Мелисса Перрон

По воле Персеид

Переводчик Наталья Уманская

Редактор Елизавета Чебучева

Главный редактор Яна Грецова

Руководитель проекта Анна Деркач

Заместитель главного редактора Дарья Петушкова

Арт-директор Юрий Буга

Дизайнер Денис Изотов

Корректоры Елена Биткова, Мария Смирнова

Верстка Максим Поташкин

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля DesignWorkout®

Фото на обложке предоставлено Bibliothèque nationale de France

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2022, Éditions Hurtubise inc.

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agent & Associates

© Иллюстрация на обложке Marie-Ève Turgeon

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Тем, кто ждет потока Персеид, чтобы на сердце стало легче

Я спросила себя, каким секретам выпадет честь умереть вместе со мной. И ни один из них не был достаточно прекрасен.

Киношник

Вот уже три года я живу в Сент-Огюсте. Множество больших и малых случайностей неизъяснимым образом сложились воедино и в конце концов побудили меня покинуть Дэмон и поселиться на берегу реки. Первые месяцы я безуспешно пыталась найти привычные точки опоры, но потом нащупала новые. Я не пожалела о своем выборе, хотя и скучала нередко по елям и соснам, которые дома служили мне телохранителями – или скорее душехранителями, – мне не хватало их в тяжелые минуты.

Мы с Шарлем «узаконили» наши отношения, поселившись вместе в дуплексе, который достался мне в наследство от матери. С учетом моего недавнего диагноза покинуть Дэмон казалось хорошей идеей: мне нравилось думать, что я закрываю темную страницу своей жизни и в Сент-Огюсте меня ждет светлая. Те надежды теперь вспоминаю с улыбкой. Не надо забывать, что не бывает света без тени.

Пока Шарль со своей бригадой строили Дом «Птицы» – новый деревенский хоспис, – я руководила ремонтом в нашем собственном доме. Шарль подрядил друзей снести несколько внутренних стен на втором этаже. Кухню, хотя ее и можно было обновить, я решила оставить нетронутой.

Наш лофт я любовно называла «винтажным уголком». Мне нравилось лежать в постели и наблюдать за погодой прямо сквозь балконную дверь. Реку я оттуда не видела, но любила представлять, как она течет, волнуемая ветром или тихая. После сноса стен это пространство напоминало мне мою старую мастерскую на третьем этаже маяка, и мне было приятно чувствовать себя, словно я была там.

Сидеть и ждать, пока Дом «Птицы» не начнет принимать пациентов, было скучно, и, чтобы скоротать время, я стала каждое утро по будням приходить в клинику Антуана, брата Шарля, чтобы продезинфицировать зал ожидания и кабинеты, помыть окна и пропылесосить. Работа прямо для меня: кругом никого, на голове наушники, все внимание на уборке. Я приходила в шесть тридцать, а уходила в восемь, когда клиника открывалась.

Прилежней уборщиков, чем я и мое обсессивно-компульсивное расстройство, было не сыскать. Вещи после меня сияли чистотой и были в идеальном порядке. Вскоре, однако, я обнаружила, что тревога отыгрывает позиции, когда застряла на коврике у входа в клинику. Полоски на коврике должны были идти строго параллельно швам между плитками на полу. За полтора часа я несколько раз проверяла, ровно ли положила его. Другие пациенты с ОКР по много раз возвращаются к дому, снова и снова проверяя, заперта ли входная дверь, а я оказалась одержимой мыслями о половике.

Этот новый симптом я объясняла тем, что, поддавшись порыву, променяла укромное лесное жилище на дом, который стоял голый перед огромным полотном неба и куском реки. Хотя вода всегда меня успокаивала, я по привычке искала вокруг деревья, за которыми можно было бы укрыться. Меня не покидало чувство, будто я ракушка на пляже и мне нужно то и дело захлопываться, чтобы спрятаться от чужого взгляда.

Сент-Огюст с его простором был создан для людей храбрых, открытых миру, для тех, кто живет полной жизнью, не боясь, что наутро частички этой самой жизни станут предметом сплетен в ближайшем магазине. Я решила, что мне просто нужно чуть больше времени, чтобы адаптироваться. Я завидовала Шарлю, его дару легко приживаться везде, куда ни занесет судьба. Когда я об этом обмолвилась, он ответил:

– Мне легче потому, что ты со мной.

– Но мы ведь не всегда были вместе, а ты и раньше много где жил, – попыталась я снизить пафос, но Шарль не поддался:

– Это я тебя искал.

В фильме такая фраза показалась бы мне слащавой, но он произнес ее совершенно серьезно, и я поверила.

Чтобы меня подбодрить, он говорил, что, возможно, я тоскую без работы. Он был прав. Мне действительно не терпелось погрузиться в привычную атмосферу хосписа. Когда отпраздновали открытие Дома «Птицы», мне значительно полегчало. Скоро я вернусь к кистям и краскам. Брату Шарля было жаль со мной расставаться: он уже понял, что едва ли сумеет найти такую же усердную уборщицу. Я взяла с него слово, что он будет следить там за ковриком – и, лишь сказав это вслух, поняла, какую ляпнула глупость.

Он спросил, нет ли у меня еще подобных идей фикс, и я заверила его, что, если мои навязчивые мысли совсем выйдут из-под контроля, непременно к нему обращусь. Тут мне стало стыдно, но совсем ненадолго, ведь я отлично знала, что не приду к нему с этим. Болезнь уже есть, и справиться я надеялась в одиночку. Не хватало еще, чтобы меня одолел какой-то коврик.

В Дэмоне я занималась тем, что писала картины для пациентов Дома «Тропинка». В Сент-Огюсте я вела для больных и их родственников кружок живописи и литературного творчества. Каждое утро на пляже, совершая пробежку вместе со своим псом Ван Гогом, я придумывала тему очередного занятия, которую участникам предстояло самостоятельно раскрыть в красках или словах.

В Доме «Птицы» у нас была чудесная студия с видом на реку. Когда я еще только увидела чертежи и обнаружила, что часть здания, где предполагалось ее разместить, выходит на дорогу, то немедленно созвала всю команду на экстренное совещание. Я начала с рассказа о том, как важно для пациентов заниматься творчеством, даже привела статью одного нейробиолога, где доказывалась польза подобных практик.

Коллеги кивали, охотно соглашаясь с моими словами. Они знали, какую важную роль в Доме «Птицы» будет играть искусство, но никто не видел в чертежах того, что увидела я. Мы совещались снаружи, среди экскаваторов и куч камней. Я повела остальных за собой, выстроила в шеренгу вдоль дороги, а затем предложила представить, что бы они нарисовали на условную тему дня, вдохновляясь таким пейзажем. Перед нами была дорога, а чуть в стороне – разноцветные магазинчики Сент-Огюст-сюр-Мер. После этого я предложила развернуться на 180 градусов.

Нашим глазам открылось речное устье – и дальше объяснять было нечего. Все рассмеялись. Этот смех очень меня обрадовал: как будто очевидное отразилось в звуке. Лия тут же кинулась звонить архитектору, чтобы переделал чертежи. Отыскав в сумке листок бумаги, я набросала шпаргалку и протянула ей во время разговора. По ее смешку было ясно, что она уловила мою мысль. Мне нравилось думать, что отчасти благодаря мне и моему выступлению в то утро Дом получил вид из окон, поистине достойный его имени.

Всякий раз, предлагая ученикам вглядеться в небо или реку, прежде чем приступить к работе, я не могла удержаться от соблазна подойти к окнам и тоже полюбоваться красотой. Великим уроком смирения было находиться бок о бок с людьми, которые знали, что скоро умрут, и смотреть на этот необычайный пейзаж их глазами. Природа одним своим видом заставляла принять ту жестокую истину, что красота ее пребудет вечно, с нами или без нас.

Я любила прохаживаться по студии в тишине между погруженными в творчество пациентами и наблюдать за их сосредоточенной работой. Каждого мне хотелось сфотографировать. В своем упорстве, мужестве, досаде и гневе они становились прекрасны. Грядущее никому из них не оставило выбора – однако посещать кружок или нет, каждый мог выбрать сам. И те, кто все же решил прийти, сделали важный шаг на своем пути в стенах Дома.

Я часто задавалась вопросом, хватило бы мне духу на такие упражнения, окажись я на их месте. Ведь в этот час мы занимались не просто творчеством. Это был своего рода акт общения с неизлечимой болезнью: способ принять ее, прогуляться как с другом или приручить с помощью красок и слов. Порою объявлялись и войны, а я становилась свидетельницей первых битв. Снова и снова я слышала от бойцов: «Вот увидишь, Фабьена, я первый отсюда выйду на своих двоих».

Иные пациентки, вероятно, тоже питали такие надежды, но только мужчины заявляли о них вслух, совершенно уверенные, что так и будет.

Я ничего им не отвечала, потому что не мне было им говорить, что они в самом деле непременно отсюда вырвутся. Только не на ногах, а на крыльях. Мне всегда очень не нравилось сравнение болезни с борьбой. В такой войне признать себя побежденным – уже героизм.

Так или иначе, плоды наших уроков, сражались ли их авторы со своей судьбой или нет, неизменно поражали. Каждую неделю я заново убеждалась, что горе, смятение, страх и неизвестность как ничто иное приводят в движение творческие силы души. Нужно было видеть, как глубоко мои подопечные погружались в самих себя, чтобы сотворить столь неповторимые работы.

По пятницам я выставляла те картины и рисунки, чьи авторы были не против, и любой желающий мог прийти на них посмотреть. Родные и друзья больных, работники хосписа ходили по студии и разглядывали работы, часто в полном молчании. Экспонаты вызывали большое чувство уважения, и по каждому из них можно было узнать что-то важное об авторе.

Мне часто вспоминается муж одной из пациенток, который никак не хотел приступать ко второй части занятия: все уже встали к мольбертам и взялись за краски – а он все не двигался. Я не раз видела, как те, кому труднее всех расслабиться и начать рисовать или писать, поистине раскрываются в процессе упражнения и после него. Тот человек в конце концов провел полчаса, сплошь закрашивая свои листы черным. Я наблюдала со стороны, и эта сцена показалась мне столь же печальной, сколь и необычной. Одной рукой он делал широкие мазки, другой – утирал слезы.

Прямо у меня на глазах совершалась чудесная встреча сердечного переживания и искусства. Закрасив последний лист, он отступил назад и промолвил:

– Не думал, что так получится. А ведь стало легче…

Я улыбнулась. Добавить мне было нечего – разве только то, что он был прав. Одну из этих черных картин я повесила около рабочих столиков и в дальнейшем показывала новым участникам кружка, объясняя цель упражнения. Так они могли сразу убедиться, что им не нужен особый талант, чтобы испытать на себе пользу искусства.

* * *

В то утро, когда я расставляла стулья в круг перед занятием, в студию вошла Лия.

– Мне нужно успокоиться, Фаб, нужно вести себя профессионально.

Она принялась ходить передо мной взад-вперед, порывисто дыша.

– Да ты всегда профессионально себя ведешь, что случилось?

– Здесь Смарт. Его только что положили.

Я быстро порылась в памяти. Имя смутно знакомое, но кто это, сообразить не могла. Лия глядела на меня не двигаясь, ожидая, пока шестеренки в моей голове наконец не завертятся и я не отреагирую.

– А кто это?..

– Ну как же, Смарт: «Ты без нас», «Куда дует ветер», «Марго Браун», «Крик», «О дереве и соли», «Давай поговорим обо мне».

Я только плечами пожала.

– Фаб! Это же один из наших главных режиссеров!

Ей впервые открылось мое невежество.

– Что у него?

– Рак костей. Бред какой-то, мне с ним разговаривать, а я боюсь облажаться.

– В каком смысле?

– Я фанатею по нему с самых первых фильмов. Документалку про него пересматривала раз десять. Я не в состоянии просто войти к нему и поприветствовать как обычного пациента.

Я плохо понимала, что могу сделать, но все-таки предложила:

– Хочешь, пойдем вместе?

– Ты серьезно?

– Ну а что… До занятия еще двадцать минут.

Я заперла студию, и мы отправились к комнатам. В Доме «Птицы» было три корпуса: «Белая цапля», «Чирки» и «Ласточки». Студия и комната отдыха находились в «Чирках», приемная, кухня, столовая и кабинеты – в «Белой цапле», а комнаты пациентов – в «Ласточках».

Я смотрела на Лию, которая шла впереди. Она вся была точно деревянная. Я хорошо знала, как на нее иногда действует стресс из-за той ответственности, к которой обязывал пост директора, но мне еще ни разу не приходилось видеть ее такой серьезной и скованной. Хотелось спросить, впервые ли она вот так теряется перед пациентом, но я сдержалась.

Она остановилась перед комнатой номер десять и сделала знак, чтобы я вошла первой. Я представила, как собираю все свое мужество и оно, точно броня, защищает меня от чувства неловкости. Я просунула голову в дверь.

– Простите?

Смарт сидел в постели и читал журнал. Он окинул нас взглядом и снова погрузился в чтение. Я обернулась на Лию, которая глядела на него во все глаза, улыбаясь. Я подошла к кровати и сказала:

– Меня зовут Фабьена, я работаю в другой части Дома, в корпусе «Чирки», веду художественный кружок. Мы занимаемся живописью, рисунком, творческим письмом.

– Если пришли меня записать, то я уже не в том возрасте, когда сидят кружочком и кисточкой ляпают.

За годы работы я отучила себя принимать близко к сердцу слова пациентов. Но тут, по-видимому, был особый случай.

– Очень жаль, а мне нравится то, что наляпывают взрослые. Это Лия, директор Дома, она тоже очень рада с вами познакомиться. Обычно с пациентами беседует она, но ваше творчество настолько сильно ей нравится, что сейчас она, видимо, лишилась дара речи.

– Фабьена, ну зачем… – раздалось у меня за спиной.

Смарт медленно отложил журнал, сверля нас с Лией взглядом.

– Ну-ну. Одна, значит, воспитательница, пришла мне хвастаться, что гуашью творит чудеса для детсадовцев-переростков, другая слова вымолвить не может, потому что я что-то там снял. Киношник старый помирает. Давайте идите, не на что тут смотреть.

Лия начала было рассыпаться в извинениях за то, что мы его потревожили, но я ее перебила.

– Не будем вам мешать, увидимся с вами позже.

Смарт нахмурил брови.

– И все? Вы что, святые? Вас обхамили, а вам все Божья роса? А идите вы к черту…

– Отлично. Не волнуйтесь, мы знаем его адрес, передадим от вас привет.

Лию мои слова, похоже, расстроили. Возможно, мне и правда не стоило огрызаться. Ничего не могу с собой поделать: когда мне грубят, я тут же отвечаю. Как правило, на этом стычка и кончается. Но со Смартом, судя по всему, мне предстояли бои посерьезнее. Если сравнивать с теннисом, он хорошо владел подачей – но и я умела отбивать лучше, чем он думал.

Я много раз видела, как пациенты хосписа злятся на свое положение, но до сих пор мне ни разу еще не грубили. Я проводила Лию до ее кабинета. Она упала в кресло и сказала:

– Да уж… Вот что называется «поставить фанатку на место».

Я посмотрела на часы и увидела, что до моего урока оставалось всего пять минут.

– Еще поговорим, мне пора ляпать кисточкой.

По пути в студию меня преследовало желание сбежать на пляж и палкой понаписать на песке всякую ерунду. Завелась у меня с некоторых пор такая привычка. Я наблюдала, как волны набегают на мои слова, пока не смоют совсем. Это было лучше, чем вести личный дневник, лучше, чем с кем-то делиться. Реке я доверяла полностью и скармливала ей все, что меня тяготило. Я представляла, как щуки-маскинонги рвут на клочки мои страхи, зубатки пожирают мои фобии, раки кромсают мои кошмары. В дни, когда дул сильный ветер и шел дождь, мне нравилось думать, что это река переполнилась моими переживаниями и просит у меня час-другой передышки. Хотя, признаю, воображать, что погода зависит от тебя, – то еще сумасбродство.

Лия часто приглашала меня пообедать вместе у нее в кабинете, и я всегда отказывалась, потому что каждый день во время перерыва мне нужно было ходить к реке. И чем больше я в этом нуждалась, тем яснее понимала, что мое состояние ухудшается. Перед тем как войти в студию, я написала Шарлю.

Я не решилась написать, что не смотрела.

Я засмеялась и убрала телефон в карман. Ванна в дуплексе, и так небольшая, для высокого Шарля была и вовсе крошечной. Он часто недоумевал, что за блаженство я нахожу в том, чтобы неподвижно лежать на спине по горло в горячей воде.

Себастьен, мой коллега, сделал мне знак подойти. В студии, ожидая начала занятия, сидели девять человек. Я представилась новичкам и поприветствовала знакомых учеников.

– Ты так и не сказала, какое у нас сегодня будет ключевое слово.

– Совсем из головы вылетело. Дай мне минутку, ладно?

Уже несколько недель я витала в облаках, и это сказывалось на работе. Я встала перед окнами и стала смотреть вдаль. В мыслях опять возник Смарт. Он напоминал мне мать, какой она была незадолго до смерти. Та же злость, из-за которой она целыми днями не разговаривала, до последней минуты, когда она процедила сквозь зубы: «Скажи им, чтобы катились к черту».

С годами я пришла к выводу, что слова эти адресованы членам ее секты. Мне было очевидно почему: она ощутила себя преданной, когда поняла, что ни молитвы их, ни кристаллы не смогут ее исцелить. И все же фраза эта вновь и вновь всплывала у меня в голове. Что, если я ошиблась? Теперь уже не спросить: «Кому катиться к черту, мама?» Я проводила взглядом чайку, летевшую против ветра, дождалась, пока она, обратившись в точку, совсем не скрылась вдали, – и только тогда предложила Себастьену слово «гнев».

– Это мы уже брали…

Казалось, он был разочарован, что я не смогла придумать что-нибудь поинтереснее.

Мне очень хотелось сказать ему, что это целый этап, который составляет важнейшую часть переживания болезни. И даже если обсуждать это чувство каждый урок, все равно обязательно найдется еще, что сказать по теме. У нее много интересных граней.

– Хорошо. Тогда, может, спросить их, что они думают о жизни после смерти?

Себастьен улыбнулся.

– Нет, Фабьена, все нормально – пусть будет гнев.

Было ясно, что он не хочет касаться отвергнутой темы, тем не менее я записала себе в телефонные заметки посвятить ей следующее занятие. До сих пор я не решалась ее предложить, чтобы не оскорбить ничьи религиозные чувства, но уже не могла не признать очевидного: многие из больных задавались вопросом, что ждет их на той стороне. Часто, когда я навещала больных и у меня было свободное время, я предлагала нарисовать для них картину и изобразить на ней то, что они скажут. Иногда при мне начиналось обсуждение между пациентом и его родными. Некоторые верили, что воссоединятся с любимыми людьми, другие нет.

Иногда они меня спрашивали, во что верю я сама, но ясного ответа я не находила. Я часто представляла, что с последним дыханием жизнь просто обрывается, как у сбитых животных на обочине шоссе, которых так больно видеть. Порой же во мне поселялась уверенность, что параллельно с нашим существует еще и другой мир. В общем-то, если я и верила в бессмертие и встречи в следующей жизни, то ради себя же самой. Мне еще о многом нужно было договорить с теми, кого уже не было.

Я также понимала, что, коснись этой темы, я рискую увлечься настолько, что уйду в долгие рассуждения, а о своей основной задаче, рисовании, забуду. Шарль всегда удивлялся, насколько меня захватывал просмотр документальных фильмов о переживаниях людей, находящихся при смерти. Врач, тестировавшая меня на признаки аутизма, сказала бы, что это самый настоящий «специальный интерес». Лучше бы я, конечно, воспылала страстью к готовке или спорту, но мы не выбираем, что захватит нас с головой.

Один из пациентов рассказывал о том, что почувствовал, узнав свой диагноз, когда в дверь заглянула Лия. Я думала, что ей нужен Себастьен, но она не уходила, и я подошла к ней.

– Смарт хочет у тебя что-то спросить.

У меня брови так и поднялись от удивления.

– Мы же только что там были, двадцати минут не прошло…

– Я бы сходила сама, но ему почему-то тебя подавай.

Я обернулась на Себастьена. Лия мягко подтолкнула меня в спину в сторону выхода.

– Давай-давай, я тебя подменю. Уж не серди моего кумира.

Обычно я хожу быстро, но тогда тащилась по коридору еле-еле. Даже зашла по пути на сестринский пост выпить горячего шоколада и долго еще искала зефирки. Приятно было посмаковать сладкий бодрящий напиток перед тем, как меня опять окатят руганью. Я прошла по корпусу «Ласточки», остановилась перед комнатой Смарта, поздоровалась с Викторией Виже, пациенткой из комнаты напротив. Наконец, прочистила горло и постучала два раза по косяку двери.

– Входите, не заперто.

– Трудно запереть открытую дверь…

Смарт поперхнулся от услышанного и начал долго кашлять. От каждого приступа его сгибало. Я не знала, что предпринять: помочь, наблюдать со стороны или дождаться, пока кашель прекратится, но, поколебавшись несколько секунд, поставила шоколад и начала крутить ручку подголовника, пока не подняла изголовье кровати до такого уровня, чтобы Смарт мог сесть.

Он жестом попросил меня подать ему стакан воды, который стоял на тумбочке. Пристроив голову на подушке, явно изнуренный непомерным напряжением, он устремил глаза в потолок и тихо проговорил:

– Я столько за всю жизнь получил всяких наград и премий. Но одной у меня еще нет, и сегодня вечером вы поможете мне с этим.

Я присела на подоконник возле его кровати, молча ожидая продолжения.

– Хочешь знать, о чем я?

Я пожала плечами.

Он снова закашлялся, на сей раз от смеха.

– Ты поможешь мне скоропостижно скончаться. И тогда я буду засранец года.

И снова я промолчала. Я притворялась невозмутимой, но на самом деле просто боялась того, что он мог ответить на мои слова.

– Фабьена, верно?

– Да.

Он закрыл глаза.

– Допустим, у меня в тумбочке пистолет – что ты на это скажешь?

У меня на миг замерло дыхание. Я понимала, что он блефует, и главная задача была в том, чтобы ответить тем же.

– Я только что подала вам стакан, который стоял буквально рядом с вами.

Он приоткрыл один глаз.

– И?

– Что бы там у вас ни лежало, самому вам это просто не достать.

Губы его медленно растянулись в улыбке.

– Можешь сказать медсестре, что у меня голова болит?

Я аккуратно встала и направилась к кабинету Люси. Мне хотелось спросить ее, как наш новый пациент вел себя с ней несколько часов назад, когда только поступил в Дом «Птицы». Но я сдержалась. Что-то подсказывало мне, что очень скоро я сама это узнаю.

Оправдания

Осень выдалась холодной, и по утрам я чуть ли не силком вытаскивала себя из-под одеяла, чтобы вывести Ван Гога на прогулку. Шарль каждый раз смеялся, когда я показывалась в своем зеленом дождевике, красных резиновых сапогах и желтой вязаной шапочке, которую предусмотрительно купила сразу в трех экземплярах несколько лет назад. В таком виде я выгуливала Ван Гога всегда, даже в хорошую погоду, потому что ходить по кромке воды с собакой, для которой сплошное счастье поноситься по набегающим волнам, – это верный способ промокнуть с ног до головы.

До первых снегопадов мой маршрут был неизменен. Сначала – в булочную, где я наскоро завтракала сэндвичем, пока Ван Гог жадно обнюхивал все, что попадалось ему под нос, потом – вниз к воде, до нижней набережной, и, наконец, – назад к дому. Выходило плюс-минус девять километров, но, поскольку путь этот я проделывала по мокрому песку и в резиновых сапогах, ногам он казался едва ли не вдвое длиннее.

Шарль рано отправлялся работать на строительную площадку, и мне нравилось выпивать первую чашку кофе рядом с ним в постели. Я приоткрывала окно, чтобы было слышно, как шумит река, и он рассказывал мне, где был и что делал вчера. Какие дома строит, что за работы ведет, что недавно рассказали ему братья. Его страсть к работе меня восхищала.

И еще меня восхищало, как умел он, раз наметив план, неуклонно ему следовать до самого конца. Мне же, когда я приступала к чистому холсту, больше всего нравилось как раз не знать, что же в итоге получится. В то же самое время в обычной жизни мне всегда нужны были внешние рамки. По иронии свою свободу я обретала, лишь отдаваясь творчеству, – но я никогда не пыталась разгадать ее логику, боясь, что иначе могу ее потерять. И всякий раз, когда ученик замирал перед белым листом, я давала ему тот же совет, что помогал и мне:

– Просто доверьтесь себе.

Минуты, что мы делили с Шарлем ранним утром, всегда пролетали слишком быстро, и, чтобы их увековечить, я каждое утро фотографировала один и тот же край кровати с полом. Порой в кадр попадал спящий Ван Гог, а порой видны были только разноцветная простыня и залитые солнцем доски. В конце года я один за другим просматривала 364 снимка – и в них оказывался целый мир, хотя мы сами оставались за кадром. Воображению было вполне достаточно этого коллажа из рассветов, чтобы дорисовать спрятанную за ними сокровенную жизнь. Шарлю эти фотосессии поначалу были непонятны, но в конце концов он тоже оценил прелесть замысла, когда я вставила одну из фотографий в рамку и повесила ее над нашей кроватью.

Сделав ежедневное фото и допив кофе, я считала до пяти, выскакивала из-под одеяла и голая бежала прямиком в душ. Шарль смеялся, глядя, как я скачу, стараясь как можно меньше соприкасаться с холодным полом, и не упускал случая еще чуток подремать: только спустя минут пятнадцать я торопила его помыться, пока вода еще не остыла. Торопила, в общем-то, напрасно, потому что душ он предпочитал прохладный.

Я очень радовалась, что он любил утро так же сильно, как я. Каким счастьем бывало для нас пораньше лечь в пятницу, чтобы потом встать к пяти часам и вместе пойти на берег встречать начинающийся день! Два чудака. Как и он, я не хотела привыкать к реке. Я старалась вобрать в себя каждое мгновение, говоря себе, что, быть может, вижу восход солнца в последний раз. Жить с такими мыслями было тревожно. Но, потеряв отца и мать, я не могла думать, что вся жизнь – и любовь – у нас была еще впереди.

Я спешила жить, спешила осуществлять планы. Дуплекс, который мать завещала нам с Этьеном, покорил меня с первого взгляда – несмотря на то, что здесь и зародилась секта «Лунный круг». Пользуясь тем, что часть здания предназначалась для бизнеса, я собиралась оборудовать там собственную художественную студию. Все нужные для рисования принадлежности, как и в Доме «Птицы», были у меня уже под рукой. Несколько вечеров в неделю я бы вела уроки: задавала бы какую-нибудь тему, а дальше каждый ученик работал бы в своем стиле. И раз в месяц устраивала бы выставку. Но долгосрочный подряд Шарля и ремонт заставили отложить этот план до лучших времен. Впрочем, одно только знание, что он осуществим, наполняло меня радостным волнением.

Зато я успела преобразить жилые помещения на нижнем этаже: выкрасила все стены белой краской, повесила в ванной небольшую вышивку с голубыми цветами, обставила комнаты и гостиную. Чтобы не было пусто, заполнила все пространство растениями и нарекла его «Паузой». Это слово как нельзя лучше описывало то теплое чувство покоя, которым каждый раз окутывала и меня, и Шарля эта простая, но уютная обстановка, когда мы приходили сюда что-нибудь доделать. То, что мы смогли вдохнуть светлую душу в комнаты, которые давали приют стольким душам заблудшим, было чудом.

Еженедельно я спускалась полить цветы и вытереть пыль, как будто готовясь к скорому приезду важного гостя. Все встало на свои места через несколько месяцев, когда мне позвонила тетя Клэр. Именно ради нее, сама того не подозревая, я с таким трепетом ухаживала все это время за этими комнатами. Когда она попросила меня помочь ей оформить проживание в дэмонском доме престарелых, я спросила, не лучше ли ей будет поселиться у нас, на свободном этаже. По раздавшимся в трубке радостным возгласам я поняла, что мое предложение принято. Правда, сначала тетю пришлось немного поубеждать, что она точно нас не побеспокоит. Шарля новость тоже обрадовала, и он в тот же день готов был привезти тетю к нам. Через несколько дней она перезвонила мне сообщить, что собралась, что они посидели на прощание с друзьями и что она получила коробку шоколадных конфет от квартирной хозяйки, на лице которой читалась плохо скрываемая радость, оттого что спустя двадцать лет жилица все-таки съезжает, а значит, наконец-то можно втрое повысить аренду.

В Дэмон мы выехали рано, в субботу утром, и по мере того, как река исчезала из виду, сменяясь лесами, у меня к горлу начала подступать тошнота. Как будто меня заставили раздеться и рассматривать собственные шрамы. Я поняла вдруг, что не все раны до конца затянулись, хуже того, некоторые требовали лечения. Все три года я жила, глядя только вперед и не вспоминая о том, что оставила там, в трех часах езды к западу от реки. Вообще-то я сознавала, что только зарыла свое горе и весь пепел прошлого, – и с тех пор каждую весну напряженно готовилась накинуть сверху еще горстку земли, лишь бы ничего не пробилось наверх.

Как же я скучала по придорожным елям, которые, проносясь мимо, сливались теперь в бесконечную зеленую полосу! Их непрерывный пышный строй заботливо привел нас прямо ко въезду в Дэмон. Я попросила Шарля остановиться ненадолго у маяка: хотела убедиться, что он все так же прекрасен. Я закрыла глаза и снова открыла их, только когда Шарль заглушил мотор. При виде маяка мое сердце забилось, как будто я видела его в первый раз. Гордо возносясь над лесом, он был еще выше и величественнее, чем в моих воспоминаниях.

– Я и не знала, что так сильно соскучилась.

Шарль взял меня за руку и несколько мгновений глядел вместе со мной. Вылезая из пикапа, мы услышали чьи-то крики. Кричали из одного из больших окон верхнего этажа, где когда-то была моя мастерская.

– Эгей! Фаби! Эй! Фаби, привет!

Сын моего брата Кловис корчил рожи, прижавшись лицом к стеклу. Утерев слезы, я в ответ показала ему зубы, подняв указательным пальцем кончик носа. Он засмеялся – и мы, заразившись, тоже. Ван Гог, которого я держала на поводке, узнав голос мальчика, всполошился и не мог спокойно стоять на месте. Я внимательно осмотрелась. Кормушки были полны, многолетники не были задушены сорняками, а на крыльце, с обеих сторон от двери, даже висели кашпо с геранью. Я улыбалась как идиотка, не веря своим глазам. На балконе, зевая, показался Этьен – видимо, только встал с постели.

– А вы что это тут делаете?

– Да ты само гостеприимство… Мы приехали за тетей Клэр.

– Уже? Я думал, мне еще помогать ей с коробками.

– Наверное, она подруг попросила…

– Ну что, неплохо, да?

Он обвел рукой все, чем я только что любовалась.

– Если честно, при тебе даже как-то красивее стало.

– Да брось, ты просто давно здесь не была.

Подбежал Кловис и бросился ко мне в объятия.

– Ну надо же, как ты вырос!

– Фаби… Мы же у вас гостили на прошлой неделе!

– Знаю, это все магия маяка, не иначе…

Когда я уезжала и надо было как-то распорядиться имуществом, маяк я была готова только сдавать. О продаже и речи не было, я бы этого не перенесла. Я опросила всех знакомых, сотрудников кафе «Thym et Sarriette», даже предлагала поселиться там тете Клэр. Она только посмеялась, представив, как станет карабкаться на такую верхотуру: ей и в мастерскую-то мою не хватало духу подняться. Шарль тогда вдруг спросил, почему бы не уступить маяк Этьену – и я удивилась, как сама не додумалась до такого простого решения. Брат знал, как дорог мне маяк, и я радовалась, что детские воспоминания Кловиса сложатся именно здесь.

Я поставила Этьену три условия: исправно кормить птиц круглый год, ухаживать за цветами и несколько раз в месяц посылать мне весточки о том, как поживает тетя. На все условия он согласился – правда, закатил глаза по поводу цветов, тут же заметив, что садоводческими талантами не обладает. Судя по тому, как теперь выглядел сад, за эти три года брат сумел-таки их в себе раскрыть.

– Тетя, кажется, очень скучает.

Я собралась было защищаться, решив, что речь обо мне и о том, что я могла бы почаще звонить:

– Почему ты так думаешь?

– Она часто говорит о твоих папе и маме.

– Все по ним скучают, Этьен. И я больше всех…

Уже не слыша его ответа, я заключила его в объятия. Как обычно, он стал вырываться, жалуясь, что я обнимаюсь слишком крепко. То же самое, только наоборот, повторилось с Кловисом, который обнял меня крепко-крепко, даже, наверное, еще крепче, чем я Этьена. Я даже сделала вид, что лишилась чувств, понарошку обмякнув в его руках. Он, как всегда, рассмеялся. Шарль пожал обоим руки и обещал, что мы скоро закатим ужин в честь тетиного новоселья.

Перед тем как залезть в пикап, я задержалась перед маяком и смотрела на него, как будто прощалась со старым другом, – и по некой необъяснимой причине мне захотелось перекреститься. И почему мне взбрело это в голову?

– Я сейчас, уходя от маяка, перекрестилась…

Над Дэмоном шел дождь. Досадно, что тетя не выбрала для переезда солнечное утро. Шарль включил дворники и сказал:

– Может быть, ты хотела так его защитить? Мы иногда делаем странные вещи, когда что-то берет за душу. Ты ведь целых три года не приезжала.

Я сложила ладони в молитвенном жесте и, повернувшись к Шарлю, в шутку благословила его:

– Мой мальчик, сестра Фабьена видит, что сердце у тебя доброе.

Мы оба рассмеялись, но все-таки он был прав. Все это время я отвергала все приглашения Этьена приехать и поглядеть, как он обустроился на маяке. Я боялась пожалеть, что выбрала реку.

* * *

Мы остановились перед тетиным домом. Уже с улицы мы увидели, что она ждет с вещами у выхода. По стеклянной двери сбегали капли, придавая всей сцене печальное настроение.

Расстояние от машины до входа я преодолела бегом, чтобы не слишком промокнуть. Чмокнув тетю Клэр в щеку и сказав, что от нее, как всегда, изумительно пахнет, я начала оглядываться в поисках мебели и ящиков, которые необходимо будет погрузить в машину. И тут же несколько опешила, обнаружив, что весь тетин багаж составляли три небольших чемоданчика. Один синий и два коричневых. Неужели жизнь длиной в шестьдесят девять лет могла занимать так мало места? Она заметила мое удивление и, легонько толкнув меня локтем, постучала пальцем по виску:

– Все самое важное – здесь. На тот свет возьму не стулья, а воспоминания.

– И секреты!

Она расхохоталась, как будто сама только что это сказала. Я ей позавидовала. Судя по реакции, секреты ее были прекрасны.

Шарль, до нитки промокший из-за того, что не бежал, а шел, взял тетю под руку и торопливо повел ее к пикапу. Я следом покатила под дождем чемоданы, на этот раз без спешки. Ни детей, ни мужа у тети не было. Мне всегда хотелось знать, жалеет она об этом или выбрала такую жизнь сознательно. Спросить я никогда не решалась, но теперь была рада, что ей не придется встречать старость в одиночестве. Теперь нас будет разделять лишь одна лестница. Гораздо лучше, чем три часа езды на машине.

Я решила взять кофе и маффинов в «Thym et Sarriette» и попросила Шарля подождать меня минутку в машине, пока я схожу. Мне хотелось посмотреть, изменилась ли кофейня за те годы, что меня не было, и любопытство придавало мне храбрости.

Над головой раздался знакомый звон колокольчика – и я застыла на месте как вкопанная. За кассой стоял и обслуживал посетительницу Фридрих. В один миг перед глазами пронеслись годы, проведенные вместе, как славно мы вдвоем смеялись, наши ночи на маяке – и его лицо, когда он признался в измене. Я не видела его с той ночи, когда, пьяный, он явился ко мне и сказал, что я прекрасна, как река, но, когда она мелеет, можно по колено увязнуть в грязи и всяком дерьме.

Мимо меня с недовольным вздохом протиснулась еще одна посетительница, явно спеша. Я и правда загородила собой весь проход. Я попробовала шагнуть вперед или назад, но ноги меня не слушались. Лишь когда Фред поднял на меня глаза, я поняла: меня сковала или гордость, или неловкость. Какое именно из этих двух чувств, я разбираться не стала, счастливая уже тем, что обрела контроль над телом.

– Сколько лет, сколько зим! Как ты?

– Хорошо, вот приехала забрать Клэр, она переезжает к нам в дуплекс, в Сент-Огюст.

Выражение его лица изменилось, и эту гримасу я сразу же узнала. Ее он выдавал каждый раз, когда что-то казалось ему нелепым.

Я принялась судорожно выбирать маффины, торопясь как можно скорее покончить с покупкой и уйти отсюда. Краем глаза я видела, как он смотрит на меня.

– А ты все такая же красивая, Фаб.

– Мне, пожалуйста, три латте, два маффина с голубикой и один с шоколадной крошкой.

– Хоть и прошло три года, я тебя не забыл.

– И салфетки.

– Я жалею о том, что случилось.

Мое сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди.

– А суп дня сегодня вкусный? Еще его, пожалуйста.

– Я все испортил. Ты же моя единственная, черт подери!

– Я еще возьму лапшу. Да, а для супа…

– Все время хотел тебе написать или позвонить.

– Для супа мне нужна ложка.

– Мне так жаль, Фаб.

Я смотрела в сторону. Повисло молчание. Слава Богу, он, похоже, закончил. Я была готова перечислить все меню, лишь бы он понял, что я не хочу принимать участие в этом разговоре – только не здесь, не при гостях, которые уже, нимало не смущаясь, оглядывались в сторону кассы, желая узнать, кому это там старина Фридрих поет о любви.

Я всматривалась в него, пытаясь поймать хоть одно движение, которое подтвердило бы его искренность. Ничего не увидев, я кивнула и выдохнула короткое: «Окей…» – после чего он удалился готовить мой заказ. В то же мгновение что-то шелохнулось во мне, как будто желая освободиться и исторгнуться. Помню, на долю секунды я даже решила, что, раз к горлу подкатили слезы, я все еще его люблю. Но нет, ни сердца моего, ни тела Фридрих уже не волновал.

Он протянул мне пакет с маффинами, контейнер с супом, стаканчики с кофе и отмахнулся от моего кошелька, показывая, что это подарок. Мои щеки пылали. Я закрыла на секунду глаза и выдавила улыбку. Этим я надеялась сказать ему сразу многое, в том числе «мне тоже жаль, что все закончилось вот так».

Я сумела добраться до машины, ничего не расплескав, но не поймав унесенные ветром несколько салфеток. Со стороны, наверное, выглядело романтично. Усевшись в пикап, я все еще была не в силах разговаривать. Тетя наклонилась ко мне сзади и тронула меня за плечо. Я посмотрела на нее, и она мне улыбнулась. Шарль догадался, что я столкнулась с Фридрихом, и поспешил завершить телефонный разговор, не желая ничего пропускать.

– Там был Фред?

– Как ты понял?

Он громко рассмеялся.

– Ну как тебе сказать… Не возвращаются с такой миной, когда идут за кофе. И маффинами, и… супом?

– Он мне душу излил. Я попыталась отвлечь его, заказывала одно за другим, а он как в театре: вызубрил роль и с блеском исполнил. Ужас, прямо признание в любви…

– Я его понимаю.

На шоссе мы выехали молча, и эхо последней фразы Шарля как будто продолжало отдаваться в кабине. Я знала, что он спокоен, а Шарль знал, что я хочу быть именно с ним. И сейчас, и всегда.

Я задремала, глядя на деревья, проносившиеся за окном. Контейнер с супом я поставила на колени, чтобы согреться. Еще один теплый судок я бы охотно приложила к сердцу. Короткие прощания ранят не меньше долгих.

* * *

Разбудил меня Ван Гог, который запрыгал, увидав в окне знакомые пейзажи Сент-Огюста. Я обернулась на тетю и следила за выражением ее глаз, желая проверить, поразит ли ее городок при первой встрече так же, как некогда меня, – и по ее ахам и охам поняла, что и она покорена им с первой секунды.

Когда мы вылезли из машины, я сказала, что, прежде чем пойти в дом, тете следует познакомиться с рекой Святого Лаврентия. Мы торжественно встали втроем на берегу, и я начала представлять их друг другу.

– Дорогая тетя, это река. Она будет с тобой всегда – и в горе, и в радости.

– Ох, Фабьена, уж река-то не убежит, понятно – а вот мне к ней бегать надолго ли еще ног хватит…

– Ничего страшного, она и издалека тебя поддержит. Дорогая река, это Клэр, моя тетя. Она такая веселушка, вот увидишь! А когда хохочет, то колыхается всем телом, точно как ты. Вы с ней подружитесь!

Тетя, как я и рассчитывала, громко рассмеялась. Я встала перед ней, спиной к солнцу, и попросила разрешения ее сфотографировать. Сияя от радости, она распростерла руки – точно как я, когда впервые оказалась на берегу. Я могла бы захватить и пляж за ее спиной, но вместо этого сделала портрет крупным планом. Уж очень она была тогда красивая – лицо обрамлено белокурыми локонами, которыми играет ветер. Мы перешли дорогу и оказались у дома. Я протянула тете ключи, и она замешкалась.

– Так странно думать, что она жила здесь…

– Да, я чувствовала то же, когда впервые приехала сюда.

Как бы глубоко ни разделяла я ее переживания, холод уже кусал мне ноги – не терпелось оказаться в тепле. Немного помолчав, она отперла дверь.

Я не ожидала, что дом подействует на нее так сильно. Войдя в гостиную, она присела на подлокотник дивана и заплакала. Я бросила изумленный взгляд на Шарля. Тетина реакция сбила меня с толку.

– Тетя, ты что, уже не рада, что приехала? Если хочешь, отвезем тебя назад в Дэмон.

И тут же спохватилась:

– Ой, только куда ж ты там теперь поедешь.

Клэр и Шарль рассмеялись. Нечасто мне доводилось видеть такое мокрое от слез лицо. Она любовно переводила взгляд с одного предмета на другой: эти стены явно навевали ей множество воспоминаний. Не найдясь, что еще сказать или сделать, я подхватила два чемодана и понесла к ней в спальню. В коричневом что-то звякнуло, будто школьный звонок на перемену. Тетя поспешно поднялась и, вытирая лицо, сообщила, что привезла вина – отпраздновать новоселье.

Чтобы до вечера тетя не скучала, я организовала для нее целую программу. Мы обошли с ней все, что непременно следовало посетить в Сент-Огюсте: причал, ремесленные магазинчики и художественные галереи, продуктовый, клинику, библиотеку – и вдобавок Шарль догадался познакомить ее с Жосленом, владельцем местного магазинчика, который любил быть в курсе всех новостей.

Тетин визит означал для него свежую сплетню, которой он еще несколько дней сможет радостно потчевать своих посетителей. С первой же минуты их разговора стало ясно, что они отлично поладят. Жослен, как я знала, несколько лет как овдовел, тетя была одинока, и мне подумалось, что, быть может, прямо здесь, между отделом спиртного и полкой с чистящими средствами, я наблюдаю начало новых отношений.

На ужин, который я решила подать наверху, в «винтажном уголке», я приготовила спагетти со своим фирменным соусом. Тетя похвалила меня, сказав, что мамин рецепт я воспроизвела в совершенстве. К горлу у меня подступили слезы – правда, я списала неожиданный прилив эмоций на спиртное.

– Расскажи мне о ней.

Тетя вытерла губы и отпила вина.

– Твоя мать – самая сильная женщина из всех, кого я знаю. И я так говорю вовсе не потому, что она мне сестра. Она зверь, а не женщина!

Шарль выпучил глаза:

– А-а, так вот в кого она такая! Фабьена сама настоящий зверенок!

Я улыбнулась ему и протянула руку – а когда он хотел было взять ее, быстро отдернула.

– Извини. Я еще не совсем ручная.

Мы рассмеялись. Тетя продолжила:

– У меня даже язык не поворачивается говорить о ней в прошедшем времени. И как только такой человек, как она, мог угодить в лапы этого Марселя. Совсем не в ее духе.

Я перестала смеяться.

– Не говори так. Она в секту его угодила, а не в постель.

– А вот этого, Фабьена, точно сказать никто не может. Порой думаешь, что знаешь людей, а потом вдруг оказывается, что ты кругом ошибался. Все секреты твоя мать унесла с собой.

Я переглянулась с Шарлем, который, очевидно, тоже не понял, что она имела в виду.

– А мой отец?

Она улыбнулась, набирая в ложку спагетти. Ее техника была безупречна – у меня никогда так не получалось. Ложка стояла ровно под таким углом, чтобы макаронины легко наматывались на вилку.

– Ну а что твой отец… Про него мне сказать особо нечего.

Шарль перевел разговор на другую тему, и дальше они час проговорили о новых коммерческих проектах, которые затевались в Дэмоне.

В 22:32, когда я готовилась подавать десерт, у меня зазвонил мобильный. Это была Лия. Не успела я снять палец с зеленой кнопки, как в динамике раздался ее голос.

– Алло, Фаб? Ты нужна нам в Доме. Смарт хочет с тобой поговорить.

Я всегда обожала шутки и частенько разыгрывала Лию. Я подумала, что она решила в конце концов мне отплатить.

– Да что ты говоришь, Лия! Может, еще и пирога для него захватить?

– Я не шучу, Фаб. Только что заходила медсестра: он хочет тебя видеть.

Я немного помолчала, ожидая, что она сейчас не выдержит и признается, что я ее раскусила. Но ответа не последовало.

– Я выпила. Не думаю, что мне стоит сейчас приезжать.

– Фабьена… Я слышу по голосу – не так уж ты пьяна.

По ее тону было совершенно ясно, что от визита мне не отвертеться. Я попробовала вытянуть из нее какие-нибудь подробности о просьбе Смарта, но Лия не стала распространяться и сказала лишь, что будет меня ждать. Садиться за руль мне было нельзя, и я попросила Шарля отвезти меня в Дом «Птицы».

– Он хочет тебя видеть? В субботу вечером?

– Похоже на то…

Шарль поинтересовался у Клэр, знает ли она Смарта, и разговор немедленно перешел на его фильмы, которые оба принялись оживленно обсуждать, пока я собиралась. Они его так расхваливали, что я устыдилась своего невежества. Жаль, что я не могла разделить их восторг. Я быстро сменила платье в цветочек на вязаный свитер с джинсами, забрала волосы в пучок, подкрасила немного ресницы – все, готова. К Дому мы поехали втроем, и по дороге тетя щедро делилась догадками о том, что же задумал Смарт.

– Небось хочет позвать тебя актрисой в новый фильм! Или завещать тебе свои миллионы!

Шарль одно за другим отметал ее предположения, в то время как я нервно крутила на пальцах кольца, соображая, как мне следует держаться, когда я переступлю порог комнаты номер десять. Я предпочла бы часами кататься на машине и слушать радио, хотя диктор бубнил с полным равнодушием. Когда Шарль парковался, я засмотрелась на него, улыбаясь.

– Ты чего?

– Спасибо, что любишь меня.

Он залился смехом, который так мне нравился.

– Да ну тебя, Фаб, не говори так, я ж тебе не одолжение делаю!

Тетя пожелала сесть сзади, и на миг я совсем про нее забыла. Меня охватило смущение за свой порыв нежности. Мне хотелось горячо поцеловать его, как я любила, но я только чмокнула его в щеку, отстегнула ремень безопасности и попрощалась. Поглядела вслед машине и, лишь когда она уехала, вошла в Дом «Птицы». У дверей меня уже ждала Лия. Она потребовала, чтобы я подняла руки и прошлась по воображаемой прямой линии, что я чуть было не проделала, но быстро спохватилась, поняв, что она шутит.

– Надеюсь, Фабьена Дюбуа, когда ты наконец напьешься, я сама буду трезва и это запомню!

В ответ я скорчила рожу и протянула тарелку, на которой лежал кусок пирога.

– Хочешь?

Я знала, что Лия сладкоежка. Она уставилась на пирог, пожирая его глазами, но тарелку не взяла.

– Смарт, наверное, будет рад гостинцу. Он как раз в обед просил чего-нибудь сладенького.

В коридоре «Ласточек» стояла тишина. На меня всегда глубоко действовали покой и безмятежность, здесь царившие, но по вечерам эффект был особенно силен. Пространство было будто пронизано тайной. В этом воздухе все было хрупким, как крыло бабочки: любое слово, любой разговор. Грань между жизнью и смертью была здесь предельно тонка – и, вопреки здравому смыслу, именно поэтому в хосписе мне становилось легче.

Теперь Лия выглядела серьезной, и между бровей у нее залегла характерная складка. Я не выдержала и резко остановилась.

– Ты точно не знаешь, чего ему надо?

Она не ответила и только махнула рукой, чтобы я поскорей зашла. Кровь стучала у меня в висках. Я обернулась – но Лия уже возвращалась к себе в кабинет. Смарт сидел в постели и читал все тот же журнал, что и в прошлый раз. Когда он заметил меня и скривился, я подумала, что Лия все-таки меня уделала. Смарт вовсе никого не звал, а она сейчас потирает руки, довольная своим ходом. Только вот никак не верилось, что Лия способна зайти так далеко.

Я поставила тарелку с пирогом на столик у кровати и сняла пальто. Мы по-прежнему ни словом не перемолвились. Я, как и тогда, присела на подоконник, решив, что досчитаю в уме до тридцати – и, если за это время он ничего не скажет, начну разговор сама. Заодно я улучила момент, чтобы окинуть взглядом его личные вещи: стопку книг и журналов на книжной тумбочке и фото немецкой овчарки в деревянной рамке. Здесь не было того, что обычно видишь в комнатах пациентов: цветов, растений, фотографий родных, детских рисунков.

Секунды шли, а Смарт на меня даже не взглянул. Двадцать восемь. Я встала и направилась к двери.

– Фабьена!

Он произнес мое имя таким голосом, как будто я уходила навсегда. Я обернулась и подняла указательный палец: подождите минутку. Дежурила моя любимая медсестра, Барбара. Я спросила ее, навещал ли кто-нибудь Смарта за все то время, что он у нас лежит.

– Ты представляешь, я у девочек сегодня то же самое спрашивала. Нет, посетителей не было, и не звонил никто.

– А ты уже знала, кто он такой?

– Ну конечно, я думала, тут весь день будет толпа народу, человек-то известный.

Я ушла, крепко задумавшись. Увидев меня снова, Смарт опустил журнал и подложил себе под спину подушку, чтобы сидеть повыше.

– Я думал, ты совсем ушла.

– Нет, что вы.

Я уселась на свое обычное место. Начала заново счет, и, когда дошла до десяти, он сказал:

– Ну, как он там поживает?

Я стала лихорадочно соображать, о ком речь, но только подняла недоуменно брови. Мое замешательство рассмешило его.

– Я вас давеча к черту послал, так ты обещала от меня ему поклониться.

– А-а! Он был весь красный как помидор – наверное, давление подскочило.

Он расхохотался так, что закашлялся, и тут же в комнату заглянула Барбара, проверяя, всё ли в порядке. Отдышавшись, Смарт направил на меня палец и сказал:

– Спасибо. Это все, что я хотел узнать. Спокойной ночи.

Я остолбенела. Еще с минуту я смотрела на него, пытаясь понять, не шутит ли он, но Смарт больше не открывал глаз, поэтому я надела пальто, на цыпочках вышла и прямиком отправилась в кабинет к Лии. Завидев меня, она от нетерпения вскочила с места, как будто ожидала узнать какой-то страшный секрет.

– Ну что?

Я притворилась, что роюсь в кармане пальто.

– Да вот, чек мне выписал, боюсь смотреть, сколько там.

– Что?!

– Ну нет, конечно. Спросил, как поживает черт.

– Хватит придуриваться. Что ему было нужно?

– Не придуриваюсь я, честное слово. Он правда хотел узнать, как поживает черт. Ну помнишь, я тогда еще сказала, что черту привет от него передам…

– Черт знает что такое.

Я пожала плечами и повязала шарф.

– Может, ему просто одиноко? Я спросила у Барбары, были ли у него посетители, – она говорит, никто не приходил.

Лия медленно села на место.

– И правда…

– Может, у него и нет никого?

И, будто от нажатия на невидимую кнопку, она оживилась, возмущенная моей наивностью.

– Ты что, Фабьена, это же Смарт! У него наверняка куча друзей, коллег… Да бред, не может такого быть.

Я потерла висок, стараясь унять барабанную дробь в голове. Да, наверняка этот человек знаменит – но правда в том, что он лежит и помирает совсем один в хосписе Сент-Огюст-cюр-Мер.

– Знаешь что?

Лия подпрыгнула от неожиданности, как будто я выдернула ее из мира грез.

– Что?

– Пойду-ка я спать.

Я попрощалась с ней, отклонив предложение подвезти меня до дуплекса. Мне, конечно, хотелось поскорее вернуться, но не меньше нужен был небольшой интервал между Домом «Птицы» и собственным домом. Ходьба, пересчет плиток под ногами и шум реки нередко помогали мне отделить дом от работы. Когда-то я пообещала себе не вкладываться эмоционально в жизнь пациентов так, как в Доме «Тропинка», в Дэмоне, но это было все равно что ежедневно оставлять сердце в прихожей – мысль совершенно абсурдная.

Я ускорила шаг, чтобы согреться, а когда до дома оставалось всего несколько минут, припустила бегом, впрочем, по-прежнему стараясь не наступать на швы между плитками. Я бежала, высматривая огонек над нашим крыльцом. Колени ныли, и я боялась поскользнуться на опавшей листве, но поднажала напоследок, пока не показалось крыльцо. Войдя, я услышала смех Шарля. Он сидел у тети Клэр.

Не успела я снять сапоги, как на меня накинулись с расспросами.

– Ну? Чего он хотел?

– Он умер?

Я упала на диван и, смеясь, ответила:

– Мне надо подкрепиться пирогом, тогда отвечу…

Шарль стремглав бросился наверх, как будто это была не просьба, а задание на скорость, и вернулся с остатками чизкейка. Сидевшая напротив тетя пристально следила за каждым движением моей вилки, а рядом, скрестив руки, стоял и не менее пристально смотрел на меня Шарль. Я нарочно томила их, с наигранным стоном смакуя каждый кусочек. Когда же весь чизкейк был съеден, я поставила тарелку на журнальный столик, обвела их взглядом и объявила:

– Он хотел узнать, как поживает черт.

Я думала, что мои слова их потрясут, что я удивлю или смущу их, но, вопреки всем моим ожиданиям, они рассмеялись. Тетя ткнула пальцем в сторону Шарля.

– Ну, что я тебе говорила? Фабьена еще не знает, с кем связалась!

Я посмеялась за компанию, хотя мне было не слишком-то смешно. Тетя встала и пошла за колодой таро. Я знала, что она страсть как хотела – и уже давно – погадать Шарлю. У меня вырвалось «о нет…», но она не обратила внимания.

– Уверена, мой милый, тебе интересно, что я нагадаю!

– Да? А я что-то не очень уверен.

Пока тетя приступала к картам, я ушла заваривать себе чай. Мне не очень хотелось слышать, что она ему скажет. И дело было не в точности прогноза: промахивалась она редко.

Вернувшись в гостиную, я не смогла сдержать смеха при виде Шарля: такой он красный и серьезный сидел напротив тети. Я постепенно сместилась к дивану, уже волнуясь, хватит ли мне потом сил преодолеть четырнадцать ступенек, которые разделяли два наших этажа. Пока тетя сосредоточенно раскладывала карты, я корчила Шарлю рожицы, а он старался не смотреть, чтобы не рассмеяться.

– У вас с Фабьеной сейчас такое время – как идеальный день для рыбалки. Она будто рисует тебе картинку мечты: солнце, богатый улов, отличная погода.

Я широко улыбнулась Шарлю, не думая, что последует продолжение – тем более настолько мрачное.

– Но это мираж. В лодке течь, и воды набирается все больше.

И, прежде чем я успела попросить уточнений, она добавила:

– Если она так и будет грести, не обращая внимания на бреши, вы потонете.

Я вскочила, опрокинув чай себе на колени. Заговорила о том, что время уже позднее, а надо ведь завтра не проспать, если хотим увидеть рассвет на реке.

– Фабьена, я ведь не девочка, я видела рассветы…

– А здесь еще не видела.

По моему тону было ясно, что вечер окончен. Тетя безропотно собрала свои карты, и Шарль спросил ее, есть ли у нее все необходимое для первой ночи на новом месте. Она поблагодарила нас за прекрасный день, и мы поднялись к себе. Открыв дверь, мы увидели сидящего столбиком Ван Гога, который ждал нас, держа в пасти поводок. Я взглянула на стенные часы. Десять минут первого. Я натянула сапоги, надела пальто и шапочку – и тут Шарль заговорил.

– Фаб…

Я боролась с проклятым длиннющим шарфом, когда он добавил:

– Я умею плавать. Мне не страшно.

Я понимала, что, если вымолвлю хоть слово, за ним тотчас хлынет поток других. До сих пор мне удавалось сдержать кавалерию, которая грозила ринуться из груди. Я еще не осознала, что, заперев все чувства внутри, стала врагом самой себе. Кони, чуя принуждение, рвались на волю. Они бешено били копытами прямо в сердце – а я привычно затыкала пробитые ими дыры.

Я торопливо спустилась по лестнице, увлекая за собой Ван Гога – вероятно, немало удивленного, что хозяйка с таким энтузиазмом согласилась на позднюю прогулку. Я машинально повернула налево, следуя нашему ежеутреннему маршруту в девять километров. И побежала, пока не оказалась на пляже. Когда я остановилась, Ван Гог посмотрел на меня, склонив голову набок, как будто спрашивая, почему мы больше не бежим.

Бежать… Только это я и умела. Потому что убегают только трусы. А я и была трусихой. Такой, что робеет взглянуть в глаза своим чудовищам. И страшится выйти и сразиться с ними.

Я согнулась и уперлась руками в колени, пытаясь перевести дух, когда поводок вдруг начал дергаться. Ван Гог залаял, увидев кого-то вдали. К нам бежал Шарль. Я отпустила пса – пусть бежит ему навстречу, а сама села на песок и взяла в руки ракушку-мидию. Она была закрыта. Я где-то читала, что, если вареная мидия не раскрылась, это не значит, что она испорчена: у нее очень сильная мышца, вот створки и не могут разжаться. Я поднесла мидию к лицу и сказала:

– Тебя, наверное, кинь в кипяток – ты тоже не раскроешься. Мы с тобой не испорченные, мы просто очень мускулистые…

Я почувствовала, как две большие руки подхватывают меня под мышки и бережно поднимают.

– Лучше тебе сейчас в горячую ванну, а не сидеть у холодной реки…

Я повернулась к Шарлю и посмотрела ему в глаза.

– Моя тетя права. Если я ничего не предприму, мы утонем.

Шарль

Впервые я увидел Фабьену у нее же дома. Я как раз курил на улице, за маяком. Мне тогда было слегка не по себе: я-то думал, все собрались, чтобы поддержать ее в последние дни.

Мне сказали, что она неизлечимо больна. Когда она на всех парах вылетела из маяка, то была похожа на дикого зверя, который мечется в поисках укрытия. Я подумал, что для умирающей в ней многовато энергии. Но это брат у меня врач, сам я в таких вещах ничего не смыслю. Мое дело – строить дома. Там-то она и призналась мне, что никакой у нее не рак, а депрессия. И что ее лучшая подруга и парень решили устроить ей на тридцатилетие праздник, поднять настроение. Матери и брату она соврала, потому что у них было полно предрассудков. Выдумала себе рак, просто чтобы от нее отвязались и дали время выздороветь. Знала, что рак они бы точно признали за серьезную болезнь.

Я помню, как смотрел на нее во время разговора и как подумал тогда, что в ней не было ничего от хрупкой женщины. Фабьена себя считала пожаром, но лично я видел фейерверк.

В тот вечер я открыл щиток и вырубил электричество, чтобы тьма положила конец вечеринке. Потом вернулся поглядеть, как Фабьена общается с гостями. Она была точно львица в клетке. Это надо было видеть: лицо, освещенное снизу – причем моим же телефоном. Всегда вспоминаю эту картину, когда хочу развеселиться. Ей хватило смелости объявить присутствующим, что депрессия заставляет жить вот так, без света, неделями – и пускай, мол, они испробуют это теперь на себе, пока ищут в темноте свои пальто с сапогами.

На маяке царил хаос. Многие в сердцах ругались, других же, как меня, рассмешила эта дерзкая выходка. Я подождал, пока все уйдут, и снова включил свет. Я хотел разыскать Фабьену, попрощаться, но ее парень Фридрих сказал мне, что она убежала ото всех к себе в мастерскую – наверное, решила принять ванну.

Вот кто бы еще в собственный день рождения мог выставить народ за дверь, в кромешную тьму, а сам – пойти принимать ванну? Только Фабьена Дюбуа. Когда маяк сгорел, меня наняли его восстанавливать. Я тогда сказал братьям – мы как-то у меня сидели, – что не могу больше там работать. Не могу ее видеть, невыносимо. Младший брат, Алексис, со смехом подтвердил: мол, точно, только она на площадку – я хоп в пикап – «за инструментами». А Максим так просто решил, что я спятил:

– Так ты что, просто бросишь все и свалишь?

По всему выходило именно так.

Каждое утро Фабьена приносила нам на площадку кофе, рассказывала, какой желает видеть будущую мастерскую, говорила, что тоскует по жизни на высоте, откуда видно верхушки деревьев. Спрашивала, не прилетали ли к кормушкам птицы – она беспокоилась, что шум от наших инструментов их отпугнет. Потом исчезала без лишних слов – чтобы снова, как по часам, прийти на следующее утро. Я понимал, что зря каждый вечер тороплюсь заснуть, лишь бы назавтра поскорее ее увидеть: ведь у нее уже есть Фридрих. Молодец парень. Счастливчик.

Братья убедили-таки меня продолжить работу – и шутками, и крепким словом, но в основном уперев на то, что негоже бросать начатое на полпути. Мы достроили маяк, и тут мне пришел заказ из одного западного региона. В утро отъезда я радовался, что покидаю Дэмон. Я не сомневался, что это к лучшему. «Пока, Фабьена, не волнуйся: я там найду себе такую же, как ты. И даже лучше». И ведь правда так думал! Ну не дурак ли?

Спустя шесть часов пути я остановился, чтобы написать сообщение ее подруге, Анне. Хотел спросить, понравилась ли Фабьене наша работа. Забыть решительно не получалось.

Ни дальний путь, ни новое место не спасали. В Скалистых горах мне стало только хуже. А мог бы догадаться, что так и выйдет. Мне все время хотелось, чтобы она была рядом и тоже видела всю эту красоту. Озера, деревья, мой съемный дом. Я сделал десятки снимков птиц, которых она точно не встречала еще вживую. Повсюду меня окружало именно то, что она любила. Чуть лес в итоге не возненавидел. А я ведь уезжал, чтобы забыть о ней, а не скучать еще сильнее.

Я пробовал встречаться с Сабриной, с которой познакомился спустя два месяца жизни в Тофино. Не помню уж, сколько раз я называл ее в лицо Фабьеной. Ну ведь ни капельки имена не похожи! Да и сами девушки – нисколько. Фабьена – брюнетка, а Сабрина – блондинка. Я убеждал себя, что вот она – моя единственная. Красивая, умная, целеустремленная. Но скучная.

Как-то вечером прихожу я к своему дому и вижу во всю дверь огромную надпись: Fabienne. Первой же мыслью было: ага, наверное, приехала меня проведать. Дурень. Не заметил даже сверху начала фразы: «Go back to Quebec to fuck your…»[1] Меня почти обрадовало, что Сабрина наконец показала какой-никакой нрав. Из-за этого поступка она стала для меня чуточку сексуальнее. Но все же не настолько, чтобы бегать за ней.

А дальше уже пошли несерьезные увлечения на ночь-две. Больше неохота было в именах путаться. Если девушка называла свое имя, я тут же его забывал.

Исколесив за шесть лет чуть ли не весь Квебек, я уже не боялся вернуться в Дэмон. Фабьена Дюбуа осталась в прошлом. Я решил, что излечился, когда совершенно спокойно принял заказ у Сен-Лоранов, на котором мне предстояло работать буквально в двух шагах от маяка.

Но однажды утром я снова увидел ее – пробегавшую мимо площадки – и понял, что жестоко просчитался. Она ничуть не изменилась. И я тоже. Брат уговорил меня пойти проверить, все ли у нее хорошо. Она пронеслась мимо с открытым ртом, как будто за ней кто-то гнался. Когда я нашел ее на вершине холма, она лежала на спине – но, завидев меня, сразу вскочила, притворяясь, что ничего не случилось; и вот тогда я пожалел, что вернулся. Черт. Я не мог поверить, что спустя столько лет она стала еще красивее.

Фабьена… Иногда я боялся, что она насовсем уйдет в свой лес. Она ведь дикая. И я знал, что очень легко потерять ее доверие. Она не верит мне, когда я говорю, что люблю ее как раз за то, что она необычная. Она думала, что я брошу ее, когда узнаю, что она аутистка – но именно этим словом описывается все, что я люблю в ней. Ее наивность, ее преданность, то, как она видит все вокруг. Ничего подобного я никогда не встречал. И я ни за что не хочу потерять это.

Вчера ее тетя гадала мне на картах. Колдунья. Не то чтобы эта Клэр мне не нравилась. Только тут она переборщила. Напугала Фабьену – выбегаю за ней, а она сидит среди ночи на песке из-за того, что тетя лишнего брякнула. И еще говорит мне: «Если ничего не предприму – потонем», – если бы я понимал, что это значит… А теперь не желает ничего обсуждать и вообще делает вид, будто ничего и не было.

Ну вот кто тебя за язык тянул, Клэр? Да еще и в первую ночь? Обязательно надо было взять и с разбегу проломить Фабьене опоры. Я строю и ремонтирую только дома. Как ремонтировать женщин, я не знаю.

Пятницы Виктории

Мне определенно не помешала бы пара лишних выходных. Я знала, что тетя права: лодка вся в дырах. И даже если править в сторону счастья, она до него не дотянет. В Дэмоне у меня был замечательный психолог Луиза Лебон – она вела меня во время депрессии. Бывало, я садилась и смотрела в ее окно. Коротала минуты, глядя, как кружит снег. Я знала, что Луиза рядом и готова выслушать, если я захочу поговорить.

Я перестала встречаться с ней, как только мне стало лучше. Классическая ошибка – забросить полезную привычку. Я полагала, и напрасно, что все позади, когда разгребла весь снег своей зимы. Не знала, что бывают еще и тяжелые осени – их холод не так жесток, но и они задают непростую задачу: отпустить то, что в нас окончательно умерло.

В то утро я впервые опоздала в Дом «Птицы» на несколько минут. На входе меня поддразнили медсестры:

– Фабьена – и опоздала? Ну, девчата, готовьтесь – у нас сегодня необычный денек!

Я показала им ладони, черные от велосипедной смазки.

– Жозеф с утра не в духе и сбросил цепь.

По выражению их лиц я немедленно поняла, что ни разу не рассказывала им про свой велосипед, который звала Жозефом. В Доме «Тропинка» все были в курсе, что я отношусь к своему старенькому синему велосипеду как к другу, и я забыла, что здесь об этом еще не знают.

– Так зовут мой велосипед. Я вас как-нибудь представлю друг другу, сейчас меня ждет Виктория.

Уходя, я услышала за спиной:

– М-да, странный у нас тут не только денек.

Как и всякий раз, когда в мой адрес звучало слово «странный», во мне поднялось глухое раздражение. Я обернулась и собралась было требовать объяснений, но в последний момент решила отвести душу в шутке.

– Ты что, Жинетт, завидуешь? А то у Жозефа уйма братьев и сестер, которые ждут не дождутся, чтобы кто-нибудь их приютил! А кузенов сколько! Я тебя позову, когда они пожалуют в гости.

Две другие медсестры ушли на пост, прыская со смеху. Жинетт воззрилась на меня, но, видя совершенно серьезное выражение моего лица, подошла вплотную и прошептала:

– Тебя что, без наркоты штырит?

Я отодвинулась, делая вид, что кручу педали.

– Меня не штырит, Жинетт, меня везет – везет мой друг Жозеф!

И на глазах изумленной медсестры «покатила» прямиком к комнате Виктории. Пускай думают, что я просто шучу, – я ведь и правда только что слегка подколола коллегу. Если для них дружить с предметом – нелепо, то это их проблема, а не моя.

* * *

Виктория Виже поступила в хоспис в тот же день, что и Смарт, и, в отличие от него, принимала больше посетителей, чем кто-либо из пациентов на моей памяти. С самого своего прибытия ни дня она не провела в одиночестве. Гости заходили в ее комнату по шестеро-семеро и уходили только под вечер. Возможно, таково было пожелание самой Виктории – ни на минуту не оставаться одной.

Кто-то даже завел настенный календарь, чтобы отмечать, кого и когда она планирует принять, – и все его клеточки были заполнены. Зайдя к ней как-то вечером вместе с Лией, я решила рассмотреть его поближе. Он был открыт на октябре – поддавшись любопытству, я пролистнула его вперед. В ноябре и декабре та же картина: оба месяца исписаны именами близких, которые должны прийти. Грустно становилось от такой сильной надежды. Средний срок пребывания пациента в Доме – три недели. И нередко больной попадает в морг до того, как я успеваю с ним познакомиться.

Совершая ежедневный обход, Лия узнавала у пациентов, нет ли у них каких-нибудь особенных пожеланий. Пожелания поступали самые разнообразные: от апельсинового желе и кошки, чтобы лежала в ногах, до последнего пикника с семьей и друзьями – и все их мы, как могли, старались исполнить. Если бы я была пациенткой Дома «Птицы», я попросила бы кусочек леса в виде вазы с парой сосновых веточек, проигрыватель, на котором можно было бы слушать старые пластинки, и кормушку возле окна, чтобы к ней прилетали птицы. Впрочем, все это лишь умозрительные предположения. На деле я, быть может, захотела бы только покоя. Как когда-то моя мама.

Виктория Виже попросила у меня картину. Только картину, и ничего другого. Было, конечно, лестно, но я на всякий случай дала ей понять, что с радостью порисовала бы для нее и так, безо всяких заказов.

Как и договаривались, я явилась к ней с утра, после того как она закончила мыться в большой хосписной ванне, которая была рядом с сестринским постом. Атмосфера в палате была какая-то странная. Дочь Виктории, с которой мне уже доводилось сталкиваться на кухне, стояла напротив окна спиной к остальным присутствующим. Еще одна женщина сидела в кресле возле Виктории, третья же стояла поближе к туалетной комнате. Я с шумом поставила холст и все свои принадлежности, показывая, что уже пришла. Потом нарочно громко поздоровалась. Но никто даже не обернулся. Гроза уже разыгралась вовсю. Виктория кричала с кровати:

– Ну вам-то что, в самом деле? Мечта у меня такая, да, и сегодня я ее исполню!

– А по-моему, это мерзость, мама, – мне что, молчать? И куда мне потом девать эту картину? Над камином повесить, что ли? Или выкинуть – и чтобы ее какой-нибудь извращенец нашел?

Затем, уже выходя стремительным шагом в коридор, дочь Виктории ткнула в меня пальцем и бросила:

– Хотите исполнять желания моей матери – пожалуйста. Но это уже переходит всякие границы!

Виктория с улыбкой проводила взглядом трех своих гостий. Я терялась в догадках, чувствуя при этом, что моя самооценка сейчас пойдет на выход вслед за ними. Послушать их, так мою работу и на стенку не повесить, хуже того, ей самое место на помойке, да и то если никто не подберет. Я старалась привести мысли в порядок, когда Виктория попросила меня помочь ей раздеться.

– Вам жарко?

Никогда не забуду последовавший за моим вопросом звонкий смех.

– Ну ты и шутница! Не из головы же ты будешь меня рисовать? Потяни-ка вот за рукав.

До этого момента я не понимала – да и Лия, очевидно, тоже, – что Виктория хотела получить свой портрет в обнаженном виде. Я усмехнулась, вспоминая реакцию ее дочери. Я бы тоже не повесила полотно со своей голой матушкой над камином. Нигде бы не повесила, собственно говоря. Прежде чем приступать, я предупредила медсестер, чтобы в комнату никого не пускали, пока я не выйду.

Раскладывая мольберт, я на всякий случай прямо спросила, какой именно портрет она хочет.

– Я хочу отблагодарить мое тело. Хочу воздать ему должное. Оно до последнего меня не подводило. Я слишком многого прошу?

Она все еще была разгорячена перепалкой, и я поспешила ее успокоить.

– Нет-нет, это чудесная мысль…

Мысль, может, и хорошая, но меня она совершенно выбила из колеи. Знай я все подробности заранее, я бы потренировалась, выяснила бы, как следует вести себя художнику перед обнаженной натурщицей. Честное слово, я волновалась куда больше, чем моя модель.

Виктория позировала, лежа на боку, лицом к большому окну. Золотые лучи покоились у нее на груди. Первый час мы провели в молчании: я – сосредоточенно работая над первым в своей жизни ню, она – в полудреме. Валери, медсестра, зашла дать ей лекарство и снова вышла на цыпочках. Я искала в чемоданчике краску в цвет ее волос, когда Виктория сказала:

– Я ведь когда-то была проституткой.

Я не подняла глаз от баночек и тюбиков.

Было ясно, что момент сейчас ответственный – и что, однако, выдержать его и вести себя затем нужно так, будто он самый обыкновенный. И не мешать разговору течь естественно и ровно – так, как пожелает сам пациент. Надо всегда быть начеку на случай таких поворотов.

– Дети не знают.

Я видела, что ей хотелось шевельнуться, – она, должно быть, устала долго лежать на одном и том же боку.

– Может, хотите отдохнуть?

– Ты закончила?

– Еще не совсем…

– Ничего, потерплю. Уж позы-то я выдерживать умею.

Я не сразу поняла, связан ли этот ответ с только что поверенным мне секретом – но через секунду сомнения мои были развеяны.

– Дошло?

– Да…

Она рассмеялась, закинув руки за голову и подняв глаза к потолку.

– Мне нужны были деньги.

– Понимаю…

Повисло долгое молчание. Я воспользовалась паузой, чтобы переменить кисточку. Моя прежняя была недостаточно тонка для того, чтобы прорисовать седые волоски в ее черной шевелюре.

– Однажды я влюбилась в клиента. Избито, да? Отдает «Красоткой» с Джулией Робертс. Только мы были не такие красивые, как актеры в этом фильме. Мы были, пожалуй, еще красивее!

Она рассмеялась, и я вместе с ней. Нетрудно было поверить: Виктория и сейчас была красавицей.

– Ему было двадцать, мне – двадцать семь. Ему даже не секс был нужен, он просто подошел ко мне на улице, где я стояла, и сказал, что хочет со мной поужинать. Каждую пятницу подходил и просил. Бедный мальчик, сколько раз я ему отказала! В пятницу у меня была самая горячая пора, я ждала ее всю неделю. Но вот однажды совпало так, что я правда была голодна. И я пошла за ним. Я знала, что теряю возможных клиентов, но это было неважно, потому что рядом с ним я будто воскресала. Умел он, подлец, обращаться с дамой. Я впервые за много лет почувствовала себя женщиной. Настоящей. А не просто задницей и парой сисек.

Я немного придвинула холст к себе, чтобы Виктория не видела моего лица. Не люблю показывать другим, что я растрогана. Мы обе подскочили от неожиданности: в окно ударилась птица.

– Это к тому, что я скоро умру.

Будь на ее месте кто-то другой, я бы ответила, что окна вчера как раз мыли, а птицы в них часто врезаются, думая, что это продолжение неба. Дом «Птицы» ведь в каком-то смысле и есть продолжение неба… Но слова «я скоро умру» прозвучали из уст Виктории совсем безмятежно – казалось, она уже полностью приняла свою участь. Я продолжала писать еще около двадцати минут, пока полуденное солнце заливало золотом Сент-Огюст.

Она задумчиво смотрела в окно.

– В один ноябрьский день Эдмон позвал меня замуж – за большой картошкой фри и колой. Я подумала, что он спятил: мы ведь еще ни разу даже не целовались. А я, тоже вот сумасбродка, возьми да и согласись. Официантка вынесла нам маленькое пирожное, в середине которого торчала свечка, и сказала всем похлопать в ладоши. Медовый месяц мы решили провести здесь, а обратно в Монреаль так и не уехали. Я не хотела возвращаться в город. Мы открыли у причала забегаловку «У Виктории и Эдмона», где и проработали не покладая рук многие годы. Так и детей завели – между гамбургерами и картошкой фри.

Она закрыла глаза и накрылась одеялом. Я поняла, что мне пора дать ей отдохнуть.

Дом «Птицы» славился тем, что здесь работали только самые профессиональные и милосердные люди. По сравнению с трудом медсестер, врачей и всех остальных, кто тем или иным образом участвовал в жизни пациентов, мой вклад был довольно скромен. В сущности, Смарт был прав: если смотреть на вещи прямо, я со своими баночками краски и картинами просто играла с гуашью, только и всего. Но в то утро я исполнила последнее желание Виктории Виже. И я знала, что в этот раз действительно стала частью чего-то важного.

Когда картина была готова, я прислонила ее к стене тыльной стороной наружу – чтобы дать ей окончательно обсохнуть, но также из деликатности. Проходя мимо календаря, я, не удержавшись, поискала в перечне прошлых и будущих гостей имя «Эдмон». Эдмона не было. Уже выходя в коридор, я услышала за спиной голос Виктории:

– Если бы не он, я бы до сих пор стояла на панели. Была бы просто шлюхой. Старой шлюхой…

Фридрих

Все не могу выкинуть ее из головы. И все не верится, что вслух назвал ее «своей единственной». Оно, конечно, так и есть – но лучше бы я сказал ей это в другой обстановке, а не за стойкой, между маффинами и финиковым печеньем. Впрочем, Фабьена как раз любит откровенность.

Что ж, раз она единственная – жалею ли я, что изменил? Нет. Потому что, лишь потеряв, понял, как сильно люблю ее. Банально, но так. Жалею ли, что молчал о том, как мне мало огня в отношениях и как мне надоело тратить силы, пытаясь ее понять? Да.

Долгое время я был понимающим парнем, готовым на все, чтобы сделать ее счастливой, но в конце концов меня это все утомило. А тут еще и Камилла подвернулась – подружка моего помощника Брюно. Полная противоположность Фабьене. Легкая на подъем, заводная, горластая – ну я и поплыл.

В тот вечер я сказал Фабьене, что задержусь в ресторане, а сам назначил там Камилле свидание в час, когда закроется кухня. Мы остались одни во всем кафе. И сделали то, на что Фабьена никогда не соглашалась: потрахались на стойке. За этим вечером последовал второй, а потом еще и еще. Я возвращался потом на маяк и долго стоял в душе. Угнетала сама мысль о том, что сейчас нужно пойти и лечь рядом с Фабьеной.

Помню, что бы она ни делала – все действовало мне на нервы. Своим стрессом она заражала и меня, ее зацикленность на мелочах меня раздражала. Девушку, которую я некогда знал, было уже не различить за симптомами аутизма. Она часто упрекала меня, что я не хочу побольше о нем почитать. Я отвечал, что и так уже знаю достаточно, потому что жизнь с ней в этом плане лучше любого справочника. На самом деле мне это все было попросту неинтересно.

В наше последнее Рождество я предложил не обмениваться подарками, а сэкономленные деньги отложить на небольшую поездку. В действительности я просто не хотел ей ничего покупать и в то же время знал, что далеко отлучаться от своего маяка она все равно не захочет.

Узнав, что я изменил ей, она в тот же миг собралась и уехала. Никогда бы не подумал, что ей хватит независимости. Выходит, я изменил ей, а мне изменила интуиция.

Я на год ушел в запой. Бывало, что я напивался едва за полдень и, если не шел потом к Камилле, засыпал прямо в ресторане, на полу в дальнем углу кухни. Сотрудникам приходилось отвозить меня домой. Я не мог поверить, что моя Фабьена любит теперь другого. И не абы кого – здоровяка Шарля. Хотел бы я сказать, что он чурбан и ему до меня далеко. Так ведь нет, он и правда мужик хороший.

Со временем я надоел Камилле, а она – мне. Я ее тоже никогда не любил. Когда Фабьена вошла в дверь моего ресторана – с мокрыми от дождя волосами, в распахнутом пальто и шарфе неимоверной длины и пестроты, – я бы все на свете отдал за то, чтобы она присела за дальний столик и заказала клаб-сэндвич. Тогда бы я понял, что она хочет все начать сначала. И положил бы ей в сэндвич побольше бекона. Я не пожалел бы времени, чтобы снова завоевать ее доверие.

Когда-то мне даже нравилось, что моя сестра, Анна, дружит с Фабьеной. А теперь меня это только бесит. Все уши мне прожужжала рассказами о том, как же славно живется Фабьене на берегу реки.

Одно только утешает: что до Сент-Огюст-сюр-Мер далеко. Вот живи она, как раньше, в Дэмоне – это было бы другое дело. Вот тогда бы я точно не выдержал и всерьез постарался бы выпросить у нее прощение.

Большая просьба

Слова Лии доносились будто из далекой галактики. Я слышала звуки, но не понимала, что они значат. Я смотрела в окно ее кабинета, размышляя, что в такой день неплохо бы выйти на улицу и посадить у пациентов под окнами саженцы.

– Фабьена! Ты поняла, что я сказала?

– И да и нет. И вообще, я этого не хочу.

– Это ведь большая честь.

– То есть я должна буду сидеть с ним до самой?..

– Таково его желание.

– Да я же его не знаю!

– И что такого?

Я встала и заходила кругами по кабинету. Ну почему я? Мог бы выбрать и Лию, я же видела, что она чуть не лопается от зависти. Смарт хотел, чтобы в каждую свою смену я сидела с ним. Целую смену. От одной мысли мне делалось тоскливо. Я взяла пачку жевательной резинки, валявшуюся на столе.

– У вас все? С вас один доллар сорок пять центов.

Лия удивленно на меня посмотрела.

– Ты чего?

– Тренируюсь перед тем, как податься кассиршей в магазин. Положу тебе на стол заявление и уйду работать к Жослену.

Она расхохоталась. Я в ответ слегка усмехнулась. Шутки шутками, но я надеялась все-таки донести до нее, что соглашаться точно не собираюсь. Она подошла ко мне и взяла за плечи.

– Фаб. Это ведь ненадолго. Ну не хочет человек проходить этот путь в одиночку.

– Хорошо. Это я как раз понимаю. Только… Так, сейчас. Пойдем.

Я стремительно вышла – и двинулась прямиком к комнате номер десять. За моей спиной торопливо застучали по полу шпильки Лии. С моими ботинками не сравнить: они куда проще и не такие женственные, зато и не нарушают покой умирающих в буквальном смысле на каждом шагу. Перед самой дверью она схватила меня за руку и прошептала:

– Ты что такое творишь?

– Хочу понять.

Когда я вошла, Смарт брился. Я застыла. Это надо было снять. Прямо сейчас. Срочно. Как он сидит в постели, глядя в круглое зеркальце, которое держит перед его лицом Барбара. Он брился по старинке: при помощи помазка, миски с водой и опасной бритвы. Луч солнца падал ему на лицо, озаряя с одной стороны. Не в силах удержаться, я вынула телефон и сказала:

– Притворитесь, что меня тут нет.

Я сделала три снимка. Три прекрасных снимка. Не потому, что я прекрасный фотограф, а потому, что в это мгновение все обстоятельства: поза, свет, атмосфера – сошлись идеально, одно к одному, и оставалось лишь нажать кнопку, чтобы его увековечить. Закончив и выждав, пока уйдет Барбара, я подошла к кровати и показала Смарту, что получилось.

– Спасибо. Нечасто мне приходится бывать по эту сторону камеры.

Я не знала, как подступиться к теме, так что решила задать вопрос сразу, без обиняков. Шарль всегда говорит, что, если бы все были такими же прямодушными, как я, люди бы лучше понимали друг друга. Я же как раз завидую тем, кто, рассказывая историю, умеет дополнить ее множеством отступлений. А также тем, кто говорит затейливо, как бы вышивая словами. Одно, как правило, не бывает без другого.

– Вы у нас уже неделю, и до сих пор вас никто не навещал. Так и должно быть?

Лие от моего вопроса стало неловко, и она вышла из комнаты.

– Сколько тебе лет, Фабьена?

– Тридцать девять.

– А мне пятьдесят три. Можешь называть меня на «ты». Я тебе еще вполне гожусь в ухажеры.

В речи Смарт не признавал ни вышивки, ни кружев. Я сделала вид, будто нисколько не смущена. Обычно меня выдавал румянец. Но в этот раз меня почему-то, напротив, прошиб пот. Я чувствовала, как меня прошибает пот, и молилась, чтобы не подвел дезодорант – как в той рекламе, где девушки с восторгом демонстрируют сухие подмышки. Ничего не сказав, я продолжала ждать ответа на свой вопрос. Спешить мне все равно было некуда. Через несколько минут он сказал:

– Ко мне никто не приходил, потому что я уехал на съемки.

Я повторила:

– На съемки.

– Да.

– И что, ни жена, ни родственники не спрашивают, где эти съемки?

– Я всем сказал одно и то же: что по договору не имею права разглашать место и подробности производства. А с женой мы разошлись.

– Сочувствую.

– Зря, – проговорил он в перерывах между приступами кашля.

– Зря что? Разошлись? – я свела и развела руки в стороны, изображая расставание.

Он посмотрел на меня, не двигаясь.

– Нет. Зря сочувствуешь, говорю, что мы с женой не вместе. А что мы не вместе, это не зря.

Я повернулась и глянула в окно за моей спиной. Оттуда доносились крики голубой сойки. Как маленький часовой, она оповещала окрестных птиц об опасности – но о какой именно, я никак не могла разглядеть. Продолжая смотреть в окно, я спросила:

– Не пойму, почему ты не хочешь умереть в кругу родных?

Я тут же осознала, что вопрос прозвучал жестоко. Повернулась, со страхом готовясь к отпору с его стороны. Но он улыбнулся.

– Я подмочил вашу репутацию гостеприимного заведения?

Он явно ерничал. Мне бы следовало парировать: в правилах хосписа как раз уважать волю больного. Но поскольку его решение не давало покоя только мне, я промолчала, пожалев, что полезла с вопросами. Видя, что ответа он не дождется, Смарт заговорил сам:

– Директор передала тебе мою просьбу?

– Да.

– Тебе ничего не придется делать. Просто будешь тут рядом сидеть. До болтовни я не охотник.

В голове проскочило короткое «черт». Я понимала, что иду наперекор принципам Дома, но для меня было просто немыслимо, как это я буду сидеть возле кровати Смарта и ждать, пока он умрет.

– Как-то мне все это не нравится. Здесь место не мне, а твоим близким.

Он поискал в постели белый провод и нажал кнопку на конце. Пришла медсестра Жаклин. Я не знала, следует ли мне оставить их наедине на время разговора. Подумав немного, я кивнула на прощание и отправилась к Лие.

Она в это время ела салат, который я, дразня ее, называла «что-то с чем-то». Два листочка салата, несколько внушительных кусков курицы, манго, авокадо, мандарин и еще всякая всячина, какая только может заваляться на кухне, – словом, порядочная мешанина, которая лично мне казалась странной и не очень аппетитной. Я, как обычно, слегка подтрунила над ее гастрономическими привычками – и она, задетая, отозвалась, что зато хоть нормально питается. Тут она, конечно, попала в точку. Перехватывать что попало, как я, едва ли полезно для здоровья.

– Ну? Узнала?

Я не понимала, о чем она спрашивает.

– Ну здрасьте, ты ж хотела выяснить, почему к нему никто не приходит.

– Ах это… Он всем сказал, что уехал на секретные съемки.

Лия подавилась кусочком манго. Она высоко подняла руки – точно так, как учил меня делать отец, если я подавлюсь. Отец. Я встала, чтобы отогнать вспыхнувшие в голове воспоминания. Но, раз пробудившись, они возвращались снова и снова.

– Нам ничего не остается, кроме как уважить его желание. Он был рад, что ты согласилась?

– Я не могу, Лия. Не я должна этим заниматься. Он имеет полное право никого не принимать, но просить, чтобы я с ним сидела, – это уже ни в какие ворота. Подумай сама: ведь мы друг другу совсем чужие! А у него где-то родные, друзья. Это же Смарт – ты сама столько раз говорила! Не нравится мне это все.

Не дожидаясь ответа, я медленно поднялась, надела пальто и вышла. Я знала Лию: если бы она думала, что может переубедить меня, точно не промолчала бы.

Освободившись таким образом на весь оставшийся день, я решила посвятить его походу на рынок вместе с тетей. К домашним заготовкам – в частности, маринованным свекле и помидорам, а еще домашнему кетчупу – нас приобщил брат Шарля Антуан. Прийти, если выдавался свободный день, и закатать пару баночек было для него отличным поводом повидать нас и немного отдохнуть от забот в клинике. Хоть он и жил всего в паре минут езды от нас, видели мы его редко. Зато его восьмилетняя дочка Лора частенько звонила и просилась в гости – поиграть с Ван Гогом. К визиту я всегда готовила ее любимое блюдо: макароны с сыром а-ля Фаб. Секрет, если его вообще можно было так назвать, заключался в посыпанных сверху сухарях.

Прикидывая, что нужно будет купить для заготовок, я вышла из Дома «Птицы», села на велосипед и доехала прямо до дома. Я позвонила в дверь тети Клэр – отозвалась она не сразу. Когда же дверь наконец открылась, я с удивлением увидела, что тетя стоит, держась за стену.

– Привет, Фаб.

– Тебе плохо, тетя?

– Что это ты вдруг спрашиваешь? Мне прекрасно! В Дэмоне бы обзавидовались. Ты только глянь, какой тут вид на реку! Ну что стоишь, заходи!

Она показывала на окно, но мой взгляд упал на стол, где стояла бутылка вина. Очевидно, тащить тетю на рынок не имело смысла. Она одним махом разбила все мои планы, но я сдержала гнев и лишь вздохнула. Конечно, можно было и одной пойти, но не хотелось бросать тетю в таком состоянии. Я сняла сапоги и попросила и мне плеснуть немного вина, что она тотчас и сделала.

– Все, спасибо. Больше не надо. Тетя, все. Хватит!

Будто не слыша, она наполнила мой бокал до краев. Пришлось сесть на пол у журнального столика, чтобы отпить вина, не поднимая бокала.

Мы смотрели, как танцует на воде солнце. Тетя рассказывала о рождественском обеде – чем она думает нас угощать в своем новом жилище. Когда она дошла до десертов, я ее перебила.

– Смарт попросил, чтобы я все свое рабочее время проводила у него. Для компании.

Тетя медленно повернула голову в мою сторону. Она была уже пьяна, но еще понимала, что я говорю.

– Почему ты отказалась?

На секунду я даже засомневалась: неужели успела сказать и забыла об этом?

– Знаешь, если реинкарнация существует, в следующей жизни я буду чем-то вроде чугунной сковороды. Непрозрачной. Которую если накрыть крышкой, то не видно, что внутри. Буду женщиной-загадкой. Загадка – это притягательно. А сейчас я как из прозрачного пластика: даже если задвинуть глубоко в холодильник, все содержимое на виду. Я даже не раскрытая книга, я пластиковый контейнер с остатками лапши!

Тетя с грустным видом наклонилась и взяла меня за руку. Мне стало смешно. Все-таки она изрядно перебрала.

– Ты чувствуешь себя пластиковым контейнером, Фабьена?

– С чего бы мне отказывать Смарту?

Она выпрямилась, глядя мне в глаза, – я отвела взгляд.

– Потому что ты боишься.

Даже выпив полбутылки, она попала в точку – и это меня разозлило. Я действительно боялась.

Я залпом прикончила свой бокал и не успела его поставить, как увидела за окном пикап Шарля, паркующийся позади моего. Вино перечеркнуло все планы на остаток дня. Я больше ничего не хотела делать. Овощи пускай подождут. И Лия тоже. Я ушла от нее час назад, а она звонила уже третий раз. Я снова надела сапоги и пальто – смеясь, хотя смешного в ситуации было мало. Шарль все еще сидел в пикапе и говорил с кем-то по телефону. Я открыла дверцу и села верхом к нему на колени.

Я положила голову ему на плечо, и он обнял меня свободной рукой. Разговор, похоже, был важный.

– Постараюсь, но ничего не обещаю. Ага. Да. Пока, Лия.

Я вскинула голову.

– Она уже несколько раз пыталась до тебя дозвониться. Ты что, не берешь трубку?

– Не буду я с ней ничего обсуждать: не хочу сидеть с человеком и смотреть, как он умирает.

– Но ты же сидела так с матерью. А ведь это куда тяжелее, нет?

Я сползла на пассажирское сиденье и закинула ноги на приборную панель. Закрыла глаза.

– На данный момент никто из его близких даже не подозревает, что он при смерти. И кто же будет с ним в последние минуты – я? Бессмыслица какая-то. Пусть уже придет в себя, мы же не в фильме, в конце концов! И потом, я не психолог, я не помогу ему с принятием смерти, если понадобится.

– По-моему, с этим он уже справился сам…

Я взглянула на Шарля. Он пристегнулся, и я – вслед за ним. Желая меня развеселить, он отыскал в проигрывателе единственную песню, которую знал наизусть, – «Goin’up the Country» группы Canned Heat, – и включил погромче. Я слушала, как он подпевает, а сама сделала вид, что играю на флейте. Когда песня кончилась, я отвернулась к окну и погрузилась в раздумья.

– Все хорошо?

Шарль не сводил глаз с дороги, но рука его гладила мое бедро, напоминая, что он рядом.

– Я так хочу перешагнуть прошлое и оставить все позади, но у меня ничего не выходит. Бывает, думаю совсем о другом, а оно само лезет в голову. Почему? Почему столько лет прошло, а тяжко так, как будто все было вчера?

– Фаб, ты понимаешь, что я вообще не понимаю, о чем ты?

Он остановился на парковке у клиники Антуана, чтобы легче было меня слушать. Я предложила спуститься к пляжу – тут же, сразу за клиникой. Небо было таким же, как на одной из моих старых картин: тяжелые, набухшие серые тучи на голубом фоне.

Мы молча стояли на берегу и пускали по воде блинчики. Я порылась в сумке и отыскала синюю ручку. Отошла к лежавшему неподалеку бревну, села и сделала на камешке надпись. Шарль присел рядом на корточки и прочитал вслух:

– «Возможно, зубная фея существует».

Он посмотрел на меня – и по его виду я поняла, что у него есть вопросы, но пытать меня он не будет. Я встала, подошла к кромке воды, немного повертела камень в руке. А потом запустила что было силы.

Блинчик я делать не стала – этому камню полагалось утонуть. Мне хотелось устремиться вслед и проследить своими глазами, как он медленно опускается до самого дна. Я обернулась на Шарля – он сидел, уткнувшись в телефон. Вдруг он замахал рукой, что хочет что-то мне показать, и я подошла. Я задыхалась, сдерживая подступавшие к горлу слезы.

Он развернул телефон ко мне экраном, и я увидела, что он снял меня с эффектом замедленной съемки. Получилось очень хорошо. Камера запечатлела меня со спины. Глядя, как камень плавно разбивает воду и погружается в сумрак реки, я испытала облегчение. Замедленность добавляла броску больше смысла. Я снова и снова пересматривала запись – пока Шарль наконец не сказал:

– Тому, кто швырнул в море утес Персе[2], было, видать, очень тяжко на сердце.

Я призадумалась. Мне не хотелось представлять, какое сильное горе должно было выпасть этому сердцу. Я предложила свою теорию:

– Может, просто каждый кидал свой камешек, вот как я сейчас, накидали целую кучу – и они постепенно слиплись воедино? Много-много разных печалей стали одним целым…

Шарль взял меня за руку.

– А дыра?

Хороший вопрос. Дыра. Она-то откуда? Задумавшись, я стала чертить круги на песке пальцем.

– Может, это те, чье горе прошло? Их камни растворились, и осталась дыра.

Шарля мой ответ, кажется, не удовлетворил.

Я внимательно посмотрела на него и сказала:

– Покой дорогого стоит. Не все готовы за него заплатить.

Зеленая коробочка

Я не знаю, почему решила сходить в то утро к Смарту. Шарль уехал в Дэмон, чтобы вместе с братьями заключить новый контракт, и Клэр не упустила случая поехать за компанию вместе с ними. Она скучала по своим друзьям. Меня она тоже звала, но мне не хотелось трястись три часа в тесноте.

Мы пообедали вместе, а когда они уехали, я пошла на пляж выгулять Ван Гога. Обычно, глядя, как он весело скачет и кружится, обрадовавшись песку, я громко смеюсь, но в этот раз я была целиком погружена в свои мысли и не могла даже улыбнуться.

В течение часа мы смотрели, как вода гладит гальку, а потом пошли по берегу назад. Однако сразу возвращаться я не захотела, и мы двинулись дальше вдоль бульвара. Повсюду были лужи, и водители притормаживали, чтобы ненароком нас не забрызгать, – к сожалению, напрасно, поскольку мы и так уже были насквозь промокшие. Я понимала, что ноги неизвестно почему несут меня прямо к Дому «Птицы».

Мы зашли в вестибюль. Я еще не сняла капюшон – с волос все равно ручьями струилась вода, – а Ван Гог уже сидел и наблюдал, как под ним расползается лужа. День для прогулки действительно выдался неважный. Дождь зарядил еще сильнее, и вдалеке слышались раскаты грома.

К нам подбежала Югетт с двумя полотенцами и принялась быстро вытирать пса, который был очень рад такому вниманию к своей персоне. Не успела я снять плащ, как зазвонил телефон. Югетт так увлеклась, осыпая комплиментами Ван Гога – который, казалось, все понимал и даже встал на задние лапы, – что не услышала звонка. Я наспех вытерла ноги о коврик, сделала несколько шагов к стойке и дотянулась до трубки.

– Дом «Птицы», слушаю!

– Здравствуйте.

Голос доносился как будто издалека, и мне было плохо слышно. Я заткнула свободное ухо.

– Алло? Чем я могу вам помочь?

– У вас есть пациент по имени Смарт?

Я застыла. Надо было ответить «да». Врать было нельзя. Но в то же время я должна была уважать решение Смарта. Я сделала вид, что не расслышала, и затараторила, нарочно повысив голос:

– Извините, у нас, кажется, проблемы со связью. Пожалуйста, перезвоните попозже!

И повесила трубку. Я продолжала стоять неподвижно, ожидая, что сейчас подскочит Югетт и спросит, что это я только что сделала. Потихоньку повернувшись, я обнаружила, что она по-прежнему сидит на корточках рядом с Ван Гогом и усердно его растирает. Я оглянулась, проверяя, не мог ли кто еще слышать мой разговор. Лучше бы я оставила телефон звонить, не пришлось бы чувствовать себя виноватой. Я дождалась, когда Югетт промакнёт Ван Гогу лапы, и вместе с ним отправилась к Смарту. Не успели мы сделать и пары шагов по коридору, как со всех сторон на нас посыпались ахи и охи.

Сотрудницы наперебой бросились гладить Ван Гога, а тот опрокинулся на спину и подставил животик. Я вручила поводок Сюзи, сказав, что, пока я хожу к больному, собака считается ее.

В коридоре «Ласточек» стоял сумрак. Кто-то заставил подоконники декоративными бумажными фонарями всех цветов радуги. Я пошла вдоль окон, чтобы лучше видеть игру разноцветных пятен на противоположной стене.

Под окном в потолке я остановилась и стала смотреть, как льет сверху дождь. Из комнаты Виктории Виже, чуть дальше по коридору, доносились голоса. С тех пор, как Виктория там обосновалась, мы прозвали комнату «солнечной», потому что она была самой светлой и туда постоянно приходили гости. Я подошла к двери и увидела, что у кровати стоит мужчина. Викторию из-за его спины мне видно не было. Посетитель был не то раздосадован, не то угнетен. Он провел рукой по лицу и выговорил:

– Ну не хочет он! Я же не могу его заставить…

От вопля Виктории я вздрогнула и выронила ключи. Посетитель повернулся лицом ко мне, и я больше не могла делать вид, будто меня тут нет. Я зашла в комнату и увидела ее: Виктория лежала в кровати, сжавшись в комок и закрыв глаза. Ее стоны затихали и тотчас начинались с прежней силой. Я никогда не слышала такого пронзительного – почти нечеловеческого – крика. То был вой раненой волчицы. Я бы заткнула уши, но инстинктивно чувствовала, что это не поможет.

Когда подошли врач с медсестрой, я жестом отозвала посетителя в коридор.

– Что случилось?

Я постаралась говорить как можно мягче, чтобы в вопросе не слышалось упрека.

– Эдмон не хочет ее навещать. Ему слишком трудно.

Вот и ответ на загадку, почему его имени не было в календаре посещений. Меня утешило известие, что он еще жив.

– С тех пор как сестра оказалась здесь, он все никак не может принять реальность. Мы уже всей семьей твердим ему, что больше нельзя тянуть с визитом.

Виктория снова закричала. Ее брат попросил подождать минутку. Он отошел к посту дежурной, а вернувшись, сунул мне листок бумаги.

– Пожалуйста, сделайте что-нибудь.

И тут же бросился прочь по коридору. На листке торопливой рукой был написан телефон Эдмона. Я уже знала, что передам его Себастьену, нашему социальному работнику, – но на мгновение представила, что было бы, если бы звонить пришлось мне. Как говорить с тем, кто не желает проснуться? Кто, очутившись во тьме, предпочитает шагать сквозь нее с закрытыми глазами, как лунатик?

Положив бумажку с телефоном в карман, я сделала шаг к двери Смарта, проверяя, не проснулся ли он. Оказалось, он мало того что проснулся, так еще и ругается на чем свет стоит. Непрерывным потоком брани. Я решила, что с ним что-то неладно, и вошла без стука.

– Смарт?

Он встрепенулся.

– Да?

– Все хорошо?

– А-а, да! Просто люблю говорить нецензурные слова одно за другим, а потом повторять весь список задом наперед. У меня одна актриса так дикцию тренировала. Такая мантра своеобразная.

Я не смогла удержаться от смеха, и он тоже. Я спросила, можно ли мне занять свое привычное место, и он утвердительно кивнул. Едва я присела на подоконник, Виктория закричала снова.

– Что с ней?

– Тоскует…

– К ней же все время кто-то ходит?

– Да. Но только не тот, кто нужен ей больше всех.

Он кинул взгляд на тумбочку.

– Можешь открыть ящик и взять то, что там внутри?

Я вспомнила, как на прошлой неделе он утверждал, что хранит оружие. Конечно, этого не могло быть, и все же я почуяла, что сердце уже шнурует кроссовки, готовясь рвануть во весь опор.

– Мне нужно сначала вам кое о чем рассказать.

Он закатил глаза.

– Брось ты это «вы». Прошу.

Тыкать пациентам я не привыкла, и переучиваться было нелегко. Я прочистила горло и начала сначала.

– Мне нужно кое о чем тебе рассказать. Только что нам звонила какая-то женщина и спрашивала, нет ли у нас пациента по имени Смарт. За три года я ни разу не отвечала на служебный телефон, но тут администратор оказалась занята, так что пришлось. Я притворилась, что не могу ничего разобрать из-за плохой связи. Но я не могу о таком врать. Рано или поздно все откроется – та женщина точно перезвонит.

– Я этого ожидал. Только и рассчитывал, что урвать несколько дней покоя.

Он приподнялся, чтобы открыть ящик, но не смог дотянуться. Я спрыгнула с подоконника и подошла к тумбочке.

– Погоди. Сейчас открою.

Я схватилась за маленькую круглую ручку и потянула. В ящике что-то застряло и не давало ему открыться до конца. Я просунула руку, чтобы сдвинуть упрямый предмет, и ящик выехал, открыв моим глазам кипу бумажных листов, скрепленных канцелярским зажимом. Я вынула ее и прочла вслух:

– «“По воле Персеид”. Сценарий. Смарт».

Я не знала, как отреагировать. Хотела пролистать – но протянула Смарту. Тот убрал руки под одеяло, отказываясь брать.

– Я хочу, чтобы ты его прочитала.

– Хорошо.

В этот момент я услышала тявканье Ван Гога. Про него-то я совсем забыла! На пороге показалась Сюзи, а рядом с ней – вторая по величине после Смарта звезда Сент-Огюста.

– Ну, вот мы и нашли твою мамочку!

Поблагодарив ее, я забрала поводок – и тут же заметила, как засиял Смарт при виде собаки. Я подошла к кровати. Ван Гог тщательно все обнюхивал, энергично мотая хвостом из стороны в сторону. Когда Смарт протянул руку, он радостно рванулся вперед, давая себя погладить. Только я умилилась этой трогательной встрече, как лицо Смарта побледнело. Он закрыл глаза и проговорил:

– Уйдите. Сейчас же.

И он схватил голубой тазик в форме фасолины. Не успела я выйти из комнаты, как его вырвало. Я заглянула на пост и сообщила медсестре Валери, что Смарту надо помочь. С рукописью сценария в одной руке и собачьим поводком в другой я отправилась к Себастьену, чтобы передать ему номер телефона мужа Виктории Виже. Дверь кабинета оказалась закрыта. Тут я вспомнила, что на этой неделе наши выходные совпадают, хотя обычно это случалось редко.

Намокшие леггинсы натирали мне бедра, не терпелось переодеться. Я стала прощаться с Югетт, благодаря ее за то, что высушила и причесала Ван Гога как в салоне, и тут к стойке ресепшена подошла Лия и удивленно похлопала меня по плечу:

– Эй! Ты что тут делаешь в свой выходной, мадам Дюбуа?

– Не могу без вас обойтись, ты же знаешь…

Она наклонилась погладить Ван Гога, а затем взяла у меня рукопись.

– Это что?

– Смарт попросил меня прочесть его сценарий…

– И ты согласилась?

Я силилась разгадать по лицу и тону, нравится ей это или нет.

– Да.

Я мягко забрала рукопись из ее рук, не дав ей заглянуть внутрь.

– Значит, ты пришла, только чтобы его повидать?

Услышав вопрос Лии, я поняла, как глупо выгляжу. В рабочие часы, значит, я сидеть со Смартом не желаю – а в выходной сама вдруг явилась к нему.

В ответ я лишь пожала плечами. Я зажала рукопись между коленей, чтобы высвободить руку, порылась в кармане и извлекла оттуда листок.

– Вот. Это номер мужа Виктории Виже. Надо его убедить прийти к ней.

Лия только посмотрела на меня.

– Так ты бы и убедила.

– Это как? Ты же знаешь, мне плохо даются такие вещи. У тебя гораздо лучше получается.

Но она попятилась в сторону коридора:

– Вот будешь читать сценарий – между сценами оторвись и позвони.

И ушла. Раньше я бы все бросила, догнала ее и стала допытываться, не обиделась ли она. Даже извиняться бы начала. А потом бы мучилась вопросом, чем же я, собственно, перед ней провинилась, чтобы просить прощения. Но вместо этого я сунула рукопись под лацкан плаща, и мы с Ван Гогом пошли домой.

Дождь перестал, но пасмурное небо не предвещало скорого конца ненастью. Шпаргалки с эмоциями под рукой не было, так что я не могла сходу определить, что творилось у меня в душе, но, пожалуй, больше всего мое состояние походило на эту погоду: сплошная хмарь, и вот-вот польются слезы. Я пыталась понять, почему Лия так мне ответила и почему меня понесло к Смарту. Быть может, его одиночество отзывалось эхом в моем собственном.

Когда я отпирала лофт, зазвонил телефон. Шарль сообщал, что они с тетей задержатся и вернутся только после обеда и что он захватит ужин. Конечно, мне хотелось поскорее его увидеть – и все же я обрадовалась, что впереди у меня еще несколько свободных часов.

Когда я раздевалась, чтобы принять ванну, из кармана выпал листок с номером Эдмона. Я бы все отдала, лишь бы этот звонок перепоручили кому-нибудь другому. Голой я пошла через весь лофт за мобильным, не сразу вспомнив, что я уже не на маяке, скрытая от посторонних взглядов деревьями, а на третьем этаже дуплекса, выходящего окнами прямо на шоссе. Другой стороной он, конечно, выходил на реку, однако и с пляжа было прекрасно видно все, что происходит в доме 2002 по улице Грэв. Я облачилась в одну из просторных футболок Шарля и позвонила – Эдмон ответил через семь гудков. Голос у него был заметно мягче, чем у Виктории.

– Это месье Эдмон?

Мне было неловко, что приходится обращаться по имени.

– Да?

Я запнулась. Надо было отрепетировать разговор заранее. Я уставилась в зеркало над раковиной, глядя на свое лицо – белое, как лампа дневного света, только щеки горят, – и кусала губы.

– Да-да? Это я.

И, как по щелчку, меня прорвало. Я говорила несколько минут подряд, выплеснув все, что могла. Рассказала и про Викторию, и про картину, которую я для нее нарисовала, и про ее воспоминания, которые она поверила мне, и как она воет теперь волчицей, и как невыносимо тоскует по нему. Когда я закончила, то уже всхлипывала, как будто говорила о самой себе.

– Я понял, мадам.

Уже по тому, как прозвучали эти три слова, я почувствовала, как добр и обходителен этот человек.

Теперь настала его очередь говорить. Он боялся встречаться со своей Викторией. Он понимал, что конец близок, и все же ему казалось, что пока он не придет к ней, она не умрет. Удивительно, но так оно и было. Все время, пока он говорил, я размышляла над возможным выходом из положения – и, когда убедилась, что он закончил, поделилась тем, что я придумала.

* * *

Я погрузилась в ванну со вздохом облегчения. Эдмон согласился навестить Викторию – при условии, что мы сделаем все предложенные мной приготовления, а значит, больше не нужно было его убеждать.

Я уже держала рукопись Смарта – но, передумав, опустила ее на пол. Момент для вдумчивого чтения был неподходящий: не хотелось, чтобы отвлекали, а я не знала, во сколько вернутся Шарль с тетей. Так что я решила пока что понежиться в ванне, заодно дорабатывая в мыслях все подробности плана грядущей встречи Эдмона и Виктории.

Уже вынимая из слива пробку, я услышала, как к дому подъехал пикап Шарля. Под тявканье Ван Гога, который радовался, что я снова приняла вертикальное положение, я стала быстро одеваться, чтобы поскорее встретить Шарля и тетю. За дверью меня резко обдало холодным ветром с реки. Я запахнула на груди куртку и стояла, поджидая их. Шарль шел стремительно, с таким выражением на лице, какого я до этих пор ни разу у него не видела. Он пронесся мимо меня, даже не притормозив, чтобы поздороваться, и я, обеспокоенная, крикнула ему вслед:

– Все хорошо?

– Поговорим позже.

И Шарль прыжками, пропуская ступени, взбежал на наш этаж. Я повернулась к тете, желая узнать, что произошло. Та только невинно пожала плечами и подняла брови. Я скрестила руки на груди, приготовившись выслушать оправдательную речь.

– Нет, ну а что такого? Не молчать же нам три часа, вот я и решила чуточку поближе узнать твоего Шарля. Только и всего.

– Признавайся: опять ищейку включила?

Она приблизилась ко мне вплотную и прошептала:

– Ищейки, Фабьена, это такие собаки, которые людей ищут.

Я ответила тоже шепотом:

– Вот-вот. И ты думаешь, что должна помогать людям в поисках себя.

По ее глазам я поняла, что ей нужно немного времени, чтобы переварить мои слова. В конце концов она шагнула с места и, звонко хлопнув меня по спине, направилась к себе.

– Неплохо, Фабьена. Остроумно…

Я поняла, что она и там выпила. Я пошла следом за ней и, когда она собиралась уже закрыть за собой дверь, сунула ногу в проем.

– Ну как, хорошо с друзьями посидели?

– А я к ним не пошла.

– Серьезно? А что ты делала?

– Пошла к другому другу. У меня, Фабьена, много разных друзей!

И она нажала на дверь сильнее – оставалось только убрать ногу, если я рассчитывала пользоваться ею и дальше. Дверь медленно закрылась до конца, и я еще немного перед ней постояла. Взбираясь по лестнице, я громко повторила, передразнивая:

– «У меня, Фабьена, много разных друзей!»

Когда я зашла в лофт, Шарль лежал на длинном пестром индийском коврике и смотрел в потолок.

– Ты что-то сказала?

– Нет, повторяла тетины слова.

Я взяла с дивана сценарий и легла рядом с Шарлем.

– Это вот Смарт попросил почитать…

Я показала ему титульную страницу. Он приподнялся на локтях.

– Ишь какая ты теперь важная.

Я не нашлась что ответить.

– Скажи, тебя тетя не слишком достала своими расспросами?

– Нет, а что?

– А почему ты, когда только приехал, был такой нервный?

– Когда мы утром уезжали, ей кто-то позвонил. И там, видимо, было что-то важное, потому что она тут же отменила встречу с друзьями и сказала, чтобы я отвез ее в твой бывший дом.

– На маяк?

– Нет. Тот, где ты жила в детстве.

Как и всегда, когда меня ошеломляет новость, я схватилась за сердце.

– Правда? Зачем?

– Не знаю. Она только вышла с какой-то зеленой коробочкой и еще без устали благодарила нынешнего хозяина, что тот ее нашел.

Я ощутила, как у меня екнуло сердце. Как во время приступа аритмии, которые у меня бывают, – но на сей раз не от него.

– Выходит, не врал паршивец, – только и смогла я выговорить.

– Кто?

– Этьен.

Мы продолжали лежать на ковре, глядя в потолок. Стало слышно, как тетя внизу запела песню Кэрол Кинг «I feel the Earth move»[3]. Я вспомнила, как мы танцевали втроем на кухне, когда я была подростком. По сравнению с мамой и тетей, я танцевала так себе – но, когда они обе, окружив меня, пускались в пляс, волей-неволей приходилось включаться в общее веселье. Шарль повернул ко мне голову и сказал:

– Тебе не кажется, что она многовато пьет? У нее была с собой бутылочка чего-то крепкого. Пока ехали назад, несколько раз приложилась.

Я закрыла глаза и тяжело вздохнула. Шарль меня обнял. Он понимал, что у меня вот-вот хлынут слезы.

Этьен

Когда Фабьена мне позвонила, я пылесосил. А пропылесосить весь маяк – дело небыстрое. Телефон я не расслышал. Увидев четыре пропущенных звонка, я решил, что случилась беда. Фабьена, к сожалению, редко звонит. А я был бы рад почаще узнавать, что у нее происходит. Просто чтобы быть в курсе, как у них там дела в Сент-Огюсте. И чтобы знать, что она не забывает Кловиса и меня.

Когда я перебрался на маяк, ждал, что она будет регулярно наведываться сюда с указаниями, что и как делать. Думал, будет часто звонить и спрашивать, как там ее деревья с цветами. Куда там. С тех пор, как она узнала, что у нее аутизм, ее будто подменили. То есть это, конечно, все та же Фабьена Дюбуа – только освобожденная. Или взбунтовавшаяся. Мне всегда казалось немного сомнительным это ее стремление непременно докопаться в поисках себя до самого дна. Ну да, все мы разные. И что дальше? Мне ни к чему платить специалисту, чтобы услышать то, что я знаю и так.

Она уже призналась, что с диагнозом ей стало легче жить. Что ж, рад за нее. Вот только на окружающих это сказывается – и я не уверен, понимает ли она это.

Когда мы познакомились, ей было семь. Крохотная, нос и щеки все в веснушках – а характер уже ого-го. Я сразу привязался к ней, ее папе и маме. Они стали мне семьей, потому что своей собственной у меня, можно сказать, и не было. Лоран часто звал меня помочь в саду, и Фабьена каждый раз пыталась увязаться за нами – и сердилась, когда он говорил ей найти другое место для игр. Мне она нисколько не мешала, но ему, похоже, хотелось побыть в мужской компании – со мной, пацаном.

Довольно скоро она сказала, что я ей как старший брат. Это звание, среди прочего, давало мне право всячески ее доставать, как и полагается брату. Сколько раз приходилось уговаривать ее не реветь из-за какой-то шутки!

Однажды утром Лоран сказал мне прибраться в гараже, пока он съездит в город на встречу с заказчиками. Он включил на стареньком гаражном радиоприемнике станцию CHOM[4].

– Вот это, сынок, настоящая музыка.

Память у меня обычно не очень крепкая, но эту фразу я помню до сих пор. Потому что он назвал меня «сынок».

Я так ликовал, что даже не заметил, как пролетел день, пока я сортировал винтики и раскладывал по местам инструменты. Я хотел, чтобы он мной гордился, и потому старался навести порядок прямо как в магазине. Даже забрался на стремянку, чтобы смахнуть пыль с верхних полок. Тут-то я ее и увидел – за циркулярной пилой. Она была совсем небольшая, зато вся блестела. Такая зеленая жестяная коробочка. Я попробовал до нее дотянуться – и чуть не свалился. Оказалось, Лоран уже вернулся – а я и не заметил. Он стоял у стремянки и яростно пинал ее ногой.

– А ну не трожь, поганец мелкий!

Я мигом соскочил на землю и со всех ног помчался к дому. Я никогда не видел его таким – хотя и не слишком удивился. Иногда он разговаривал с Фабьеной так, что я вспоминал своего отца. Но я знал, что Лоран, в отличие от него, ни за что меня не ударит. И в этот день впервые этого испугался – хоть и не был ему родным сыном.

Я выключил пылесос и перезвонил Фабьене.

– Наконец-то! Ты где был?

– Я занимаюсь уборкой. У тебя кто-то умер?

– Мы тут все умерли.

Юмор Фабьены редко меня веселит.

– Не смешно. Так что стряслось?

– Ты сидишь?

– Вот сейчас сел.

– Клэр кое-что нашла в нашем старом доме.

– Понятно…

– Ну, угадай что?

– Не знаю, семена какие-нибудь? Луковицы тюльпанов?

– Ладно, не буду уж тебя мучить. Зеленую коробочку.

– Да ну, врешь!

После того как я нашел в гараже повесившегося Лорана, у меня эта коробка месяцами не выходила из головы. Я рассказал о ней Брижит, матери Фабьены. Мы искали ее вдвоем – но так и не нашли.

– Не вру, честное слово. Только я не знаю, что внутри.

– Ну так зачем тогда звонишь-то?

– Просто сказать, что тетя ее нашла…

– Так открой и перезвони. Я буду ждать у телефона.

Конечно, я мог бы позвонить Клэр и попросить о том же – но мне было неохота. Фабьена обожает все решать сама – вот пусть и разбирается.

Клэр

Не хочу хвастаться, но даже родители не знали Фабьену лучше, чем я. Как только малышка появилась на свет, я составила ее гороскоп. Хотите верьте, хотите нет, но еще ни разу я такого расположения планет не видела, и мои подруги тоже. Сестре я ничего не сказала, а то бы она еще больше моего испугалась. Бедняжка Брижит, уж и доставила ей Фабьена хлопот – да все больше нерадостных. И надо же такому выйти, что детей не хотела она, а бездетной осталась я. Недаром говорят, жизнь порой несправедлива. На ее любовь к Фабьене это не влияло, но по секрету она нередко признавалась, что жалеет о том, что вообще ее родила.

Брижит заранее придумала себе, какая у нее будет дочка. Ей представлялся светловолосый ангелочек, пахнущий клубникой и с ямочками на щеках. Она взяла с собой в больницу свечи, чтобы медитировать во время родов. Мы с ней говорили по телефону, и тут начались схватки. Я еще посмеялась, когда она сказала: не забыть бы спички. Как я и предсказывала, Фабьена родилась с первых потуг, прямо в больничном коридоре. Когда подоспел врач, ребеночек был уже у Брижит на руках. Роды принимала медсестра.

Через день я пришла их навестить и столкнулась с Лораном – он нервно бродил туда-сюда по коридору и курил. Глядя на него со стороны, можно было подумать, что он не дочку получил, а дурное известие. Мы пошли в отделение для новорожденных, и я сказала сестре, что сама угадаю, где Фабьена. Она одна из всех была с темными волосиками и одна ревела. Я указала на нее – и по изумленному лицу Брижит поняла, что угадала.

В первые годы я часто приходила к ним помочь по хозяйству и с малышкой. Фабьена не может этого помнить, но я баюкала ее ночи напролет, потому что они не знали, что с ней делать. Она же почти все время плакала. Ее и сейчас что угодно может довести до слез.

Забавно, как это она сходу решила, что, раз уж мы отныне соседки, ее долг обо мне заботиться. Мне-то помощь как раз не нужна. А вот ей – да, только просить о помощи она боится. Я просто хочу быть рядом с ней, как раньше. А жить в Дэмоне больше не хочу. Любопытно, что еще может дать мне жизнь. Я вот уже два года как на пенсии – и все два прожила на полную катушку! Фабьена говорит, что в Сент-Огюсте я скоро и кавалера себе найду. Что ж, постараюсь, чтобы эти слова поскорее сбылись…

«Stayin’ Alive»

Знаменитая жестяная коробочка зеленого цвета. Когда Этьен рассказал мне о ней, я сперва не поверила. Порой я склонялась к мысли, что он ее просто выдумал, чтобы привлечь к себе мамино внимание. Ну что отец мог там прятать? Сколько я его помнила, он был человеком открытым, говорил смело и громко. Его самоубийство убедило меня, что в душе он скрывал куда больше, чем в какой-то несчастной коробочке.

Я долго сердилась на Этьена, что он стормозил и не открыл ее прежде, чем отец поймал его с поличным. Подростком я целые дни прочесывала гараж, облазила его сверху донизу в поисках проклятой коробки.

Мы частенько гадали, что там может быть внутри. Этьен был твердо убежден, что отец вел двойную жизнь и втайне ото всех торговал наркотиками. Мама считала, что он прятал в коробочке любовные письма из прошлой жизни. Звучит, конечно, романтично – вот только стал бы отец так гневаться из-за пары страстных посланий?

Меня же прельщала мысль, что коробка – это тайник с его детскими секретиками. Мне представлялись зеленые солдатики, волчок, бейсбольные карточки, засохшая жвачка в розовой обертке. Но из-за них тоже было бы смешно беситься. Шли годы, и постепенно мы оставили надежду раскрыть когда-нибудь тайну зеленой коробки.

Я горько плакала в объятиях Шарля от мысли, что там могут скрываться послания вроде того, что отец оставил мне перед смертью.

Фабьена,

Как объяснить тебе?

У меня в голове черная дыра, она затягивает меня.

Если с тобой такое случится, посади внутри цветы, пока дыра не разрослась. Затыкай луковицами малейшие ямки. Всегда наполняй голову цветами, Фабьена. Всегда.

Я думал, что я сильнее.

Я ждал слишком долго.

Прости.

Папа

– Может, там вообще пустяк какой-нибудь…

Пытаясь меня утешить, Шарль только подлил масла в огонь.

– То есть как это – пустяк? Разве пустяки так прячут? Мы ее годами найти не могли; если б там был пустяк, давно бы нашли уже. И как прикажешь мне спокойно жить, когда из каждого угла на меня выскакивает прошлое? «Привет, что-то вам слишком хорошо живется, дай-ка подгажу!»

Я закричала. Затем встала и решила, что неплохо бы сейчас полить растения – надеясь, что вода сможет потушить обжигающий мою душу огонь.

Шарль минут десять наблюдал за моими действиями, а потом не выдержал и сказал:

– Ты что, вздумала их залить?

Я даже не заметила, сколько раз умудрилась сбегать от раковины к горшкам и обратно. На пол текло отовсюду. Мысли мои были заняты другим. Тетя твердо хотела открыть коробочку сама, без свидетелей, и потому так спешила спрятаться у себя на этаже – чуть ногу мне дверью не раздавила. Почувствовав, что лью воду себе на носки, я поставила лейку и бегом бросилась вниз, к тете. Я ощущала, что не побоюсь даже надавить, если она станет отпираться.

Я постучала, подождала. Старые доски предательски выдавали каждый тетин шаг, и я расслышала, как она подкралась к двери, чтобы посмотреть в глазок.

Я отступила и натянула самую широкую улыбку, какую только могла. Из-за двери послышался вздох.

– Тетя? Можно тебя спросить?

– О чем?

Голос у нее был сухой. Моя улыбка сразу испарилась.

– Не помнишь, как звали того мужчину, который купил дом, где я маленькой жила?

– Жан-Ги Бибо.

– Неслабое такое имечко, да?

– А?

– А ты попробуй произнести по слогам: Жан-Ги Би-бо. Первый слог имени возникает во рту спереди, второй – в задней части нёба, а фамилия соскакивает прямо с губ.

– Не понимаю, о чем ты, но Жан-Ги не слабак, это уж точно.

Разговаривали мы все еще через дверь.

– Ты мне так и не откроешь?

– Мы с ним вместе работали. Как только я узнала, что Брижит собирается продать дом, то сразу же о нем вспомнила. Он давно уже подумывал перебраться в Дэмон. А сейчас он ремонтировал гараж и нашел коробочку. Наутро позвонил мне и сказал. Ты это хотела услышать?

Я не выдержала и попыталась повернуть ручку, но дверь была заперта.

– Что там было?

– Я ее еще не открывала. Потом вместе посмотрим, ладно?

– Я не против, вот только пока не научилась просачиваться сквозь двери, тетушка.

Тетя не ответила и не отперла. Подождав немного в тишине, я прислонила ухо к двери, прислушиваясь. Откуда-то из глубины звучала песня «It’s too late»[5] в исполнении Кэрол Кинг. Я дождалась припева и, когда он начался, отступив от двери, стала подпевать и плясать под музыку. Я знала, что тетя следит за мной через глазок. Обычно она рассмеялась бы и сказала, что я плохо пою, но в этот раз никакой реакции не последовало. Я снова подошла к двери и прижалась к ней ухом.

– Тетя?

И тут я услышала, как что-то с глухим звуком упало на пол. Я машинально начала толкать дверь, хотя уже знала, что она заперта. Я закричала Шарлю, чтобы принес связку ключей. Еще минута – и вот я стою на коленях рядом с тетей. Скорая уже в пути, и Мари-Элен, диспетчер службы 911, пытается привести меня в чувство по телефону:

– Фабьена, успокойся. Ты нам нужна.

– Да спокойна я, спокойна!

Как бы не так. Руки тряслись, сердце стучало в висках – как всегда, когда я волнуюсь, – и вдобавок меня тошнило. Тетя лежала на полу: цветастая рубашка задралась на животе, медальон лежит на подбородке, на лбу струйка крови. Видимо, падая, она ударилась головой о тумбочку у двери. Я кляла себя за то, что поставила сюда эту тумбочку – но тогда мне казалось, что на нее удобно будет класть ключи и письма.

Тетя моя всегда была большой кокеткой. Думаю, она была бы рада, если бы я потратила пару секунд, переложив медальон ей на грудь и заправив рубашку в брюки. Но в голове был туман, а тело – приковано к телефону, на котором я и старалась сосредоточиться, хотя фоном еще звучала Кэрол Кинг. Я метнулась к радио и выключила его.

Шарль позвонил брату, но тот был на консультации. Я передала ему свой телефон, и он включил громкую связь, чтобы я слышала инструкции диспетчера. Я начала делать тете массаж сердца, потом, опустив ей подбородок, два раза вдохнула воздух в рот – точно так, как сказала Мари-Элен. Послушно следуя указаниям, я мерно и энергично надавливала на середину грудной клетки – но тут диспетчер, к моему ужасу, сказала, что толчки надо делать в такт песни Bee Gees «Stayin’ Alive».

– Я не знаю слов! – воскликнула я.

Шарль прыснул со смеху. Я взглянула на него, не понимая, чему тут смеяться.

– Черт, прости, это нервное.

– Это не страшно, – продолжала Мари-Элен, – главное – держи ритм. Делай массаж, пока не приедет скорая. Они уже близко. Ты молодец, не останавливайся.

Я едва переводила дух, но не удержалась и сказала:

– Хорошая сцена для фильма, как вы думаете? Кто-то делает массаж сердца и при этом поет Bee Gees. Руки давят на грудь – это крупным планом; слышно, как человек фальшивит. Потом камера отъезжает, показывая, что вокруг, начинает играть настоящая запись песни – и мы видим жертву, стоящую возле собственного тела. Так можно показать опыт надвигающейся смерти. Только авторские права на песню, наверное, дорого покупать…

Шарль обычно подыгрывал мне, когда я начинала описывать сцены из воображаемого кино – но сейчас он глядел на меня в полной растерянности.

– Скорая уже почти у вас, Фабьена.

Я кинула взгляд на тетино лицо – и закричала. Тоном оно уже начинало сливаться с ее синей рубашкой. Я подняла глаза на Шарля – он, заметив то же, что и я, выронил телефон. И в эту минуту я принялась молиться матери, отцу, Святому Духу, духу реки – кому угодно, лишь бы случилось чудо.

С момента, когда прибыли парамедики, я воспринимала все происходящее как будто в замедленной съемке, хотя спустя какие-то мгновения мы уже были в пикапе и ехали следом за каретой скорой помощи по направлению к больнице Сент-Виржини. Всю дорогу я говорила без остановки. О чем угодно. Об Этьене, которому мне нужно будет теперь позвонить, о Ван Гоге, который отгрыз один лист у моего хлорофитума, о тетином медальоне, о Bee Gees, о двух умерших братьях из этой группы и о том, который еще жив. Даже о том, что мы будем есть на Рождество.

Шарль молчал и, не отводя глаз, следил за дорогой. Я понимала, что болтаю от нервов, но если бы я замолчала, то просто взорвалась бы. Скорая подъехала к железнодорожным путям, и, точно в фильме – может, как раз в том самом, который я себе недавно представила, – шлагбаум опустился прямо перед нашим носом. Шарль ударил по рулю.

– Ну черт, только не поезд!

Это было первое, что он сказал, с тех пор как мы выехали. Пытаясь успокоиться, я принялась считать вагоны и мысленно подбирать мелодию в такт колесам поезда. В голову опять полезла «Stayin’ Alive». И ровно это мне хотелось выкрикнуть: не умирать. Не умирать, даже если кажется, что жизнь кончена. Не умирай, тетушка. Ты только-только переехала в Сент-Огюст. Я хочу показать тебе реку зимой, показать, какие здесь бывают вьюги. Когда под уличными фонарями видно, как быстро падают снежинки и в какую сторону их сносит ветер. Это чудесно. Это завораживает. Заберешься к нам посмотреть: самый лучший вид – с третьего этажа.

Ты уже заглядывала в первый шкаф – на полку, где сахар? Я там поставила лоточек с травяными чаями, которые тебе нравятся. Шарль даже разыскал твой любимый – с клюквой. А видела торшер в углу, у красного кресла? Я его на барахолке купила. Сумела даже цену сбить – ты бы мной гордилась. С непривычки я, конечно, не могла торговаться так же непринужденно, как ты, но лиха беда начало. Теперь там очень удобно читать. Давай устроим клуб чтения? Только для нас двоих. Будем январскими вечерами сидеть, попивать чай и делиться мыслями о любимых романах.

Попивать будем именно чай, потому что со спиртным тебе пора завязывать. Если хочешь, тетя, мы с Шарлем тебе поможем. Можно было бы обратиться к брату Шарля Антуану – вдруг у них есть какие-нибудь программы. Не умирай, тетушка, я обещаю, мы каждый вечер будем ужинать все вместе. Я, с тех пор как переехала, готовлю сама. Ты была потрясена, когда я рассказала про картошку с рассольным сыром. И фритюр, и соус – все домашнее. Я и тебе приготовлю немного – просто попробовать. А то меня твой врач отругает, если буду кормить тебя жирной пищей. Я и сама себя ругаю, что не додумалась спросить, как твое сердце и не опасно ли тебе отлучаться на расстояние трех часов езды от своих врачей. Все говорила себе: ничего, у нас же тут клиника Антуана.

Тетя, не умирай. Я знала тебя лучше, чем обоих родителей. И, кроме тебя, не осталось никого, кто мог бы мне о них рассказать. Я боюсь того, что в коробочке. Никак не могу набраться духу, чтобы узнать еще хоть что-то об отце и его секретах. Ты верно сказала в тот вечер: в моей лодке действительно течь. И я не знаю, как ее заделать – а буря, тетушка, все ближе. Я хочу, чтобы ты была со мной, когда она разразится. И сказала бы мне то, что всегда говорила в детстве и чем всегда смешила меня: «Ну, судя по слезам, воды ты точно пьешь достаточно».

Не уходи, ладно?

Две стороны медали

– Она бы не хотела сейчас выглядеть вот так.

Я поправила ей жакет и волосы. Попыталась выпрямить уже окоченевшие пальцы. Я смотрела на ее приоткрытый рот и думала, прикроют ли его врачи. Ее шея густо посинела сзади до самых ушей. Я уже видела смерть, но такую внезапную – еще ни разу. Немыслимо: еще совсем недавно это неподвижное тело было совершенно живым и даже разговаривало со мной из-за двери.

Я взглянула на Шарля – тот набрал у кулера воды в бумажный стаканчик-конус и обмакивал в него салфеточку, чтобы протереть себе лоб. Эта картина меня не слишком удивила: он уже как-то говорил, что не любит больницы.

– Да нет, все в порядке, Фабьена, и жакет, и волосы. Твоя тетя выглядит… прекрасно.

– Да.

– Этьен сейчас будет. Он только закинет Кловиса к его матери и потом поедет к нам.

– Хорошо.

– Тебе из буфета принести что-нибудь?

– Слушай, а вдруг она заглянула в коробочку и увидела там что-то такое, что у нее сердце не выдержало?

– Ну, если так – это, конечно, жесть… Я сейчас. Пойду возьму нам кофе.

Больничные врачи похвалили меня за помощь с тетей, но, к сожалению, когда скорая прибыла в больницу, было уже слишком поздно. Смерть констатировали по прибытии. Я спросила, успеет ли мой брат ее увидеть, ведь ему ехать из Дэмона, и нас отвели в зал для родственников. Им оказался тесный кабинет с кожаными креслами, возле которых еле-еле уместилась каталка с телом. Когда вдруг заглянула медсестра и спросила, скоро ли приедет Этьен, я вздрогнула от неожиданности. Я поняла, что нельзя, чтобы тетя часами лежала вот так.

– Тут так же, как с едой? Нужно убирать в холодильник, чтобы не испортилась? Я так делаю, когда готовлю запеканку.

Не знаю, что я сказала смешного, но у медсестры вырвался тоненький смешок, за что она тут же извинилась.

– Ну что вы! Дождемся сначала вашего брата. Я просто хотела убедиться, что он приедет. Спешить не нужно.

И она удалилась в коридор, все так же посмеиваясь. На ум мне вдруг полез поминальный обед – и мне стало дурно. Я сделала несколько глубоких вдохов и приблизилась к каталке. Прозвучит странно, но я ощутила, что тети здесь больше нет. Тело ее лежало на месте – но того, что составляло ее саму, в нем больше не было.

Тетя любила музыку. Я включила телефон и поставила песню Феликса Леклера «L’Hymne au printemps»[6]. Стояла осень, но мне хотелось верить, что в эту минуту повсюду весна. Даже по ту сторону смерти.

– Помнишь ее? Мама всегда говорила, что у тебя дар начищать все до блеска, а ты говорила, что надо просто подобрать такую музыку, под которую работа сама собой спорится. Ты всегда смеялась, глядя, как я пытаюсь танцевать, и я придумала себе самые простые движения, только чтобы поспевать за тобой. Жаль, сейчас тряпки нет под рукой…

Я приоткрыла дверь, отыскала песню группы The Coasters «Yakety Yak», которую мы всегда слушали во время уборки, и сказала тете:

– Сколько пыли мы вместе вытерли. А теперь ты и сама превращаешься в прах. Боже, как же мы все-таки ничтожны…

Танец был, в общем, совсем простой. Пара шагов в сторону, хлопок в ладоши, потом машем тряпкой над головой. Уже закружившись, я подскочила от испуга: глядя на меня круглыми глазами, на пороге стоял разгневанный Этьен и отчитывал меня.

– Ты что это такое здесь творишь?!

Про себя я подумала, что сама была бы только рада, если бы рядом со мной не плакали, а танцевали, вспоминая хорошие времена. Вообще-то я делала и то и другое. Что мне было ответить Этьену?

– Не знаю, просто хорошие воспоминания.

– Что за ерунда? Ты можешь хоть немного побыть нормальной?

Если бы я была проницательнее, чем он, то поняла бы, что злость его происходит от горя. Но я всего лишь застыла на месте и уставилась на него, ничего не говоря. А потом тихонько запела «Yakety yak, don’t talk back»[7]. Подошел Шарль с двумя стаканчиками кофе, и я сделала ему знак, чтобы отдал мой Этьену.

– По-твоему, это нормально, что твоя девушка пляшет рядом с покойницей?

Шарль нахмурился.

– Не очень – а было бы лучше, если б она в припадке на полу валялась?

– О, и этот туда же. Два придурка…

Шарль кашлянул.

– Не преувеличивай, я же не задом виляла, а повторяла, как мы все вместе танцевали под эту песню. Ты же наверняка помнишь: по воскресеньям тетя к нам приходила и…

Он меня перебил.

– Ну и к чему это? Она же не видит!

Он выпалил это тем агрессивным тоном, который обычно приводил меня в бешенство и заставлял тут же дерзнуть что-нибудь в ответ, но в эту минуту я ответила ровным голосом, глядя прямо ему в глаза:

– А тебе почем знать?

Пришла медсестра, чтобы передать нам пластиковый синий мешок с личными вещами тети. Сквозь пластик я разглядела ее рубашку и лежавший на дне медальон. От их вида меня охватил даже больший могильный ужас, чем от близости бездыханного тела. Когда медсестра перешла к соболезнованиям, Этьен неожиданно решил спросить, что она думает по поводу моих танцев.

– Вы, наверное, за время работы здесь всякого насмотрелись. Вот часто вам приходилось видеть, чтобы рядом с трупом кто-то танцевал?

Медсестра посмотрела на меня, потом на Шарля.

– Насмотрелась я всякого, это верно. Например, недавно меня спросили, убираем ли мы умерших сразу в холодильник, как запеканку. Эту даму я на всю жизнь запомню, очень она меня развеселила.

Я принялась разглядывать свои пальцы, надеясь, что меня не разоблачат. Этьен скривился:

– Да уж, дикость какая-то…

Медсестра улыбнулась и продолжила:

– Люди перед телом часто плачут, кричат, молчат, говорят – и даже отказываются верить, что человек умер. Но чтобы кто-то танцевал – такое я слышу впервые. По-моему, это прекрасно.

Заметив, что по коридору идет медбрат, я показала на него пальцем Этьену:

– Может, его тоже позовем? Заодно и его мнения спросишь.

– Ага, конечно. Очень смешно, Фабьена.

Готовя каталку к тому, чтобы отправить на ней тетю в последний путь, медсестра подмигнула мне. Эпизод с запеканкой останется в секрете. В этот миг я сжала зубы и поклялась, что еще нескоро ее приготовлю снова.

И вот мы трое, стоя бок о бок, смотрели, как удаляются тетя и медсестра. Не шевелясь, мы провожали их глазами, пока они не достигли конца коридора и не исчезли за створками лифта. Меня ужасала мысль, что тетя отправилась в морг и будет теперь лежать совсем одна в тесном ледяном ящике. Мне хотелось кинуться вслед, догнать медсестру – но Шарль взял меня за руку, мы повернулись и медленно двинулись прочь. Недолго выпало тете побродить по здешней земле – и все же Сент-Огюст потерял тогда кусочек весны, и неважно, что на дворе стоял еще октябрь.

Было восемь часов вечера. О возвращении домой и думать не хотелось. Только не так сразу. Я была не в силах избавиться от образов и звуков, которые проносились у меня в голове. Как я улыбаюсь перед дверью, пытаясь рассмешить тетю, кричу Шарлю, чтобы принес ключи, потом Мари-Элен объясняет мне по телефону, как делать массаж сердца. Необходимо было немного побыть одной, и я знала, куда отправлюсь.

– Не подбросишь меня до работы? Мне нужно кое-что сделать.

– Прямо сейчас? Может, лучше поедем к Антуану? Мы созвонились, когда я был в буфете. Он так переживал, что не сразу ответил на звонок.

– Ты ему сказал, что он не смог бы ничем помочь?

– Да. Но он все равно чувствует себя виноватым.

– Понимаю…

На прощание Шарль взял с меня слово, что я позвоню ему, как только закончу, чтобы он немедленно за мной заехал. Этьен, который до сих пор ехал следом, опустил стекло и удивленно выглянул из машины.

– А сюда мы почему приехали?

Я подошла к нему.

– Если есть желание выпить пива у Антуана, то он вас ждет.

– Ну-ну, а ты, значит, чтобы развеяться, идешь в дом для умирающих?

– Этьен, я понимаю, что ты горюешь по Клэр. Но перестань ко мне цепляться, ладно?

Мы помолчали некоторое время – достаточно, чтобы стало ясно, что разговор окончен.

Я помахала Шарлю и зашагала ко входной двери Дома «Птицы».

Тянуло же меня в маленькую часовню, что располагалась рядом со студией. Окно ее было украшено витражом, который по просьбе Лии выбрала Сильви, наша волонтер, мастерица из местной стеклодувни. Кобальтовый прямоугольник со вставками желтого, зеленого и красного. Внизу бледно-голубым было обозначено море, а наверху, в высоте – летящие в просторном небе птицы. Когда на стекло падали лучи солнца, цвета окрашивали пол и стены.

Каждый раз, когда мне случалось проходить мимо открытой часовни, меня тянуло войти – она чем-то напоминала мою уставленную картинами мастерскую. Лучшего места, чтобы уединиться со своими мыслями, было не найти.

Я постаралась войти в хоспис так, чтобы никто меня не увидел, и сумела незамеченной прокрасться в часовню и закрыть за собой дверь. Я думала, что буду плакать, освобождая душу от тяжести, которая накопилась в ней за этот день, – но нет.

Вместо этого я час просидела, переписываясь в телефоне с моей подругой Анной из Калифорнии. Я в подробностях рассказала ей все, что случилось. Она не знала Клэр, но искренне мне сочувствовала. Наша дружба была теперь исключительно виртуальной: мы не виделись уже несколько лет. Когда я написала ей, перенеся мысли о пережитой трагедии из головы в текст, мне стало легче.

Еще сидя в пикапе, я проковыряла дырочку в синем больничном мешке и выудила оттуда тетин медальон. Теперь же я достала его, намотала цепочку на запястье и поднесла руку к глазам, чтобы рассмотреть его вблизи. Он был изумителен. Золотой овал, и на нем – гравировка в виде миниатюрного тюльпана. Я машинально повернула медальон другой стороной и увидела там какую-то мелкую надпись. Очков с собой у меня не было, а без них разобрать я ничего не могла. Я положила украшение в карман и продолжила переписываться с Анной.

В десять часов вечера я пообещала ей, что мы еще спишемся позже, и приглушила в часовне свет. Еще несколько минут я просидела, закрыв глаза. Я мысленно пересмотрела весь минувший день с начала до конца и пожелала, чтобы картины, снова и снова встававшие перед глазами, наконец исчезли. Выходя из часовни, я столкнулась в коридоре с Барбарой.

– Это ты, Фабьена? Все хорошо?

– Просто нужен был маленький перерыв.

Вероятно, она уже не раз видела, как сотрудники заходили сюда собраться с духом.

– Если что, я всегда готова выслушать, хорошо?

– Ты очень добра. Спасибо…

– Кстати, Смарт сегодня был в прекрасном настроении. Даже шутки отпускал.

Поддавшись любопытству, я направилась к комнате номер десять. Час был уже поздний, но мне все равно захотелось проверить, спит ли он. Смарт, как обычно, сидел в постели и читал все тот же журнал.

– Добрый вечер!

Он вскинул голову, как будто я застала его врасплох. Я рассмеялась и извинилась за то, что испугала его. Он и правда глядел веселее. Я впервые увидела румянец на его щеках.

– Не извиняйся… Я просто очень увлекся чтением. Как дела?

Знаю, что в ответ я, как все нормальные люди, должна была выдать дежурное «нормально», но вместо этого я упала в его кресло-качалку и разрыдалась. Я рассказала Смарту, что случилось, и он выслушал меня с явным сочувствием.

Я понимала, что мы друг другу посторонние и что я в который раз не сумела совладать со своей привычкой раскрывать душу человеку, едва познакомившись с ним. Но сегодня я решила, что тому, кто задает такой вопрос, надо быть готовым получить честный ответ.

Я порылась в кармане и подошла поближе к Смарту, чтобы показать ему медальон – единственное, что хочу сохранить из этого дня. Он повертел его в руках, улыбаясь.

– Прелестная вещица… Лоран – это ее любовник?

– Лоран?

Он указал на обратную сторону медальона. Забыв о приличиях, я попросила его одолжить мне очки. В мелко выгравированных буквах в центре медальона я узнала почерк отца. Я подняла глаза на Смарта и вымолвила:

– Проклятье…

Синхронные события

– И ты никогда не подозревала, что между твоим отцом и тетей что-то есть?

Я пила кофе и смотрела в окно. Этьен уже засыпал меня вопросами.

– Нет.

– А по-моему, ты просто не хочешь в это верить. Подумай хорошенько!

Сидевший рядом Шарль вздохнул, не отрывая глаз от меню. Если бы вздохнула я, Этьен немедленно стал бы допытываться, чем это я так недовольна. Но поскольку это был сам Шарль, он быстро смекнул, что допрос пора закончить.

– Дай-ка мне еще раз медальон.

И он снова стал рассматривать его, как уже делал каждый из нас с минувшего вечера.

– Может, это украшение твоей матери?

– Да, может быть.

Тут Шарль выкрикнул:

– О!

Закусочная была пуста, и в этот момент все официанты обернулись на наш столик. Я не удержалась и выпалила:

– Все в порядке, ему просто в кофе попалась лягушка.

И со смехом обернулась на Шарля, гадая про себя, что это на него в самом деле нашло. Шарль покраснел: он сам не ожидал, что получится так громко.

– Фаб, а ты случайно не фотографировала нас с Клэр, перед тем как мы уехали в Дэмон? Надо посмотреть, был ли медальон тогда у нее на шее…

– Допустим, а что дальше?

– Ну, смотри… Если его не было, значит, она как-то получила его во время поездки в твой старый дом, верно?

Этьен поднял руку, чтобы Шарль дал ему пять.

– Ай да Шарль, молодчина!

Оба сдвинулись на краешек сиденья, с нетерпением ожидая, пока я проверю фотографию. Я вынула из сумочки телефон.

– Медальона не было.

Этьен выхватил телефон у меня из рук, чтобы как следует рассмотреть тетину шею и убедиться, что на ней ничего не было, а Шарль провел рукой по лицу.

– Черт, я будто в мыльную оперу попал.

Я не удержалась и вполголоса ввернула:

– Вы смотрите «Страсти семьи Дюбуа»…

Пока Этьен заказывал себе горку блинов, я, поджидая своей очереди, рисовала закорючки на салфетке. Официантка устремила на меня полный удивления взгляд, когда я заказала завтрак: яичница из двух яиц с ветчиной, беконом, колбаской, картофельными оладьями, паштетом, хлебом и двумя блинчиками. Она ткнула ручкой в сторону Шарля:

– Вы на двоих берете? Поделите тарелку?

– Нет, это все для меня.

– О как! А ты не лопнешь, милая моя?

– Я вчера десять минут делала массаж сердца. И с тех пор ничего не ела. И если вам вдруг интересно – нет, не помогло. Она умерла.

Этьен пнул меня под столом, выразительно округлив глаза. Я подняла указательный палец и добавила:

– А вот и братец пинает меня под столом, чтобы я заткнулась. Так что, если у вас еще остались вопросы, прошу обращаться к нему. Он, кажется, решил, что я снова наняла его менеджером!

У официантки вырвался смешок, но она тут же стала серьезной и принесла нам соболезнования.

Ела я в молчании. Этьен переписывался с матерью Кловиса, а я думала о тетиных похоронах, о том, что надо написать некролог для дэмонской газеты, о клее и картоне, который мне надо купить, чтобы подготовить сюрприз для Виктории Виже и ее Эдмона. Шарль же, в свою очередь, говорил по телефону с поставщиком стройматериалов.

– Как там звали того мужика, к которому ездила твоя тетя? – спросил Этьен.

– Жан-Ги Бибо.

– Я ему позвоню, спрошу насчет медальона.

Его сильно задела эта история. Сильнее, чем я ожидала. Шарль внезапно вскочил.

– Черт, мне тут брат пишет: у них там трубу прорвало, пострадал потолок – надо срочно ехать. Поедешь со мной?

– Конечно же, помогу вам. А потом позвоню тому мужику насчет медальона.

Я подняла большой палец, давая понять Этьену, что одобряю его план, – он же похлопал меня по плечу и сказал:

– Сегодня вечером точно откроем эту проклятущую коробку.

Я не ответила, потому что была занята тем, что торопливо убирала со стола, составляя в стопку тарелки и собирая приборы. Потом я скомкала листы бумаги, которые здесь служили сервировочными салфетками, и засунула их в пустые чашки. Будь у меня тряпка, я бы и стол протерла. Мое обсессивно-компульсивное расстройство опять подмигивало мне – и я старалась не встретиться с ним взглядом. Стоило заботам так переполнить мне голову, что становилось невмоготу – и оно немедленно о себе напоминало. И чем старательнее я его избегала, тем навязчивее оно принуждало меня творить что-то странное. Например, выстраивать банки с консервами так, чтобы все этикетки смотрели строго в одну сторону, или, еще хуже, дергаться каждый раз, когда Шарль лезет за чем-нибудь в платяной шкаф.

Я решила не ехать с Шарлем и Этьеном, а дойти до Дома «Птицы» пешком. Чем скорее они приедут к Антуану на помощь, тем лучше, а мне как раз не мешало пройтись.

Сент-Огюст неспешно просыпался. Заметив, как из-за угла выезжает школьный автобус, я остановилась дождаться, когда он проедет мимо меня. Я знала, что Лора, племянница Шарля, любит сидеть спереди, – может, я сейчас ее увижу. И хотя оказалось, что он едет в школу соседнего городка, я все равно послала ему вслед воздушный поцелуй. Две ученицы, сидевшие сзади, показали мне через окно средний палец. Они хотели меня оскорбить, но вместо этого подняли настроение на все утро. Эта их невинная, совершенно ничем не вызванная грубость выглядела до того нелепо, что я еще долго смеялась, продолжая шагать в полном одиночестве.

Проходя мимо магазинчика Жослена, я вспомнила их с тетей встречу. Я решила заглянуть к нему и сообщить, что случилось. Когда я вошла, он расставлял молочные пакеты по холодильникам и заговорил, стоя ко мне спиной.

– Здравствуйте!

– Привет, Жослен…

Услышав мой голос, он тут же обернулся.

– О, здорова, значит! А Шарль?

– А что он?

– Вы разве вчера вечером скорую не вызывали?

В этом – весь Сент-Огюст. Новости разлетаются быстрее, чем носится по пляжу Ван Гог.

– Вызывали. Тете. С которой ты познакомился недавно.

Рука Жослена опустила молочный пакет на полку с чипсами.

– Ты шутишь… И как она?

– Мы с Шарлем пытались ее откачать, но было уже слишком поздно.

Впервые за три года я увидела, как Жослен лишился дара речи. Он отошел за прилавок и опустился на деревянную табуретку.

– Фабьена, я тебе скажу одну вещь, только никому не говори.

Он устремил взгляд в окно. Немного помолчал и продолжил:

– Вот уже пятнадцать лет, как я живу вдовцом. И вот твоя тетя стала первой женщиной после моей жены, к которой я что-то почувствовал, как только ее увидел. А я думал, со мной никогда уже такого не будет.

Мне стоило что-то ответить, но я не могла подобрать слов. Время шло, мне уже было пора на работу. Над дверью прозвенел колокольчик, и в магазин вошел хозяин прачечной, что располагалась по соседству. Я знала, что ему первому Жослен поведает новость о Клэр – а затем еще весь день продолжит передавать ее одному покупателю за другим.

Я никогда не любила сплетни, но в ту минуту мысль о том, как все жители Сент-Огюста повторяют имя Клэр Бошан, наполнила меня гордостью. Достойная дань ее памяти. Я попрощалась и побежала к Дому «Птицы». Там я уже без спешки сняла пальто, шапку и перчатки и убрала их в стенной шкаф. Я поймала кусочек разговора между Лией и Югетт, администратором.

– Размах, прямо скажем, внушительный…

Югетт округлила глаза.

– Правда? Ох, скорей бы посмотреть!

Лия обернулась ко мне. Она знала, что я слышу их беседу.

– Вообще это все Фабьена придумала.

Из-за ее тона комплимент этот прозвучал двусмысленно, на грани упрека.

– Мне, видимо, надо сказать спасибо?

В тот же момент подошли Себастьен, Мариз и Шанталь.

– Так, Фабьена, картон и клей у тебя?

По моему лицу Себастьен сразу угадал ответ.

– Так. Она забыла картон и клей. Сейчас открыта только аптека, пойду спрошу – может, там что-нибудь найдется.

Я ускользнула к себе в студию, желая ненадолго скрыться от людей. В голове одновременно мешалась целая куча мыслей: тетя, коробочка, Смарт, сюрприз для Виктории. Я села в глубине студии, под окнами, и отыскала в мобильнике телефонный номер. Не тратя времени на моральную подготовку, нажала на кнопку. Я знала, что даже в этот час кто-то обязательно ответит.

– Клиника Луизы Лебон, здравствуйте! Я могу вам чем-то помочь?

– Да. Я уже обращалась к Луизе. Правда, это было давно…

– Как ваше имя?

– Фабьена Дюбуа.

– Секундочку.

Несколько секунд тишины – и я услышала голос Луизы.

– Алло, Фабьена? Это Луиза.

– Привет!

– Как ты поживаешь? Мы так давно не разговаривали!

– Это да… Я теперь живу в Сент-Огюст-сюр-Мер. Но все равно хотела бы встретиться.

– Конечно – хочешь, созвонимся по видеосвязи?

Я предпочла бы увидеться прямо в клинике – старинном здании, которое пахло деревом и благовониями, но разделявшие нас три часа пути заставили меня согласиться на виртуальную встречу.

– Хорошо, давай.

Я старалась говорить спокойно, не позволяя голосу дрожать. Девять лет назад Луиза помогла мне пережить клиническую депрессию, худшую зиму моей жизни. И, похоже, из этой осени без ее сопровождения мне тоже было не выбраться.

– Следующая неделя подойдет? Во вторник, в два часа дня?

Предложи она «полночь субботы», я бы и то согласилась. Под конец разговора она сказала:

– Ты очень вовремя позвонила, у меня как раз пациент отменил сессию. Я очень жду нашей встречи, Фабьена.

Я хотела сказать, что тоже очень жду, что не знаю, как дожить до вторника, но смешалась и повесила трубку. Я плакала, спрятав лицо в ладонях, пока в студию не вошел быстрым шагом, не обращая на меня внимания, Себастьен. Пришедшие за ним двое волонтеров смущенно глядели на меня, не решаясь подойти. Я дала себе пару секунд утереть слезы, похлопала себя по щекам, чтобы привести в порядок мысли, и поспешила на помощь коллеге, который, засучив рукава, принялся за подготовку декораций для представления, которое мы задумали для Виктории Виже.

Три часа мы непрерывно трудились. В полдень в студию пришла Лия вместе с Эдмоном. Он пожал руку Себастьену и всем, кто помогал нам в работе все утро.

Эдмон был одет в коричневый костюм и нежно-голубой галстук-бабочку. На голове у него была небольшая серая шляпа – и я смогла разглядеть, что волосы у него темно-русого цвета, такого же, как и еле заметные усы.

Он подошел и робко мне улыбнулся.

– Фабьена?

– Да…

Он снял шляпу.

– Я здесь только благодаря вам. Спасибо.

В отличие от Виктории, Эдмон говорил мало и негромко. Они идеально дополняли друг друга. Студия в одно мгновение заполнилась людьми, которые облепили Эдмона, желая с ним поговорить. Лия подозвала меня жестом, и я пошла вслед за ней к комнате Виктории, которой в это время накрашивала губы ее дочь. Виктория знала, что ради нее устраивается некое действо, и попросила, чтобы ей заранее помогли сделать макияж. Мы подождали, пока она будет готова, и я привела ее кровать в такое положение, чтобы ее можно было катить. Лия шла впереди, прокладывая нам путь к студии. Пока мы пересекали Дом «Птицы», Викторию со всех сторон один за другим приветствовали сотрудники, выкрикивая воображаемый заказ:

– Виктория, здравствуйте! Мне, пожалуйста, хот-дог с капустой!

– А нам два больших чизбургера. Спасибо!

За стойкой ресепшена подняла руку Югетт и крикнула:

– А мне, пожалуйста, картошку с уксусом!

Я катила кровать Виктории как можно более бережно, чтобы ее путешествие через Дом было плавным и неторопливым. Не понимая, что происходит, она смеялась каждый раз, когда ее приветствовал очередной сотрудник.

Когда же мы наконец триумфально въехали в студию, из глаз ее полились слезы. Я сумела разыскать старые фотографии закусочной «У Виктории и Эдмона», и нам удалось подручными средствами воссоздать синий фургончик, который служил им кухней. В забегаловке неподалеку Лия заказала хот-доги, гамбургеры и картошку фри. И, поскольку Эдмон и Виктория познакомились на углу улицы, я одолжила у своего соседа Фернана небольшой светильник на солнечных батареях, который должен был изображать фонарь; для пущего сходства я приклеила на него названия двух улиц. На пол я положила большой лист картона, перечерченный линиями так, чтобы было похоже на плитки тротуара.

Здесь-то и ждал ее Эдмон. На игрушечном перекрестке, но с букетом настоящих ромашек в руке. Все стояли и плакали. Я подкатила кровать совсем близко к нему, чтобы они с Викторией встретились на тротуаре.

И вот тогда Эдмон громко и четко сказал:

– Моя милая шлюха…

В горле у меня встал ком, в носу защипало. Случайного слушателя эти слова ужаснули бы. Но в устах Эдмона – и для любого, кто знал прошлое этих двоих – то были слова чистейшей нежности… Он произнес их с необыкновенной любовью.

Эдмон взял Викторию за руку и спросил, не желает ли она хот-дог с горчицей – как в тот раз, но она отказалась, объяснив, что больше не ест тяжелую пищу.

Целый час мы провели в студии, вспоминая их прошлое и слушая рассказы завсегдатаев их закусочной. В конце концов Виктория попросила слова. Ей уже не хватало сил говорить так громко, чтобы было слышно всем собравшимся. Себастьен мигом раздобыл микрофон и пододвинул колонку поближе к слушателям.

– Друзья мои, мои дети. Спасибо, что пришли. Эдмон, любовь моя. Мы познакомились с тобой на углу улицы. И вот мы снова здесь повстречались…

Она положила микрофон на грудь и не торопясь перевела дух, обводя взглядом всех присутствующих.

– Вы все верно расслышали. Когда я встретила вашего отца, я была проституткой. И это он меня вытащил из этого болота.

Я украдкой взглянула на ее дочь. Она прикрыла рот ладонью. А сын обхватил Эдмона и плакал, гладя его по спине. Виктория сказала, что уже слишком утомлена и, попросив ее простить, пожелала вернуться в комнату.

Когда я разбирала картонную закусочную, на телефон пришло СМС от Лии.

Я отложила работу, села у широкого окна и стала смотреть на реку. Теперь и история Виктории Виже вплелась в череду загадочных синхронных событий, о которых я думала. Она ждала любимого – и вот, дождавшись, умерла. Минут двадцать я просто сидела и размышляла о том, что мы только что прожили вместе у закусочной Виктории и Эдмона.

– Фабьена!

Я вздрогнула от неожиданности. Передо мной стояла дочь Виктории. Я не знала, какие мне слова произнести – соболезнования, сочувствия, почтения или раскаяния. Желание заполнить неловкую паузу сразу же всем подряд вполне в моем духе. В итоге я молча ей кивнула.

– Я просто хотела сказать тебе спасибо. Я была неправа. Здорово, что ты сделала все это для мамы.

Я не поняла, что она имеет в виду. Возможно, речь была о нашем представлении – но я все еще сомневалась. Она подошла и обняла меня.

– Теперь я знаю, что повешу над камином.

Я отодвинулась и взглянула на нее, нахмурив брови. И хотя глаза ее покраснели и опухли от слез, она рассмеялась.

– Да я шучу. Свою голую мать я у нас, конечно, вешать не буду… И все равно спасибо. Теперь я понимаю, как именно это ей помогло. Я подарю эту картину отцу. Ну надо же, а? Моя мама – бывшая проститутка. Я рада, что она не унесла этот секрет с собой.

Уходя, она не сдержалась и всхлипнула.

Желание верить

– Славно ты все здесь обустроила. Мне нравится, как покрашены стены гостиной.

Этьен обходил бывший этаж Клэр, хваля меня за каждую мелочь, которая привлекала его внимание.

– Да что там, белые и белые. Но все равно спасибо.

Я стояла на пороге, ощущая, что после всех сегодняшних событий едва держусь на ногах. Ничто не мешало сесть на диван, но мне было не заставить себя даже войти в эту комнату.

– Ты и сама белая как стенка. Что, так и будешь весь вечер там стоять?

Я пожала плечами.

– Давай, Фаб… Куда же делась твоя храбрость?

– Знаешь, мне сейчас как-то плевать, храбрая я или нет.

Этьен стоял на том же месте, где накануне лежала тетя.

– А если мне просто не хватило чувства ритма? Может, зря я бросила уроки танцев в школе?

Мои слова явно поставили его в тупик.

– Ты это о чем?

В дверях рядом со мной тут же возник Шарль, весь негодование: он-то как раз понял.

– Фабьена Дюбуа, слушай меня внимательно. С чувством ритма у тебя отлично. Ты сделала такой массаж сердца, что никто бы не справился лучше. Ты делала все, что тебе говорили. Ты ни разу не потеряла спокойствие и даже умудрялась шутить. Я был рядом и видел, что ты выложилась на полную. Ты знаешь, как я тебе сочувствую, но терзаться виной ни за что не дам. Всему же есть предел, черт побери…

Этьен изумленно уставился на меня, и мы все по очереди переглянулись. Потом он сказал, смеясь:

– О как! Ну что, Дюбуа, слыхала?

Шарль протянул мне руку – я взяла ее, сделала вдох и с закрытыми глазами шагнула внутрь. Комната, которую я когда-то окрестила Паузой, теперь сполна оправдала свое имя. Как только мы с Шарлем сели на диван, Этьен подошел к нам с зеленой коробочкой в руках. Я о ней уже и забыла. Лучше бы ей остаться там, где ее отыскал Жан-Ги Бибо, думала я. Шарль предложил сначала потрясти коробку: попробуем угадать по звуку, что внутри.

Мы затихли, прислушиваясь. Шарль сказал:

– Вроде похоже на бумагу.

Это были отцовские письма, я в этом не сомневалась. Я встала.

– Открывайте без меня, а я пошла наверх. Когда буду готова, сама посмотрю. А до тех пор – учтите, пожалуйста: что бы там ни было, я ничего не желаю об этом знать. Не хочу, чтобы вы потом на меня странно смотрели, а я гадала, что это значит. Ничего не хочу узнавать, пока не буду готова.

Они обещали, что не скажут, но Шарль засомневался, что сумеет сохранить секрет.

– Значит, придется потерпеть! – отрезал Этьен. – А то, если я один буду знать, получится нечестно.

Когда я уже собиралась закрыть за собой дверь, у Этьена зазвонил телефон.

– Фаб, не уходи! Это Жан-Ги, я звонил ему.

Шарль похлопал себя по колену, приглашая меня присесть. Этьен, отвечая на звонок, заговорил тем серьезным, неестественно басовитым голосом, который он хранит для важных бесед, что со стороны выглядит довольно забавно. Пару раз мне приходилось закрывать Шарлю рот рукой – он еле сдерживался, чтобы не расхохотаться. Этьен то и дело поглядывал на нас и делал какие-то знаки, но мы не понимали, что он пытается сказать. Спустя несколько мучительно долгих минут он наконец поблагодарил Бибо и повесил трубку.

– Ну что, удобно сидите? Три года назад он перекапывал сад и нашел этот медальон. Когда Клэр приехала, он показал его и спросил, говорит ли ей что-нибудь имя Лоран.

Он выдержал паузу, наслаждаясь тем, с каким волнением мы внимали каждому его слову.

– Клэр ответила, что медальон этот твой, что Лоран сделал гравировку, когда ты была совсем маленькой, но однажды летом ты потеряла его в саду. Наверное, она его надела, чтобы снова не потерять.

У меня от пяток до головы пробежали мурашки. Я поблагодарила Этьена за то, что все разузнал. Он добавил:

– Как тебе такая версия? Могла тетя ему соврать? Если бы у нее был тайный роман с твоим отцом, ей ничего не стоило бы скрыть это, правда?

– Сегодня я лучше буду думать, что медальон сделан для меня.

Тайны насущные

После того как они с Этьеном открыли коробочку, Шарль поднялся на третий этаж и лег на кровать рядом со мной. Я невольно стала всматриваться в его лицо, надеясь там что-нибудь вычитать, но напрасно. Когда я направила на него телефонный фонарик, Шарль рассмеялся.

– В коробочке было что-то смешное?

– Да нет, Фаб… Просто вспомнил твой день рождения. Когда я отключил на маяке свет, а ты говорила со всеми в темноте, подсвечивая себе лицо моим мобильником.

Устыдившись, я выключила фонарик и закрылась Бубу – своей плюшевой обезьянкой.

– Ладно. Прости. Меня просто эта треклятая коробочка уже с ума свела.

Шарль легонько потряс игрушку.

– Я сейчас не понял ничего, ты обезьяной рот закрыла.

Я прыснула.

– Я говорю, прости, меня уже с ума свела эта треклятая коробочка.

– Сказать тебе, что там было?

– Спасибо, не надо.

* * *

В шесть часов утра я уже проснулась и сидела в постели. Я сделала обычный утренний снимок, на этот раз высунув ноги из-под одеяла. Зайдя недавно в аптеку, я не устояла перед новым лаком для ногтей «Чили», и получившийся контраст между белыми простынями, полом и десятком красных пятнышек был просто великолепен.

А вот в душ я не ринулась как обычно, а пошла. Ощущая босыми ногами холод пола, я убеждалась, что не сплю и последние дни мне не приснились.

Закончив мыться и пропуская в душ Шарля, я попросила его выгулять Ван Гога перед работой. Всю ночь я вертелась с боку на бок, одолеваемая мыслями о таинственном содержимом коробочки, а еще – о просьбе Смарта. Пускай мне не удалось спасти тетю, я могла хотя бы утешаться мыслью, что в последние минуты жизни она была не одна. Проснувшись, я уже твердо знала свое решение и рассказала о нем Шарлю, который спросил, уверена ли я.

– Уверена. Я сделаю это. Я буду рядом с ним.

И в тот же миг я поняла, как благодарна Смарту за то, что он выслушал мой рассказ о событиях того ужасного дня. Хотела я того или нет, я не могла не признать, что в тот вечер между нами появилась какая-то связь.

Я дошла вместе с Шарлем и Ван Гогом до булочной, чтобы купить там себе уже традиционный сэндвич. Когда я собиралась повернуть к Дому «Птицы», Шарль мягко притянул меня к себе.

– А ты не можешь просто навещать его время от времени, как сейчас? Ведь ты и так к нему часто ходишь. По-моему, не к чему тебе просиживать у него все свои смены. Боюсь, сейчас это вообще не лучшая идея…

– Почему?

Ван Гог, которому тревоги Шарля были глубоко безразличны, дергал поводок, желая как можно скорее оказаться на пляже.

– Почему, спрашиваешь? Твоя тетя, медальон, твое непрожитое горе, твой диагноз, Сент-Огюст – да мало ли что еще, чего я не знаю…

Он перечислял, загибая пальцы. В одной короткой фразе этот рослый, бородатый и румяный красавец сумел изложить все, что разъедало мне душу. Самое удивительное – спроси он меня, что не так, – я бы не смогла сформулировать проще. Впрочем, подумала я, нормально не видеть дна своей лодки, когда ее заливает грязная вода.

Я не знала, что ответить Шарлю. Отвернувшись, я подставила лицо северному ветру. И закрыла глаза. Если бы я сейчас заплакала, мокрые щеки мгновенно заледенели бы. Я некультурно вытерла нос рукавом пальто, и мне стало гораздо легче.

– Ты молодец, все угадал верно… – сказала я, повернувшись к Шарлю. – Только про зеленую коробочку забыл.

Он притворился, что ему прихватило сердце, и присел – увидев, что его хозяин-великан повержен, Ван Гог беспокойно затявкал. Выпрямившись, Шарль заключил меня в свои могучие объятия, как в плен. Прижимаясь подбородком к моей макушке, он сказал:

– Да, коробочку-то я забыл… Я знал, что ты все-таки согласишься сидеть со Смартом до конца, Фаб. Я просто за тебя волнуюсь. Уж этого ты мне не можешь запретить.

Я уткнулась носом в его шею. Вдохнула запах, в котором смешались дерево, мыло с эфирным маслом бальзамической пихты и морозный воздух октября – и улыбнулась. Я любила его. И была бы счастлива вот так простоять вместе с ним до самой весны. Я отодвинулась и поцеловала его.

– Мне пора.

Взяла в ладони морду Ван Гога и чмокнула его в нос.

– Пока, мальчики…

Поднявшись к дуплексу, я заметила в окне Этьена, который в этот момент, вероятно, любовался рекой. Я не хотела останавливаться, но он помахал мне рукой, зовя подойти. Когда я вошла, он уже ждал меня на крыльце с чашкой кофе в руке.

– А хорошо там у Клэр. Я спал как младенец.

– Она не приходила к тебе во сне преподать урок танцев?

– Как она придет, она же умерла!

Я расхохоталась. Этьен редко говорил что-то смешное, но эта фраза вышла просто бесподобной. Главным образом потому, что он не пытался шутить.

– Осмотри тут все внимательно, не найдется ли завещание. Я тебе потом помогу, сейчас мне надо на работу.

– Постой! Хочешь, откроем коробочку прямо сейчас? И дело с концом. Чтобы ты уже не мучилась, а?

Я отступила на шаг.

– Не сейчас, нет…

– Я буду рядом с тобой!

– Не хочу. Не в это утро.

Он засмеялся и убрал руку в карман.

– Разыгрываешь напуганную девочку, Фабьена, а на деле тебя хлебом не корми, дай насладиться тайной.

Я пробралась мимо него в дом, быстро поднялась к тете и поискала глазами зеленую коробочку. Она лежала на кухонном столе. Следом вошел Этьен – возможно, ожидая, что я все-таки уступлю его уговорам и открою ее. Я положила коробочку в рюкзак.

– Ты прав: я девушка-загадка. Тайное, неясное, покрытое мглой – все это для меня как хлеб насущный.

Перед выходом я похлопала его по плечу и сказала:

– Я тронута тем, как хорошо ты меня знаешь.

Русская рулетка

До Дома «Птицы» я бежала изо всех сил, как будто опаздывала. Мне не терпелось сказать Лие, что я согласна сидеть со Смартом. А Себастьен пока пусть уж как-нибудь один ведет занятия и придумывает ключевые слова.

Я даже пальто снимать не стала и, поздоровавшись с Югетт, направилась прямиком в кабинет Лии.

– Привет!

Она набирала что-то на клавиатуре и не подняла глаз от монитора. Я мысленно отсчитала пять секунд и повторила чуть громче:

– Привет?

– Да? Чем я могу тебе помочь, Фабьена?

При звуке ее голоса у меня внутри все сжалось. После того как Смарт попросил меня прочитать сценарий, она переменилась.

– Я просто хотела сказать, что согласна выполнить просьбу Смарта.

Губы Лии плавно растянулись в улыбке, и она наконец удостоила меня взглядом.

– Думаю, в этом уже нет необходимости.

– Что? Почему?

– К нему вчера вечером записался посетитель.

– А! Ну так это прекрасно, я очень рада за него.

Я медленно вышла в коридор, размышляя, что можно, в сущности, и порадоваться: раз теперь за Смартом есть кому присмотреть, я от этого груза избавлена. Когда я проходила мимо его комнаты, кто-то громко меня окликнул.

– Фабьена?

Я сделала шаг назад и заглянула в дверь.

– Да?

В комнате был мужчина – он сидел там же, куда всякий раз, посещая Смарта, садилась я. Этот широкий подоконник был ближе всего к кровати, а если развернуться на 180 градусов, с него открывался потрясающий вид на реку. Посетитель встал и протянул мне руку. Я заранее почувствовала, что она будет горячей и влажной, и задержала дыхание, прежде чем ее пожать.

– Меня зовут Николя. Я тут у вас, наверное, уже дурачком прослыл: трем женщинам подряд кричал «Фабьена», пока не угадал.

Я улыбнулась.

– Что ж, вот она я.

Я взглянула на Смарта, лежавшего в постели. Удивилась, как это он не проснулся от такого шума.

– Он сказал вам, что лежит здесь?

– Позвонил вчера вечером.

– Ясно.

Николя подошел ко мне и спросил шепотом:

– Могу я получить сценарий?

Я ничего не смогла ответить и только наблюдала за хороводом мыслей, тут же завертевшимся в моей голове. С кровати раздался голос Смарта:

– Ты его дочитала?

Мы оба вздрогнули от неожиданности и обернулись – Смарт пристально глядел на нас. Его глаза, казалось, глубоко запали в череп, он весь осунулся. Трудно было поверить, что с нашей последней встречи прошла всего пара дней. Как верно тогда сказал Шарль, Смарт оказал мне большую честь, позволив взглянуть на его труд. Я сняла с запястья резинку и принялась подвязывать волосы, надеясь этим скрыть от него свое смущение.

– Если честно, еще не успела… Но могу вот прямо сейчас это сделать. Он у меня с собой.

Я могла бы признаться, что просто ждала момента, когда смогу прочесть его единым духом и никто меня не отвлечет, но вместо этого сняла пальто и шарф, села в кресло-качалку и достала из рюкзака рукопись.

Смарт медленно приподнялся в кровати, смеясь.

– В ад еще не провалились, так что не горит. Я сам расскажу вкратце, окей?

Николя снова сел на подоконник. Я каким-то чутьем поняла, что на моих глазах случится что-то очень важное, и поглубже уселась в кресло, крепко обняв пальто, как могла бы обнять подушку, одеяло или Бубу.

– Я, как только узнал, что у меня рак, сразу начал писать этот сценарий. История совсем простая: она о человеке, который решил избавиться от того, что его переполняет, пока голова не лопнула.

Николя покосился на меня, недоуменно сдвинув брови, – он явно не понимал, о чем речь. Я же закусила изнутри щеку, чтобы отогнать нахлынувшие чувства. «Так переполняет, что голова лопнет». Я в точности знала, о чем говорил Смарт.

– И вот в один прекрасный летний день он садится в свой пикап и отправляется на поиски тех, у кого хочет попросить прощения. Начинается фильм с крупного плана: детские стеклянные шарики в песке. Мы слышим, как играют дети, и в кадре появляется рука, которая подбирает самый близкий к нам шарик. Это рука главного героя. Так начинается путешествие Лео Пуарье. Он решает разыскать всех, кого он когда-либо подвел или обидел, и с каждым из них попытаться заново переиграть случившееся – чтобы теперь все сделать правильно.

Я сидела уже на краешке кресла. В голове у меня теснилось бесчисленное количество образов и столько же вопросов. Один я не удержалась и задала:

– А другие персонажи все помнят, что им сделал Лео?

– Нет, не все. Это как раз и есть самое интересное: смотреть, как по-разному могут два человека помнить одно и то же. Роза, например, и так знала, что Лео, играя с ней в шарики, всегда мухлевал. Ну и что ж – они были детьми. И в сорок восемь ей уже странно, что он печется о таких вещах, – однако все же соглашается сыграть с ним в шарики еще раз, чтобы у него очистилась совесть. Но не все оказываются настолько сговорчивыми, и с каждым новым человеком, которого Лео встречает на своем пути, выполнять этот план становится все труднее и труднее.

– Да, просить прощения бывает так же трудно, как и принимать извинения…

Как только я это произнесла, перед глазами у меня возникло лицо Фридриха. Мне все-таки хотелось его простить, хотя я по-прежнему злилась на него за измену. Интересно, если мы прощаем, это помогает избавиться от эмоций? Теперь мне казалось, что процесс не настолько прост. И еще я задумалась: стало ли ему легче от того, что он раскрыл мне все свои секреты?

– И вот наконец он помирился со всеми – но понимает, что его совесть еще не успокоена. Он не хочет отправиться на тот свет, унося с собой…

Не выдержав, я закончила его фразу, прежде чем он успел договорить:

– …один секрет.

Смарт изумленно на меня посмотрел.

– Так ты, значит, все-таки читала?

– Нет…

Будь у меня под рукой клейкая лента, я бы непременно заклеила себе рот.

Он продолжал.

– Лео нужно снять с души тяжкий груз, но в этот раз он не может восстановить обстоятельства того события. И он придумывает игру, в которой ему так или иначе придется исповедаться в том, о чем он ни одной живой душе до сих пор не рассказывал. Поздно вечером он собирает друзей на пляже, вокруг костра, раздает бумагу и карандаши, а затем просит каждого написать на листочке что-то, что его гложет: о чем он жалеет, в чем раскаивается, ну или любой другой секрет. Потом все по очереди вытягивают номера, определяющие порядок ходов. Дальше все полчаса следят за небом. Если за это время падает звезда – игрок должен прочесть свой секрет. Если нет – бумажку бросают в костер, и наступает очередь следующего.

– Как в русской рулетке?

Смарт закашлялся. Мы подождали, пока он снова сможет говорить.

– Как в русской рулетке, да, все решает случай… В данном случае всё решают Персеиды.

Я задумалась: а сама я решилась бы сыграть? Мне было о чем сожалеть, еще больше было поводов для раскаяния, да и секретов хватало. И они заполняли всю голову. Николя громко спросил:

– А чем кончается? Что написал сам Лео?

Смарт закрыл лицо руками и расплакался. Смотреть на это было невыносимо. Мне захотелось исчезнуть. Если Виктория Виже от горя выла волчицей – Смарт беззвучно плакал. Слезы капали на его голубую пижаму. Я взглянула на Николя, надеясь, что он что-нибудь сделает, но по его лицу поняла, что он ждет того же от меня. Внезапно он встал и попросил меня выйти за ним в коридор. Он отвел меня от двери на несколько шагов, после чего резко обернулся и спросил:

– А ты, собственно, кто?

По голосу его мне не было ясно, зачем он задал этот вопрос. Я подняла голову и ощутила, как погорячело у меня в груди. После неласкового приема у Лии любой укол ощущался особенно болезненно. Я представила, что меня за макушку тянет к потолку невидимая нить, и выпрямилась во весь рост.

– Я Фабьена Дюбуа.

Я произнесла это с такой непоколебимой уверенностью, как будто заранее готовилась к нападкам с его стороны. И когда он рассмеялся, это несколько выбило меня из колеи.

– Это я знаю, Фабьена… Я хочу узнать, откуда ты знаешь Смарта, кто ты ему?

Очевидно, пытаясь угадать цель его вопроса, я серьезно промахнулась. Впору было расхохотаться – настолько неловко я себя повела.

– Я? Ну, я здесь работаю, веду художественную студию в другом крыле Дома.

– И еще ты пишешь, да? Сценаристка?

– Нет, я только рисую…

Николя потер лоб, глядя на меня как-то странно.

– Почему же Смарт сказал, что, если я хочу понять его сценарий, мне надо непременно с тобой познакомиться?

Я широко раскрыла глаза, затем нахмурилась. Николя продолжал молча меня разглядывать. Наконец он провел рукой по лицу и сказал:

– Черт, я понял. Ты же на него похожа как дочь.

Разгадка

Настал день встречи с Луизой. Долгожданный день. Я надела белую рубашку и джинсы, тетин медальон и позолоченные сережки. У меня даже получилось собрать волосы в низкий пучок, хотя несколько слишком коротких прядей и продолжали непокорно виться вокруг лица. Шарль уехал на работу, Ван Гог спал на своей лежанке. Этьену я сказала, что буду сегодня некоторое время занята. Он решил еще немного побыть в Сент-Огюсте, сказав, что тоже начал влюбляться в это место. От его присутствия в дуплексе мне становилось легче, и, хотя не всякому понравилось бы жить в доме, где звуки разносятся так легко, как у нас, мне всегда было приятно слышать шум в водопроводе, когда Этьен принимал душ или стирал белье.

Я глядела на свое отражение на экране планшета. С тех пор, как я в последний раз посещала своего психолога Луизу Лебон, прошло уже девять лет. Слишком долго я ждала новой встречи и теперь не знала, как подступиться к сути проблемы, так много щупалец успела она с тех пор отрастить. Я надеялась, что Луиза поможет мне одну за другой снять присоски, которые крепко держали меня за сердце.

Она уже с секунды на секунду должна была появиться на экране айпада, и тут я почувствовала, что ноги просят сорваться с места и броситься бегом по плиткам тротуара. На мгновение я ощутила соблазн прогулять встречу, а после притвориться, будто я про нее забыла. Но Луиза слишком уж хорошо меня знала. Она бы поняла, что я сбежала. Эту мою склонность ей уже множество раз доводилось наблюдать во всей довольно неприглядной красе в стенах своего кабинета. Когда на экране возникло ее лицо, я невольно расплылась в улыбке – так я рада была снова увидеть ее.

– Здравствуй, Фабьена!

– Привет!

– Очень рада тебя видеть!

– Я тоже…

– Жаль, что ты сейчас не рядом со мной, в кабинете. Здесь у меня по-прежнему большие окна, которые тебе нравились, только пейзаж немного изменился за годы. Деревья подросли, стало еще красивее. Но в Сент-Огюсте тоже прекрасно, я бывала там пару раз.

При первых же ее словах я с удивлением почувствовала, как легко обрушивается плотина, которую я терпеливо возводила внутри себя все эти годы. С Луизой по-другому и не могло быть. Она источала такое глубокое принятие и уважение, что все ее пациенты рано или поздно давали ей вскрыть сейф своих душевных тайн.

Луиза не стала заострять внимания на моих слезах, и от этого мне стало только легче. Еще на первом сеансе с ней я ощутила, что как бы бурно я ни плакала, этот ливень ее не отпугнет. Так же как и буря гнева, если он вдруг на меня найдет, или мороз, если я решу весь час просидеть молча.

– Я не знаю, с чего начать…

– Не торопись. Я слушаю.

– Хорошо…

Я сделала глубокий вдох. Было понятно, что втиснуть девять лет в несколько фраз непросто и рассказ получится сумбурный, но я ринулась вперед.

– Пять лет назад мне диагностировали аутизм, потом мама переехала сюда, в Сент-Огюст, в дом, где жили другие члены ее секты. У нее был рак, но она ничего нам не сказала. Мы нашли ей место в хосписе, где я тогда работала, и она ни с кем не разговаривала до самого конца. А последними ее словами были: «Скажи им, чтобы катились к черту».

Луиза делала заметки. Я могла бы ради нее вести рассказ обстоятельнее, но мысли в моей голове уже выстроились в очередь, и надо было выпустить их поскорее, пока они не стали толкаться. На каждый виток моего рассказа Луиза отзывалась движением бровей, которые то поднимались, то, наоборот, хмурились.

– Она завещала мне свой дуплекс, и я уже три года живу здесь с любимым человеком. Пару недель назад к нам, на этаж ниже, переехала жить мамина сестра, но очень скоро она умерла. Я делала ей массаж сердца, но не смогла ее спасти.

Луиза подняла голову, отрывая взгляд от записей.

– Прими мои искренние соболезнования, Фабьена. Так много событий за такое короткое время…

Но я так хорошо развила скорость, что даже не остановилась ответить.

Я взяла в руки жестяную коробочку, которую заранее положила на колени, и поднесла ее к экрану.

– Про эту коробку очень долго никто ничего не знал. Мой брат нашел ее в гараже, еще в детстве, но отец запретил ее открывать. И, когда он погиб, она тоже как сквозь землю провалилась. Мы долго ее искали. А потом новый хозяин, который лично знал тетю, позвонил ей и сказал, что разбирал гараж и наткнулся на эту самую коробочку. Я ее пока не открывала. Ждала, пока мы встретимся. Вы помните записку, которую написал мне отец, перед тем как…

У меня задрожал голос. Я выпрямилась, пытаясь собраться с мужеством и закончить фразу.

– …перед тем, как покончил с собой?

– Да… Ты показывала мне ее в кабинете. Такое невозможно забыть.

Я почувствовала, что Луиза догадалась, чего я теперь боюсь.

– Ты думаешь, там могут лежать другие послания?

Я высморкалась и сделала глоток воды.

– Мне хочется, чтобы было так.

– Чтобы понять, почему он так поступил?

– Да…

Я закрыла глаза, глубоко вдохнула и открыла защелку на коробочке. Луиза не сказала ни слова. Я представила, как она затаила дыхание по ту сторону экрана. Наконец, я приоткрыла один глаз – и с губ моих тут же сорвались слова:

– Черт возьми, папа…

Боец

– А какой марки?

– Marlboro.

Смарт усмехнулся.

– А я вот всегда предпочитал Player’s Light.

– Да хоть бы тебе и подошли, что толку: они там уже рассыпались в труху.

Пока отец был жив, каждый год на двенадцатое июля – день, когда он бросил курить, – мама готовила ему тирамису, чтобы отметить этот его подвиг. Бедная мама. Судя по количеству сигарет в зеленой коробочке и тому, как ревностно отец оберегал ее от Этьена, не было в твоем тирамису никакого смысла – кроме разве того, что мы, дети, всегда с нетерпением ждали двенадцатого июля, желая поскорее им полакомиться.

Николя удивился.

– Как же он запах-то скрывал?

– Ну, скажем так, теперь я поняла, почему от него вечно пахло духами…

Они рассмеялись, а я подумала о Луизе. Когда я показала ей содержимое коробочки, она воздержалась от слов. Она понимала, что мне было грустно, когда я не обнаружила там ответов на свои вопросы – но я сказала, что тем больше буду теперь дорожить его единственным посланием мне. И что я даже хочу теперь сделать на груди татуировку «Заполняй голову цветами», только отраженную зеркально – чтобы видеть ее каждый раз, когда смотрюсь в зеркало.

Под конец разговора мы стали обсуждать дату следующей виртуальной встречи. Я призналась Луизе, что перерыв в две недели для меня непосильно долог, и мы договорились на следующую неделю.

Смарт поднял палец, прищурившись.

– А ты в курсе, что из этого вышла бы классная сцена?

– Сюжет с коробочкой?

– Да.

Я закусила губу, раздумывая.

– Хочешь вставить в сценарий?

– Да.

Я немного подумала – и передо мной развернулась вереница кадров.

– Мы видим героев вокруг костра, они сидят, подняв глаза к небу. Очередь Лорана, и он внимательно всматривается в небосвод, боясь упустить свою звезду. Потому что он устал хранить свой секрет. Дальше – флэшбек. Кухня, все сидят за столом. Жена ставит перед Лораном тарелку с тирамису и поздравляет его с трехлетием победы над никотиновой зависимостью. Дочка прибегает с рисунком, на котором папа в виде супергероя верхом на лошади попирает пачку сигарет. Затем мы видим его во тьме гаража, как он стоит на верхней ступеньке стремянки с зажигалкой в руке и громко бранится, пытаясь нашарить на полке заветную коробочку. Наконец мы понимаем, что звезда его так и не упала. Крупный план: его листок с секретами, про коробочку – в самом низу. Потому что выше записаны другие признания – и они куда тяжелее.

Я говорила горячо, увлеченно. Даже не ожидала, что меня охватит такое вдохновение.

У Смарта, полулежавшего на трех подушках, вдруг заблестели глаза.

– Ты думаешь, у твоего отца были и другие секреты?

– Не знаю… Но если человек годами напролет успешно скрывает от окружающих, что он курильщик, логично ведь сделать вывод, что он в принципе хорошо умеет врать? И потом, это же кино…

Смарт с улыбкой почесал подбородок.

– Запиши это все на обороте сценария, ладно? Вот все, что ты сейчас рассказала.

Я кивнула. Николя, который все это время сидел в кресле-качалке и ел сэндвич, подал голос:

– Ну как, все еще не хочешь мне помочь?

Я понимала, что он обращается ко мне, но в шутку обернулась на открытую дверь.

– Кто, я? Говорю же: я не сценаристка и не писательница.

– Это пока.

Я смутилась и взглянула на свои часы: обед кончился, и сейчас мне как раз надо было идти к Себастьену, чтобы помочь провести дневное занятие.

Я стала наведываться к Смарту только во время перерывов, поскольку с ним теперь каждый день сидел Николя. Я была рада, что мне все-таки не пришлось нести этот груз. Близкому другу эта роль подходила куда лучше. И в то же время мне нравилось обсуждать с ними «По воле Персеид» и слушать истории о съемках.

Меня потрясала непостижимая стойкость Смарта. За все годы работы в хосписах я никогда не видела, чтобы пациент продержался так долго. Я поделилась своим наблюдением с Лией, но она лишь отослала меня со всеми вопросами к нашим врачам.

Проходя мимо стойки ресепшена, я увидела доктора Дюкло, который, бурно жестикулируя, разговаривал с Югетт. Это был молодой врач, увлеченный своей работой и любящий жизнь, никогда не упускавший случая развлечь нас очередной рыбацкой байкой. Я приблизилась к ним.

– Мне прямо тяжело смотреть было. Я уж думал Шарлотту вызвать – но два часа ночи, как-никак…

Услышав эти слова, я поняла, что речь отнюдь не об улове, и осторожно попятилась назад в коридор, желая скрыться из виду и не вмешиваться в разговор. Но было слишком поздно: меня заметили – и, прежде чем Жюльен открыл рот, я уже знала, что он скажет.

– Мадам Дюбуа, мое почтение!

Он всегда обращался ко мне с одним и тем же приветствием, и, хотя это неизменно сопровождалось низким поклоном, я каждый раз вместо того, чтобы нормально ответить, зажималась, робела и заливалась краской, тут же кляня себя за то, что краснею из-за такой ерунды. Но сейчас мне хватило смелости подыграть Жюльену, и под смех Югетт я приподняла кончиками пальцев края воображаемого платья и склонилась перед ним в реверансе.

– Месье Дюкло, я очень рада.

И этого было достаточно, чтобы он рассмеялся, явно довольный тем, что я впервые не постеснялась войти в роль. Зазвонил телефон, и Югетт помахала нам, чтобы мы шли играть в дам и кавалеров куда-нибудь в другое место.

– Я хотела поговорить с тобой о Смарте…

Он изумленно поднял брови.

– Надо же, а мы тут как раз о нем говорили. Он прошлой ночью такое устроил!

– Да?

Как всегда, когда меня тревожат чьи-то слова, я схватилась за сердце.

– Да, я как раз дежурил и вдруг услышал, как он кричит. Когда я вошел в комнату, он запустил мне в голову журналом. Ты когда-нибудь слышала, как человек осыпает тебя потоком ругательств, а потом без запинки повторяет весь список задом наперед? Я присел рядом с ним, думал как-то помочь, но он только требовал, чтобы я дал ему что-нибудь, чтобы он мог уйти.

– Уйти? В смысле умереть?

– Да.

– Поэтому ты и хотел позвонить психологу?

– Да. Тогда со мной дежурила Барбара, она долго с ним говорила и смогла немного успокоить…

– Ты ведь в курсе, что никто из его родных не знает, что он здесь? Кроме его друга, Николя.

Жюльен поманил меня за собой в кабинет.

Я сидела напротив него, крутя на пальцах кольца. К этому моменту я уже так долго скрывала свои аутичные проявления, что крепиться дальше было невмоготу. С тех пор как умерла тетя – а точнее, с короткой передышки в часовне, – я ни единого мига не была предоставлена самой себе. Я чувствовала, что мое терпение переполнено и вот-вот лопнет. И в то же время говорила себе, что если просто буду наблюдать за своим состоянием и отмечать: да, мне нужно сейчас побыть одной, чтобы подзарядиться, – то смогу протянуть еще немножко.

Я принялась с великим старанием делать вид, что непринужденно слежу за беседой. Мысленно повторяла как заведенная: «Смотри на лицо; если скажет что-то, с чем ты согласна, – кивни, не перебивай, улыбайся. Сейчас тебя как будто на паузу поставили. Веди себя естественно. Нет. Наоборот. Веди себя как женщина, которой ни к чему все эти инструкции».

Я так сосредоточилась на маскировке, что не заметила, как Жюльен замолк – и смотрел теперь на меня, очевидно, ожидая ответа на вопрос, которого я не слышала.

– Прости… Что?

– Говоришь, его семья не знает?

Я хотела ответить, но тут мне в голову пришел другой вопрос.

– Это нормально, что он еще с нами?

– То есть все еще жив?

– Да…

Он стал искать карту Смарта, приговаривая:

– Кларк Смит, Кларк Смит, где же тут Кларк Смит…

Так я впервые узнала настоящее имя Смарта. И мне тут же стало ясно, что «Смарт» – это сокращение от «Смит» и «Кларк». Я подумала, что это составное имя очень понравилось бы маме, которая тоже в свое время составила «Фабьену» из «фантастической» и «несравненной».

– Ага, вот она.

Он бегло просмотрел свои записи.

– Да нет, на момент поступления он подходил по всем критериям, тут никакой ошибки – просто такое тоже бывает. Он ведь у нас настоящий боец. Так мощно швырнул тот журнал, что мне даже захотелось спросить, не играл ли он раньше в бейсбольной лиге.

Я улыбнулась.

– А ты успел увидеть, что это был за журнал?

Жюльен рассмеялся – наверное, не ожидал такого вопроса. Не дожидаясь ответа, я добавила:

– Такой, с лосем на обложке?

– Ну, лось на меня летел довольно быстро, но да, он там был!

Я встала, поблагодарила его и сказала, что уже сильно опаздываю на урок живописи, и Себастьен точно будет недоволен. Жюльен проводил меня до кофемашины.

– Моя дверь для тебя всегда открыта, Фабьена…

Я посмотрела на него, ища в его глазах то озорство, которое всегда так меня поддерживало, но взгляд его был серьезен. Я проговорила:

– Спасибо, для тебя тоже.

И бросилась к студии, шепотом повторяя:

– «Спасибо, для тебя тоже». «Спасибо, для тебя тоже»?! Ну, Фабьена…

Лия, мастер фехтования

Около двух часов дня я вошла в студию и окинула ее взглядом, ища Себастьена. К занятию ничего еще не было готово. Я выбежала в коридор и обошла весь Дом в поисках своего помощника, потом написала СМС:

Как обычно, я расположила стулья кружком, возле каждого мольберта поставила баночки с краской, ведерко с водой, положила кисти и тряпочки. Эти несколько минут подготовки были для меня настоящим отдыхом души, потому что я могла свободно распоряжаться всем, к чему прикасаюсь. Я отошла к окнам, чтобы оценить свою работу, и не смогла сдержать улыбки, любуясь на все это множество художественных мелочей, выстроенных как по линеечке. Это был мой реванш за коврик в клинике Антуана: уж баночки с краской я расставлю так, как хочу.

● Красный, белый, персиковый, индиго, бирюзовый, черный и серый. Те же цвета, какими были окрашены в моем восприятии дни недели.

● Расположение остальных красок я выбрала еще перед первым занятием и с тех пор все три года его не меняла.

14:22. Себастьена по-прежнему не было, но что еще подозрительнее, никто из участников тоже не подошел. Я взяла картонку и написала на ней: «Вернусь через 15 минут». И, уже закрывая дверь и готовясь приклеить записку, обнаружила, что до меня кто-то успел повесить свою.

Занятия живописи сегодня не будет. Предупреждения были разосланы по электронной почте; если вы их не получили, пожалуйста, сообщите об этом Фабьене на следующем занятии. Спасибо за понимание и до встречи!

Администрация

Я захлопнула дверь с такой силой, что картонка отклеилась и соскользнула на пол. Я подняла ее, пытаясь успокоиться. Меня не предупредили – ну ничего, не конец света: очевидно, что вышла ошибка, но я рванула к кабинету Лии так стремительно, будто у меня подошвы загорелись, если не сказать зад…

Она стояла у окна и смотрела, как дети на пляже играют в мяч. Я дважды постучала в дверь. Она обернулась с улыбкой.

– О, привет!

– Привет…

Я выразительно помахала картонкой. Подождала, пока дойдет, но Лию, казалось, это никак не тронуло.

– Ну и что?

– Ладно… Что происходит?

Лия села за стол со странным выражением на лице, значение которого от меня ускользало.

– Я тебе говорила, когда мы виделись в прошлый раз. Забыла? Контракт Себастьена истек, завтра заступает Каролин.

Я смотрела на белые стены кабинета и думала, что, если бы я была фруктом с петардой внутри, последствия взрыва были бы сразу заметны.

– Себастьен уходит? А замену уже нашли?

Лия помахала в воздухе рукой, как бы привлекая мое внимание.

– Ау, Фабьена! Я понимаю, что у тебя в мыслях только Смарт, но надо же иногда замечать, что вокруг происходит!

Всё. Это была последняя капля. Я опустила глаза и сделала вид, что ищу что-то на полу. Так я пыталась выиграть немного времени, чтобы успокоиться. Лия привстала, пытаясь разглядеть, что это я уронила.

– Ты что, сережку потеряла?

– Нет, чеку.

– Чеку?

– От моей гранаты.

– Да ты о чем вообще, Фабьена?

Я прикрыла дверь, чтобы сократить ущерб от грядущего взрыва. И взорвалась.

– Во-первых, ты объяснишь наконец, что с тобой творится с тех пор, как приехал Смарт? Ты сама в первый же день попросила меня пойти к нему вместе с тобой, потому что боялась, что не сможешь вести себя профессионально! А как только увидела, что он дал мне свой сценарий, тут же на меня и надулась! Ну да, я захожу к нему теперь в перерывах. Так ты же вроде сама этого хотела? Чтобы я согласилась выполнить его просьбу? Ты была права, он правда очень умный, интересный человек. Но для меня он такой же пациент, как и все остальные: чем бы он там всю жизнь ни занимался, главное, что сейчас он умирает. Так что я не понимаю, откуда вдруг такой холод между нами. Если тебе завидно, что я все время с ним сижу – так и пошла бы к нему сама! Давай, иди! Что тебе мешает? Теперь еще уверяешь, будто говорила мне про уход Себастьена. Но в это же поверить невозможно, я бы такое точно не забыла! Скажите, пожалуйста: у меня завтра новая коллега, а я ни слухом ни духом!

Лия положила руки на колени и тряхнула головой вправо, откидывая со лба челку. Нрав у нее был крутой. Я знала, что при ответе на мою тираду она за словом в карман не полезет.

– Ты же вроде у нас аутистка? А с этими двумя неплохо, кажется, сошлась? Я мимо хожу и слышу все: то вы там хихикаете с Николя, то со Смартом глубокомысленные беседы ведете… Как-то странно выглядит, знаешь ли. Ты же вечно мне жалуешься, как тебе тяжело общаться с людьми. А с ними, получается, совсем нетрудно?

– Что ты такое говоришь? В чем проблема, Лия?

– Проблема – то, что ты есть.

Хотя именно я пришла к ней в кабинет с разбирательствами, финальную точку в прениях поставила она. Я открыла дверь и сказала:

– Тебе бы фехтовальщицей быть.

– А?

– Ты мастерски нанесла прямой удар.

Съезд номер 143

– Точно не хочешь, чтобы я поехал с тобой?

– Точно.

– Сегодня днем обещали первый снег…

– Я справлюсь.

Это было сильнее меня. Я хотела купить большие холсты и краски для нового проекта. Загвоздка заключалась в том, что ближайший художественный магазин находился в часе езды от Сент-Огюста. За три года я ни разу не ездила за рулем так далеко. Шарль понимал, что мне нужно немало мужества, чтобы совершить такую поездку одной. Сидя в своем пикапе, я сунула в проигрыватель диск Лоры Брэниган[8] и стала искать песню «Gloria», все время поглядывая на Шарля, который стоял рядом на парковке.

– Не знаю, что ты скажешь, но ведешь ты себя как поросенок, – улыбнулся он.

Я задрала пальцем кончик носа и хрюкнула.

– Скажу, что ты прав.

– Что-то ты меня не успокоила.

– Почему?

Мы помолчали, глядя друг на друга. Слова были излишни. Шарль пригнулся и поцеловал меня. Я подняла стекло и выкрутила громкость до упора. В зеркале заднего вида я увидела, как стоит, спрятав руки в карманы, мой дровосек – и по всему его виду поняла, что мое решение отправиться на поиски приключений в текущем состоянии ему отнюдь не по душе. О разговоре с Лией я рассказывать не стала. Впрочем, с минувшего дня я вообще разговаривала мало. Мое молчание говорило само за себя.

Я заехала в автомастерскую, чтобы заправиться, и похвалила себя за то, что сумела это сделать, хотя моя любимая колонка была занята. Я глядела на дорогу и орала слова «Gloria». Шарль знал, что именно эту песню я всегда слушаю по кругу, чтобы разрядиться.

Как он и предупреждал, погода изменилась: в воздухе медленно закружились первые снежинки. Я глянула на часы. У меня получится. И, сделав глубокий вдох, я последовала внезапному порыву – свернула на съезд, ведущий к Дэмону.

Монолог

Я остановилась поужинать в придорожном кафе, и, готовясь оплатить счет, почувствовала, как у меня немеют губы и слабеют ноги. Паническая атака была уже не за горами. Эта необыкновенно дальняя для меня поездка оказалась все же слишком тяжелым ударом для психики. Шарль звонил мне несколько раз, но в пути я ответить не могла, потому что в моем стареньком пикапе не было блютуса. И уже из кафе я, стыдясь, ему перезвонила.

– Я не собирался тебе надоедать, просто проверял, все ли в порядке. Ты уже обчистила магазин?

– Я почти доехала до Дэмона…

– Чего?

В голове забегали мысли. Я не знала, что ответить.

– Точно все нормально, Фаб?

Я пробормотала, сдерживая слезы:

– Не знаю, смогу ли вернуться…

– Я за тобой заеду. Поедешь следом, хорошо?

– Хорошо… Я буду у маяка.

Мой кофе уже остыл – но я все равно выпила его залпом, закрыв глаза. Необходимо было собрать в себе остатки мужества, чтобы добраться до точки назначения.

Сев в свой внедорожник, я отыскала в сумочке духи. Запах цветов, айвы и грейпфрута действовал на меня успокаивающе всякий раз, стоило распылить перед собой облачко и подождать, пока оно окутает меня ароматом. Вокруг меня как будто в одно мгновение вырастал маленький невидимый сад – и это придавало мне сил.

Я припарковалась перед домом 635, под названием «Сосны». Вся парковка была покрыта тончайшей пеленой снега, из чего можно было понять, что в последние часы здесь никто не останавливался. Я посмотрела в зеркало заднего вида, проверяя, как выгляжу, намазала губы бальзамом, подвязала волосы, убрала телефон и вылезла из машины. Я шла не спеша. Мимо, не обращая на меня внимания, пробежала стайка белок. Я улыбнулась, глядя им вслед: они выглядели так, будто только что совершили шалость и удирали.

Дверь колумбария я открывала осторожно, как будто вторглась на важное собрание. Внутри стояла ничем не потревоженная, благоговейная тишина – вполне под стать месту. Завороженная высотой сводов и окон, я приблизилась к стене, где в застекленных ячейках рядами стояли урны. Я огляделась вокруг, и мне стало дурно. Со всех сторон меня окружал лабиринт из урн – и я понятия не имела, где находится ячейка отца.

Я взглянула на часы. Шарль еще нескоро приедет в Дэмон. Не желая пачкать ковер мокрыми следами, я сняла сапоги и поставила их у входа. Потратив полчаса на поиски, я всерьез задумалась, смогу ли вообще отыскать отца. Вокруг были сотни и сотни ячеек, а мне к тому же не хватало роста разглядеть имена в самом верху.

Изучая очередной ряд, я вспомнила, что Этьен ходил тогда на похороны и был в колумбарии вместе с мамой. Меня она брать с собой не захотела, сказав, что десятилетней девочке на таких мероприятиях не место – и что отец наверняка сказал бы то же самое.

Я достала телефон и написала Этьену:

Я ждала ответа, продолжая читать имена усопших.

Я посветила телефоном, ища окно, о котором говорил Этьен. И – вот же разиня! – только тогда заметила, что у самых моих ног тоже есть ряд ячеек. Я повернулась кругом, желая убедиться, что меня точно никто не видит, затем встала на четвереньки и потихоньку поползла вдоль стены.

Было тяжко читать даты чьих-то рождений и смертей, порой с совсем небольшой разницей между двумя числами. Я не вытерпела и двинулась быстрее. В какой-то момент я приподняла голову и неприлично расхохоталась, обнаружив, что почти повсюду висят камеры видеонаблюдения.

Еще добрых десять минут продолжала я поиски, хотя колени мои уже пылали от ползания по ковру в джинсах. И, когда я села по-турецки, чтобы немного передохнуть, я наконец-то ее увидела. Перед урной стояла его фотография, где он улыбался, показывая фотографу луковицу цветка. Я снова встала на четвереньки и наклонилась к нише, упершись локтями в пол, уткнулась в стекло носом и громко произнесла:

– Так вот ты где!

Потом снова села и от души расплакалась. Когда я почувствовала, что уже могу разговаривать, я вернулась в прежнее положение, прижавшись лицом к стеклу, чтобы быть как можно ближе к снимку.

– Постарела я, да? Уже 39 стукнуло. Скоро, папа, тебя нагоню. Странно, как будто говорю с ровесником. Хотя ты мой отец. Ты видел, как я тогда бежала? Два километра я пробежала за тебя. С тех пор прошло уже девять лет. Я тогда говорила, что простила тебя за то, что ты решил уйти так рано. Но с годами я поняла, что все не так просто. Я часто думаю, почему ты так поступил. Что я могла тогда сделать, чтобы удержать тебя? Давно ли ты об этом думал или решился внезапно?

Я ненадолго замолкла, все так же не сводя глаз с фотографии.

– Меня уже несколько месяцев это преследует – каждый раз, когда вижу в зеркале свою улыбку, когда вгрызаюсь в яблоко, чищу зубы, покупаю зубную нить. Я думала, что уже смогла забыть, но вот опять оно лезет в голову. Ты помнишь?

Я остановилась и резко села: мне почудилось, что рядом кто-то ходит. Подняла глаза на окно – увидела, что это от ветра бьется о стекло ветка, тут же снова склонилась и продолжила.

– Помнишь, как ты однажды поздно вернулся с работы, так что я уже была в кровати, и ты подошел на меня посмотреть? Я села, чтобы обнять тебя, а потом сказала, что от тебя пахнет духами, как от тети Клэр. И ты дал мне такую сильную пощечину, что у меня выпал молочный резец. Зуб-то не жалко, он и так уже шатался, но у меня еще и кровь из носа пошла. Помнишь? Я спросила, прилетит ли теперь за ним зубная фея, а ты закричал, что нет никаких чертовых фей, что это все хитрые выдумки, чтобы из родителей деньги тянуть.

Я немного отодвинулась и ударила ладонью по стеклу.

– Ты помнишь?! Когда вбежала мама, ты сказал, что я плачу, потому что у меня выпал зуб. И посмотрел на меня такими глазами, что я поняла: рассказывать нельзя. Помнишь, как ты зашел ко мне через день, извинился и дал пять долларов? Сказал, что это будет наш секрет. Черт тебя подери! Мне же было всего семь, папа!

Я заревела в голос. Встала и прошлась, пытаясь успокоиться. Вернувшись к ячейке, я снова примостилась у стекла в позе сфинкса и устремила неподвижный взгляд на фотографию, смотря ему прямо в глаза.

– А потом к нам летом приехала тетя и, вылезая из бассейна, всполошилась, потому что не могла найти свой медальон. Маме она говорить не хотела, чтобы лишний раз не беспокоить. И кому, как ты думаешь, поручили его искать? Я два дня напролет ползала по земле под палящим солнцем, перерыла каждый сантиметр. Ты тогда уезжал по делам и не можешь этого помнить.

Я порылась в кармане пальто и достала медальон.

– Полюбуйся-ка, что теперь всплыло. Тетя нашла его в старом доме: новый хозяин передал ей твою зеленую коробочку и медальон в придачу. Нашел его на земле. Она сказала, что он мой.

Я ненадолго замолкла, как бы давая ему возможность ответить и подобрать себе оправдания.

– Серьезно, ты подписал бы медальон своим именем, если бы дарил его мне? Когда я единственный раз обратилась к тебе «Лоран», ты сказал никогда больше так тебя не называть. Что для меня ты просто папа.

Я рассмеялась.

– В хорошую же семейку я попала. Секреты, ложь, измены, побои. Ты правда думаешь, что я верила маме, когда у нее под глазом был синяк и она в очередной раз пыталась скормить мне историю про коварную дверцу шкафа? Думаешь, я не знала, что делается в мое отсутствие, когда приходила из школы и видела тебя в разодранной рубашке и разбитых очках? В маме жила душа дикого зверя. И ты злился, что не можешь ее приручить. Я знала, что она убьет тебя, если узнает, что ты меня бил. Потому-то я ничего не сказала. Чтобы ты не оказался здесь раньше времени.

В стороне опять что-то зашумело, и я обернулась, прислушиваясь. Но я уже слишком увлеклась, чтобы встать и уйти, опасаясь, что меня услышат. Поздоровавшись с посетительницей, которая направилась в другую часть колумбария, я снова припала к стеклу и зашептала:

– А знаешь, что хуже всего? Как бы я ни пыталась его заглушить, внутри меня до сих пор звучит голос маленькой девочки, которая по-прежнему пытается найти причины твоей жестокости. Как будто это извинит тебя за то, что ты мне врезал рукой, а потом еще и словами ударил! По крайней мере женщина, которой я стала, понимает, что эта маленькая девочка все еще не пережила травму.

Я опустила голову, упершись лбом в пол, и постояла так немного. Как раз достаточно, чтобы собраться с мыслями. Ковер наверняка кишел бактериями, но гигиена в ту минуту заботила меня меньше всего. Я легла на живот и, опираясь на локти, закрыла руками лицо.

– А я ведь все эти секреты похоронила. Думала, они как мертвые: кинешь их в яму, засыплешь землей – и будут спокойно там лежать, разлагаться. Так нет, не хотят! Чем глубже пытаешься их закопать, тем больше они пускают корни, тем сильнее лезут из земли, опутывая тебе икры, бедра, живот, легкие – а потом и сердце. Довольно, я больше не хочу тащить на себе все ваши секреты.

Ты знаешь, что я не пришла бы сюда, если бы не один пациент? Потому что тоже не желаю, чтобы у меня лопнула голова! Когда у меня девять лет назад была депрессия, я ни с кем обо всем этом не говорила. Но теперь пришла наконец пора сбросить этот груз – иначе он меня задушит. Я ведь даже Шарлю с Этьеном не стала всю правду про медальон рассказывать. Притворилась, что ничего не знаю. А тебе известно, как прикончить секрет, чтобы он больше тебя не душил? Поделиться им надо, именно! Ровно это я и собираюсь сделать. Я все расскажу. Не знаю уж, как и кому – но кому-то точно все выложу. Уже нет мочи жить напичканной по горло вашими тайнами.

Я еще долго плакала. Где-то рядом ходили другие посетители – их было уже несколько. Я так погрузилась в свои переживания, что уже не ощущала неловкости. Я подобралась к стеклу близко-близко, так что пятнышко пара от моего дыхания едва не скрыло лицо отца.

– В письме, которое ты написал мне перед смертью, есть слова: «Я оказался слабее, чем думал. Я слишком долго терпел. Прости». Я не хочу, чтобы мне когда-нибудь пришлось говорить такое. Поэтому отказываюсь терпеть. Я не виню вас за секреты – но я зла на вас за то, что вы взвалили их на меня. Да и Этьена не обошли: он ведь знал, как ты умер, но мама запретила рассказывать об этом мне. И я много лет думала, что это был несчастный случай.

Я взглянула на часы. Осторожно положила ладонь на стекло и сказала:

– Мне пора. Я всегда буду любить тебя, папа.

Уже выезжая задним ходом с парковочного места, я в последний момент переключила передачу и припарковалась снова. Вылезла и побежала назад в колумбарий. Даже сапоги в этот раз снимать не стала, так в них и бросилась к урне отца.

– Помнишь, как вы торжественно решили вместе бросить курить и мама с тех пор каждое лето готовила тирамису, чтобы отпраздновать очередной год воздержания? Помнишь, ты еще все время ныл, мол, дом так пропах табаком, что запах никак не выветрится? Так вот, она тоже на самом деле так и не бросила!

Легкость

На Дэмон падал снег. Я заглянула в сарайчик и зачерпнула из мешка горстку черных подсолнечных семян. Этьен в точности исполнил мою просьбу – купил самый большой мешок. Я высыпала семена в пластиковую миску, которую брала каждый раз, когда мне надо было покормить птиц. Стоило мне немного углубиться в лес, как воздух наполнился хором голосов: синиц, голубых соек, горлиц. Я пополнила запас семян в кормушках – и птицы, будто только и ждали этого, тут же слетелись к ним со всех сторон. Не спеша я вернулась к маяку и села на нижнюю ступеньку крыльца.

Не менее полутора часов я, закрыв глаза, размышляла о своем визите в колумбарий и обо всех словах и слезах, что я выпустила из себя перед урной отца. Я думала, нет ли кощунства в том, чтобы высказывать упреки в этой обители покоя. Сегодня я могла бы навестить и маму – она лежала на кладбище, потому что хотела, чтобы ее похоронили рядом с родителями, – но при мысли, что ей нужно сказать ничуть не меньше, чем папе, меня покинули силы.

Я услышала пикап Шарля – и улыбнулась. Не успел он вылезти из машины, как я упала ему на грудь. Он мягко меня отодвинул и взял в ладони мое лицо.

– Не надо так, Дюбуа. А то мне за тебя страшно становится.

Я взяла его за руку и повела к двери маяка. Отыскала на связке красный ключ и сунула в замочную скважину. И впервые за три года переступила порог своего прежнего дома. Этьен отличался любовью к порядку и чистоте. Все стояло на своих местах, а в воздухе был разлит запах лимона. На стойке я заметила мамино любимое средство с цитрусами, которым она все мыла. Я сняла сапоги, шапку и пальто и поманила Шарля за собой.

Мы вместе забрались на самый верх, где была мастерская. Я никогда не спрашивала Этьена, что он решил сделать с этим помещением. Пораженная, я уставилась на Шарля. Я говорила брату, что холсты и краски можно спокойно убрать в сарай, но они стояли в глубине мастерской совершенно нетронутыми – точно так, как я оставила их когда-то. Все тот же огромный синий ковер покрывал почти весь пол, а на бортике ванны – я улыбнулась от умиления – стояла одна из игрушек Кловиса.

Я повернулась к Шарлю и стала медленно раздеваться. Мне казалось, что я только что вернулась с войны. Мне пришлось совершить насилие над собой, чтобы в одиночку добраться до Дэмона и повидать своего отца. Теперь же настало время сложить оружие и сдать боеприпасы. Я желала мира, любви – всего, что дало бы почувствовать наконец легкость.

А то что?

Всю дорогу я спала. Шарль не хотел, чтобы я сама ехала до Сент-Огюста в метель, и мы решили оставить мой внедорожник у маяка. Уже за несколько минут до дома я резко проснулась.

– Тут Этьен звонил, но тебя даже это не разбудило.

Я протерла глаза и приподнялась, поудобнее устраиваясь на своем сиденье. Шарль рассмеялся, глядя на мой помятый вид.

– Чего он хотел?

– Сказать, что выгуляет Ван Гога и что ужин готов.

– Этьен приготовил нам ужин? Вот это да…

Тут на весь салон зазвенел телефон Шарля – он нажал на кнопку, принимая вызов.

– Алло?

– Алло, Шарль, это Лия. Куда там твоя барышня подевалась? Я и звоню ей, и пишу. Неплохо бы отвечать, когда с работы звонят.

Я вжала подбородок в шею и вытаращилась. Шарль прыснул.

– Алло, Лия, – произнесла я.

Повисла пауза. Через несколько секунд она произнесла:

– А. Значит, вы оба в машине. Ну, слышала, что я сказала? Неплохо бы отвечать, когда я звоню. Эти двое хотят тебя видеть. В смысле Николя и Смарт, а то у тебя столько поклонников, что и запутаться можно.

Не веря своим ушам, я взглянула на Шарля.

– Ха-ха! Интересно, что там случилось. Приду завтра утром, до тех пор потерпит – или это срочно?

– Если просьба умирающего – это не срочно, тогда я не знаю, что срочно.

У меня не было желания с ней препираться.

– Мы через пару минут уже будем в Сент-Огюсте, я помоюсь, поем – и приду.

И, точно в фильмах, где меня всегда удивляла такая бесцеремонность, Лия бросила трубку, не попрощавшись.

– М-да, ну и нервная же она. Если бы кто на стройке со мной так заговорил, узнал бы, где раки зимуют…

– Не знаю, что на нее нашло: с тех пор, как в хоспис лег Смарт, ее будто подменили…

Я все сделала в точности как сказала. Вернувшись домой, сразу же ополоснулась – под аккомпанемент скулившего за занавеской Ван Гога, которого несказанно огорчало, что он не может принять душ вместе со мной. Надела тунику с цветочным принтом и черные леггинсы и спустилась к ребятам, которые уже ждали меня за столом. Этьен при этом смотрел на меня как-то странно.

– Я уезжаю завтра утром, хотел провести еще один вечер с вами. Ты никак не могла отказать начальнице?

– Это вряд ли получится: меня хочет видеть умирающий пациент.

Проголодавшись, я мигом проглотила испеченный Этьеном куриный пирог.

– А почему ты никогда не говорил, что умеешь печь такие вкусные пироги?

– Хвалить следует твою маму, это ее рецепт.

– А у тебя вышло еще вкуснее!

Скорый отъезд Этьена добавил еще один слой к беспорядочной груде моих переживаний. Я огляделась. Этаж, который я так заботливо обустроила, чтобы здесь кто-то жил, скоро опустеет снова на неопределенное время. Я сказала, обращаясь к ребятам:

– Вам не кажется странным, что тетя всю жизнь заполняла и распределяла чужие бумаги, а ее собственное завещание мы до сих пор не нашли? Это ведь невозможно.

Шарль почесал бороду и сказал:

– Да уж, странновато.

Я была занята своими мыслями, когда Этьен, меняя тему, решил спросить о вылазке в Дэмон.

– Я прямо поражаюсь, как это ты так легко взяла и поехала. Это же вроде совсем на тебя непохоже, а?

– Непохоже, ты прав. Не знаю, что и сказать, сама удивляюсь…

– Тебе долго пришлось искать Лорана?

– Когда ты подсказал, где искать, – уже нет.

Шарль с Этьеном смотрели на меня, ожидая, что я скажу что-то еще. Я встала, чтобы отнести свою тарелку в раковину.

– Мне пора. Меня ждет Смарт.

Этьен еще сидел за столом. Пользуясь этим, я подошла к нему сзади и обняла. Он тут же начал ругаться, потому что, как обычно, я сжала его слишком крепко. Шарль бросил мне ключи от машины. Я не любила водить его мастодонта, но уже привыкла.

– Хорошо тебе завтра добраться. Поцелуй за меня мальчишку, ладно? И не забывай там присматривать за моим маяком!

– А то что?

Я думала, на мою шутливую строгость он тоже отшутится, но он и правда выглядел немного задетым. Шарль попытался разрядить обстановку:

– А ты что, не видел Фабьену в гневе? Сущий зверь!

Я широко улыбнулась и помахала ребятам на прощание. На часах было 20:07. День выдался долгим и полным эмоций. Я бы много сейчас дала за возможность подняться к себе и просто упасть на кровать. Но что-то подсказывало мне, что на этот раз Смарт вызывает меня совсем не затем, чтобы спросить, как поживает черт.

Кларк Смит, он же Смарт

Когда мне сказали, что мой рак неизлечим, я вернулся домой, посмотрел в зеркало и сказал: «Ну что ж, паршивый ты пес, видать, суждено тебе помереть в одиночестве».

С такими, как я, по-другому и не бывает. Если ты всю жизнь ни на кого не оглядывался, плевал на приличия, упорно отстаивал свои ценности и всегда делал только то, что хотел, – не надо ждать, что в час агонии к твоей постели сбежится толпа народу. Я много кого люблю – но не уверен, что это взаимно. Да хоть бы и любили, все равно, я человек закрытый, а смерть – дело сугубо личное.

Когда директор с Фабьеной явились поутру ко мне знакомиться, я уже напрягся. Мало того, Лия вылупилась на меня, точно я восьмое чудо света, и вот это было для меня мучением. Не выношу, когда меня превозносят за то, что я делаю. Я же не жизни спасал, а всего лишь снимал фильмы. И если ты просто пришла на меня поглазеть – то иди лучше мимо, дай спокойно подохнуть.

Когда я послал их к черту, а Фабьена вдруг ответила, что знает, где он живет, и передаст привет, то я чуть себя не ущипнул. Наконец-то нормальный человек, который не боится сказать мне слово в ответ и не взирает на меня с жалостью! Я ликовал.

Хотя мы болтали, казалось бы, ни о чем, я сразу ощутил с Фабьеной какую-то связь. Между нами возникло особое, глубокое понимание. Ради нее мне даже захотелось уподобиться персонажам из дешевых сентиментальных лент, которые я, к счастью, никогда не снимал, – поделиться со смертного одра нажитой мудростью. Самое главное, сказал бы я, это наплевать на то, кто что о тебе думает. Быть свободной. Свободной безоговорочно. Жить и делать что хочешь, не дожидаясь чужого разрешения. Не прятаться и быть собой, даже если кому-то это не нравится. И еще, что кругом всегда будет полным-полно недоброжелателей и завистников. На них тоже тратить силы не нужно.

Я сказал бы, что люди вокруг всегда будут сбиваться в стаи, но не принадлежать ни к одной из них – это достоинство, а не недостаток. Что старая поговорка «Не в деньгах счастье» верна лишь отчасти. Есть вещи, которые за деньги не купишь, – и все же с ними лучше, чем без них. А еще – что надо держаться подальше от двуличных типов.

Кстати, как-то вечером пришла Лия и, явно гордясь собой, сообщила, что Фабьена – аутистка. На вопрос, а зачем мне, собственно, это знать, она ответила, что просто хотела предупредить на случай, если Фабьена вдруг выкинет при мне что-нибудь этакое. Я чуть не подавился от смеха при виде ее лица, когда я сказал ей, что вообще-то и сам аутист. Ни одна актриса не сумела бы воспроизвести эту мину глубочайшего изумления. Меня теперь нелегко развеселить, но от того, как она принялась извиняться, пообещала выполнить мою просьбу и сохранить это в секрете – до сих пор смех разбирает. Я редко вру, но тут уж дал себе волю. Не того она выбрала себе в сообщники. Может, я и паршивый пес, но не предатель. А к предателям у меня уважения нет.

Вот так думал я наставлять Фабьену, пока не сообразил, что у нее, пожалуй, и своя голова на плечах и все, что я хочу ей сказать, она и так уже знает. Кроме разве что одного. Самого главного.

Я хочу сыграть

По пути в комнату номер десять я забежала в студию. Там я взяла большой холст и несколько кистей, сложила в мешок баночки с краской. Едва я завернула за угол коридора «Ласточек», как навстречу мне, раскинув свои длинные руки, вышел Николя.

– Фабьена… Извини нас, нехорошо дергать тебя в такое время, но я уж не знал, как мне быть: он очень хочет тебя видеть, правда, сам не знает зачем.

Я переступила порог – и тут же мне в лоб прилетел журнал, так быстро, что я не успела увернуться и выронила все, что несла. Николя кинулся подбирать мои вещи, сбивчиво извиняясь. У меня вырвался тяжелый вздох.

Смарт лежал, закрыв лицо руками. Я подняла с пола злополучный журнал. Это был все тот же номер, с которым Смарт не расставался все эти недели. Как только я взяла его в руки, он раскрылся на центральном развороте, куда была вклеена фотография группы людей.

Я не торопясь рассмотрела каждого из них. Знаком подозвала Николя и показала ему. По его лицу было видно, как сжалось у него сердце за друга. Я взялась за кресло-качалку и придвинула его как можно ближе к кровати. Я не знала, как именно мне поступить, но понимала, что что-то сделать надо.

– Мне все это время было любопытно, что же такого особенного в этом журнале, что ты не выпускаешь его из рук. Теперь вижу. Хорошая у тебя семья…

Смарт отнял руки от лица.

– Это не семья, хотя можно и так сказать. Это люди, с которыми я снимал свой последний фильм. Я не смог бы, понимаешь? Не смог бы!

На последних словах он почти перешел на крик, но дыхания не хватило и голос его сорвался, задрожав.

– Чего не смог бы? – мягко спросила я.

Он смотрел на меня. Мне очень хотелось спрятать глаза – но я держалась. Момент был слишком ответственный.

– Видеть жалость в их глазах.

Я понимала, о чем он говорит. Начала торопливо раздумывать над ответом – встала, подошла к окну. Совершенно нормально испытывать скорбь, глядя на умирающего. Смарт видел в этом жалость, но не мне было сейчас его переубеждать. А выход был очень прост, хотя до сих пор никто, кажется, не смог до него догадаться.

– Ну, а сам-то ты – чего бы хотел?

Смарт медленно откинулся на подушку и уставился в потолок. Сделал глубокий вдох, за которым сразу последовал продолжительный приступ кашля.

– Сыграть.

Я взглянула на Николя. Мы оба поняли, о какой игре речь.

– Я тогда свяжусь со всеми.

Услышав, как его друг произнес эти слова, Смарт улыбнулся. И попросил нас на сегодня его оставить.

То, что гложет изнутри

Я долго ломала голову над одной из декораций и, отчаявшись найти решение, пошла к своему соседу Фернану и спросила, есть ли способ быстро и дешево смастерить небольшой камин.

– А что, Шарль разве не умеет?

– Он на стройке, не может помочь…

Пораженный таким совпадением, он показал мне свежую покупку: небольшой электрический камин.

– Гляди, как дурят людей – не греет даже!

Я присела и понажимала разные кнопки. Тут же стали разгораться и затухать языки пламени. Громкость треска и мощность обогрева тоже настраивались. Я стала в общих чертах объяснять Фернану работу аппарата, но он уже не хотел слушать.

– Вот холодильник – это я понимаю, воткнул в розетку и пользуйся. А когда куча кнопок и непонятно, куда тыкать, да еще инструкция на тысячу листов – это не по мне. Но ты молодец, ужасно интересно показываешь!

Я рассмеялась. Он поставил камин назад в коробку и погрузил ее в кузов моей машины. Я поблагодарила его, сказав, что скоро верну, а до тех пор он кое-кого осчастливит.

Он пожал мне руку.

– Дому «Птицы» очень с тобой повезло.

– Ваши слова подействовали лучше камина, Фернан, – ответила я. – Они согрели мне душу!

* * *

Моя новая коллега, Каролин, напоминала Ван Гога, потому что точно так же повсюду ходила за мной хвостиком, ловя каждое мое движение. Вот только наставница в тот день из меня была довольно неважная.

Впервые я так волновалась перед мероприятием. Последним до этого мы исполняли желание пациента, который захотел перед смертью побыть на берегу, чтобы в последний раз взглянуть на реку. Это была щемящая сцена, в особенности потому, что прогулку он пожелал совершить во время заката. Солнце в тот вечер оказалось стеснительным и, уходя с небосклона, скрылось за густой вереницей серых облаков. Но Жака это ничуть не огорчило. Он сказал, что вполне понимает солнце: кому охота, чтобы за ним подглядывали, когда он ложится спать. Угодить ему было просто, нам не пришлось ничего особенного устраивать, только проследить, чтобы все прошло без помех.

Я отошла к окнам, чтобы со стороны оглядеть плоды наших трудов, и не смогла не прыснуть от смеха, когда Каролин попыталась сделать то же самое, но не заметила, что прямо за ней стоит стул. Она не удержала равновесия и плюхнулась на задницу с громким «Проклятье!». Ну вот, нормальная человеческая реакция. Ее оплошность как будто сделала нас сообщницами, и с этой минуты подготовка декораций для Смарта пошла плавно и была нам в удовольствие. В два часа на пороге появился Николя и окинул внимательным взглядом каждый уголок. Я подозвала его и познакомила с Каролин. Он улыбаясь повернулся вокруг себя.

– Смарт обалдеет…

– Ну как, все придут?

– Да! Я несколько часов дозванивался.

К четырем часам все, кто был запечатлен на фотографии Смарта, находились в студии. Двадцать пять человек, пришедшие увидеть его в последний раз. Я поняла, почему Смарт был так к ним привязан. Все они производили впечатление хороших людей, и у меня возникло чувство, что здесь собралась настоящая семья.

Уже не в силах сделать это самостоятельно, Смарт попросил Николя объяснить правила игры перед тем, как собравшиеся к ней приступят. Мы с Каролин закрыли окна большими листами картона, погрузив студию во мрак, и в тот же момент к двери подошел Шарль, неся звездный светильник своей племянницы. Я вышла ему навстречу.

– Спасибо! Сейчас так красиво будет, когда потолок превратится в звездное небо!

– А что с падающими звездами?

– У меня все продумано! Я заскочила в магазин и купила лазерную указку.

Меня несказанно радовало, что с нашей помощью Смарт сможет приблизиться к воплощению своего сценария. Услышав, как Каролин предлагает всем желающим горячий шоколад, я поцеловала Шарля и сказала, что мне пора.

– Давай, а я поеду приму горячую ванну…

Я расхохоталась.

– Эй, даже не думай!

Вернувшись в студию, я в очередной раз поразилась красоте наших декораций. В самом центре был электрокамин Фернана, вокруг расставлены стулья, а на них лежали пледы, которые я одолжила в секонд-хенде неподалеку. Лия дала попользоваться автоматом для кофе и горячего шоколада.

Когда Николя изложил идею Смарта, все встали с мест и начали аплодировать. Восемнадцать секунд овации. Она продлилась бы и дольше, но Смарт, лежавший на кровати у камина, махнул рукой, требуя остановиться. Все затихли. Я раздала карандаши и бумагу, чтобы каждый мог написать, что скрывает, о чем жалеет или в чем раскаивается. Перед встречей Николя втайне от Смарта прислал каждому из посетителей особое сообщение. Я получила его последней.

Дорогие друзья,

Как вы знаете, Смарт никогда не любил привлекать внимание к самому себе, и поэтому, встречаясь с вами в последний раз, он хочет послушать ваши истории и предлагает сыграть в игру из своего нового сценария, «По воле Персеид». Хотя сам фильм задумывался как драма, мы хотели бы, чтобы секреты, которые вы сегодня расскажете, были веселыми. С уважением просим вас не разглашать подробности сценария. Будем глубоко признательны, если вы согласитесь прийти.

Николя

Моя задача заключалась в том, чтобы время от времени проводить лазерной указкой по потолку, изображая падающую звезду. Я старалась выдерживать паузы, чтобы зрители подольше оставались в напряжении, но с двадцатью пятью игроками не очень-то потянешь время. Хотя и небо, и звезды – все было понарошку, возбуждение, охватившее игроков, было совсем нешуточным. Все взгляды были прикованы к потолку в ожидании заветной лазерной точки. С разных сторон то и дело раздавалось «О!» и «Вон, вон – видели?». У каждого была наготове яркая и часто смешная история.

Когда очередь дошла до двадцатого игрока, раздался звук, как от ударов по пластику. Я увидела, что Смарт стучит ручкой по краю кровати, и встала, чтобы сказать об этом Николя. Участник, который уже приготовился было рассказать свой секрет, сел на место. Смарт потребовал зажечь свет. Он был вне себя. Хотя Смарт был при смерти, казалось, гнев способен поднять его с постели. Стало так тихо, что было слышно, как муха пролетит – да и она бы присела, чтобы лучше его слышать.

– Чертов балаган… Я же не комедию написал! Мне нужны секреты, настоящие – то, что вас гложет изнутри, терзает годами, мне нужен отрывок из моего фильма, как он мог бы быть снят!

Голос его был слаб, так что многие встали и подошли к нему, чтобы его расслышать. Он продолжал; казалось, его снедает жар:

– Сейчас я вам покажу, как надо. Давай, Фабьена, посвети лазером.

Я, несколько взволнованная, попросила Каролин снова выключить свет и, выждав немного, провела лазером по потолку, запуская звезду для Смарта.

– Моя очередь… – произнес он, увидев ее.

Я встала и осторожно по стенке приблизилась к его кровати, чтобы лучше слышать его рассказ. Один из величайших режиссеров нашего времени готовился нам исповедаться – и мне нельзя было упустить ни слова. Мне подумалось, что тетя, наверное, все бы отдала, чтобы это услышать. Смарт сделал глубокий вдох, отчего тут же закашлялся, затем, переведя дыхание, обвел нас взглядом и сказал:

– Ага, купились! Так я вам, дуракам, все и выложил – все же знают, что я чурбан бесчувственный! Что я вам всегда говорил?

И будто вправду по указке режиссера, почти все рассмеялись и хором воскликнули:

– Делайте так, как я говорю, а не так, как делаю!

Сценарий

Все следующие дни после встречи с группой состояние Смарта стремительно ухудшалось. Он больше не ел и много спал. Видя, что конец уже близок, я проводила возле него так много времени, как только могла, оставив Каролин хлопоты со студией, благо они оказались ей вполне по плечу.

Как ни упрашивал Николя, Смарт по-прежнему не желал принимать никого, кроме нас двоих, и на меня легла задача убеждать уже его друга, что и такой выбор требует уважения. Смарт полагал, что церемония прощания уже состоялась.

В Сент-Огюсте бушевала метель, и я принесла из коридора несколько бумажных фонариков, чтобы добавить в комнату немного цвета и света среди наступившей мглы. Свет от фонарика играл на стекле, за которым было маленькое фото немецкой овчарки. Я взяла рамочку со снимком в руки, желая поближе его рассмотреть.

– А что это за собака? Красивая…

Смарт приоткрыл один глаз, проверяя, здесь ли Николя. Очевидно, он хотел, чтобы тот ответил на вопрос вместо него.

– Его зовут Мустаки. Славная псина.

Я улыбнулась.

– В честь Жоржа Мустаки[9]?

– Да. Это у нас шутка такая. Вот уже двадцать пять лет в первых числах марта Смарт посылает мне песню «Les Eaux de mars»[10] в исполнении Мустаки, чтобы меня от нее затошнило.

– Она тебе не нравится?

– Я-то как раз ее обожаю. А вот он терпеть не может.

Я взглянула на Смарта. Он спал с приоткрытым ртом. Наверное, язык у него пересох. Мне вспомнилось, что с мамой происходило то же самое. В последние дни я стала класть ей на лицо примочки, чтобы ее губы и рот не сохли. Я неотрывно глядела на фото Мустаки, а мои мысли уже унеслись далеко. Николя подошел ко мне и бережно забрал рамку с фотографией из моих рук.

– Он был так раздавлен, когда пришлось отдать его в приют.

У меня сжалось сердце.

– Какой именно?

– Дальше по реке, такое голубое здание.

Я сразу поняла, о котором приюте речь.

– А ты никак не мог взять его к себе?

Мой вопрос, кажется, смутил Николя.

– Да я, как бы сказать, скорее кошатник, чем собачник. Я с собаками и обращаться-то толком не умею…

По дверному косяку предупредительно постучала Барбара. Пока она ухаживала за Смартом, мы воспользовались перерывом, чтобы сходить на кухню и перекусить. Сидя напротив Николя, я выискивала в салате оливки и складывала на салфетку, чтобы распробовать их потом отдельно, начиная с засунутых в сердцевину перчиков чили. Николя пристально глядел на меня. Я собралась было объяснить, что не жую оливки вместе с другими овощами, потому что слишком сильно их люблю, – но тут он заговорил сам, и стало ясно, что занимает его совсем не моя любовь к оливкам.

– Мы после общей встречи долго говорили. Смарт был очень доволен – а ведь это все благодаря тебе.

– Да, хорошо получилось…

– Он просил кое-что тебе передать.

Сперва я решила, что Смарт в очередной раз решил надо мной подшутить, как он делал все эти два месяца, но серьезность Николя заставила меня отложить вилку. Я не знала, что он сейчас мне скажет, но ладони у меня уже намокли. Я вытерла их о джинсы и положила на колени, чтобы ему не было видно, как я перебираю от волнения пальцами.

– Когда он впервые увидел тебя, то чуть не упал – так ты похожа на Элизабет.

Я скривилась от того, как несуразно звучало слово «упал» применительно к человеку, который прикован к постели из-за рака. Николя тоже понял, что неловко выразился, и усмехнулся.

– Короче, мог бы встать – не встал бы. И знаешь, вот я смотрю на тебя – лицом ты на нее не похожа. Но движения, манера речи – точь-в-точь как у нее. Теперь ты, думаю, понимаешь, почему ему было так важно снова и снова видеть тебя. И хотя вы ничего еще друг о друге не знали, он уже в первую встречу решил, что это знак.

– Знак?

– Да. Смарт никогда не был хорошим отцом. Это не мои слова, его. Он мало времени проводил с семьей, да и с женой они не ладили. Элизабет выросла фактически без отца и, в общем, привыкла к этому. Когда Смарт спохватился, что дочь выросла без него, было уже слишком поздно. Он много раз пытался наладить с ней связь – я сам тому свидетель. Но она не хотела общаться с ним. И в этом ее можно понять: Смарт ведь был ей практически чужим человеком! И вот однажды вечером, когда ей было уже двадцать пять, она поехала в Монреаль.

Николя остановился. Я сжала зубы и сглотнула. Было ясно, что сейчас будет что-то страшное. Он провел рукой по волосам и продолжил.

– Они возвращались ночью, и подруга, которая сидела за рулем, потеряла управление. Машина врезалась в бетонный отбойник посередине шоссе. Обе скончались на месте. Смарт так и не смог поговорить с дочерью. До тех пор, пока не увидел тебя. Когда он позвонил мне, чтобы я пришел, и сказал, что мне непременно надо с тобой встретиться, если я хочу понять его сценарий, я думал, что ты как-то связана с кино.

Я подняла палец.

– Постой. Значит, ты не удивился, что он звонит из хосписа?

– Нет, с чего бы? Это же я спросил тогда у врача, не пора ли перейти к паллиативной помощи…

Я нахмурила брови и сложила руки на груди. Если Николя понимал язык тела, он должен был догадаться, что так я закрылась. Он тоже нахмурился и спросил:

– Почему у тебя такой удивленный вид?

– Потому что вначале к Смарту очень долго никто не приходил, а когда я спросила почему, он ответил, что все думают, будто он на съемках.

Николя громко рассмеялся. И я тоже сразу же улыбнулась – не потому, что его реакция меня рассмешила, а потому, что я совершенно не ожидала ее.

– Узнаю́ старину Смарта. Он всегда был слишком раним, чтобы говорить о важном открыто. В том, что он здесь, не было никакой тайны, он написал мне список всех, кого нужно уведомить. И взял с меня обещание заодно сообщить, что он никого не хочет видеть. Даже мне нельзя было приходить, пока он не позвонит.

Тетя верно тогда сказала про Смарта: я не знала, с кем связалась.

– Вы давно знакомы?

Его глаза заволокло слезами, и я тут же пожалела, что задала этот вопрос.

– Уже двадцать один год. Мне было двадцать шесть, а ему – тридцать два. Мы познакомились на съемках фильма «Вой». Он на всех рявкал, но все понимали, что это лишь маска. Я общался с ним один на один и могу уверенно сказать, что это самый душевный человек из всех, кого я знаю.

После этих слов мы оба долго молчали. Допивая воду, я сквозь прозрачное донышко стакана увидела искаженную фигуру Барбары. На лице ее было выражение, которое я за годы работы видела не раз – и знала, что оно значит.

– Извините, что прерываю. Николя, вас зовет врач.

Он сделал глубокий вдох, вытер руки салфеткой и встал. Проходя мимо меня, он тронул меня за плечо. Я ответила ему горестной улыбкой – из тех, что касаются лишь губ, не отражаясь в глазах. Когда Николя скрылся за углом коридора, Барбара сказала мне, что Смарт, вероятно, не переживет эту ночь.

Я осталась одна за столиком, размышляя, сколько иронии было в том, чтобы вдруг оказаться для Смарта знаком надежды, когда совсем недавно Лия ругалась на меня за то, что я есть. Я не спеша встала, собрала тарелки, отнесла их на кухню и направилась в коридор «Ласточек». У комнаты Смарта я поколебалась, подумав, что мое присутствие может быть уже неуместно. Но в этот миг навстречу мне вышел Николя.

– Сценарий у тебя?

Я поспешно сорвала со спины рюкзак и открыла.

– Вот он.

– Ты его наконец прочитала?

– Нет, мне было некогда. Ну, то есть время, конечно, было, просто я…

– Ладно, забей – пошли, – перебил меня Николя.

Я вошла внутрь – и остолбенела. Все фонарики, украшавшие до того коридор, были собраны теперь в комнате. Смарт лежал на спине, закрыв глаза, дыша тяжело и хрипло. Николя быстро пролистал рукопись и сказал:

– Помнишь, как он объяснял нам правила игры в «Волю Персеид»? Я еще спросил, что же рассказал главный герой, Лео, когда упала его звезда, – тогда он отвечать не захотел. Так вот, он сказал мне, чтобы я, когда увижу, что он уже умирает, прочитал вслух вот этот отрывок… И чтобы ты тоже при этом присутствовала.

Я медленно опустилась в кресло-качалку и посмотрела на Смарта, который, казалось, был уже без сознания. Когда Николя начал читать, я от волнения вздрогнула.

В свете костра Лео встает на кресло адирондак. Все смотрят на него, ожидая рассказа. Крупным планом – его листок, который он держит дрожащими руками. Он откашливается. По лицу видно, что он волнуется.

ЛЕО

Как вы знаете, я несколько лет назад потерял дочь. Я не был ей достойным отцом. В ее детстве я постоянно говорил ей, что люблю ее. Но когда она подросла, я, как часто бывает, перестал это делать: мне казалось, что я и так до краев наполнил ее сердце любовью и больше добавлять не к чему. Я был неправ. Черт, как же я был неправ. И вот ее не стало – и с тех самых пор, я, как последний дурак, все прошу ее подать мне какой-нибудь знак. Просто чтобы узнать, что она меня простила. Я знаю, что среди вас тоже есть родители. Сколько бы ни было вашим детям – ни в коем случае не прекращайте говорить им, как вы их любите. Даже если устанут и начнут отмахиваться – неважно! Потому что тогда, если что-нибудь случится, вы не будете мучиться угрызениями совести, как я.

Слышен треск огня. Лео вытирает слезы. Сидящая рядом девушка тоже встает на кресло.

ДЕВУШКА

Думаю, мы можем тебе помочь – вдруг она нас услышит.

Шум стукающихся друг о друга пивных бутылок. Все десять человек встают на кресла и обращают взгляд к небу, приложив рупором ладони ко рту. Мужской голос считает: три, два, один…

ВСЕ (КРИЧАТ ХОРОМ)

Я тебя люблю!

Николя поднял на меня взгляд и помахал стопкой страниц.

– И это все. Закончить он не успел…

Я огорчилась. Мне хотелось услышать, что было дальше, узнать секреты других персонажей. Николя тихо подошел к кровати.

– За сценарий не беспокойся, я буду с Фабьеной на связи. Если она возьмется, мы допишем его так, как тебе понравилось бы.

Я изумленно уставилась на него, не веря своим ушам.

– Я художница…

Из груди Смарта вырвался предсмертный хрип, он судорожно пытался вдохнуть. Николя склонился и погладил его по щеке со словами:

– Спасибо, что дарил мне любовь все эти десять лет…

Я невольно прижала руку к груди и открыла рот – тут же пожалев, что не сумела скрыть своего удивления. И как-то сразу ощутила себя третьей лишней. Пришел мой черед прощаться со Смартом. Я встала и подошла к нему.

– Ты самый загадочный человек из всех, кого я знала, и я говорю это с уважением… Жаль, что мы не встретились раньше. Мы могли бы о многом еще поговорить – а то и поспорить, правда?

Я помолчала, пытаясь понять, слышит ли он меня.

– Я тронута тем, что ты считаешь меня знаком, которого ждал от дочери. Не знаю, веришь ли ты в это, но я надеюсь, что скоро ты снова увидишь ее и сможешь ей сказать, как ты на самом деле ее любишь…

Мой голос задрожал. Я закусила щеку, чтобы хоть как-то отвлечь мозг и остановить уже подступившие к глазам слезы, но все равно заплакала. И уже через силу прошептала:

– Передавай от меня привет черту, ладно?

Я взяла со стола планшет, поискала немного, включила погромче звук и положила обратно. Николя наблюдал за мной улыбаясь – щеки его тоже блестели от слез. Я вышла в коридор – и еще какое-то время слышала, как Жорж Мустаки поет «Les Eaux de mars».

Это жизнь, это свет, осколок стекла,

Это смерть, это сон, приоткрытый капкан…

Это был я

Зима в Сент-Огюсте выдалась в этом году долгой и суровой. Я была на похоронах тети, потом на похоронах Смарта. Шарль сломал руку и несколько недель не мог работать. Хотя он всячески это отрицал, я видела, как тяжело ему было маяться без дела.

Чтобы скрасить затянувшуюся рутину каким-нибудь радостным ожиданием, мы условились, дождавшись лета, устроить в доме большой праздник в честь четвертой годовщины нашей совместной жизни здесь. Уже в мае я разослала приглашения, которые приготовила еще за пару недель до того. Все приглашенные выразили искреннее желание прийти, даже Анна обещала прилететь из Калифорнии.

* * *

Пришел июнь, он был сухой и жаркий. В день праздника, делая мой традиционный утренний снимок, я подумала о Смарте. С тех пор как Шарль забрал Мустаки из приюта, они с Ван Гогом стали лучшими друзьями. Мне нравилось видеть волю судьбы в том, что никто не успел взять его до нас, – и потому я даже лишний раз не задумывалась, как такой молодой и послушный пес за два месяца никому больше не приглянулся.

Анна приехала в три часа дня – к моему удивлению, одна, без семьи. После долгих объятий, во время которых она закричала, что я сейчас сломаю ей ребра, Анна взяла меня за руки и внимательно посмотрела.

– А ты стала какой-то другой. То есть я, конечно, тебя узнаю́, но что-то в тебе поменялось…

– Может, это оттого, что ты несколько лет видела меня только на экране? Вживую я страшнее, да?

Анна закатила глаза: опять я отшучиваюсь, как только речь заходит о серьезных вещах. Я повела ее за собой показывать дуплекс, пока Шарль принимал остальных гостей. Когда все были в сборе, он вышел во двор и поднял тост за наш прекрасный дом.

Я, как обычно, держалась отдельно от общей компании, не говоря ни с кем и наблюдая за вечеринкой со стороны, между тем как она шла уже полным ходом. Анна рассказывала о своих калифорнийских впечатлениях Лие, которую я тоже решила пригласить, несмотря на то что с того тяжелого разговора в ее кабинете мы перестали общаться. Раньше я постаралась бы разобраться, задавалась бы вопросами, добивалась нового разговора – но в последнее время я такие порывы старалась просто отпускать, и от этого мне стало гораздо легче.

Мой сосед Фернан разговаривал с Жосленом, братья Шарля обсуждали между собой, что нужно успеть до осени поменять нам кровлю. Моя коллега по студии Каролин сидела, уткнувшись в телефон, не в силах хотя бы на миг отвлечься от своего сайта знакомств. Я нашла глазами Этьена – тот пытался поставить палатку для Кловиса. Как только я его заметила, он тоже повернулся ко мне, явно измученный бесплодными попытками расставить опорные дуги как надо.

– Это что ж тебя так рассмешило, Фабьена Дюбуа?

– Ты!

– Чем смеяться, лучше помогла бы…

Довольно скоро каркас палатки был успешно установлен, и Кловис прыгал от радости, что наконец исполнится его заветная мечта поспать на улице. Ван Гог и Мустаки дружно залаяли, услышав шум машины, – это приехал Николя. Я была очень рада, что он откликнулся на мое приглашение. Встречая его на парковке, я решила задать ему вопрос, который давно уже меня преследовал.

Мы крепко обнялись и постояли так немного, а потом я сказала:

– Мне хочется кое-что у тебя спросить.

Его большие карие глаза округлились, став еще больше.

– Как тебе удалось два месяца скрывать от меня, что вы со Смартом – любовники?

Он поднял свои длинные руки.

– Я уже привык притворяться на людях, что мы друзья, что так почти до самого конца и держался.

– Никто не знал?

– Знали все. Но Смарт с другими и Смарт наедине со мной – это были два разных человека. Скажем так, он не очень любил показывать чувства на публике.

Я прекрасно его поняла.

– Ну, что ты решила?

Я посмотрела на него, вопросительно склонив голову набок. Николя нетерпеливо упер руки в боки.

– Фабьена, мы же говорили с тобой, что ты поможешь мне дописать сценарий!

– Да я и не отказываюсь, но найдется ведь масса людей, которые справятся с этим лучше меня!

– Для нас со Смартом это будет большая честь. И потом, ты же понимаешь, что я все равно засыплю тебя эсэмэсками, пока ты не согласишься.

Я сощурилась и наморщила нос, изображая оскал. Он сделал то же самое, рассмеялся – и мы вместе пошли к другим гостям. За прошедшее время мы стали добрыми друзьями – я и сама не заметила, когда это произошло. На похоронах Смарта я дала ему свой телефон, чтобы оставаться на связи, и мы завели обычай обмениваться раз в неделю сообщениями. Его квартира в кондоминиуме казалась ему теперь чересчур просторной, и он подыскивал жилье поскромнее.

В тот момент, когда я входила во двор, Шарль, стоя за барбекю, провозгласил, как в кино:

– А вот и та, благодаря которой мы все сегодня здесь собрались! Да здравствует Фабьена!

Это была намеренная шалость: он прекрасно знал, как сильно я не люблю быть в центре внимания. Я громко ответила, указывая на него пальцем:

– Не верьте ему! Это все его затея! А меня вы знаете, я и безо всяких приемов всеми вами сыта по горло. Будь моя воля, давно бы уже всех разогнала!

И под всеобщий смех пошла налить себе еще бокал вина. В моей шуточной жалобе была доля правды, но я была рада, что наше проживание в доме 2002 по улице Грэв отмечали с таким размахом. Маме бы понравилось, что у нас полно гостей, а главное, что я в кои-то веки надела платье, причесалась и даже слегка накрасилась.

Подходя к Шарлю, который с головой погрузился в стряпню, я невольно повернула голову на запах барбекю – и с сожалением вспомнила, что мне придется довольствоваться водой по крайней мере до ужина.

– Привет, речка моя.

– Приве-е-ет.

Шарль начал звать меня «речкой» вскоре после того, как переехал ко мне в Сент-Огюст. Когда я спросила, почему он решил дать мне прозвище в честь нашей реки, он, недолго думая, ответил:

– Потому что вы с ней похожи.

Тогда, за полгода, прожитые на берегу, я уже успела полюбить реку всем сердцем – и от этого сравнения мне стало тепло на душе. Я стояла, прильнув к моему могучему дровосеку, пока он искусно переворачивал на гриле сосиски, и оглядывала двор, оживленный множеством гостей. Картина была поистине чудесная, и мне захотелось сфотографировать ее на память.

– Я скоро вернусь, мне надо подняться на минутку.

– Тебе нехорошо?

– Да нет, все в порядке.

Шарль увидел, как я снимаю уличную обувь, и рассмеялся.

– Ага, меня не проведешь! Если стала разуваться – значит, боишься грохнуться.

– Ну, допустим, второй бокал вина был все-таки лишний.

Когда я вошла в лофт, мой взгляд наткнулся на дорожные сумки Анны. Я еще не успела спросить, когда ее муж и дети тоже приедут в Квебек. Проходя мимо зеркала, я осмотрела себя с ног до головы и заключила, что мне стоит по-быстрому принять душ: и освежиться, и, что еще важнее, пару минут побыть одной.

Отголоски праздника пробивались даже сквозь шум воды, но именно так, из укрытия, я и предпочитала участвовать в веселье, ухитряясь быть одновременно как бы и с людьми, и сама по себе. Когда я вылезала из душа, у меня в глазах потемнело: спиртное внутри меня решительно не ладило с горячей водой, и я была их полем боя.

Уже выходя из ванной, я услышала, как с той стороны двери что-то упало. Ручка двери крутилась вхолостую. Поняв, что телефон остался в спальне, я открыла маленькое окошко и принялась кричать. Этьен принес свою колонку и теперь веселил народ подборкой хитов из девяностых. Я кричала что было сил – но меня никто не слышал, только оба пса повернули ко мне головы, синхронно виляя хвостами.

После нескольких тщетных попыток привлечь внимание я в отчаянии уселась на край ванны. Спустя полчаса в голову начали лезть душераздирающие картины, как я поедаю шампунь и крем для рук, чтобы избежать голодной смерти. Я уже видела, как пораженный горем Шарль объясняет журналистам, что все привыкли к моей склонности уединяться и потому, когда меня долго не было, никто не забил тревогу. Когда я размышляла, каков на вкус питательный крем, из-за двери раздался голос Шарля:

– Фаб?

– Шарль? Выпусти меня отсюда!

Он рассмеялся. Я бы ответила тем же, но из-за паники мне было не до смеха.

– Хорошо, ты только ручку отпусти…

Я отступила назад, схватившись за раковину, чтобы не упасть. Через пару мгновений дверь распахнулась – а я посмотрела на содержимое шкафчика и зарыдала.

– Я бы не выдержала сидеть тут взаперти, не могу питаться этой гадостью!

Шарль не понял ни слова.

– Фаб, ты, кажется, пьяна.

Мы вместе вышли из ванной, он – все так же смеясь, а я – утирая слезы. Я оделась и пошла в свою комнату за фотоаппаратом. Как только я вышла из дома, ко мне подбежал Этьен.

– О, здрасьте! Ты где была? Я тебя обыскался! Угадай, с кем я говорил утром!

Я прислонилась к забору.

– Если ты о Фридрихе, загадка так себе.

– Да нет же, не с ним! – раздраженно ответил Этьен.

Я скосила взгляд на Анну и Николя, которые увлеченно о чем-то беседовали. Похоже, у них нашлось много общего. Этьен щелкнул пальцами перед моим лицом, возвращая меня в реальность.

– Ау!

– Ох, ну не знаю… Жюли?

Он нервно усмехнулся.

– Ну да! Мы не виделись с тех самых пор, как она уехала в Квебек.

– После выкидыша, я помню…

– Могла бы и не уточнять.

– Этьен, ты тогда испытал явное облегчение, и всем это было прекрасно видно. На ее месте я бы после такого тоже свалила.

– Господи, какая же ты нудная.

– Ладно-ладно. Извини. Ну как все прошло? Она была рада тебя услышать?

– Да! Я позвал ее поужинать на той неделе.

– Вот и прекрасно!

Не зная, что к этому добавить, я подошла к столу положить себе на тарелку еще овощей, чипсов, колбасок и острой горчицы и присела к Лие и Анне за садовый стол. Шарль, продолжавший что-то обсуждать со своими братьями, обернулся и подмигнул мне. Анна склонилась ко мне и прошептала:

– Вы и правда созданы друг для друга.

Она была права. До него я даже не представляла, что любить и быть любимой может быть так легко.

Когда солнце село, Шарль предложил развести на берегу костер. Анна, Лия и я поднялись в «уголок ретро» за одеялами. Лия извлекла из своей сумки две бутылки игристого вина – и все ахнули так, как будто видели такое впервые в жизни.

Мы переместились на пляж, где уже сидели Алексис и Максим, напевая песни под гитару. В полночь Николя, поговорив немного с Лией, сказал мне, что ему пора домой.

– Спасибо за чудный вечер, у вас и правда прекрасный дом.

– Тебе спасибо, что пришел!

По его взгляду я догадалась, что он хочет спросить. Я подняла палец и сказала:

– Хорошо! Я согласна.

И, будто сорвав джекпот, Николя радостно воздел руки к небу и прокричал:

– Йес!!!

Когда он со всеми прощался, улыбка не сходила с его лица. Я огляделась вокруг, проверяя, кто еще был на пляже. Остались только Шарль, Алексис, Максим, Антуан, Этьен, Кловис, Лия, Каролин, Анна и я. Кловис уже полчаса как спал возле костра.

– Кому еще вина? – громко спросила Лия, оборачиваясь вокруг: она не хотела, чтобы последняя открытая бутылка пропадала даром. Я подняла бокал, попросив плеснуть мне немножко. Тут же выпила все до дна и легла навзничь рядом с Шарлем, который в этот момент препирался со своим братом Максимом.

– Хватит мне это совать, я лучше уж пива выпью.

– Да ну, братишка, с каких это пор ты бросил курить?

– Вообще-то с пятнадцати лет!

Я приподнялась на локтях и сама протянула руку к сигарете. И через миг, ко всеобщему изумлению, трижды затянулась и выпустила в небо облачко дыма.

– Ты сегодня зажигаешь… – проговорил Шарль, и я не поняла, выражал ли он восхищение или беспокойство.

– Мы же вроде собирались отпраздновать нашу годовщину. Вот я и праздную, что не так?

Шарль посмотрел на меня – он не стал говорить, что слышит эти слова от женщины, которая совсем недавно заперла себя в ванной и собиралась питаться шампунем. Мы потянулись друг к другу и поцеловались. Ночь была темна и полна звезд, как будто с неба свисали тысячи маленьких лампочек. Я ненадолго призадумалась, решая, всем ли присутствующим доверяю. Затем встала и попросила тишины.

– Хотите сыграть в одну игру?

Максим ударил по струнам, что расшифровывалось как «да», и все остальные зашумели, выражая дружное согласие. Я вкратце объяснила, как устроена игра «По воле Персеид», и все как один захотели принять участие. Я взяла с них слово, что раскрытые этой ночью секреты останутся между нами. Анна как раз собиралась в туалет, и ей было поручено заодно захватить из дома карандаши и бумагу. Каждый принялся увлеченно думать, что бы ему написать. Я написала следующее:

Я знала, что между тетей и отцом что-то было. Я соврала, когда сказала, что ничего не знаю про медальон.

Я готовлю выставку своих фотографий.

Я решила, что помогу Николя дописать сценарий.

И с нетерпением стала ждать, выпадет ли мне шанс поведать эти вещи всем собравшимся. А еще мне хотелось узнать, что написал Шарль. Его брат Антуан отказался писать секреты, вместо этого вызвавшись наблюдать за падающими звездами. Не каждый был готов прилюдно исповедаться, и это следовало уважать.

Через четверть часа все были готовы. Мне все еще не верилось, что я, быть может, вот-вот раскрою при всех секреты своей семьи – но разве не в этом заключалась вся суть игры Смарта?

«Как русская рулетка» – так он сам говорил.

Смарт забыл мне рассказать, как надо устанавливать порядок ходов. Каролин сказала, что хочет быть первой, и мы решили, что начнем с нее, а дальше просто пойдем по часовой стрелке.

Мы задрали головы к небу и стали ждать падающую звезду – но она так и не пролетела. На моем телефоне зазвенел таймер, сигнализируя, что время вышло, – и Каролин с досадой бросила свою бумажку в огонь. Дальше шла очередь Этьена. Через двадцать минут я встала, чтобы размять ноги, и позвала Анну потанцевать со мной. Я закрыла глаза, пока мы вместе плавно раскачивались под песню Ришара Дежардена[11], которую я всегда пела Анне, когда хотела ее развеселить.

Как ты, как ты, как ты хороша!

– Мы возвращаемся в Квебек: муж получил заказ в Монреале, работать начнет осенью.

Все ахнули: я – от радости за Анну, все остальные – потому, что увидели падающую звезду. Этьен встал, комкая в руках свой листок, нервно откашлялся и сказал:

– Ну, это… Никто не знает, но я одно время немного сох по Алисе, это бывшая подруга Фабьены.

Все вокруг зафыркали от смеха, кроме меня. Мне подумалось, что Смарт, конечно, страшно бы рассердился, что его игру опошляют, разменивая ее на такие пустяки, но сама я не видела в этом ничего ужасного. Можно взвесить человека – но как измерить тяжесть его тайны? Никто не знает, что для другого страшный секрет, а что нет.

– Да уж, хреновое откровение, – протянула Лия.

Я знала, как вспыльчив Этьен, а уж задеть его за живое, когда он выпил, вообще легче легкого. Лия отхлебнула еще игристого прямо из бутылки. Я поражалась, как у нее до сих пор не заплетался язык.

К моему глубокому удивлению, Этьен ответил довольно вяло.

– Ну а что мне еще рассказывать: нет у меня секретов, что мне их теперь – придумывать?

Но Лия не желала отступать. Она и так была напориста, а от выпивки совсем разгорячилась. Стоя по другую сторону костра, я пыталась подать ей знак, что не надо наседать, оно того не стоит – но Лия уже так разошлась, что не обратила на меня внимания.

– Нет уж, ты это брось! Секреты есть у всех, не бывает так, чтобы не было. Взялся играть – так играй всерьез!

Этьен в сердцах швырнул в сторону горсть песка.

– Сама, небось, так бы все и выложила, да? Ну давай, покажи пример, раз такая смелая!

– Моя звезда еще не упала.

– К черту ее, давай так!

Лия взобралась на пляжное кресло и крикнула:

– Когда мы впервые встретились, я сразу же в тебя влюбилась!

Этьен расхохотался.

– А в кого влюбилась-то? Ты прям еще хуже, чем я, даже не сказала в кого!

– В Фабьену! – воскликнула Лия.

Анна пихнула меня бедром, едва сдержав возглас. Застыв, я взглянула на Шарля, который сидел у самого поля развернувшейся битвы и безмятежно потягивал пиво с улыбкой на лице.

– Ну и что это за секрет такой? – не унимался Этьен. – Да в нее кто только не влюблялся!

– Я, например, нет! – громко отозвалась Анна.

– Ну хорошо, хорошо, – закричал Этьен. – Хотите секрет? Сейчас я вам расскажу.

Максим положил гитару на колени и застучал по ней пальцами, имитируя барабанную дробь. Этьен поставил на землю свою недопитую бутылку пива, посмотрел на меня и сказал:

– Это был я!

Я в волнении подняла руки, хотя еще не знала, о чем речь. На его лице играли отблески огня. Он сделал глубокий вдох и прокричал:

– Это я спалил маяк!

Бегство

Где-то далеко Шарль выкрикивал мое имя. Но я уже не могла остановиться. То и дело я падала, но вставала и бежала дальше. В ботинки набился песок, и я чувствовала, как пульсирует кровь в ссаженных о камни коленях.

Нужно было как можно дальше убежать от того, что сказал Этьен. Я не хотела, чтобы это было правдой. Я так и видела, как Смарт смеется теперь на пару с дьяволом, наблюдая, чем обернулась его игра, как только в нее сыграли по-настоящему. Опьяненная алкоголем, я, сама не соображая, что творю, разделась и бросилась в реку. Я плыла, считая удары ног, и досчитала до двадцати.

Когда от ледяной воды у меня стало сводить конечности, я попыталась встать – и с ужасом поняла, что дна под ногами нет. Волны били в лицо, и когда я все же сумела открыть глаза, то далекий костер показался маленькой точкой. Я уже еле держалась, еще чуть-чуть – и уйду под воду с головой. Меня охватила паника, я стала кричать изо всех сил. Я, как могла, барахталась, стараясь удержаться на плаву, но силы быстро кончались. Каждый раз я уходила под воду все глубже. В короткие промежутки над водой я слышала голос Шарля, который раздавался все ближе и ближе. Перед тем, как потерять сознание, я вспомнила тетины слова:

«Если Фабьена так и будет грести, не обращая внимания на бреши, вы потонете».

Возвращение

– Он тебя не раздражает?

Шарль усмехнулся.

– Да нет, необычно даже, будто на пляже лежишь.

Я купила звуковой ночник, который проигрывал шум волн в нескольких вариациях. Это мне Луиза Лебон посоветовала – сказала, что именно такой шум хорошо помогает для сна, если ставить его фоном. Я включила свет и села в постели.

– Ты спас мне жизнь.

– Давай не будем об этом, ладно? Это было так давно…

– Не так уж давно, только год прошел. Если бы ты тогда не успел, меня бы сейчас не было в живых…

– Не надо, Фаб, я не хочу думать об этом.

Я выключила свет и снова легла.

– Ты на меня не сердишься?

– За что?

– За то, что не стала рвать отношения с Этьеном.

– Ну, из маяка ты его, по крайней мере, вышвырнула, и с тех пор мы его не видели… Это уже что-то!

– Никак не могу смириться с мыслью, что это он поджег маяк. Там же были мои звери – чистая удача, что я успела вовремя! И хуже всего то, что мне до сих пор его чуточку жаль. Со мной точно что-то не так…

Мы долго лежали молча. Я решила сменить тему.

– Мне тут Лия написала, прислала фото, где она сидит с Николя. Они каждый вечер ужинают вместе. Хорошо все-таки, что мы уступили дуплекс именно им, мне почему-то приятно об этом думать. А тебе?

Но Шарль меня уже не слышал: он храпел. Я задремала рядом с ним – и снова резко проснулась в час ночи.

– Шарль?

– Что такое, речка моя…

– Ты мне так и не сказал, что ты написал тогда на листке.

– На каком еще листке?

– По воле Персеид.

Он включил свет и повернулся ко мне. Покраснел. Внезапно я поняла, что боюсь услышать ответ.

– Что я ненавижу зеленый горошек…

Я прыснула со смеху.

– Нет, ну вот честно?

Он приподнялся на локтях.

– Честно, «ненавижу зеленый горошек»! Ну клянусь тебе!

– Смарт бы тебя прибил…

И мы еще долго вдвоем смеялись.

В ту ночь я так и не смогла заснуть.

Я вернулась в мой лес, в мой маяк. Хотя река была теперь далеко, я знала, что когда-нибудь мы обязательно снова встретимся.

Наверху, в мастерской, я часами писала большую картину: сотни сверкающих точек на синем фоне, изображающие звездное небо. Мое знакомство со Смартом было мимолетно, как путь падающей звезды, но оно изменило всю мою жизнь, оставив за собой длинный сияющий след. Мы с Николя закончили сценарий. У меня захватывало дух от мысли, что благодаря Кларку Смиту, он же Смарт, еще столько людей смогут освободить голову и душу – как-нибудь летним вечером, по воле Персеид…

Благодарности

Спасибо…

Моей первой читательнице, Майне. Твоя реакция бесценна.

Моей троице, которая освещает мою жизнь.

Моей маме – сильной и стойкой женщине.

Моему личному Смарту. Мне нравится думать, что где бы ты ни был, ты читаешь мои книги…

Моим читателям. Благодаря вам я стала писательницей.

Команде Hurtubise за их поддержку.

Моему издателю Андре Ганьону за его безграничное доверие ко мне.

Рекомендуем книги по теме

Пообещай мне весну

Мелисса Перрон

Сердце Аделаиды

Хлоя Делом

Я должна кое-что тебе сказать

Кароль Фив

Я помню музыку Прованса

Анн-Гаэль Юон

Сноски

1

Катись обратно в Квебек и трахай там свою… (англ.). – Здесь и далее прим. пер.

2

Утес Персе (фр. «продырявленный») – длинная скала с естественной аркой в заливе Святого Лаврентия, у берегов полуострова Гаспе (Квебек).

3

«Я чувствую, как движется Земля» (англ.).

4

Монреальская радиостанция, специализирующаяся на мейнстрим-роке.

5

«Слишком поздно» (англ.).

6

Гимн весне.

7

«Ты мне не ворчи – ну-ка замолчи».

8

Популярная в 1980-х годах американская певица, известная по своему жизнеутверждающему хиту «Глория» («Gloria»).

9

Жорж Мустаки (1934–2013) – французский певец, автор песен и композитор итало-греческого происхождения, один из ярких представителей французского шансона.

10

Мартовские воды.

11

Ришар Дежарден (р. 1948) – популярный канадский певец в стиле фолк, кинорежиссер. В тексте процитирована его песня «Tu m’aimes-tu» («Любишь ли ты меня?»).

Content

Мелисса Перрон
По воле Персеид

Киношник

Оправдания

Шарль

Пятницы Виктории

Фридрих

Большая просьба

Зеленая коробочка

Этьен

Клэр

«Stayin’ Alive»

Две стороны медали

Синхронные события

Желание верить

Тайны насущные

Русская рулетка

Разгадка

Боец

Лия, мастер фехтования

Съезд номер 143

Монолог

Легкость

А то что?

Кларк Смит, он же Смарт

Я хочу сыграть

То, что гложет изнутри

Сценарий

Это был я

Бегство

Возвращение

Благодарности

Рекомендуем книги по теме

Сноски