просыпался.

С другой стороны, все больше обретал черты реальности их коллективный дурной сон, превращаясь в явь. Сломанная мачта пробила борт ниже ватерлинии. Поначалу ничего страшного: пара крохотных трещин, только и всего, но с каждым днем они становились все шире, и вскоре в каюту проникла влага. А вслед за ней потекла вода, на первых порах тоненькой струйкой, потом все больше и больше, так или иначе вызвав у экипажа беспокойство и заставив их подставлять кастрюли, чтобы яхта не пошла ко дну. Вито целый день мастерил из белья что-то вроде заплатки, но океан самым роковым образом неизменно брал верх. Через два дня на тряпках появились крупные капли воды, а вскоре ее уже пришлось всем по очереди вычерпывать. Несмотря на все ремонтные усилия, еще через пару дней доморощенные моряки шлепали в ней – она доходила им до лодыжек.

Тему эту обходили стороной – зачем говорить, если в отсутствие решений «Аркебуза» просто-напросто пойдет ко дну? Несмотря на усилия команды, без конца вычерпывавшей воду, ее уровень в корпусе яхты неизменно поднимался. Первым табу нарушил Гарольд, недвусмысленно покачав головой, присвистнув и тяжело вздохнув во время осмотра пробоины.

Еще через три дня она дошла уже до иллюминаторов каюты. Члены экипажа налили по стаканчику и задумались. Но им оставалось лишь спустить на воду шлюпку и стать подлинными жертвами атлантического кораблекрушения – других решений в запасе не было.

Надули лодку – небольшой «Зодиак» двух метров в длину и полутора в ширину, снабженный твердой пластиковой скамьей и парой весел. Под скамью напихали как можно больше съестных припасов, бутылок воды и рома. Подождали еще ночь, а на следующее утро, едва забрезжили первые рассветные лучи, бросили ее на воду, держа за конец веревки. Первым в нее сел Маквей, после чего она как-то слишком уж просела. За ним последовали Гарольд и Анри. Небольшие волны лизали уже верхнюю часть надувных валиков. Вито, в свою очередь, тоже перелез через леер «Аркебузы», ухватился за него рукой и поставил ногу на скамью шлюпки. Но в тот самый момент, когда он уже собрался переместить в шлюпку весь вес своего тела, остальные трое его остановили – в глубь посудины хлынуло море. Когда Вито вернулся на палубу «Аркебузы», все последовали за ним, дабы решить, что делать дальше.

– Я так думать, что на этот лодка взгромоздиться только три человек, иначе будет «бульк», – сказал Гарольд. – Так или нет?

Все грустно закивали, а Анри добавил:

– Так, Гарольд, так.

Силясь найти решение, экипаж повернул проблему одним боком, другим, затем опять первым. Однако Гарольд, взявший на себя роль научного арбитра, отметал каждый предлагаемый вариант с помощью закона физики, в который тот упирался. Искать дальше не было смысла. Небольшая шлюпка не выдержит веса четырех человек, да еще и с провизией.

Анри с Гарольдом снова склонились над лодкой, что-то пару раз передвинули и добавили еще один буек, хотя и сами не верили в успех своего начинания.

Вито похлопал Маквея по плечу, что-то прорычал и перешел на язык жестов, понять который мог только Фенимор, обладавший в общении с ним богатой практикой. Несколько раз покачав головой, тот ответил решительным «нет, нет и нет» и добавил, что «об этом и речи быть не может». Вито зарычал громче, после чего Маквей вытер платком лоб и повернулся к двум остальным.

– Друзья мои. Наш дорогой Вито требует невозможного – корчит из себя Андромеду.

Все дружно вскинули брови.

– Собирается пожертвовать ради нас собой, – ответил на их немой вопрос Маквей. – Уверяет меня, что, если останется на борту один, «Аркебуза» не пойдет ко дну. Говорит, что будет вычерпывать воду и найдет способ спастись.

Анри с Гарольдом замотали головами и замахали руками – хоть и с протестующим видом, зато молча, будто имели дело не только с немым, но и с глухим.

Но Вито уперся. И все, хорошо зная нашего парня, понимали, что, если он что-то решил, например больше никогда не говорить, значит, так оно и будет.

Однако полчаса все же ему не уступали. Маквей израсходовал весь запас своих семантических патронов, латинских цитат и мудрых философских высказываний. Но совсем скоро стало ясно, что Вито свое решение принял и его в нем уже не поколебать.

В конечном счете с ним согласились, немного почерпали сообща воду и чуть лучше заделали пробоину. Потом каждый, перед тем как сесть в лодку, с ним попрощался. Анри поблагодарил его за мужество и сжал в объятиях. Потом по глазам Вито впервые понял, что они стали братьями, и обнял еще раз. Тот несколько секунд подержал его за плечи и хлопнул по спине. Гарольд пожал ему руку и заверил, что о его храбром поступке узнают в самом Букингемском дворце. Маквей встал перед Вито, положил на плечо руку, сжал губы, сделал глубокий вдох и открыл рот – выдать торжественную прощальную тираду, но тут же его захлопнул. Не произнес ни единой фразы, потому как из-за расставания с Вито не смог подыскать слов и неподвижно замер, будто окаменев. Тогда Вито сам перенял у друга эстафету, прижал его к сердцу и долго не отпускал.

Обратно на «Аркебузу» перенесли немного припасов. Первыми в лодку сели Гарольд и Анри. Затем Вито помог присоединиться к ним своему другу. Когда утлый челнок погрузился в воду, отвязали канат, соединявший его с «Аркебузой». Яхта постепенно растворялась вдали. Грести сразу они не осмелились. Маквей не сводил с нее глаз, лишь сопеньем выдавая свою печаль. Потом вытащил платок, вытер лоб и провел им по глазам. Но вот Анри взмахнул веслом, его примеру тут же последовал Гарольд, и серая лодчонка медленно двинулась вперед к неведомому пункту назначения.

Надувной челнок бороздил океан, в точности как каторжник, дробящий камни – без всякой пользы. Но жертвам кораблекрушения понадобилось два дня и две ночи, дабы осознать полную бесполезность грести, если учесть, что никто из них даже приблизительно не знал их местоположения и, следовательно, не мог определиться с направлением. После этого они отдали шлюпку на волю волн.

Как-то утром, когда Маквей с Анри еще спали, Гарольд, любуясь восходом солнца, возбужденно обдумывал следующую попытку пересечь Атлантику на своих двоих. В какой-то момент на самом горизонте его взору вдруг предстал какой-то предмет – красная точка. Он тут же похлопал рядом рукой, пытаясь нащупать плечо, дабы его встряхнуть, и тем самым рывком вырвал Маквея из сна.

– Что? Земля? – спросил тот с привычным пафосом в голосе, тут же ступил ногой на скамью, упер правую руку в колено, а левую ладонь приложил к глазам козырьком – ни дать ни взять Колумб, впервые увидевший Америку (вне всяких сомнений).

Но так ничего и не разглядел – сколько ни вглядывался в горизонт, все тщетно. Потом поглядел на Гарольда и спросил:

– Ложная тревога, друг мой? False alarm?

Вытянув как можно дальше руку, словно это могло как-то помочь, Гарольд затараторил по-английски, да с такой скоростью, что Фенимор даже не смог его понять.

От этого переполоха Анри тоже проснулся, встал за спиной Гарольда и посмотрел в направлении вытянутой руки.

– Это корабль, Фенимор! Корабль! Вон там, красная точка на самом горизонте.

– Indeed[8], – невозмутимо произнес Гарольд.

– Малый в шляпе? – забеспокоился Маквей, поворачиваясь к Анри. – Случай, мой дорогой, – лучший друг, но и злейший враг.

Красная точка увеличивалась в размерах. Вдруг раздался туманный горн – сигналом того, что на судне увидели терпящую бедствие шлюпку и сменили курс, дабы их спасти. Через десять минут все сомнения окончательно развеялись. К ним шел рыболовный траулер. Теперь уже можно было различить его стройный силуэт, чью-то ногу на планшире, еще одну, повисшую в воздухе, и вытянутую руку, наверняка державшуюся за дверь каюты. Верхняя половина туловища нависала над морем. Этакий Витрувий, склонившийся под углом в сорок пять градусов. Анри протянул Фенимору подзорную трубу.

– Нет, шляпы нет. Но волосы длинные. Может, какой-нибудь битник? На палубе, я вижу, суетятся и другие. Похоже на то, что нас встречают новые сотрапезники, а с учетом состояния этой посудины, может, и наш спаситель. Анри, возьмите в одну руку бутылку рома, в другую весло. Вы, Гарольд, тоже. Si vis pacem, para bellum, не так ли? Хочешь мира, готовься к войне. Наверняка ведь никогда не скажешь.

Анри тут же исполнил приказание, по ходу, как ненормальный, убедившись, что шкатулочка под скамьей никуда не делась.

Траулер медленно приближался, разрезая форштевнем невысокие волны. Могучий и, судя по виду, выходивший на промысел в семь морей. Вдоль ярко-красного корпуса шла широкая белая полоса. В шлюпке все готовились либо распахнуть незнакомцам объятия, либо контратаковать в том случае, если на них нападут современные пираты. Но каждый молился, чтобы это оказались спасители.

Так или иначе, им ничего не угрожало, да и габардинового плаща на корабле тоже не было. Эти мирные рыбаки, бороздившие океанские просторы, не замышляли против них никакой агрессии. На борту траулера молодая девушка, Жюли Россман, балансируя на форштевне и ловко держась рукой за дверцу каюты, кричала в сторону лодки «эгей!».

Ей шел тридцать шестой год. Не высокая, но и не низенькая, она была изящна, мускулиста и обладала длинными руками. У нее были карие глаза с зеленоватым оттенком, милый носик, чуть великоватый рот и ямочки на щеках, неизменно располагавшие к улыбке, пусть даже и унылой.

Она родилась в 1960 году, когда Франция перешла со старого на новый франк, что, впрочем, не имеет никакого отношения ни к ее появлению на свет, ни к нашей истории. Единственное, мать Жюли, Сюзанна Россман, любила рассказывать историю про покупку коляски, которую она велела приобрести перед выпиской из роддома отцу семейства, Жаку Россману. Жак был уверен, что провернул весьма прибыльное дельце, несмотря на то что у него не было никакого опыта в этом (он держал неподалеку от Роана гараж и поэтому совершенно не разбирался в подобных вопросах). Жена попросила его купить складную модель торговой марки «Дюпон», отличавшуюся очень высоким качеством. И вручила старую рекламу 1959 года, которую не раз мечтательно разглядывала перед сном, представляя в ней еще не родившегося ребенка. Стоила она аж тридцать девять тысяч франков, что составляло половину стоимости небольшого автомобиля. Придя в магазин, Жак Россман обнаружил, что коляска стала в сто раз дешевле. В роддом он отправился с блаженной улыбкой на губах. Вошел в палату, вручил букетик тюльпанов, сорванных на ходу в соседнем сквере, показал жене коляску и гордо заявил, что чутье в делах, и никак не иначе, привело его в магазин торговца, предлагавшего невероятные скидки. Она его прервала, любовно постучала пальцем по лбу и напомнила этому дурачине, которого называла именно так, об изменении стоимости национальной валюты, объяснив, что коляска, цена которой в 1959 году составляла тридцать девять тысяч старых франков, через год стоила триста девяносто новых.

Даже сегодня, когда ее приглашали на ужин какие-нибудь новые друзья, она рассказывала эту историю, постепенно дополняя ее теми или иными перипетиями. Все от души хохотали, однако в последнее время, собираясь за столом, между собой говорили, что силы духа, после всего, что ей довелось пережить, Сюзанне Россман явно не занимать. Тему эту старались избегать, но руку Жаку пожимали тверже обычного, а целуя Сюзанну в щечку, сострадательно улыбались. Как родители они год назад осиротели: их дочь Жюли пропала без вести. В один прекрасный день она укатила с полным соблюдением формы путешествовать по миру. Объяснила отцу с матерью, что жизнь в Корделе, небольшой деревушке на Луаре, явно не для нее. Предложила поехать с ней своему парню, Дамьену Лекапитену, но получила отказ. Он намеревался поселиться в Париже и, по его собственному выражению, жить «песнями, тексты которых повествуют о самых обычных вещах». Впоследствии это у него вполне получилось.

Но Жюли Россман об этом ничего не знала, потому как долго не подавала о себе вестей и не получала писем из дома. Последний раз она напомнила о себе Жаку и Сюзанне почтовой открыткой из Исландии – написала, что готовится пересечь Атлантику и пообещала связаться с ними по прибытии в Нью-Йорк. Но спасительный телефон в доме Россманов так и не позвонил. Несколько недель они подпрыгивали от каждого звонка и грубо обрывали всех, кто, по их мнению, не проявлял должной деликатности – будь то друг, решивший узнать, нет ли чего нового, или торговец, предлагающий новые окна, – умоляя не занимать линию.

Через шесть месяцев тщетных поисков следы суденышка Жюли так и не обнаружились и им не оставалось ничего другого, кроме как признать очевидное. Нескольких доброхотов, пытавшихся подкинуть родителям мысль, что их дочь, подобно Робинзону, судьба забросила на необитаемый остров, а раз так, то ее, по всей видимости, найдут, строго призвали к порядку, попросив не нести всякий бред, слишком романтичный, чтобы быть правдой.

И тем не менее все обстояло именно так. Путешествие Жюли Россман началось странствиями по Европе с рюкзаком на спине и ночевками в молодежном кемпинге под открытым небом. Когда пешком, когда автостопом на машине, чтобы изменить ритм. Избороздив вдоль и поперек всю Европу и Азию, она решила отправиться в Америку. Старый яхтсмен, продавший ей свой видавший виды катамаран, не советовал плыть через Атлантику, практически не обладая опытом, однако она, с характерными для нее здравым смыслом и оптимизмом, рассудила, что если может проплыть сто метров, то для преодоления пяти тысяч километров достаточно лишь повторить этот шаг достаточное количество раз. И как тут сказать, что она не права? Пару месяцев потренировавшись, Жюли подняла паруса.

Как-то ночью ей довелось натолкнуться на неопознанный объект. Она продолжила путь на запад, но на рассвете обнаружила, что поплавок по правому борту, изуродованный по всей длине, опасно погрузился в воду. В призрачном утреннем свете ей на горизонте привиделась суша. Она взяла на эту землю курс, но в двухстах метрах от берега катамаран пошел ко дну, и до берега ей пришлось добираться вплавь.

После недолгого осмотра Жюли пришлось прийти к неутешительному выводу: на островке не было ни единой живой души. Поначалу она немного запаниковала, но потом успокоилась и подумала, что на ее долю выпало отличное приключение, необыкновенную историю которого потом можно будет рассказать. Решила, что с удовольствием вкусит невероятного одиночества, на собственных ошибках научится охотиться, собирать съедобные растения, добывать огонь и правильно строить жилище. Но для всего этого ей не хватило времени. Минут через сорок до ее слуха донеслись рокот двигателя и скрежет цепи. Это оказался «Ньюстар» – тот самый траулер, которому чуть позже предстояло спасти жертв нашего кораблекрушения. Капитан Майк, американец, принял Жюли у себя на борту, особо подчеркнув, что ей очень повезло, потому как в эту бухточку он зашел по чистой случайности, решив произвести кое-какой ремонт. На картах островок отсутствовал, и проходящего судна, вполне возможно, ей пришлось бы ждать не один год. Она его сердечно поблагодарила, но при этом заметила, что потерпевшие кораблекрушение далеко не всегда ждут годами появления посланного им судьбой корабля. Статистика требует, чтобы в некоторых случаях он появлялся сразу же, и капитан Майк с этим вполне согласился.

Вскоре Жюли из спасенной сама превратилась в спасительницу. Именно она, стоя на палубе, заметила вдали крохотную, серую точку, покачивавшуюся на волнах, и предположила, что это жертвы кораблекрушения. Глаз у нее был алмаз. Кто-то из моряков возразил, что они, скорее всего, видят перед собой погибшего тюленя, другой выдвинул версию ящика, потерянного каким-нибудь контейнеровозом. Более того, они даже между собой немного повздорили. А вот на деле это оказался самый настоящий утлый челнок. Вот каким образом Жюли Россман познакомилась с Анри Реем, Гарольдом Уилбером и Фенимором Маквеем в самом сердце Южной Атлантики.

После знакомства спасенные поблагодарили экипаж «Ньюстара» и спрыснули свои похождения старым ромом. Жюли, придя в совершеннейший экстаз, поведала свою историю и выслушала рассказы трех остальных – о Людовике Деле те умышленно не упоминали. Гарольд перевел их слова капитану Майку и остальным членам экипажа, которые отвечали фразами типа «Oh, god!» и «What an adventure, guys!».

Поговорив с Гарольдом, капитан Майк по его просьбе изложил некоторые методы рыболовного промысла. Во время разговора там присутствовали еще трое моряков – каждый с подаренной Маквеем бутылкой рома.

Сам Фенимор, выпив в полном соответствии с облегчением от спасения и тоской по утраченному Вито, спросил капитана, нельзя ли вернуться в точку, где осталась «Аркебуза», но точные координаты назвать так и не смог. В ответ Майк жестом показал всю тщетность этого демарша. А заодно заявил, что им пора двигаться прежним курсом в порт Нью-Йорка, который и был для него пунктом назначения.

Анри остался на палубе. И в тот самый момент, когда экипаж поднимал на борт их маленькую шлюпку, почувствовал спиной руку Маквея, которая схватила его за плечо и соскользнула. Тревожно плеснулась вода. Он повернулся, перегнулся через борт, но увидел лишь волну, поднятую упавшим в воду Маквеем. Самого шотландца нигде не было видно. Анри уже собрался заорать «Человек за бортом!», но из-за охватившей его паники не смог – крик застрял в горле.

Сейчас или никогда. Чтобы позвать на помощь, объяснить другим ситуацию и ввести их в курс дела, понадобится тридцать секунд, которые для Маквея, если он еще не опустился на дно, могли оказаться роковыми. Что им двигало – выброс адреналина, запас жизненной энергии или сверхъестественная сила дружбы? Тратить время на обдумывание этого вопроса Анри не стал и лишь прыгнул в воду, мысленно очертив на поверхности мишень. Вот он!

Маквея Анри заметил в десяти метрах внизу, тот опускался на дно. Глаза разъедала соль. Он закрыл их и сильнее заработал ногами, вытянув перед собой руку в попытке нащупать друга. Чтобы со смеженными веками настигнуть Маквея, неожиданно коснуться его ноги и схватить за лодыжку, Анри требовалось чудо. И оно действительно произошло, поэтому теперь доподлинно известно, насколько нельзя полагаться на статистику, которая, как водится, и правит совпадениями.

Не выпуская Маквея, одной рукой сжимая его сведенные вместе ноги, другой отчаянно гребя, Анри развернулся и рванул обратно к поверхности. Ноша была тяжела и тянула вниз. Отпустить? Ну уж нет. Надо бороться до конца, пусть даже рискуя утонуть. Он и в самом деле неумолимо шел ко дну.

Зажав в зубах конец веревки, к нему торпедой бросилась Жюли. Подплыла, обвязала ее вокруг лодыжки Маквея, отпустила, взяла Анри за запястье и поплыла к кораблю. Капитан Майк с каким-то другим матросом накинули веревку на лебедку и без труда потащили Маквея наверх. Когда Рей ухватился за планширь, Жюли отпустила его и запрыгнула на палубу. Вот из воды показалась нога Маквея, потом все тело. Он напоминал крупную меч-рыбу (еще одну). Его уложили и пару раз хлестнули по щекам. После положенных в таких случаях процедур в исполнении Жюли Маквей изверг из себя гейзер воды. Анри тем временем с большим трудом перекинул через борт ногу и покатился по палубе.

Чтобы прийти после всех этих злоключений в себя, понадобилось еще несколько глотков рома. Но только не Маквею, который поклялся, что больше в жизни капли в рот не возьмет (хотя впоследствии продержался всего два дня). «Ньюстар» лег на прежний курс.

Капитан Майк встал за штурвал, а жертвам кораблекрушения предложил воспользоваться его каютой.

Бо́льшую часть времени Анри и Жюли сидели на корабельной банкетке и обменивались рассуждениями о подлунном мире. Как-то вечером Маквею даже пришлось просить их прекратить болтовню и дать ему поспать. После этого они до утра шушукались. В эту ночь она даже урвала поцелуй у Анри, в полумраке залившегося краской.

Для этой парочки он стал первым и последним. Герой, влюбляющийся в героиню, показался им слишком уж затертым стереотипом.

Как-то утром «Ньюстар» на глазах у немногочисленных туристов, вставших пораньше и собравшихся на острове, который несет на себе бремя статуи Свободы, спокойно вошел в порт, будто вернувшись с банального рыболовецкого промысла.

– Большое яблоко, друзья мои! – сказал Маквей. – Гарольд, дорогой, окажите любезность, выскажите нашему добрейшему капитану Майку на вашем языке благодарность.

– Да с превеликой радостью. Только зачем на набережной собрались все эти люди?

За два часа до этого – и сорок пять минут до установленного звонка будильника – Кэти Кинсли, жительницу пригорода небольшого городка, облюбованного представителями среднего класса, поднял с постели, а точнее даже вырвал из сна ее главный редактор Уильям Б. Кроуфорд. «У нас намечается премилая история, лапочка моя. Я послал за тобой Джимми с фургоном. Так что готовься, красавица, чтобы вечером у нас был отличный репортаж». В свои тридцать два года Кэти так и не утратила иллюзий и ее амбициозные намерения сделать карьеру в журналистике не претерпели никаких изменений. Вообще-то она метила на должность в CNN, хотя пока считалась специалисткой по газетным уткам, а также по необычным, милым или просто забавным новостям, выходившим в эфир в конце вечернего информационного выпуска телеканала WBXFZ, который, что ни говори, время от времени смотрели четверть населения Нью-Джерси. На место событий она частенько выезжала вместе с оператором Джимми, приятным, хотя и несколько неповоротливым стариком.

Она встала с постели, стараясь не разбудить своего мужа, Джонни-Джона, который бросил работу в магазине автозапчастей «Форд», дабы без остатка посвятить себя сочинению сценария для Голливуда. И вот уже год торчал дома, дожидаясь возвращения Кэти. При этом даже не утруждал себя забирать из школы их пятилетнего Джейми, утверждая, что именно в этот час его посещает творческое вдохновение. Ну да, ну да. Но что ему могла на это сказать Кэти? Ведь это она сама, прочтя книгу по личностному развитию «Позаботьтесь о себе, станьте собой», прислушалась к приведенной в ней рекомендации и посоветовала мужу «не мечтать о жизни, а воплощать мечты в жизнь». Заинтригованный Джонни-Джон прочел первую главу, мгновенно уволился и впрягся в работу, взявшись сочинять сценарий своего фильма «Галактическая паника», который медленно – даже слишком – обретал очертания.

Кэти спустилась вниз, приготовила себе яичницу, проглотила ее, запила чаем, поцеловала спящего Джейми и в этот момент услышала сигнал Джимми, который ждал ее на улице. В шесть часов утра. Да, теперь ей не миновать пары неприятных замечаний со стороны Элен Флэннаган, желчной соседской старухи, страдавшей бессонницей, но не скупившейся на упреки в том, что ей мешают спать.

Сев в машину, она вкратце ввела Джимми в курс дела.

– Итак, по словам Билла, рыболовецкий траулер «Ньюстар» сначала снял с необитаемого острова жертву кораблекрушения, а потом еще троих, дрейфовавших в надувной шлюпке в дюжине миль от берега. Часа через два должен зайти в порт Нью-Йорка. Снимешь мне для заставки их прибытие, потом мы встанем на набережной и изобразим прямой репортаж с места событий, а если повезет, заловим кого-нибудь из спасенных, если, конечно же, коллеги удосужатся оставить нам хоть какие-то крохи.

– Слушаюсь, босс! – сказал Джимми, с зубодробительным скрежетом открывая окно фургончика, чтобы выбросить окурок.

Когда они припарковались неподалеку от центральной набережной, камеры практически всех коллег уже смотрели в открытое море. Территорию прочесывал вертолет CNN. Кэти немного поработала локтями, а когда увидела перед собой горизонт, попросила своего друга Ричарда из TYUO и Брэдли, оператора TRXDF, чуть потесниться, чтобы им с Джимми тоже досталось немного места.

Джимми снял несколько кадров крупным планом, и вдруг небольшую толпу журналистов накрыла волна энтузиазма. Когда «Ньюстар» изверг клуб черного дыма, капитан Майк, приветствуя зевак, дал корабельный гудок. Траулер аккуратно причалил, даже не стукнувшись о стенку.

К счастью, трап оказался аккурат напротив камеры Кэти, которая тут же встала перед объективом. На заднем плане один за другим в сопровождении пары таможенных чиновников сходили пассажиры.

Маквей вскинул подбородок и выпятил грудь – ни дать ни взять Паваротти в Карнеги-холле, пусть даже в замызганной матросской куртке, на что не преминула обратить внимание Кэти. Гарольд скромно поприветствовал журналистов и прочую собравшуюся публику едва заметным взмахом руки. Жюли шагала прямо с непроницаемым лицом, замыкал шествие Анри, в полном ужасе, обезумев от страха и ничуть не сомневаясь, что вскоре какой-нибудь полицейский скрутит ему руки, поставит физиономией к стене и отправит обратно во Францию – хотя пока об этом никто ничего не знал.

Ему и правда заломят руку и уткнут лицом в стенку, только через несколько недель. И немного южнее.

Таможенные чиновники прорезали толпу, за ними в кильватере следовали спасенные. Майк уже давал какому-то репортеру интервью, в то время как остальная журналистская братия, окружила жертв кораблекрушений плотной толпой и осыпала вопросами. Штанги микрофонов, напоминавшие копья и шпаги, устроили битву при Гастингсе, тычась друг в дружку над головами. Описывая сцену, Кэти вцепилась в микрофон и не сводила глаз с Джимми. Ее надежды взять у кого-то из четверки спасенных интервью развеялись как дым. Стоя спиной к толпе, она уже в третий раз повторяла две проверенные информашки – что судно было красного цвета, а спасенных четверо – и вдруг, все так же глядя в объектив, увидела, как брови Джимми поползли вверх. Он знаком дал понять ей оглянуться и посмотреть вниз. Повернувшись, Кэти увидела человека в джинсах и рваной, грязной рубашке, который полз на четвереньках, дабы выбраться из этой свалки. На него никто не обращал внимания, однако она, обладая отменным чутьем, сразу угадала в нем одну из жертв кораблекрушения, бросилась на землю, растянулась на животе и оказалась нос к носу с Анри, потому как это был именно он.

– Как вы себя чувствуете? Что с вами произошло? Мистер?..

– Э-э-э… Анри… Я есть в порядок…

Анри отвечал машинально и из вежливости, но когда увидел камеру, сразу понял, что задерживаться здесь явно не стоит и что для человека в бегах статус телезвезды вряд ли можно отнести к числу лучших союзников. Поэтому встал на колени, выдернул ногу, застрявшую в плотной человеческой массе за спиной, жестом извинился перед Кэти и дал деру. Если что-то и рванулось за ним вслед, то только рука одного из таможенников, туловище которого наглухо заблокировали журналисты.

Джимми все снял, и Кэти, в дополнение к своему интервью, что ни говори, а очень даже короткому, притащила главному редактору эксклюзивные кадры этой свалки, а также грамотно сделанный репортаж с ее собственными комментариями к происходящему. Потом за эти пять минут ей присудили приз как лучшему репортеру экстренных новостей, который она получила в Миннеаполисе из рук звезды, исполнявшей музыку в стиле кантри. На приуроченном к мероприятию коктейле к ней подошел топ-менеджер CNN и протянул свою визитку. Много лет спустя, когда Анри вновь окажется в фокусе средств массовой информации, эти несколько минут приобретут еще более сенсационный характер и позволят ей подняться еще на одну ступеньку. Вот что значит оказаться в нужное время в нужном месте.

Часов через десять Жюли с Маквеем встретились с Анри на тротуаре напротив нью-йоркского вокзала Гранд Сентрал. Договорились об этом еще на траулере, когда Фенимор напомнил ему о его обязанностях беглого убийцы. Капитан Майк, явно не помышляя ни о чем плохом, предупредил власти, а раз так, то их непременно ждет допрос и установление личности. Одним словом, Анри пришел конец. Тогда Фенимор предложил ему бежать при первом же удобном случае, пообещав ждать его «на тротуаре напротив главного входа в Гранд Сентрал». За десять минут до швартовки в порту Анри отвел Жюли в сторонку и все ей объяснил. Несколько мгновений подумав, она заявила, что поедет с ним, потому как, во-первых, была убеждена, что он не лгал, настаивая на несчастном случае, а во-вторых, потому что ей в любом случае не терпелось отправиться дальше в путь, навстречу новым приключениям. А свежеиспеченный друг производил впечатление человека, которому в этом деле попросту нет равных.

Оторвавшись от таможенников и журналистов, Анри с невероятной скоростью пробежал с километр, дабы не подвергаться контролю. Затем перевел дух и спросил у какого-то прохожего дорогу, громогласно имитируя железнодорожный состав и неустанно повторяя: «Пуезд? Пуезд!» Мужчине французишка показался симпатичным и занятным. К тому же он потом три дня будет рассказывать эту историю у себя в офисе. Догадавшись, к чему клонит Анри, он объяснил, как пройти к вокзалу, и пожал руку с таким видом, будто хотел сказать: «Путь туда неблизкий, старина».

Что же до Гарольда Уилбера, то он остановился в «Плазе». Узнав в нем человека, решившего пройти пешком под водой, американские массмедиа за несколько минут соорудили помост и устроили импровизированную пресс-конференцию. Гарольд объяснил, что, хотя его первая попытка не увенчалась успехом, сразу по возвращении в Англию он усовершенствует свое изобретение и совсем скоро вернется на это же место, разумеется, пешком. Маквея долго допрашивали, в первую очередь интересуясь чернобородым беглецом. Однако он с трогательной искренностью клялся, что наткнулся на него совершенно случайно посреди Атлантики – тот плыл на изъеденной червями деревянной доске. И поэтому понятия не имел ни кто он, ни откуда.

Жюли позвонила родителям, успокоила их и рассказала о причинах своего долгого отсутствия. А когда услышала волнение в голосе отца, совсем не склонного к эмоциям, даже подумала было съездить на какое-то время в Кордель. Однако тяга к приключениям взяла верх и заставила ее последовать за Анри. Маквей подобного вопроса себе даже не задавал. Да, он то и дело говорил лишь для красного словца и обладал манерами возвышенного прохвоста, но в дружбе неизменно хранил верность – этого у него было не отнять.

Жюли с Маквеем подошли к Гарольду Уилберу на таможне и обнялись. Он шепотом попросил их извиниться перед «сами знаете кем», потому как ему надо было возвращаться в Англию и доводить начатое до конца.

Встретившись в назначенном месте с «известно кем», Маквей обнял его и с такой невероятной силой прижал к груди, что чуть было не задушил. Разработанный им план состоял в том, чтобы по примеру всех беглецов добраться до мексиканской границы, а затем отправиться через весь континент на юг: через Гватемалу, Гондурас, Никарагуа, Коста-Рику, Панаму, Колумбию, Перу, Чили и, наконец, Аргентину. А там отыскать Каши и, стало быть, Франца Мюллера.

– Получается, что полпути у нас уже позади! – оптимистично заявил Фенимор.

Анри столь бодрой его жизнерадостности не разделял и уже стал было опускать руки, но при виде восторженного энтузиазма Жюли был вынужден признать, что, несмотря на усталость, начинает питать пристрастие к приключениям. Пусть даже самую малость.

– Поедем как бродяги на товарных поездах! – сказал Маквей. – Ночью! Будем тырить в садах яблоки и воровать кур, если, конечно, найдем. Ну или возобновим нашу полулегальную деятельность. Я только что поменял все оставшиеся франки. За все про все получилось две тысячи триста долларов.

– А что это за полулегальная деятельность? – забеспокоилась Жюли.

Анри в ответ скорчил гримасу и жестом дал понять, что ей этого лучше не знать.

На центральном вокзале трое друзей обнаружили, что товарняки охраняют грозного вида секьюрити. Старой деревянной двери, которую можно было бы отодвинуть в сторону, поблизости не наблюдалось. В итоге Маквею скрепя сердце пришлось заплатить наличными, и они, как самые обычные пассажиры, сели в поезд, причем в первый класс, потому как во втором не оказалось мест.

Пока он негодовал, все не в состоянии успокоиться, Анри с Жюли устроились рядышком, положили друг дружке на плечи головки и уснули.

Проснувшись через шесть часов, Анри обнаружил, что от вытекавшей тоненькой струйкой изо рта слюны у него намокла борода. А когда взглянул на Жюли и увидел, что она все еще спит, поздравил себя, убедившись, что ей не пришлось лицезреть это отвратительное зрелище.

Пробудившись ото сна, все – не откладывая в долгий ящик – ударились в воспоминания. В их рассказах жертва Вито и несостоявшаяся гибель Маквея в воде приобретали все более драматичный характер, буря прибавляла в неистовстве, а у Гарольда появлялось все больше английских черт.

Поезд сделал остановку в Новом Орлеане. Пересадка. Еще десять часов, и они уже будут в Эль-Пасо, штат Техас, на мексиканской границе. Поужинают там гамбургером с пикантным соусом и направятся к пограничному посту. Но это первое препятствие было решено преодолеть тайком. Анри вполне могут искать. Терзаясь сомнениями, они постановили по мере возможности избегать людей в форме.

– В этом направлении у нас не должно возникнуть особых проблем, – вполне справедливо заметила Жюли.

– Совершенно верно, дорогая моя, – ответил на это Маквей.

Затем они сошли с дороги и углубились в колючий кустарник. В нескольких десятках метров виднелись огни железнодорожного моста, соединявшего Соединенные Штаты с мексиканским Сьюдад-Хуаресом.

Путешественники находились примерно в ста метрах от развороченной сетки, обозначавшей границу между двумя государствами. Они быстро двинулись через заросли вниз по склону. Анри обо что-то споткнулся, не заметив в темноте, упал и покатился, сдерживая рвущийся наружу крик. Жюли тут же бросилась к нему, но он уже стоял на ногах и отряхивал лохмотья, которые называл одеждой. Затем похлопал себя по карману. Запонки были на месте, а это самое главное.

Маквей остался на месте падения, и теперь шарил ногой по земле, пытаясь отыскать ответственную за это неровность либо корешок. А когда прищурил глаза, увидел перед собой округлый силуэт, который походил на небольшой холмик, но, как ему показалось, чуть пошевеливался. Потом ткнул пару раз его носком башмака, и масса у него под ногами отозвалась стоном разбуженного человека.

Так оно и оказалось. После третьего тычка кучка земли вдруг поднялась, ну прямо как голем. Перед ними стоял человек.

От изумления Маквей задом отпрыгнул к Анри и Жюли – гораздо быстрее, чем ему хотелось.

Армандо Куэнто, так звали незнакомца, бросил на землю просторную накидку, в которую до этого закутался, и по-турецки на нее сел. Маквей заговорил по-французски, с каким-то дурацким испанским акцентом, но только заслужил пару неодобрительных взглядов Анри и Жюли, не лишенных толики смущения.

Тем не менее Армандо Куэнто сказал:

– Ах! Вы французы?

– Ну да, самые настоящие! – ответил Маквей. – С той лишь оговоркой, что я вообще-то шотландец.

Анри и Жюли, представляясь, ограничились единственно именами.

– Боже мой! Я же люблю французский. У меня niñera[9] была из Франции, у нее я ему и научился. Но не стоит вам торчать на свету, поднимайтесь ко мне, здесь, в тени, будет лучше.

Они вернулись наверх, преодолев те три метра, что отделяли их от «лагеря» Армандо Куэнто, который состоял только из двух предметов – накидки и большой сумки.

Там решили немного передохнуть – Маквей предложил уделить немного внимания человеку, которого они только что разбудили, тем более что в случае опасности до границы было буквально рукой подать.

Армандо объяснил, что приехал сюда пару недель назад, рассчитывая устроиться в Соединенных Штатах, но предпочитая не связываться ни с официальной границей, ни с пограничной службой. И вот теперь выжидал удобного момента, который все никак не мог ему представиться. Но так или иначе, ему уже удалось перебраться на американскую сторону. Стражи границы кружили чуть выше, и он ждал, когда в их дозорах обнаружится брешь.

Армандо поведал, как три года назад решил уехать из родной деревни, что находится на Тихоокеанском побережье на самом юге Гондураса, и отправиться в Канаду – а если точно, то в ее секвойные леса.

Всю свою жизнь, с десяти лет, этот человек горбатился на кофейных плантациях. И стал деревенским сказателем, переняв эстафету у прадеда, деда и отца. Каждый вечер рассказывал всем желающим историю, когда легендарную, а когда являющуюся плодом его собственного воображения. Но вот уже несколько месяцев испытывал трудности с пополнением запаса историй. При этом ему не раз говорили, что каждые две недели слышали от него одно и то же, а в их семье подобный упрек был недопустим. В день своего двадцатипятилетия, в очередной раз наломав спину, он получил в подарок от друга книгу, повествующую о Великом Севере, снегах, лютом холоде и секвойях. Ее чтение принесло ему заряд бодрости, поэтому тем же вечером он сунул в сумку накидку, несколько банок стручкового перца и целую гору чая (потому как за всю жизнь не употребил ни капли кофе), а потом двинул прямо на север, с целью если не валить лес, то рубить сучья, чтобы не сгибаться в три погибели, не сутулить плечи и не буравить взглядом землю, собирая кофейные ягоды, а с гордо поднятой головой смотреть на верхушки деревьев. Перед отъездом Армандо обошел в деревне все дома, пообещав в один прекрасный день возвратиться с новыми историями.

После разговора с Маквеем, Анри и Жюли он заявил, что проголодался, и взял свою сумку.

– Перцу хотите?

И протянул банку, на две трети заполненную маленькими красными стручками.

Чтобы не обижать его, Маквей согласился и один из них выудил, но Анри и Жюли лишь выразили свою благодарность вежливым жестом отрицания.

Армандо Куэнто сунул в банку руку, набрал целую горсть и отправил в рот. Впрочем, это не помешало ему продолжать разговор, правда уже едва слышно.

– Прошу прощения, я очень проголодался. Всегда этот перец только и ел. Уж очень он мне нравится. Когда-то я решил больше не заморачиваться с тем, чего не люблю, и поскольку предпочитаю именно его, то исключительно им теперь и питаюсь. При этом есть его надо много, иначе голод не утолить.

Маквей бросил на Анри победоносный взгляд и сквозь зубы процедил:

– Интересненько…

Он уже открыл было рот и вытянул вверх палец, дабы изложить свою теорию «в мире есть все, даже самое невероятное», но в этот момент его прервал собачий лай.

Четыре головы повернулись в американскую сторону. По направлению к ним шагал пограничник, с трудом удерживая на поводке огромного сторожевого пса. Анри с Армандо скрючились за откосом, в то время как Маквей с Жюли, как полагается, двинулись к нему навстречу. Вместо Фенимора она сама заговорила со стражем на английском, показала их документы и объяснила, что они намереваются перейти на мексиканскую сторону. Свободной рукой собеседник для проформы показал им на контрольно-пропускной пункт, но при этом даже не подумал скрывать безразличия к паре французов, покидавших его территорию. Потом повернулся и послал их к дьяволу. «Come on, Дьявол!» Так звали его собаку, которая рвалась продолжить поиски, навострив морду на знакомый нам откос. Но вот хозяин резко дернул за поводок, и она потрусила за ним, отказавшись от охоты.

Жюли и Маквей пару минут подождали, дабы не производить впечатления беглецов, после чего направились к Армандо и Анри. Куэнто уже исчез – во время проверки молча пожал Анри руку, скатился по склону вниз и рванул вдоль границы, все так же выискивая в пограничном кордоне окно.

Анри поднялся на ноги. Когда их троица наконец собралась уходить, в свете фонаря на сторожевой вышке их взорам предстал уже знакомый пограничник и его Дьявол, рвущийся в сторону какого-то человека в шляпе.

– Боже правый! Это же габардиновый плащ! – взволновался Анри.

Под собачий лай они кубарем скатились по склону. Человек в габардиновом плаще преследовал их по пятам.

Из них никто ни разу не повернулся, даже Жюли, которой уже довелось слышать об этом неотвязном полицейском. До их слуха донесся топот погони – где-то совсем недалеко. Но они уже были на границе. Маквей оттянул на себя оторванный кусок рабицы, в образовавшийся проем нырнула сначала Жюли, а за ней и Анри. Потом они вскочили на ноги и расширили проем, благодаря чему в него кое-как протиснулся и Фенимор. Анри увидел, что пограничник застыл как вкопанный – они уже были не в его юрисдикции. Но он даже не думал останавливаться. Придерживая одной рукой шляпу, другой он размашисто подавал Анри какие-то знаки и вопил:

– Месье Рей! Подождите!

Ну не смешно ли: полгода бегать и вот теперь решить по-хорошему сдаться. Собрав все силы, Фенимор вернул на место оторванный кусок рабицы и так его загнул, что почти полностью закрыл проем в ограде. Они рванули прочь. Обернувшись на бегу, Анри увидел, что человек в габардиновом плаще надрывается из последних сил, но совершенно напрасно. Перебраться на мексиканскую сторону тому так и не удалось. Маквей и Жюли мчались в Мексику, он сам – к Францу Мюллеру. Его пальцы вновь нащупали и чуть сжали в кармане коробочку, словно желая возродить в душе надежду.

Анри вымотался точно так же, как старая оранжевая малолитражка, которую Фенимор выторговал на последние доллары. Да еще и эта удушливая жара. У него все это уже в печенках сидело, и гонка без конца и без края стала его утомлять. Но для него это может оказаться финишной прямой. В фигуральном смысле этого слова, потому как на дороге было столько поворотов, что от них кружилась голова. Они вот уже два дня катили на юг, повторяя на каждой новой границе один и тот же ритуал: Анри скрючивался внизу у заднего сиденья, а Жюли набрасывала на него накидку, чтобы избавить от необходимости предъявлять паспорт, которого у него не было и в помине.

По словам Маквея, старавшегося поднять их боевой дух, подобное уныние считалось классикой у авантюристов, которым до цели оставалось всего ничего. Последние шаги всегда даются труднее всего. Франц Мюллер был уже совсем рядом; Анри покажет ему запонки, тот обнимет его, прижмет к груди, предоставит кров и закажет в церкви мессу.

– Да-да, – соглашался беглец.

За грязным стеклом драндулета не было ничего знакомого. Он ничего не узнавал. Пейзаж никак не соответствовал его представлениям о Южной Америке, но при этом явно обладал карикатурными свойствами. Он бы многое отдал, чтобы увидеть хотя бы супермаркет «Интер U». Неважно что, лишь бы знакомое. Да что там говорить, даже и Гвендолину. Ему хотелось вернуться к истокам, чтобы больше не шастать по заграницам.

Начиная с Никарагуа, Анри то и дело забывался тоскливым сном и просыпался, только чтобы вместе с Маквеем и Жюли пожевать на обочине дороги сэндвич после того, как они в очередной раз заливали полный бак бензина. Все остальное время он представлял собой жалкое зрелище и без конца возвращался мысленно к вине за совершенный проступок, прильнув щекой к убогому сиденью драндулета. Это было то же самое, что кормить икрой свинью. Панамский канал Анри миновал, даже не удостоив его взглядом, а когда мимо проплывали пейзажи Колумбии, Перу и Чили, даже ни разу не открыл широко глаз.

Одиннадцать тысяч километров они преодолели за три недели. Так или иначе, но после аргентинской границы Анри даже сел за руль и вернул немного былого энтузиазма, в немалой степени благодаря Жюли, которая предложила ему новый стимул к жизни, представив их путешествие в свете фундаментального опыта, обогащающего внутренний мир. Он в ответ одобрительно хмыкнул и, хотя до конца она его не убедила, в его душе все же поселилась надежда на то, что, укрывшись от жизненных невзгод, ему все же удастся воспользоваться нынешней поездкой и посмотреть здешние края примерно в том же настроении, что и у его подруги.

Днем Жюли в дороге включала радио и горланила песни, не попадая в ноты. Маквей устраивался на заднем сиденье, витийствовал и вытирал лоб.

Анри то и дело спрашивал себя, что заставляло эту парочку составлять ему компанию и помогать. Последние два часа пути он выражал им свою признательность, все больше волнуясь по мере того, как их путешествие подходило к концу.

В Каши – живописную деревню размером с Бельпра, но возвышавшуюся на высоте двух тысяч метров над долиной Кальчаки – они приехали в обед, не раз покрутив карту и так и этак, чтобы сориентироваться на местности. Вдали нерушимым бастионом возвышались вытянутые в длину горные хребты Прекордильер с зубчатыми гребнями.

Припарковав колымагу перед гостиницей с рестораном с белеными стенами, трое друзей, перед тем как приступать к расследованию, решили немного подкрепиться.

А когда вошли, очаровательный хозяин по имени Эрнесто Эральдо предложил им круглый столик. За соседним, слишком большим для него одного, молча обедал пожилой господин, положив на него шляпу. В глубине громко переговаривались итальянские туристы, наверняка семья.

Они грузно опустились на стулья, Анри откинул назад голову и для виду спросил:

– Ну и как мы будем искать Франца Мюллера?

– Да спросим кого-нибудь, друг мой, и дело с концом! – ответил Маквей. – Первые четверо собеседников, не зная, с кем имеют дело, будут поглядывать на нас с недоверием, а вот пятому это имя что-то да скажет, и он отправит нас к шестому, который укажет на седьмого, а тот уже приведет нас прямиком к Францу Мюллеру. Вот так.

Анри чуть улыбнулся без малейшего намека на насмешку: милое сумасшествие Фенимора Маквея явно было ему по душе.

– Давайте приступим, а то хозяин ждет заказ. Пообедаем, а потом устроим этому брюхастику настоящий допрос. Надеюсь, вы не против?

После четырех эмпанад, бутылки вина и пары кофе на каждого, Анри прочистил горло и нерешительно пустил в ход те несколько слов, которые выучил за время их путешествия:

– ¿ Señor? Пожалуйста. Por favor[10]. Señor…

Хозяин заведения поднял брови, ожидая, когда Анри доведет фразу до конца.

– ¿ Señor? Por favor… Lossab… Lossaba. ¿ Lo sabias señor Franz Muller?[11]

Прошла секунда.

– ¿ Franz Muller?

– Sí, sí…[12] – дружно закивали Жюли, Маквей и Анри. – Sí, sí…

Эрнесто Эральдо воодушевился, его лицо расплылось в широкой, счастливой улыбке. Однако из нашей троицы никто в упор не понимал ни одного его слова, кроме, конечно же, звучных ¡ Franz Muller! которыми он то и дело перемежал свои объяснения.

Жюли встала, подошла к столику итальянцев и вскоре вернулась с матерью семейства.

– Я знаю итальянский, а эта дама говорит на испанском. Сейчас все решим.

Хозяин гостиницы повторил свой рассказ Ирме Галавотти (ее звали так), на этот раз уже гораздо спокойнее, а та перевела его на итальянский для Жюли.

Анри с Маквеем ловили каждое движение губ, слышали звуки и кивали, будто кто-то обращался непосредственно к ним, но ничегошеньки не понимали. По внутренним часам Анри время растянулось на целую вечность. Наконец, Жюли сказала Ирме «grazie», та вернулась и стала вводить в курс дела мужа, который развел в стороны руки с таким видом, будто говорил: «Ты объяснишь мне или нет?»

Жюли села, взяла Анри за руку и посмотрела на Маквея. Хороших новостей ее вид не предвещал. Сделав глубокий вдох, она сказала:

– Франца Мюллера хозяин гостиницы знал. Они дружили. Когда-то. Потом он уехал. Двадцать лет назад. В Мексику.

В этот момент на черепушку Анри обрушились и Прекордильеры, и сами Кордильеры, и окрестные горные цепи, и низко нависшее, синее небо, и церковные колокола. Под ногами закачались Аргентина, обе Америки, Атлантический океан, а вместе с ними и весь остальной мир.

– А куда именно, известно? – спросил Маквей, словно стараясь возродить в душе друга надежду.

Вновь позвали Ирму, которая заинтригованно подошла к их столику, и опять устроили Эрнесто допрос.

Хозяин гостиницы называл себя другом Франца Мюллера, потому что в его понимании верность дружбе сохранялась на всю жизнь. Тем не менее с конца 1970-х годов он больше ни разу его не видел и не получал от него вестей. Но при этом клялся, что, если Франц этим же вечером явится к нему без гроша в кармане, попросит крышу и кров, он без промедления предоставит их ему как брату. В сложившихся обстоятельствах сей прекрасный порыв не произвел на Жюли, Маквея и Анри должного впечатления, но вот следующие его слова содержали в себе некоторые сведения, позволяющие возобновить поиск. На несколько мгновений Эрнесто Эральдо скрылся за барной стойкой и вернулся со старой, пожелтевшей фотографией в руках. На ней на фоне большой виллы, окруженной высокими стенами, стоял Франц Мюллер. Когда хозяин перевернул снимок, на обратной стороне оказалось написано несколько слов:

«Мне улыбнулась фортуна, приглашаю тебя к себе, здесь ты будешь как дома». Эрнесто пустился в пространные объяснения, рассказывая, почему так к нему и не съездил: работа, усталость, деньги. Но Жюли его перебила – им требовался адрес. Хозяин гостиницы скривил в гримасе лицо, немного досадуя, что никто не желает выслушать его собственную историю, потом ткнул пальцем в надпись в правом верхнем углу. Это и был адрес Франца Мюллера. Отдавать фото, единственное воспоминание о друге, он, вполне естественно, отказался, а адрес записал на бумажной салфетке, которую и протянул им.

Франц Мюллер

Калле Респуэстас

Цинаперела

Решив заночевать в том же отеле, они весь вечер слушали рассказ Эрнесто Эральдо о жизни Франца Мюллера – в том виде, в каком он сам его от него когда-то услышал.

Расставшись с Жаном Реем, тот пешком отправился в Швейцарию. Но, сам того не желая, свернул в сторону и оказался в Бельгии. Стащил с бельевой веревки одежду, дабы избавиться от мундира, а чтобы не выдавать акцент, прикинулся немым. Пять суток ночевал в сараях, попадавшихся по дороге, затем остановился в скромной деревушке, решив пожертвовать парой жалких франков, полученных от Жана Рея, ради последнего в жизни пива. А там будет видно. В итоге он вошел в единственный в деревне бар, заказал кружку вожделенного напитка и выпил его до последней капли. А когда хозяин заведения спросил, не хочется ли ему повторить, с сожалением покачал головой. При этом его одолела такая досада, что с языка непроизвольно сорвалось «Scheisse»[13]. После этого к нему подошел небольшого росточка рыжеволосый человек в круглых очках, до этого сидевший за барной стойкой, упершись в нее локтями. Сразу догадался, что Франц оказался в невероятном затруднении, и понял, что за душой у этого человека имеется несколько секретов. Ведь незнакомец – его звали Виктор Симон – был изобретателем и в этом качестве отличался любознательностью. Он заказал Францу еще кружечку пенного напитка, а когда тот с удовольствием согласился, предложил поделиться его историей, в обмен пообещав рассказать свою. Мюллер показал на рот, указывая на свою немоту, но собеседник в ответ бросил на него взгляд, в котором явственно читалось: «меня не проведешь». Залпом осушив кружку, Франц вышел. Виктор Симон последовал за ним и предложил приютить на ночь.

Франц поведал ему обо всех своих злоключениях, от рождения до встречи с Жаном Реем. Собеседник, в свою очередь, рассказал о своем революционном изобретении – «картофелемялке», способной измельчать овощи, чтобы было легче готовить суп.

В итоге он взял Мюллера до конца войны помощником, но поскольку за каждым углом таилась опасность, через полгода тот решил уехать, дабы не доставлять другу проблем. Виктор вручил ему свою картофелемялку, после чего Франц тайком пересек всю Бельгию и север Франции, вплоть до Гавра, где ему удалось пробраться на отплывавший в Америку пароход. В Бостоне с него сошел и, подобно Анри с друзьями пятьдесят лет спустя, проехал через всю Южную Америку вплоть до Аргентины, где с ним, одиноким, оборванным и вконец выбившимся из сил, и познакомился с Эрнесто. Быстро освоившись в небольшой деревенской коммуне, с картофелемялкой Виктора Симона Франц творил настоящие чудеса. Даже внес в нее некоторые усовершенствования. Сумел связаться с женой Ингрид и детьми, после войны переехавшими к нему. Помог Эрнесто наладить дела в ресторане, и благодаря его изобретению заведение неизменно процветало.

Такой счастливой жизнью он мог бы жить в Каши еще долго, но вскоре прошел слух, что неподалеку от деревни обосновались бывшие нацисты. Франц испугался – нет, ему не было страшно, что его тоже к ним приплетут, просто один из них мог узнать о дезертирстве соседа и обрушить на его семью все свое разочарование и месть. И в итоге, обняв Эрнесто, уехал в Мексику, чтобы сколотить там состояние.

С этими словами Эрнесто вышел на кухню и вернулся с победоносной улыбкой на лице, держа в руках картофелемялку, свидетельство пребывания Франца Мюллера в их деревне – некоторое подобие дуршлага с вращающейся рукояткой наверху.

Трое друзей молились, чтобы драндулет, одолевший путь сюда, выдержал и обратный. Тот пару раз немного перегревался, но через три недели все же доставил своих пассажиров в Цинапарелу – небольшой, тихий городок между Гвадалахарой и Мехико.

В то утро Альфонсо Гонсалес, в спокойствии не уступавший родному городу, с трудом волоча ноги, отправился на почту за корреспонденцией, которую каждый день разносил в квартале по почтовым ящикам. И хотя обычно шел легким, жизнерадостным шагом, в тот день супился и хмурился, если не сказать больше. Жена Гвадалупа заявила, что вечером съезжает, оставляя ему домишко на улице Флорес, чтобы поселиться напротив в голубом особняке Фернандо, его лучшего друга, теперь уже бывшего. То ловко пользуясь мерами безопасности, то отвергая действительность, Альфонсо пятьдесят один год, то есть всю его жизнь, удавалось держаться подальше от всего, что могло вывести из состояния безмятежности. Однако этот удар он на подлете проглядел и теперь был вынужден признать, что мысли о подобном повороте событий без конца кружат в голове и портят привычно хорошее настроение.

К счастью, ему довелось стать свидетелем удивительного зрелища, на какое-то время позволившего забыть о невзгодах.

Маленькое представление началось с топота быстро бегущих ног за спиной. Повернув голову, он увидел молодую, спортивного телосложения женщину, которая в своем спринтерском забеге чуть не врезалась в него, но все же потрудилась оглянуться и пробормотать слова извинения на незнакомом языке, показавшемся ему очаровательным. За ней, тоже на приличной скорости, несся массивный человек с бородой, охватывавшей полуошейником шею, и в свежевыглаженном черном костюме. Он задыхался, хрипел и так страдал, что на него было больно смотреть. Рядом с ним бежал, скорее даже тащил его за собой, молодой человек, но как-то бочком, повернув голову к темному силуэту в конце улицы. От Альфонсо они промчались всего в паре миллиметров. Вскоре силуэт принял очертания человеческой фигуры в шляпе и с длинным плащом на руке. Он тоже летел вперед, по заключению Альфонсо наверняка преследуя трех предыдущих. И уже их настигал, потому как бородач больше не мог бежать, а молодой парень рядом с ним выглядел славным малым, который ни в жизнь не бросит друга.

Рассказывая впоследствии эту историю (да еще и не один год), он так и не сможет объяснить, с какой стати – совершенно не заботясь о последствиях, руководствуясь единственно принципом, что добыча в обязательном порядке важнее жертвы, и, когда тип в шляпе пробегал мимо него, даже с драматизмом перед этим подумав, что перед ним полицейский, – Альфонсо машинально подставил ему ножку. И почему-то не убежал, а помог незнакомцу встать, извинился, заверил, что он его просто не увидел и вообще лишь рассматривал свои новые башмаки. А чтобы задержать его, объяснил, что «эти ботинки созданы специально для почтальонов, которые много ходят по городу». Тот встал и потер ободранное колено. Ему не оставалось ничего другого, кроме как признать свое поражение: троица, должно быть, свернула на следующую улицу. Он их потерял. Уже в который раз.

Нашего упорного детектива мы пока еще практически не знаем, но все же вынуждены признать, что одним из величайших качеств профессионального сыщика – священным талантом дедукции – Бог его действительно не обделил. Ведь Маквей, Жюли и Анри и в самом деле свернули на первую же улицу, забиравшую вправо. Под давлением адреналина они неслись вперед огромными скачками и даже не удосужились посмотреть ее название. А все потому, что человек, которого преследуют, никогда не поднимает наверх головы. В чрезвычайной ситуации не до ориентиров. Ты просто сосредоточенно смотришь перед собой. И вот в аккурат на уровне человеческого роста перед Жюли промелькнула двустворчатая деревянная дверь с латунной дощечкой над прорезью для почтового ящика, так хорошо знакомого Альфонсо. Надпись на ней она прочесть не успела, ослепленная отраженным от нее солнечным лучом. Но через пару метров остановилась перед стеной, ограждавшей территорию и тянувшейся до самого конца длинной улицы. Ей в голову пришла мысль. В щели между створками мелькнула сталь старого засова. Если повезет, его можно будет открыть без ключа – достаточно отодвинуть изнутри. Она махнула Анри с Маквеем поторопиться, увидела припаркованную на тротуаре машину, запрыгнула на ее крышу, забралась на стену, развернулась, перехватила ее по новой и повисла на вытянутых руках. Потом разжала их, упала, тут же встала, подбежала к двери и открыла ее. А в тот самый момент, когда к ней подбежали Маквей и Анри, высунула на улицу голову.

Жюли заперла ее обратно, и они все побежали в сад – в тот самый момент, когда человек в шляпе показался на углу улицы.

Их план особой сложностью не отличался. Надо было лишь спрятаться минут на пятнадцать, а потом возобновить поиски Франца Мюллера. С видом ревностных консьержек Маквей, Жюли и Анри припали к двери, пытаясь наблюдать за улицей в щель. Но ничего не увидели. На горизонте не было ни шляпы, ни габардинового плаща. Просидев в засаде пять минут, они повернулись и сели на небольшую лестницу, ведущую к главному входу. Через секунду Маквей хотел было уже предупредить друзей, что вот-вот могут появиться хозяева, предлагая долго здесь не задерживаться, но этим намерениям помешал зычный голос.

На вершине лестницы стоял вооруженный, крепкий детина – об этом красноречиво говорил тельник без рукавов, явно намеренно выставлявший напоказ успешный результат упражнений по развитию мускулатуры. Чуть потянув за ремень на плече, он направил на них автомат и уже во второй раз спросил о цели их появления:

– Что вы здесь делаете?

Они, по крайней мере, поняли именно так, ведь говорил он по-испански. Ответить на этот вопрос, вполне естественно, посчитал себя вправе Маквей.

– Мой дорогой месье, я очень сожалею, что нам пришлось таким вот образом вторгнуться на вашу асьенду… Но…

Здоровяк велел ему замолчать, неприятным тоном бросив: «¡ Silencio, hijo de puta!»[14] Потом опять повел стволом, приказав им отойти в сторону и встать на откос рядом с лестницей.

Они подняли руки и двинулись в указанном направлении. Затем миновали огромный сад, полукругом обошли дом и оказались на другом участке, отделенном от предыдущего низеньким палисадником с элегантной калиткой. Цербер что-то крикнул, по мнению Анри приказывая кому-то ее открыть. Еще через пару метров по каменным плитам они уперлись в деревянную дверь с надписью «administración», которую Маквей, стиснув зубы, счел своим долгом тихо перевести как «администрация». Анри и Жюли посмотрели на него с выражением покорности судьбе на лицах. Тем временем детина с автоматом открыл дверь, приказал им пройти в небольшое помещение и встать лицом к стене. Потом по очереди обыскал, вывернув все карманы. Забрал у Маквея последние доллары, пару-тройку вещей у Жюли, но самое главное – отнял у Анри запонки. У него подогнулись колени, поверженный, он рухнул на землю и уперся в нее ладонями.

Когда Жюли и Маквей помогли ему встать, все трое устроились на узенькой скамеечке перед двойным офисным столом, по обе стороны которого стояли кресла. На стенах и на доске красовались графики и кривые, в которых Анри, подняв повлажневшие глаза, узнал показатели торгового оборота, продаж и прочие финансовые результаты коммерческой деятельности. Не переставая лаять, цербер закрыл дверь. Они хоть и ничего не поняли, но все же догадались, что им велят ждать и не рыпаться, теряясь в догадках.

– Друзья мои, – высказался Маквей, – похоже на то, что мы попали в лапы какому-то картелю. Сожалею, но даже у моего оптимизма есть свои пределы.

Увидев, что Анри привстал, он обратился к нему.

– Мой дорогой друг, я понимаю, что у вас отняли охранное свидетельство и это вас сейчас убивает, но подумайте сами – с запонками или без, я ничуть не сомневаюсь, что на нас можно ставить крест. Несмотря на это, хочу сказать вам, мой дорогой, что сопровождать вас в бегах было для меня большой честью.

Жюли в это время подвергала испытанию прочность двери. Но тут делать было нечего. Они с Маквеем стали строить планы побега. Что же касается Анри, то он, уткнувшись носом в документы на стене, ничего не слышал и не отвечал, когда к нему обращались. Когда же Жюли позвала его чуть громче обычного, желая напомнить о чрезвычайном характере их положения, у него был такой вид, будто его в самый ответственный момент оторвали от работы.

Анри отвел от стены глаза, повернулся к ним, багровый от гнева, и изрек:

– Какой плачевный финансовый отчет! Халтура! Это ни в какие ворота не лезет! Нет, вы только посмотрите. Да посмотрите, я вам говорю!

Он показывал таблицы, соединял воедино кривые и схемы с графиками и колонками цифр в противоположном углу комнаты, пользуясь совершенно непонятным для Жюли с Маквеем профессиональным языком. Они смотрели на него, в удивлении подняв брови и силясь понять, к чему он, собственно, клонит. Все больше воодушевляясь, Анри прыгал от одной стены к другой и потрясал в воздухе лежавшими на столе документами.

– Никуда не годится! Никуда! Что бы ни представляла собой эта контора, через полгода она точно пойдет ко дну, это я вам говорю.

И тут Маквея осенило.

– Да, я и забыл! Вы же, мой дорогой, у нас бухгалтер. И тем не менее никоим образом не подвергая сомнению вашу компетентность, позволю выразить сомнение в применимости ваших методов к предприятиям такого рода. Вы меня понимаете?

С ним согласилась и Жюли, попросив Анри вернуться на место на тот случай, если опять появится неприветливый тип. Он упираться не стал, просьбу ее выполнил, но продолжал бурчать, перечисляя выявленные жуткие недочеты.

Услышав лязг открываемой двери, они дружно подпрыгнули. Ожидание затянулось на два часа. Порог переступил все тот же человек в тельнике без рукавов со своим неизменным оружием. Опять что-то проорал по-испански, а они ответили лишь испуганным «No habla»[15]. Маквей сразу предупредил, что свидетелей эта публика терпеть не может и можно спорить на что угодно, что их казнят еще до наступления ночи. Даже если их познания в области мексиканских картелей ограничивались сведениями, почерпнутыми из пяти сериалов да пары американских фильмов, Анри вполне признавал подобную возможность, хотя это никоим образом не помогало ему сосредоточиться, чтобы вычленить пусть даже несколько слов и выиграть время, отвечая хотя бы на некоторые задаваемые им вопросы. Но кроме «No habla, no habla, señor» все равно ничего не получалось. Маквей вновь попытался применить свою уловку, заговорив на французском с патетическим испанским акцентом, однако друзья пнули его коленками, каждый со своей стороны, понимая, что это жутко раздражает их хозяина. Затем Анри встал и вытянул вперед руки, призывая его успокоиться.

– Послушайте… – начал он.

Пытаясь усадить его обратно, тип с такой силой сжал его плечо, что чуть не раздробил кость. Дабы помочь ему, Жюли тоже машинально вскочила на ноги, но цербер ее грубо оттолкнул, набросился, приставил ко лбу ствол автомата и что-то заорал. Анри действовал не задумываясь. Сомкнул пальцы на припрятанной металлической линейке, выхватил ее и ткнул горилле в лоб, но на сантиметр промахнулся и, не в состоянии погасить инерцию тела, самым плачевным образом распластался на столе. Пригнувшись, чтобы увернуться от удара Анри, цербер потерял равновесие и сам упал на него, выпустив из рук оружие. Все трое вскочили… Хотя и сами не очень-то понимали зачем. Проработать этот вопрос глубже они не успели – противник кое-как схватил автомат и выстрелил несколько раз в потолок. Все неподвижно застыли. Через десять секунд в комнату ворвались еще три человека, тоже вооруженные, каждый из которых занялся одним из отбивавшихся визитеров. Маквея схватили сзади за плечи, он резко дернулся назад, припечатав обидчика к стене, чтобы тот ослабил захват. Жюли извивалась, пыталась вырваться из объятий другого охранника, крепко державшего ее за талию. Анри сначала нанес пару ударов линейкой, будто орудуя рапирой, но теперь стоял, прижавшись щекой к стене, после того как один из подоспевшего подкрепления заломил ему за спину руку.

Победа осталась за огнестрельным оружием, и вскоре Маквей с Жюли и Анри снова стояли лицом к стене с накрепко замотанными прочным скотчем за спиной запястьями.

Прежде чем окончательно распрощаться с жизнью, Анри решил преподать последний урок финансовой грамотности:

– Да вы поглядите на этот отчет, смех да и только! Так счета не ведут! Для этого как минимум требуется тщательно подготовленный трехлетний план, хотя одного его может оказаться недостаточно! Позор! Вы сами себя не уважаете! Где это видано, чтобы так паршиво составляли финансовый отчет, а? Надо ли после этого удивляться, что вашей мелкой незаконной торговлишке вот-вот придет конец…

Его голос смолк, выдав последний упрек… Он закрыл глаза, мысленно вернулся в Бельпра, к Антуану, Людовику Деле и даже Гвендолине, и, в ожидании последнего удара, которому суждено было положить конец всем его страданиям, подумал, что так даже будет лучше. Его бега подошли к концу, теперь можно будет отдыхать – целую вечность. Он попросил прощения у Жюли за то, что притащил ее в это волчье логово, однако она отказалась с ним прощаться, считая, что не все еще кончено. Потом поблагодарил Маквея, который по такому поводу собрался было уже изречь какое-нибудь латинское выражение, но выполнить свое намерение ему помешал раскатистый голос за спиной.

Приставленные к ним стволы тут же убрали. А когда прозвучал еще один приказ, на их руках разрезали скотч. Они повернулись и увидели, что трое охранников отступили на шаг назад. Упершись руками в бока, на них смотрел высокий, белокурый человек лет тридцати в элегантном костюме. На очень правильном французском он попросил их встать и извинился за своих людей. Затем решительно протянул руку и представился: «Хуан». Они по очереди, вяло и недоверчиво, ее пожали, с трудом назвав свои имена. Затем он резко бросил что-то четверке сбиров, и те испарились из комнаты. После чего отвел их к бассейну, где пригласил расположиться в удобных креслах, а когда мимо проходил молодой человек, его управляющий, он махнул ему рукой, чтобы предложить им выпить. Они в знак согласия закивали, но сидели смирно, вконец сбитые с толку сложившейся ситуацией.

Закинув ногу на ногу, в позе, свидетельствовавшей о полнейшем расслаблении, Хуан начал милую беседу, будто к нему в гости пришли новые друзья. Но при этом не преминул объяснить, почему им оказали столь нелюбезный прием. Хуан стоял во главе предприятия по выпуску электробытовой техники, которое раньше процветало, но вот уже несколько месяцев подряд хирело на фоне действий подлого конкурента, некоего Табарато, не гнушавшегося бесцеремонно копировать его продукцию и продавать ее чуть ли не на порядок дешевле. Несколько раз они уже ловили наемных шпионов Табарато, забиравшихся в офис завода, чтобы украсть производственные планы, незапатентованные новинки и даже шариковые ручки (вот она, мелочность). Хуан нанес встречный удар, наняв охрану, поручив ей патрулировать территорию и гнать непрошеных гостей. Поэтому когда ему сообщили о появлении их троицы, перед тем как обращаться в полицию, он приехал допросить их сам. Но уже с порога услышал французскую речь, не характерную ни для его сбиров, ни для людей Табарато, а самое главное, сразу оценил финансовую квалификацию Анри, когда тот демонстрировал свои навыки и способности. Потому как и сам понимал, что вредом от конкурирующей низкопробной шарашки проблема не ограничивалась – ему также требовался опытный бухгалтер. А поскольку найти такового он так и не смог, сам взялся за это трудное дело, хотя ровным счетом ничего в нем не понимал. Француз к тому же устраивал его по всем статьям, в этой стране он учился и поистине ее обожал – по ходу заметим, что именно этим объяснялось его прекрасное владение французским языком, пусть даже с легким акцентом.

Мало-помалу Анри, Маквей и Жюли приходили в себя от душевных травм и слушали Хуана, хотя, все еще ошалевшие, в действительности почти ничего не слышали.

Первым из состояния оцепенения вышел Анри и тут же потребовал вернуть им личные вещи.

– Ну конечно же! Простите меня, надо же быть таким глупцом!

Хуан щелкнул пальцами, а когда вновь появился управляющий, попросил его о чем-то на испанском.

А между делом, как требуют приличия, немного расспросил гостей об их житье. Жюли поведала ему свою историю, попивая мелкими глотками текилу. Наплела, что они приехали к друзьям, а их вторжение в его владение объяснила ошибкой. Поскольку дверь была открыта, они приняли дом за особняк старого приятеля Маквея, который их и пригласил.

Затем сам Фенимор завел разговор на темы бытовой техники и поделился с Хуаном своими познаниями в этом вопросе:

– Окружной рекорд продаж моделей MKV12 и MCU27, – заявил он, выпятив грудь.

– MKV12 и MCU27? Вы имеете в виду торговую марку «Спашер», не так ли?

– Совершенно верно, мон амигоу, – гордо ответил Маквей с таким видом, будто сам ее основал.

– А вы? – спросил он сидевшего справа от него Анри, повернувшись к нему. – Какова ваша история?

Тот поведал ему о Бельпра, о работе, о «Пибоди»… – но кроме совершенного им убийства и дальнейших злоключений в бегах рассказывать ему больше было нечего. При этом он очень боялся и не подготовил ответ на вопрос, который вскоре не замедлил последовать: «А что вы делаете в Мексике?» В попытке хоть что-то на него сказать, он завел разговор о своей жизни, то запинаясь, то дважды повторяя одну и ту же фразу, то устраивая долгие паузы. И между делом постоянно прикладываясь к стакану. Каждый глоток давал ему несколько лишних мгновений на размышление. Когда он поставил стакан на стол, Хуан, как хороший хозяин, предложил ему еще и, не желая, чтобы слова расходились с делом, протянул руку к графину, стоявшему на журнальном столике. При этом рукав его пиджака чуточку задрался, явив взорам несколько сантиметров белой рубашки.

Анри резко схватил его за запястье на полпути к намеченной цели.

– Что вы делаете? – спокойно спросил Хуан.

– Хуан, где вы взяли эти запонки? – холодно спросил Анри голосом, в котором сквозили любопытство и угроза.

Маквей с Жюли сразу все поняли, поставили свои стаканы и потянулась вперед. В жизни бывают ситуации, достаточно удивительные для того, чтобы даже самых решительных охватила нерешительность. Сейчас одна из таких как раз и сложилась. Хуан не понимал, что делать – то ли вспылить, отдернуть руку и выпроводить этих обалдевших идиотов, то ли занять выжидательную позицию и потерпеть еще немного в надежде, что ему объяснят, в чем, собственно, дело. Рука Анри хоть и была твердой, но характерной агрессии в ней не ощущалось. В итоге он все же подождал. Три секунды. По прошествии этого времени гость отпустил его запястье и попросил показать вторую манжету. Ошибки быть не могло. На первой запонке красовался петух, на второй орел.

– Хуан, – произнес Анри голосом, дрожавшим от волнения, как бы ему ни хотелось вложить в него побольше торжественности. – Это не ваши запонки. Они принадлежат капитану Францу Мюллеру.

Хуан неторопливо откинулся на спинку кресла, будто при замедленном воспроизведении, не сводя с Анри глаз.

А когда почувствовал спиной твердую опору, смерил собеседника взглядом и заявил:

– Меня зовут Хуан Мюллер, я внук капитана Франца Мюллера. А вот кто такие вы, cabrones?![16]

Понимая, что ему лучше рассказать свою историю, Анри пустился в объяснения. Посреди его рассказа вновь пришел управляющий и положил на столик отнятые ранее у них личные вещи, включая и бархатную шкатулочку, которую он тут же схватил. Вытащил из нее две запонки от разных пар и показал Хуану, который, разглядывая их, снял с манжет свои и положил все четыре на столешницу. Хуан, Анри, Маквей и Жюли дружно наклонились над украшениями и молча несколько секунд их разглядывали, будто антверпенский ювелир подвески королевы. Затем возликовали, засмеялись и чокнулись стаканами. Хуан рассказал гостям продолжение эпопеи его деда, а заодно и о том дне, когда тот вручил ему запонки. Пребывая в том же состоянии духа, что и Анри, что было весьма кстати, он заверил, что позаботится о его будущем и сделает все, как положено, чтобы ему больше не пришлось ни прятаться, ни тосковать. Когда Анри закончил свой рассказ, Маквей с Жюли дополнили его занятными подробностями, и они еще дважды поднимали стаканы за здоровье Гарольда и Вито.

А еще наперебой кричали, изумляясь столь невероятному совпадению, хотя Хуан и подчеркнул, что его имение, унаследованное от отца, которому оно, в свою очередь, досталось от деда, Франца Мюллера, не только тянулось вдоль всей улицы, но и занимало половину квартала, поэтому, с учетом статистики, результат поисков в окрестностях уже не так зависел от случая и не казался столь неординарным. Всеобщий энтузиазм тут же поугас, но по такому случаю все опять стали орать «виват!», «ура!» и хлопать друг друга по спине.

Сдержав данное обещание, Хуан предложил Анри помощь и назначил его главным финансовым экспертом компании «Мюллер Инк». А через несколько лет даже сделал своим партнером. Задействовал имевшиеся у него политические связи и сделал новые документы. Вначале тот, услышав за спиной «¡Pedro!» или «сеньор Разгуньйо», практически не оборачивался, но через пару месяцев привык и, наверное, забыл бы настоящее имя, если бы Маквей и Жюли время от времени не называли его «Анри».

Сама Жюли для начала немного отдохнула.

Безвылазно сидела на вилле, гуляла или целыми днями читала. По вечерам они с Анри проводили время на террасе, порой к ним присоединялся и Маквей, с каждым днем все больше склонный вспоминать их эпопею. Между делом он вернулся к своему ремеслу коммивояжера, устроившись на работу к Анри, и творил на этом поприще настоящие чудеса.

Но по прошествии двух лет размеренной праздности демон жажды необычных ощущений вновь вышел на след Жюли и начал ее изводить. А еще через полгода она, будто дядюшку, обняла Маквея, поблагодарила Хуана за гостеприимство, задержалась еще на ночку, а на рассвете, не решившись будить Анри из опасений слишком бурного проявления чувств с его стороны, оставила ему поцелуй в лоб и отправилась в путь – куда именно, заранее она знать и не хотела.

Поначалу отъезд Жюли, с которой они стали очень дружны, немало опечалил Анри. Вместе с тем он понял, что жизнь беглеца, сотканная из опасностей и неожиданных поворотов, не допускала слишком близких отношений. Он даже думать не смел о спутнице жизни. Ему самой судьбой было предначертано довольствоваться свободой, которой он пользовался в самой полной мере. И с этого дня каждую неделю решался на новый опыт. Самую большую угрозу в своей жизни он уже прошел и словно приобрел к опасностям иммунитет. Отправлялся в походы, понимая, что может не вернуться обратно, однако неизменно выходил победителем во всех ситуациях и после некоторого отсутствия опять появлялся в доме Хуана с намерением реализовать новый проект. Покорял вершины, опускался на огромную глубину, загонял в ограду быков. Познакомился со свободным падением, занимался банджи-джампингом и другими экстремальными видами спорта, можно даже сказать, ими пресытившись. Даже позволил себе несколько любовных интрижек, не обещавших продолжения в будущем, тоже считая их своеобразной авантюрой.

Пользуясь своими знаниями и умениями, он самым радикальным образом изменил финансовый учет «Мюллер Инк». Вместе с Хуаном пересек вдоль и поперек Южную Америку на всех видах транспорта, включая и его личный самолет. А когда партнер научил его летать, настолько проникся к этому занятию страстью, что через три года стал настоящим асом высшего пилотажа.

Примерно в это время Маквей уехал в Шотландию, решив открыть там компанию по продаже подержанных американских автомобилей. Как-то познакомился с типом себе под стать, отправился в бар Цинапарелы, который он прилежно посещал, и после пары пива ударил с ним по рукам. Порешили, что Маквей будет заправлять концессией на месте, а партнер покупать и доставлять ему машины.

В аэропорту Мехико, куда его проводил Педро/Анри, друзья договорились встретиться уже в самое ближайшее время. В конечном итоге превратности судьбы разлучили их на целых двадцать лет, хотя это, можно сказать, было неважно.

Анри прожил в Цинапареле уже двенадцать лет и давно говорил только по-испански. Впереди грозной чертой маячил пятидесятилетний юбилей, у него посеребрились виски и обострились черты лица. Приобрела матовость кожа. Он ходил в короткой кожаной куртке и соломенной шляпе гаучо с загнутыми вверх полями, придававшими ему сходство с Индианой Джонсом и Миком Данди. Надо признать, что с возрастом Анри становился только привлекательнее, будто время никоим образом ему не вредило и лишь добавляло шарма. Свою роль в этой новой привлекательности, которой он пользовался где только мог, явно играла и обретенная им уверенность в себе.

Как-то утром Анри махнул на прощание рукой Хосе, главному механику небольшого аэродрома, и взмыл в небо совершать кульбиты. Идеально выполнил три мертвые петли, пару раз сорвался в штопор, дополнил все это несколькими бочками, затем выпустил за собой струю белого дыма, начертав на фоне синего неба слово Libertad[17]. Все эти маневры выполнял в соответствии с точно разработанной программой. В этом году в Мексике намечался международный чемпионат по пилотированию, и Анри впервые в жизни собирался в нем поучаствовать. Чувствовал себя полностью к нему готовым и не мог дождаться назначенного дня. Исполосовав небосвод этими белыми чернилами, он заложил вираж и по привычке отлетел на некоторое расстояние – загляделся на свое творение. А когда немного полюбовался написанным словом, которое уже начало таять, подумал, что свобода обходится ему очень и очень дорого. Хотя в этой жизни, наполненной самыми необычными и невиданными событиями, ему больше ничего не угрожало, он платил тяжкую дань монетой сомнений и угрызений совести. Он ведь не только не ответил за содеянное преступление, но и бросил тех, кто его поддерживал и любил. Первые годы думал, что время излечит раны. Но нет – они кровоточили все больше и больше. В один прекрасный день он даже подошел к шкафу, дабы собрать чемодан, вернуться в Бельпра и понести ответственность за совершенный им поступок со всеми его последствиями. Но потом передумал. Тем не менее в последнее время эта мысль все настойчивее лезла в голову, до такой степени, что Хуан уже не первый раз с беспокойством в голосе спрашивал, что его мучает. На что Анри только улыбался, делая вид, что задумался о чем-то своем.

Положив самолет на крыло, Анри стал снижаться и вскоре уже катил к ангару. А когда подъехал ближе, разглядел фигуру Хуана, стоявшего у мастерской рядом с Хосе. Оба усиленно махали ему руками. Там явно творилось что-то необычное. От страха Анри чуть не выпустил из рук штурвал.

Человек в шляпе. Он вышел из мастерской и, поправляя брюки, зашагал к двум другим. За эти годы явно похудел. Самолет резко свернул вправо, затем влево и снова двинулся прямо. В этих метаниях выражалась охватившая Анри паника. У него затуманился взор. Он барахтался в объятиях нерешительности, сквозь густой гороховый суп смятения не могла пробиться ни одна законченная мысль. Почему Хуан звал его к ним? Неужели предал? Но человека в габардине он знал очень даже хорошо. Анри рассказывал о нем сто раз. Более того, они даже разработали план побега на тот случай, если детектив когда-нибудь выйдет на его след.

Прояснение ситуации Анри решил отложить до другого раза. Развернулся на сто восемьдесят градусов, вдавил в пол педаль газа и практически сразу взлетел, покачав крыльями, в жаркое небо. А когда повернул к земле голову, увидел, что Хуан с детективом бросились за ним. Но через каких-то полминуты он уже был далеко. «Без паники, только без паники», – вслух повторял он в кабине. Затрещало радио – это с ним пыталась связаться диспетчерская вышка. Анри с корнем вырвал провода.

Он вот уже час летел по прямой в состоянии полузабытья. До Мехико оставалось всего ничего. Хорошенько подумав, он принял решение сдаться. Надеялся, что у Хуана, приютившего у себя беглеца, не будет особых проблем, тем более что французскому правосудию до гражданина Мексики не дотянуться.

Так что надо выбросить белый флаг. Только не этому упрямому типу. Он не допустит, чтобы его доставили домой в наручниках. Он приедет сам, без принуждения. Вернется в Бельпра на место преступления, ведь все без исключения преступники поступают именно так, правда? Потом пойдет прямо в жандармерию к старому школьному приятелю Эрику Монсо, ставшему стражем порядка, и потребует его выслушать в надежде, что тот возьмет его дело в работу, а не отправит в большой город по соседству сразу же после того, как будет произнесено слово «убийство» в участке, в архивах которого пришлось бы рыться по крайней мере добрую сотню лет, чтобы наткнуться на подобное преступление.

За истекшее время он уже прикинул, чем рискует. Если судьи соблаговолят посчитать, что это действительно был несчастный случай, добавят к нему неоказание помощи человеку в опасном положении и такое уголовно наказуемое деяние, как побег, лет через двенадцать-пятнадцать ему, пожалуй, удастся выйти из тюрьмы. Таким образом, он одновременно избавится от страданий и чувства вины.

Крылатую машину Анри посадил на заброшенную взлетно-посадочную полосу километрах в двадцати от Мехико, которой ему приходилось пользоваться и раньше. Затем вышел на обочину и поднял большой палец, что по иронии судьбы напомнило ему начало злоключений четырнадцать лет назад, той дождливой ночью на выезде из Бельпра.

Добравшись до аэропорта, он купил билет первого класса на рейс компании «Эр Франс» Мехико – Париж. Встретился с хорошим приятелем из аэроклуба, занимавшим высокий пост в службе охраны аэропорта, и в качестве услуги попросил провести его на борт, минуя зону контроля ради экономии бесценного времени. Карло нахмурился, но все же согласился, правда, при одном условии. Анри охватило беспокойство. Приятель тихонько открыл шкаф. Может, его предупредили? Может, он сейчас вытащит пистолет? Так или иначе, но вид у него был насупленный и суровый.

– Но при условии, – с прежней холодностью повторил тот, – что ты опрокинешь со мной по стаканчику.

Затем весело захохотал и извлек из шкафа бутылку текилы.

После того как они чокнулись, Карло лично проводил его к самолету, удивившись, что друг путешествует налегке. Анри успокоил его, заверив, что сдал в багаж огромный чемодан, по всей видимости, уже покоящийся в грузовом отсеке. Вырвав у него обещание по возвращении вместе поужинать, Карло посоветовал приятелю найти во Франции самолет, дабы попрактиковаться в высшем пилотаже. Ведь чемпионат уже не за горами. Пожав ему руку, Анри почувствовал, как у него сжалось сердце. Соревнования напрочь вылетели у него из головы. Выходит, он уже начал платить по долгам за совершенный проступок.

В Париже самолет приземлился в субботу, 4 июля 2009 года. Таможню по документам Педро Разгуньйо Анри прошел без труда. Зря он переживал по поводу Хуана, который наверняка не назвал полиции его имени. Воспользовавшись своей мексиканской банковской картой, Анри купил билет на поезд, следовавший в западном направлении. Кое-как изъясняясь на французском, вдруг понял, что думает теперь исключительно на испанском, потому что на родном языке после отъезда Маквея ни разу не говорил.

Дабы вспомнить давно забытую речь, он всю дорогу тихонько бормотал себе под нос. В конце концов, вернулась она довольно быстро, достаточно было привести машину в действие. За окном разворачивался пейзаж. Растительность, фермы посреди полей и пробегавшие мимо деревни самым странным образом казались ему экзотическими. Но, так или иначе, он возвращался домой.

Поезд остановился в Дутревиле, ближайшем к Бельпра большом городе, и последние пятьдесят километров Анри позволил себе проехать на такси. В качестве партнера «Мюллер Инк» он впервые в жизни разбогател. И экономить на комфорте, когда его через несколько минут собирались на много лет упрятать за решетку, не собирался.

Когда они въехали на окраину Бельпра, от вида замка в голове вихрем закружились дремавшие воспоминания. Его за горло схватил приступ ностальгии, затмил все чувства, затуманил взор. Но вот такси поехало по городу, и дыхание постепенно выровнялось. За окном промелькнули супермаркет «Интер U», «Белая лошадь», его бывшая школа. Улицу Лавуар он увидел еще издали, но отвел взгляд. Анри долго размышлял о том, какой линии поведения придерживаться по приезде в том случае, если на него тотчас не набросятся, чтобы сковать наручниками. Подумал было зайти сначала к родителям, а потом к Антуану, дабы рассказать, что с ним произошло за почти пятнадцать лет. Так он поступил бы как хороший сын и хороший друг. Но, решительно набравшись мудрости, понимал, что подвергает себя риску – ему может не хватить мужества, чтобы потом пойти в жандармерию. А бегать он больше не хотел. На несколько мгновений его одолели страшные сомнения. Ему никогда в голову не приходила мысль, что после всех этих лет с ним может случиться несчастье. Он покрылся холодным потом, но вскоре согрелся, увидев, что все стены, вывески, камни дороги и даже очертания ветвей на деревьях ничуть не изменились. Все было на своих местах и застыло ровно в том же состоянии, в каком пребывало в момент его отъезда из Бельпра. И тогда ему подумалось, что раз так, то ровным счетом ничего не произошло и с его жителями. Идиотизм, конечно же, но эта мысль принесла ему полнейшее успокоение.

– Здесь сверните направо, – сказал он таксисту.

По иронии судьбы, жандармерия Бельпра располагалась всего в сотне метров от улицы Ла Таньер-де-Ренар, где им было совершено преступление. Он на миг замер в нерешительности, но в итоге так и не попросил водителя туда свернуть.

Такси остановилось у белой решетки, окружавшей невысокое кирпичное строение. Анри вышел, машинально бросил шоферу gracias, толкнул перед собой голубые ворота, прошел по залитой цементом дорожке к бронированной двери и позвонил. В ответ что-то щелкнуло, раздалось электрическое жужжание. Порог Анри переступил хоть и взвинченный, но гораздо спокойнее и безмятежнее, чем можно было предположить. В этом помещении ему сейчас предстояло пройти последние в жизни шесть шагов беглеца – он сосчитал их, прикинув мысленно расстояние, отделявшее его от стола дежурного. Его охватило невероятное облегчение, перед глазами промелькнули последние пятнадцать лет, будто он вот-вот собирался оставить этот бренный мир и перекочевать в другой. Так оно наверняка и было.

Над столом, упираясь в него левым локтем и держа в правой руке ручку, склонился молодой парень в небесно-голубой тенниске. Высунув язык, он усердно заполнял какой-то бланк.

Анри кашлянул.

– Э-э-э… Здравствуйте.

Жандарм бросил на него утомленный взгляд и в ответ промычал: «Угу». Что в его исполнении наверняка означало: «Здравствуйте, мой дорогой месье, чем могу быть вам полезен?» Наверняка.

– Будьте любезны, я хотел бы поговорить с Эриком Монсо. Он здесь?

– Вы имеете в виду полковника? – ответил собеседник, при упоминании начальства рефлекторно вскинувшись, будто собираясь выпрямиться по стойке «смирно!». – Что вам от него нужно?

– Я по личному вопросу.

– Ах по личному… Тогда вам, месье, придется подождать вместе с остальными.

С этими словами он дернул подбородком в сторону приемной, где томились дама в возрасте, молодой человек в спортивном костюме и еще один – в пиджаке и брюках. Анри пожал плечами, очень сомневаясь, что кто-то из этой троицы может предложить что-то лучше убийства, но все же сел рядом с ними.

Готовый во всем признаться, пребывая в состоянии полнейшей гармонии с собой, Анри спокойно ждал. А минут через тридцать увидел одетого в мундир Эрика, который вошел в жандармерию. Когда он проходил мимо стола дежурного, тот его окликнул и показал на Анри пальцем. Полковник Монсо посмотрел на него, но, судя по виду, не узнал. Потом кивнул подчиненному, будто разрешая проводить к нему посетителя, и скрылся в кабинете. Жандарм махнул Анри рукой, веля подойти к столу, сказал, что полковник согласен его принять – стало быть, он не ошибся, – прошел по небольшому коридорчику, постучал в дверь, а когда дождался зычного «войдите!», открыл ее.

Стоя за металлическим офисным столом, Эрик Монсо предложил Анри сесть.

– Привет, Эрик, – сказал тот, все больше чувствуя себя не в своей тарелке.

Полковник посмотрел на него с таким видом, будто он помочился прямо ему на столешницу, и с ноткой агрессивности в голосе рявкнул:

– Кто вы такой?

Спокойствие Анри как ветром сдуло, хотя каким-то парадоксальным образом это укрепило его дух – что ни говори, а признаваться в убийстве в состоянии полного расслабления как-то ненормально.

Как бы то ни было, в этот момент он понял, что его ждет. О нем в рубрике происшествий напишут газеты, он станет темой для обсуждения и предметом для сплетен. Его превратят в историю, которую здорово рассказать другим, в удачную находку, позволяющую положить конец неловкому молчанию. «Вы видели? Убийцу Деле арестовали!» – «Это меня ничуть не удивляет. У этого Анри Рея был такой злой взгляд. Я это точно знаю, ведь у сына моей кузины был приятель, вместе с ним ходивший на теннис». И далее в том же духе.

– Эрик! Да это же я, Анри! Анри Рей!

– Охренеть! – извиняющимся голосом произнес Эрик Монсо, чуть привстал, улыбнулся и распахнул объятия. – Анри, чтоб тебя черти задрали! Какими судьбами? Куда ты пропал? Тебе известно, что мы тебя всем отделением искали?

– Да, я догадывался.

– А если догадывался, то почему не пришел?

– Не мог, к тому времени я уже уехал.

– Но почему?

– А то ты не знаешь! Не хотел до конца дней гнить за решеткой, вот почему.

– За решеткой?

– А что еще грозит, когда убиваешь человека?

Улыбка на лице полковника тут же слетела, он сел и развел в стороны руки.

– Погоди-ка… Как это? Кого ты убил, старина? Что ты мне здесь такое плетешь?

– Смеешься, да? Я убил Людовика Деле, черт бы его побрал! Так что отправляй меня в камеру – и дело с концом!

Эрик Монсо не знал, что и делать, хохотать или злиться – как человек, которому до смерти надоел устроенный над ним розыгрыш.

– О чем это ты? Когда тебя угораздило прикончить Людо?

– Пятнадцать лет назад! Ты же сам только что сказал, что вы меня искали! Да и потом все эти годы за мной охотился какой-то флик![18]

На этот раз полковник, позабыв о нерешительности, разразился хохотом.

– О-ля-ля! Вижу, старина, ты где-то перебрал. Тебя искали только потому, что нигде не могли найти. И чтобы доставить радость твоим родителям. Искали три недели, практически везде – в горах, в Табардьере, на склонах Брюссьера. А потом решили, что ты мальчик взрослый и в свое время получил все надлежащие прививки, а раз так, то имеешь полное право исчезнуть. Я думал, тебя занесло в Нью-Йорк. И вдруг ты заявляешься ко мне и утверждаешь, что убил Людо! Если тебя это успокоит, то вчера мы с ним весь вечер торчали у него в подвале, то и дело пропуская по стаканчику.

– Как же это?..

Анри ничего не понимал.

– Людо жив? Но пятнадцать лет назад…

– Ни пятнадцать, ни десять, ни пять. Людо жив. А вот у тебя, если хочешь знать мое мнение, видок еще тот. Давай уже, иди домой, старина. За меня можешь не волноваться, я никому ничего не скажу. Тебе надо многое наверстать, время у тебя есть. Если хочешь, я попрошу Ботино тебя проводить.

– Нет-нет, я пойду, – ответил Анри, встал и как сомнамбула подошел к двери.

Монсо держал его за локоток и выпустил только на улице.

Когда захлопнулась дверь, за спиной раздался оглушительный раскат хохота. Это Эрик, в конечном итоге совсем недолго противившийся соблазну рассказать хорошую историю. Опять-таки историю, подумаете вы. Ну как тут бросить в него камень?

Три добрых минуты Анри стоял на пороге жандармерии, как громом пораженный. И даже не увидел на тротуаре через дорогу двух человек, с криками ринувшихся к нему.

Только через несколько дней он узнает, что в вечер кражи Людовик Деле вернулся домой раньше, чем думал. Попросту пришел за забытым бумажником, чтобы заплатить за бесчисленное количество рюмок, опрокинутых после чемпионата по боулингу на пару с Гвендолиной. Перед этим чуть не подрался с хозяином, отвергнувшим его предложение решить вопрос на следующий день. В итоге Гвендолина осталась в заложниках, а он помчался домой. Однако в спешке, а скорее под властным влиянием густых винных паров, припарковавшись у крыльца, случайно привел в действие автоматическую систему, поднимавшую крышу его кабриолета, а когда стал с трудом вылезать, за миг до того, как она соединилась с ветровым стеклом, ударился головой о ее угол и расшиб надбровную дугу. Как известно, главной неприятной особенностью такой раны, которую никоим образом нельзя назвать страшной, является хлещущий фонтан крови. Ошалевший, ничего не видя перед собой за красной пеленой в глазах, он кое-как доковылял до гаража и толкнул ее плечом, дабы сэкономить немного времени. Покоившиеся на створке инструменты обрушились ему на черепушку для ровного счета, и он рухнул на землю. А через несколько секунд его нашел Анри – уткнувшимся лицом в лужу крови. Пульса же не нащупал, потому что приложил пальцы к браслету Деле, не увидев его под рукавом рубашки. Ну не идиот ли, а?

Так или иначе, но пять минут спустя Анри уже был на выезде из Бельпра, дабы удариться в бега, затянувшиеся на пятнадцать лет. Людовик тем временем пришел в себя и даже подумал, что неплохо было бы уснуть вот так прямо на земле, потому как смертельно устал, а там ему было хорошо. Но потом понял, что Гвендолина никогда не простит ему дезертирства, заставил себя подняться, вытер салфеткой лоб, взял бумажник, вернулся, расплатился с хозяином заведения, отвез Гвендолину домой и вернулся к себе. Что касается пропавших запонок, он больше не собирался их надевать и поэтому не искал.

Почти через пятнадцать лет после отъезда из Бельпра, в сотне метров от улицы Ла Таньер-де-Ренар, Анри поднял глаза и вдохнул полной грудью. Его разум постепенно пытался сложить невероятный пазл, первые фрагменты которого предоставил в его распоряжение полковник Монсо. Мало-помалу до него доходило, что он никого не убивал, и чувство вины, давившее с огромной силой, в одночасье куда-то исчезло.

Анри шептал себе, что свободен. И только в этот момент, наконец, услышал вопли двух мужчин, направлявшихся к нему через улицу. В первом он узнал Антуана дю Пена, во втором – человека в шляпе и габардиновом плаще. Антуан схватил друга, заключил в объятия и чуть приподнял над землей, хохоча от радости.

– Ох, старина! Думаю, тебе будет что мне порассказать, да? Тебе давно пора было объявиться. Где я тебя только не искал.

Анри обалдело улыбался. Антуан представил ему своего спутника. Тот протянул руку. Замерев на миг в нерешительности, Анри ее пожал.

– Наконец-то я вас нагнал. Шарль Бас, частный детектив. Рад, что могу вам это сказать, но вы ни разу не дали мне времени даже представиться. Ни в Мюнхене, ни в Остенде, ни в бушующем океане, ни в Эль Пасо, ни в Цинапареле. Я человек упорный, но несколько раз чуть было не отказался от дальнейших поисков. Однако ваш друг – упрямец еще тот.

Недели через две после отъезда Анри Антуан дю Пен вернулся в Бельпра. Но ни на следующий день, ни через два не смог с ним связаться. Так прошла неделя. Тогда он позвонил Гвендолине, которая хоть и ответила ему, но выслушивать его вопросы не стала. Он прервал ее в самый разгар репетиции и выключать музыку, чтобы удовлетворить любопытство друга своего муженька, она не пожелала, потому как не жаловала Антуана в той же степени, в какой ненавидела Анри, а трубку сняла, только чтобы заткнуть пронзительно разрывавшийся телефон. Когда она клала ее, то не выказала ни малейшего беспокойства, Антуану даже почудилось что-то вроде «скатертью дорога!», брошенного напоследок. После этого он отправился к Жаклин и Эдгару Реям, но и у них ничего не узнал. Более того, отец Анри уже не на шутку забеспокоился.

Жаклин, в свою очередь, уверяла, что он скоро вернется, что для переживаний нет ни малейшего повода, но в глубине души невообразимо паниковала. Потом обратились к жандармам, которые, как и говорил полковник Монсо, за несколько недель обшарили все окрестности. Несколько жителей Бельпра тоже выразили готовность поучаствовать в поисках. Однако потом все плюнули и эту историю забыли, решив, что Анри попросту решил без скандала расстаться с Гвендолиной и начать новую жизнь, только и всего. Но и родители, и Антуан прекрасно понимали, что все эти теории напрочь лишены смысла, поэтому герцог дю Пен нанял частного детектива и все эти годы оплачивал его труд.

Анри рассыпался в извинениях, сбивчиво и путано объяснил, почему был вынужден все бросить и по какой причине не подавал признаков жизни, после чего в двух словах описал маршрут своих скитаний, хотя в Бельпра его и так знали все кому не лень. Шарль Бас, увлекшись как самим делом, так и человеком, пустившимся в бега без всякой видимой причины, ударился в литературу и, коротая от вынужденного безделья время в мексиканских отелях, стал вести дневник. Потом предложил его редакторше из издательства «Дикар», которая тут же его взяла – настолько Анри поразил ее воображение. Кадры из нью-йоркского порта в своих выпусках новостей показали ведущие телеканалы страны, после чего все стали разыскивать потерпевшего кораблекрушение француза, который улизнул от таможни. Предложили несколько надуманных гипотез, а закончилось все тем, что какой-то журналист родом из Бельпра признал в нем Анри.

Публикация книги «В поисках Анри Рея», в которой автор искусно объединил журналистское расследование и художественный вымысел, принесла Шарлю Басу немалый успех.

Анри проснулся у себя дома. С момента его возвращения прошла неделя. Прежде чем окончательно прийти в себя, он сел на кровать и залюбовался двумя запонками из разных пар на прикроватной тумбочке. Взял их и покрутил в пальцах. Эти принадлежали Хуану. Поначалу друзья хотели вернуть все на круги своя, чтобы у каждого оказался нормальный комплект, но потом все же просто ими поменялись. Как знать, может, когда-нибудь очередному наследнику еще понадобится прибегнуть к этому условному знаку.

Вечером в день приезда Анри позвонил Хуану, чтобы его успокоить. Тот со своей колокольни описал ему сцену на аэродроме. Потом они созванивались каждый день и продолжали в том же духе много лет, во-первых, решая производственные вопросы, а во-вторых, держа друг друга в курсе новостей.

После встречи с Антуаном возле комиссариата Анри пошел к родителям. Эдгар, уже не чаявший повидать сына, от его вида лишился чувств. Жаклин же обняла его и немного пожурила за испуг, не забыв уточнить: «Тебя показывали по телевизору». Но уже в следующую секунду опять прижала к груди.

Ему рассказали, что Гвендолина хотела было заполучить его дом, утверждая, что его, по всей видимости, уже нет в живых, но они ей в этом помешали. Чашу весов в судебном споре перевесили телевизионные кадры из нью-йоркского порта, на которых фигурировал Анри. В итоге она убралась восвояси и переехала на улицу Ла Таньер-де-Ренар к Людовику Деле, а впоследствии родила ему пятерых отпрысков.

На следующий день Анри лично позвонил Пьер Делепо и заявил, что чрезвычайно рад его приезду. Попутно заверил, что место на заводе по-прежнему ждет его не дождется. А тем же вечером, в шесть часов, устроил в мастерской небольшой праздник, на котором все сотрудники подняли в честь его возвращения бокалы и немного похрустели чипсами. Не откладывая дело в долгий ящик, Анри отыскал Саломе: они по привычке дружно покраснели, однако на этот раз он предложил в ближайшие дни пропустить по стаканчику в «Белой лошади» – если это, разумеется, не слишком ее затруднит и она найдет время. Отказывать она не стала.

Анри положил запонки, встал и засвистел какой-то мотивчик. Была пятница, но Пьер Делепо предложил ему недельку побездельничать, чтобы перевести дух. Он и правда понемногу гулял то по саду, то по окрестностям Бельпра. А сегодня утром рано встал с постели и отправился на туристическую тропу недалеко от городка. Вернулся только под вечер и тотчас пошел в «Белую лошадь» на встречу с Антуаном, назначенную на восемь часов. Из дома вышел в пять минут девятого, немного опаздывая, хотя на сколько, в точности не знал, потому что часов больше не носил.

В конце улицы Лавуар Анри решил срезать и свернул к супермаркету «Интер U», а оттуда вышел на бульвар Мэн. Узнал его еще издали и сразу. Чуть сгорбленная фигура, задумчивый вид, лысый череп. Вито! Что он здесь делает? Какого черта сидит на невысокой стенке дома Паторелей? Позвав его, он припустил к нему рысцой. Вито поднял голову, тоже узнал его и вскочил на ноги – с живостью, которой раньше за ним не водилось.

– Вито, друг мой! Ты же…

– Погиб? Ну уж нет. Когда вы отчалили, через несколько часов «Аркебуза» пошла ко дну. Я пустился вплавь и вскоре встретил типа на большой двухмачтовой яхте, который меня и спас. Сначала застрял на Антильских островах, но вскоре отправился в новое паломничество. Ох и попутешествовал я за эти годы. А три дня назад увидел в местной газетенке статью о самом обычном человеке, который пятнадцать лет был в бегах и вдруг обнаружил, что для этого не было никаких оснований. Хотя мы-то с тобой точно знаем, что бежал ты не напрасно. Там упоминалось твое имя и красовалась физимордия на нью-йоркской набережной. Так как ехать мне сюда было недалеко, я решил к тебе заглянуть. Но тут же должен уехать, через два часа у меня поезд из Дутревила. На этот раз решил прошвырнуться по Азии.

– Но Вито… Ты ведь говоришь!

– Ха! Ну да, прости. Я и правда забыл о своей немоте. Так удобнее. К тому же говорю я совсем немного. Очень ценю свое одиночество. Как и мизантропию. Весь этот спектакль не для меня.

– Какой еще спектакль?

– Да весь вокруг. Этот ежедневный маскарад. Сегодня, Анри, в ходу эффектность. Надо представлять собой зрелище. Если за тобой не тянется шлейф скандалов, если у тебя нет таланта будоражить воображение бесстыдными свидетельствами, то ты вообще никто и зовут тебя никак. Нужно быть зрелищем. Нужно развлекать. Нужно подбрасывать темы для обсуждения. А злословить или благословлять – это уже без разницы. Все вокруг только то и делают, что ищут, о чем бы поговорить. Для них это единственная цель. Если тебе нечего сказать или ты не готов говорить, адье. Ты не изрыгаешь потоки слов? Тогда все кончено, занавес. Финал. Садись к зрителям, а сцену уступи бездарям, крикунам, самоуверенным хамам, любителям давить слезу, краснобаям и звонарям – пусть делают свою работу. А ты сиди и сопи в свои две дырки. Либо зрелище, либо долой с подмостков. Либо спектакль, либо нет, на том и все. Вот как, старина, на самом деле обстоят дела.

Вот почему у каждого в запасе имеется какая-нибудь история. Если же нет, тебе попросту нечего сказать. А раз так, то на них все объявили охоту. Но просто выдумывать их не получится, понимаешь? Каждую из них надо творить. Тогда в лучшем случае ты оказываешь услугу, связываешь кого-то узами, спасаешь кошку, забравшуюся на слишком высокую ветку. Но чаще всего мы ввязываемся в ссоры, провоцируем соседей, наговариваем на них, предаем близких, нарушаем все мыслимые правила и трясем, старина, древо историй. Так же проще.

У обычного, заурядного человека нет голоса. Кого мы слушаем? Путешественника, который вернулся из кругосветного плавания на катамаране? Или же сантехника после долгого рабочего дня? Герой же – это зрелище, это всё. Но смотря правде в глаза, кто из них двоих принес больше блага? Все же Богу доподлинно известно, что вся эта круговерть, все это нескончаемое шествие, эта затянувшаяся шутка, этот бесконечный праздник, эти гротескные увеселения… не представляют ровным счетом никакого смысла.

Мне бы очень хотелось, чтобы мы задавали сами себе только два вопроса, но повторяли бы их каждый день, все время, пока не разгадаем тайну: что мы вообще здесь делаем? И почему все подходит к концу? Засим, друг мой, рад видеть тебя в добром здравии. И твоему возвращению тоже рад. Мне пора, от всего этого маскарада лучше держаться подальше.

С этими словами Вито крепко прижал Анри к груди и ушел. Тот остался стоять, от изумления не в состоянии вымолвить ни слова. Потом посмотрел ему в спину и прошептал:

– Эге… Что ни говори, а ему было что сказать.

Анри пошел дальше и вскоре сел на террасе «Белой лошади» напротив Антуана, не преминувшего попенять ему за опоздание.

– Ничего, время у нас есть.

На это Антуан ответил ухмылкой, отметив в характере друга еще одну новую черту, после возвращения выявляя их каждый день не меньше трех.

– В таком случае выдай мне две хорошие новости!

– Разумеется. Вот тебе первая: завтра у меня свидание с коллегой, о которой я тебе говорил. А вот вторая: у меня есть масса историй, чтобы тебе рассказать.

ЖД прошел мимо него, даже не поздоровавшись. Анри хоть и не ожидал от него излияния чувств, но оценил бы по достоинству, если бы тот хлопнул его по спине и сказал, что рад вновь его видеть. После пятнадцатилетней отлучки это тот минимум, на который ты имеешь право надеяться. Через десять минут ЖД появился опять, поставил перед ним бифштекс с жареной картошкой, коктейль из пива с лимонадом, выдержал на полсекунды паузу и бесхитростно сказал:

– Как обычно, Анри, как обычно.

Благодарности

Выражаю признательность моему редактору Веронике Карди за ее терпение – равно как и за нетерпеливость.

Благодарю Мигеля Бонфуа, за предложенный им макгаффин, за две хорошие новости и за завсегдатая.

Примечания

1

Gentil – в переводе с французского означает «добрый, любезный». – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Про себя, в душе.

3

В переводе с французского означает «лисье логово».

4

Любить судьбу (лат.).

5

Ах, благодарю вас, джентльмены! (англ.)

6

Вы английский?

7

Обыкновенный хаулиод, также известный как рыба-ехидна.

8

И в самом деле (англ.).

9

Няня (исп.).

10

Будьте любезны (исп.).

11

Вы знаете господина Франца Мюллера?

12

Да-да.

13

Ругательство, примерно можно перевести как «чертова жизнь» (нем.).

14

Заткнись, сукин сын!

15

Не говорим.

16

В данном случае можно перевести как «подлецы» (исп.).

17

Свобода (исп.).

18

Самое распространенное во Франции прозвище полицейских (прим. ред.)

Content

Николя Карро
Человек без истории

Благодарности

Примечания