Трейси Хигли

Сумеречный Сад

Tracy Higley

NIGHTFALL IN THE GARDEN OF DEEP TIME

© 2022 Stonewater Books LLC

© Беккерман А., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Оформление обложки Екатерины Климовой

* * *

Душа живет в глубоком времени.

Нас движет, нас зовет вперед

Невыносимая тоска по дому.

И прошлое, и настоящее время на самом деле

Один и тот же Дом, один и тот же зов…

Ричард Рор

Пролог

МЕСТОПОЛОЖЕНИЕ: С УЛИЦЫ

Заброшенный участок, скрытый за кирпичной стеной. Пустующий, если не считать сорняков, выросших размером с деревья, и занесенный ветром мусор, скопившийся от нескольких равнодушных поколений. Посреди стоят кованые железные ворота. Они проржавели, и сложно вообразить, что они когда-то гостеприимно распахивались навстречу человеку.

За воротами стебли растений тянутся к небу, к соседним домам, к железным прутьям, оплетая ворота густым зеленым покровом, из-под которого выглядывает ржавчина, и никого не пропуская внутрь.

Пустой участок. Запущенный, заброшенный, забытый.

ВНУТРИ – НЕЗРИМО:

Жизнь.

Музыка и живопись.

Поэзия и История.

Истина, Красота и Добро.

Ждут, пока их откроют, увидят.

Пока их получат как благословение – и как упрек.

Как средство или, возможно, как цель.

Ждут зрячих, чтобы те увидели, слышащих, чтобы те услышали.

Ждут Келси, пока она бежит к книжному магазину, держа в одной руке стакан с горячим кофе, а в другой – пакет печенья, мысленно сочиняя…

Глава 1

Если увидеть город на грани весны глазами воображения, то кажется, что он держит в своих асфальтовых ладонях обещание и возможности. Он вызывает стужу отыграться за последнее поражение и расставляет своих солдат – пешеходов, снявших куртки, и водителей, открывающих окна в машинах, – готовясь к битве за тепло, листья, птичье пение…

Нет, не пойдет.

Начинать текст с погоды. Что может быть ленивее.

И на сколько же я опаздываю?

Я отвлекаюсь от опасных хребтов и долин покрытого трещинами тротуара и поворачиваю запястье, чтобы посмотреть на часы.

Кофе вот-вот прольется, хотя дисплей даже не загорелся. Должно быть, скоро три. В любой момент придут ученики, а у подростков терпение короткое. Мне очень нужны эти встречи с ними, сегодня – особенно. На час, что мы проведем вместе, я могу перестать думать о своей дилемме.

Как водится, в кафе я потеряла счет времени, пока запасалась печеньем для прилавка книжного и обсуждала с Анамарией свою новую маркетинговую идею, плод отчаяния. К тому же по дороге домой я поддалась порыву сочинить нелепую оду весне и замедлилась.

«Ворон считаешь», – так бы Ба назвала мои видения города, который вместе со своими жителями идет в бой, чтобы вернуть в мир весну. Она бы улыбнулась и подмигнула, но все равно. Слишком много проблем нужно решать в реальности, нет времени спускаться по затейливым тропинкам сознания.

Воображение на хлеб не намажешь.

От кафе Анамарии я прошла уже три квартала сквозь милый сердцу район Линкольн Виллидж. Прохожу мимо музыкального магазина «Ритм и чудо», потом мимо пустой кирпично-красной стены рядом с магазином – и наконец я у Книжной лавки на Каштановой улице… бывшей когда-то Театром на Каштановой улице. Скульптурный фасад, уложенный завитками в карниз над резными дверьми – отзвук первого предназначения здания. Мускулистый Дионис лежит, развалившись, над головами прохожих и поднимает кубок за бурное веселье театра.

Я перехватываю бумажный пакет с печеньем в зубы, а освободившейся рукой открываю дверь, задевая колокольчик над головой.

– Келси, ты что, скотчтерьер какой-то? – Гнусавый голос Лизы пронзает весеннее тепло, а затем она подхватывает у меня печенье.

– Который час? Они уже здесь? – Я забираю у нее пакет и ставлю печенье и свой кофе на прилавок из полированного красного дерева.

– Всего лишь 14:30, – щурится Лиза. Кивком она указывает на мое запястье: – Почему бы тебе не посмотреть на свою игрушку?

«Игрушка»! Говорит, как будто ей семьдесят лет, но на самом деле ей около сорока, хотя годы и не были к ней благосклонны. Рваная прямая стрижка неровно обрамляет глубоко посаженные глаза и рот. На ней сегодня желтый шарф, только подчеркивающий нездоровый цвет кожи. Она выглядит так, будто не выспалась.

– Я просто… Кофе… – Я качаю головой. Спорить с Лизой бессмысленно. К тому же она не очень пунктуальна и мой единственный подчиненный, поэтому я не хочу ее раздражать.

Вместо этого я разрываю пакет, достаю из него печенье и, открыв витрину, раскладываю печенье на верхнем ярусе, как черепицу на крыше, для толпы голодных после школы подростков.

Лиза возвращается к работе (или избеганию ее) в комнате за кассой.

Пользуясь случаем, я вгрызаюсь в шоколадное печенье, делаю глоток кофе и, опершись на прилавок, позволяю себе оглядеть книжный, залитый лучами медового послеобеденного солнца сквозь витражные окна, расположенные высоко на правой от меня стене, над фресками с портретами знаменитых писателей. Пылинки танцуют в воздухе под нежные ноты Вивальди, словно крошечные феи Динь-Динь летают по Нетландии.

Несмотря на все, что происходит, я наслаждаюсь этой минутой в моем уютном гнездышке и чувствую благодарность за этот книжный – здесь все, что я люблю, разложено по стопкам, перевязано и расставлено на полки в огромном помещении со множеством таинственных укромных уголков. Для девушки с генеалогическим деревом, состоящим из одних пробелов, этот магазин – дом, и семья, и жизнь.

Любому, кто знает историю этого места или кто задержался на входе и прочитал подписи под пожелтевшими фотографиями, очевидно, что раньше это был общественный театр. Возвышения раньше были сценой, над моей головой – театральный балкон, а в задних комнатах еще стоят подсвеченные зеркала и вешалки с костюмами вместо книжных шкафов с подписями «ИСТОРИЯ ИСКУССТВА» или «ЗАРУБЕЖНАЯ ФИЛОСОФИЯ».

Уже больше шестидесяти лет прошло с тех пор, как Ба связала воедино свою любовь к театру и любовь к книгам и выкупила это обреченное место, чтобы сделать из него книжный рай.

И обожаю я здесь не театр, а книги. От невыветрившегося запаха чернил свежих изданий до пыльного аромата подержанных кожаных переплетов, ждущих своего читателя, который бы оживил их любовью, от каждой книги веет ностальгией и радостью. Я всегда провожу пальцами по острым обрезам новых поступлений или поглаживаю бархатно-мягкие букинистические находки в потрепанных текстильных обложках с золотым тиснением.

Книга – это тысячи и тысячи порталов в другие миры между страницами… слова любви и тоски, счастья и печали, вопросы, тайны, судьба. Стопки книг обнимают стены здания и дни моей жизни, одновременно утешая и удушая.

Шестьдесят лет любители книг посещают Книжную лавку на Каштановой улице…

Все это скоро пойдет ко дну из-за моей невероятной некомпетентности.

Вместо печенья чувствую во рту привкус пепла и, обогнув прилавок, кладу его внутрь, рядом с книжкой по маркетингу. Вечером я возьму ее домой – пролистать в поисках вдохновения.

Колокольчик над дверью снова звенит.

Я оборачиваюсь на звук, ожидая увидеть группу ребят, которые приходят по вторникам и четвергам – я радостно назвала их «Писатели будущего».

Но от вида нашего посетителя моя улыбка скрывается в глубине горла, а кофе становится горьким и кислым.

Я молчу и жду, когда он скажет, зачем пришел.

Будто бы я не знаю.

Он смотрит на меня с высоты своего носа сквозь очки со слоновьей оправой. Наверное, ему кажется, что в них он выглядит умнее. За стеклами его зеленые глаза отливают золотом – пугающие глаза кошки, спрятавшейся в тенях.

– Мисс Уиллоби.

Я демонстративно киваю.

– Чарльз Даймонд Блэкбёрн.

В награду за мой сарказм я получаю злую складку между бровей. Но человек, настаивающий на помпезном обращении, заслушивает такое же по отношению к себе. И почему Даймонд? Мама подарила такое имечко? Или он сам так назвался, желая впечатлить кого-то?

Я смотрю на часы. 14:57. Лиза, как водится, ошиблась со временем. Сердце бьется в такт цифровой секундной стрелке. У меня есть три минуты, чтобы убедить Блэкбёрна уйти. Ему нельзя быть здесь, когда придут дети.

Я обхожу прилавок, рукой показывая на дверь.

– К сожалению, сейчас не время. У меня скоро занятие…

– Я не займу у вас много времени.

Все в нем раздражает меня. Его седеющие волосы и невероятно дорогая стрижка, подстриженная в салоне бородка, белый треугольничек платка, выглядывающий из кармана пиджака.

Я выпрямляю спину, вздрагивая, будто у меня по спине ползут насекомые.

– На самом деле вы нисколько не займете, потому что разговаривать нам не о чем.

– О, боюсь, что это не так. На днях я узнал удивительные новости от городской налоговой службы.

Я поджимаю губы, стараясь унять пулеметную очередь, с которой его слова повторяются в моей голове.

Он хищно улыбается, и ряды зубных коронок блестят, как надгробия из слоновой кости.

– Я был очень удивлен, мисс Уиллоби, но поскольку я часто общаюсь с господами из налоговой, рано или поздно я бы узнал о вашем положении.

Словоохотливый. На моей ментальной доске с полароидами фотография Блэкбёрна подписана этим словом, по старой привычке я ищу для всех идеальное определение. Я не могла выбрать между «словоохотливый» и «многоречивый», но первое мне больше нравится по звучанию.

– Вижу по вашей реакции, мисс Уиллоби, что о ваших проблемах с налоговой вы осведомлены.

Я хватаю с прилавка тряпку, воняющую лимонным полиролем, и вдавливаю ее в деревянную поверхность, будто я леди Макбет, смывающая с рук вину. Ткань цепляется за царапину у выступа.

– Я справлюсь с магазином без вашей помощи. – Я вырываю нити из деревянного плена и провожу пальцем по трещине. Она становится больше? Неужели она будет расти как волшебное проклятие и расколет весь прилавок?

Блэкбёрн усмехается, как злодей из мультфильма, демонстрируя все свои коронки:

– Я пришел не для того, чтобы давать советы, и вам это прекрасно известно.

Это правда.

Я кидаю тряпку на прилавок и смотрю прямо на пепельно-серый пиджак в тонкую полоску, как заключенный на расстрельную команду.

– Я обещала Ба.

Я ее не подведу. Не после всего, что эта чудесная женщина для меня сделала, особенно не сейчас. Холод сковывает спину прямо.

Ба доверила мне свое наследие, как передают раненую птицу, просят позаботиться о ней, вылечить.

Если б я только знала, что делать.

Он смеется невесело и снисходительно.

– Вы молоды, мисс Уиллоби. Если бы здесь была Элизабет…

– Не говорите о ней так, будто знаете ее. Она бы ни за что не продала магазин.

Лиза появляется из комнаты, проскальзывает ко мне, поправляя черно-желтый шарф, и цвета внезапно напоминают мне полицейскую ленту.

– Мистер Блэкбёрн! Не заметила, что вы зашли. Какая приятная встреча. – Пальцы заправляют прядь волос за ухо.

Я вдыхаю сквозь сжатые зубы:

– Я справлюсь, Лиза.

Лиза проводит рукой по витрине.

– Не хотите печенье? Они только из печи, а вам не повредит перекусить.

– Нет, спасибо, дорогая, – Блэкбёрн похлопывает себя по пуговицам пиджака, – слежу за фигурой.

Лиза смеется – я не помню, чтобы она издавала такие трели по другому поводу.

– О, вам не о чем беспокоиться.

Я встаю между ними и смотрю прямо в кошачьи глаза Блэкбёрна – одно из явных преимуществ высокого роста.

– Окей, если вам больше ничего…

– Мисс Джонсон из налоговой милостиво сообщила мне во всех подробностях, что с вашего последнего уведомления истекло достаточно много времени.

Снова звенит колокольчик, и в магазин вваливается поток школьников, толкаясь и смеясь.

Я хватаю его под локоть и веду к двери:

– Благодарю вас за визит, Чарльз Даймонд Блэкбёрн, и за то великое множество сформулированных, составленных и произнесенных слов, которыми вы милостиво уведомили меня обо всем, что мне и так известно. Но, как видите, у меня дела.

Я выталкиваю его из еще открытой двери на тротуар. Ни в коем случае я не могу позволить ему сказать хоть словом больше в присутствии учеников. Я так старалась создать между нами хрупкое доверие, необходимое для творческого полета, а если они узнают правду, то я их больше не увижу. Не говоря уже о том, что мне нужна та небольшая сумма, которую школа платит за программу.

Блэкбёрн с шумом втягивает воздух и поднимает выщипанные брови в ответ на оскорбление – то, что я выставила его на улицу. Сомневаюсь, что он понял мою насмешку над его стилем речи. Он встает на тротуаре.

– Мисс Уиллоби, возможно, вам стоит меньше времени уделять книжкам и детям и больше – вашему бедственному положению. Даю вам последний шанс принять мое предложение. Боюсь, вы скоро пожалеете, что не поспешили извлечь возможную выгоду из вашей безнадежной ситуации. Это место – не святыня, и потом, продажа – не самый плохой вариант.

Неужели я слышу завуалированную угрозу?

Скрестив руки на груди, я не свожу с него глаз:

– Для меня – нет.

– От того, что вы игнорируете правду, она никуда не исчезнет, мисс Уиллоби.

– Возможно. А если игнорировать вас, вы исчезнете?

Я не дожидаюсь ответа. Едва сдерживаю порыв саркастически взмахнуть своими длинными волосами ему в лицо. Ба бы ужаснулась моей «вздорности», но с этим человеком, кажется, по-другому нельзя.

На самом деле моя бравада – фальшивка. Строительные леса, пожирающие магазинчики на Каштановой улице, кричат о его правоте. Мне нужно заняться практической пользой, а не витать в облаках, думая о книжках, и красоте, и весне.

Даже если писатель-любитель внутри меня шепчет, что все знают, как заканчивается история противостояния большим и страшным застройщикам.

Дыши глубже, Келси.

Скажи этому голосу убираться обратно в тени.

Сосредоточься на важном.

Глава 2

Я предполагаю, что история одного из нас в какой-то степени является историей всех нас.

Фредерик Бегбедер

Не обращать внимания на уходящего Блэкбёрна, налепить на лицо бодрую улыбку для семи «писателей будущего», вернуться в книжный и обнаружить, что они уже ждут меня.

– Готовы повеселиться?

Некоторые закатывают глаза.

Однако я всегда напоминаю им, что наше время вместе должно быть в удовольствие. Больше всего я хочу, чтобы в своих текстах они не боялись играть, хочу облегчить ношу стремления к совершенству.

Если бы только кто-то так помог мне.

Так что сегодня я засовываю подальше все мысли о Чарльзе Даймонде Блэкбёрне и о его угрозах и все внимание уделяю моим талантливым ученикам, а потом вновь спущусь вниз по кроличьей норе.

Я подхватываю кофе и подталкиваю их внутрь магазинчика, мимо вращающихся стоек и сквозь столы, расставленные, как стеганое одеяло, заваленные книгами и подписанные «НОВИНКИ», «ЛУЧШИЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ КНИГИ ГОДА» и «ЛЮБИМЫЕ ИСТОРИИ».

Я медлю у стены с застекленными винтажными туристическими плакатами из двадцатых и тридцатых годов, поддаваясь любимой фантазии. Плакаты зовут меня «провести лето изящно!» на Амальфитанском побережье Италии рядом с модной брюнеткой – в одной руке она балансирует мундштук, в другой – бокал мартини. Или они обещают убежище в бронзовом песке с точками верблюдов, направляющихся к пирамиде Гиза, «загадочному чуду света!».

Что такого в других местах, что так отчаянно зовет нас исследовать их?

Сколько раз я представляла себе, как увольняюсь и отправляюсь в кругосветное путешествие, чтобы набраться достаточно опыта и вдохновения и, возможно, написать что-то стоящее самой?

Лиза как-то посмеялась надо мной из-за любви к плакатам, сказала, что мне не хватит смелости. Насмешка меня задела. Но я не могу оставить магазин. И я не оставлю Ба. Сейчас мне достаточно путешествовать по страницам чужих книг.

Почти.

Внутри меня живет дурное желание откликнуться на зов, вскочить в самолет и забыть о своих обязанностях, но я только киваю роскошным путешественникам, признавая их превосходство и свою тоску.

Жизнь – это череда выборов, как я поняла, и каждый выбор – это голос со своим ритмом и очарованием. Иногда те, что шепчут рьянее всего и говорят с сокровенными глубинами нашей души, – самые опасные.

После плакатов меня подзывает пустыми обещаниями дерево «Туда и обратно» из папье-маше.

Прошлый выпуск писателей помог мне сделать эту скульптуру, оммаж[1] «Хоббиту». Вдохновленные Широм ствол и ветви слеплены из любимых страниц, вырванных из подержанной книги в бумажной обложке, вымоченных в крепком кофе и замазанных клеем. Пальцами провожу по неровной поверхности моей любимой цитаты – она слишком длинная, и прочитать я ее не успею, но мне и не нужно, чтобы понять насмешку.

В этом краю мира нет безопасных дорог. Помни, вы оказались на краю Диких Земель, и куда бы ни пошли, вас ждут всевозможные развлечения.

Может быть, однажды, Гэндальф. Может быть, однажды.

Будто бы в ответ на предупреждение Гэндальфа ребята подступают ко входу в детский отдел, моему величайшему достижению, с тех пор как несколько лет назад я взялась за дизайн магазина.

Подростки сначала сопротивлялись идее встречаться в детском отделе для их внеурочных занятий, но через пару недель мое изобретение их покорило.

Неиспользованное пространство театра в конце длинного тесного коридора годами простаивало в роли пыльного хранилища, но однажды в своих набегах на барахолки я нашла огромный деревянный шкаф.

С чужой помощью я донесла его до магазина, отпилила видавшие виды ножки и разместила так, чтобы он стоял на полу и закрывал собой вход в коридор, а в задней стенке вырубила отверстие. Двери шкафа всегда открыты, внутри висят разномастные шубы из фальшивой шерсти, напоминая вешалки с костюмами старого театра. Обычно шубы раздвинуты, так что проход видно сразу же. Но по вторникам и четвергам я задергиваю вешалки, заставляя идущего впереди подростка раздвигать их самостоятельно.

Я замыкаю шествие, сгибаясь пополам, чтобы пролезть внутрь.

Мы проходим в коридор, блестящий пурпурно-черным. Свет из комнаты в конце пути освещает рисунки местного художника по стенам.

Этот коридор – моя дань уважения тайным входам в неизведанное, всем местечкам за углом и как всем невинно выглядящим порталам, так и приглашающим заглянуть. Здесь безлиственные, похожие на тени деревья обрамляют зимний лес, костяные снежинки ложатся на погнутый уличный фонарь, а фавн с рыжеватым мехом в красном шарфе несет посылки и останавливается поговорить с маленькой девочкой.

Сложно было уговорить пожарных оставить эту конструкцию, несмотря на то, что с другой стороны детского отдела есть другая дверь, которая ведет в переулок между книжным и художественным музеем позади него. Инспектор позволил шкафу остаться только после того, как я закрепила дверцы в открытом положении.

Однако эффект, конечно… волшебный. Даже подростки соглашаются, что нет лучше способа раззадорить воображение, чем для начала уйти в Нарнию, сбежать из реальности и завернуться в магию.

Величайшая радость для меня – видеть, как оживает их творческая энергия. Здесь, вдалеке от посторонних голосов, они чувствуют себя в безопасности и могут свободно делиться своими мечтами.

Я отталкиваю тревогу, всплывающую каждый раз, когда я думаю, что могу их подвести.

Сказки – это для детей. Даже через двадцать лет воспоминание еще болит.

Едва я усадила детей за столы и раздала задания, Лиза зовет меня обратно.

– Сейчас вернусь, – говорю я семи будущим писателям прежде, чем встретиться с Лизой в конце коридора, уперев руки в бока. – Лиза, мы только начали…

– Да, ну, у меня тут готовенький. Нужна твоя волшебная рука.

Я оглядываю учеников, водящих ручками по бумаге. Без меня они быстро выдохнутся.

– Продолжайте, – говорю я им и следую за Лизой.

Я замечаю потертости на ее стоптанных бежевых туфлях и рваную кромку на радужном свитере.

«Волшебной рукой» Лиза называет способность найти подходящую книгу даже для самых требовательных клиентов. Ей кажется, что это своего рода талант, а вовсе не навык, необходимый для работы в книжном. Навык, которого Лизе ощутимо не хватает – вместе с пунктуальностью, организованностью и другими. Но я обещала Ба ее не увольнять, как обещала сохранить магазин – и я сдержу свое слово. Хотя в обоих случаях я никогда не понимала – почему.

– Чем я могу вам помочь?

«Готовенький» оказывается коренастым мужчиной в черном пальто и ярко-зеленом берете. Он бесцветно улыбается и пускается в описание необходимой ему книги – наполовину исторической, наполовину конспирологической – о том, построили ли пирамиды пришельцы.

Удивительно, я ведь только что рассматривала туристические плакаты о Египте.

Мы проходим мимо полок с надписями «ПРИРОДА» и «ЯЗЫКИ» к узкому шкафу под окнами, где составлены книги по псевдоархеологии.

Шутки ради я оборачиваюсь к нему и закрываю глаза. «Посмотрим, смогу ли я ее найти» – провожу рукой вниз по шкафу, нахожу нужный ряд, затем пробегаюсь пальцами по корешкам, чтобы почувствовать их размер, материал обложки. Где-то на середине я останавливаюсь, выбираю книгу и открываю глаза.

– Как вы ее нашли? – Он явно удивлен.

Я пожимаю плечами и отдаю ему белую книгу в твердом переплете, на обложке – пирамида с всевидящим оком.

Он пробегается пальцами по обрезу.

– Вы ее, должно быть, читали?

– Боюсь, что эту – нет.

– Автор – гений, скажу я вам. Естественно, ученые хотят все замять.

– Конечно. – Я улыбаюсь, надеюсь, что не снисходительно. По правде говоря, я бы хотела, как этот мужчина, верить, что в мире больше чего-то загадочного, чем кредиторов и неоплаченных счетов. Лиза зовет меня «выдумщицей», от нее это не звучит как похвала. Несмотря на мою любовь к туристическим плакатам и Нарнии, сейчас я стараюсь быть более практичной.

Мне нужно вернуться к ученикам, но покупатель продолжает разговаривать, поэтому я перехожу на шаг, не прерывая дискуссии, и веду его к кассе.

– Я могу вам что-то еще подсказать?

Он с видом победителя трясет книгой.

– Нет, я уже нашел то, что искал!

– Отлично. Лиза вас рассчитает.

Он продолжает разговаривать с Лизой, доставая кожаный кошелек. Еще один болтливый.

Но у Лизы есть одно преимущество – она умеет ладить с людьми, и он уходит от нее с улыбкой, прежде чем я успеваю поправить пару сбитых с места экземпляров на столе «ДОСУГ».

Лиза тычет в спину уходящему мужчине:

– Вот такие книжки мы должны выставлять, чтобы у нас покупали. Спорные. Не эту скукотищу, – она взмахивает рукой в сторону «ЛУЧШИХ ИСТОРИЧЕСКИХ КНИГ ЗА ГОД». – Или сделать большой стенд с тем бестселлером, о котором все говорят – «Звездный фолиант». Я все еще не понимаю, почему ты не…

– Я не хочу видеть эту книгу в магазине, Лиза. Я тебе говорила.

– Да, но они разлетаются как горячие пирожки! Ты с ума сошла, если не хочешь ее продавать. Я знаю, ты тот еще литературный сноб, но все еще это не имеет…

– Я сказала, что не хочу продавать эту дурацкую книгу! – Я повышаю голос.

Секунду спустя слышен перезвон колокольчиков с двери.

– Какую дурацкую книгу?

Остин вваливается в магазин, одетый в серебристо-серый хлопковый костюм. Выглядит он идеально. В руках – два стаканчика кофе из «Старбакса», вопросительно поднята бровь.

– Не важно. Что ты тут делаешь? – Я чувствую, как к лицу приливает кровь.

Он подходит ближе и быстро целует меня в щеку.

– Тоже рад тебя видеть.

Остин милый, как и обещала моя бывшая соседка по колледжу, Аманда, когда она нас познакомила. Сказала: «Вы хорошо подходите друг другу». Он немного меня выше, а его светлые волосы и голубые глаза полная противоположность моим.

– Прости. – Я принимаю предложенный стаканчик. – Просто я тебя не ожидала. У меня сегодня занятие…

– Какое занятие?

Я вздыхаю. Сколько раз я говорила, что у меня заняты вторники и четверги? Мы, правда, встречаемся всего около месяца, но он уже зовет меня «своей девушкой», а это накладывает определенные обязательства – внимание к деталям, например.

– Мои юные писатели. Я должна к ним вернуться. Что такое? – Я бросаю взгляд на шкаф.

– Очевидно, кофе.

– Почему ты меня не спросил? Я уже выпила кофе сегодня.

– Если ты его брала в той забегаловке…

– Кафе «Глазунья» – не забегаловка, Остин. И кофе Анамария варит замечательный.

Он пожимает плечами.

– Как скажешь. Но я эти стаканчики пять кварталов нес, потому что рядом ни одной приличной кофейни нет.

Я вздыхаю еще раз и делаю глоток. После долгого пути кофе едва теплый.

– Предпочитаю местный бизнес, Остин. Важно поддерживать соседей по району.

Мы оба оборачиваемся на звук Лизиного нескрываемого смеха. Она разводит руками.

– Для вашего сведения: кажется, поддерживать район – дохлый номер.

– Анамария согласилась предоставить кофе для нашей большой акции – КофеПятница! – В конце реплики мой голос съезжает в режим продавца. – При покупке книги по пятницам получаешь бесплатный кофе!

– Не думаю, что кофе тут чем-нибудь поможет, Келси. – Лиза переглядывается с Остином, как будто они сообщники по пессимизму, и говорит ему: – Блэкбёрн заходил сегодня.

– Келси, когда ты уже признаешь неизбежное? – Остин отпивает кофе, морща нос из-за температуры, и почему-то мне кажется, что это моя вина. Он машет рукой в сторону столов с рукоделием. – Даже если тебе удастся держать магазинчик на плаву, раздавая кофе и продавая хлам от местных ткачей и гончаров, отель все равно задушит это место.

Я с громким стуком ставлю стаканчик на стойку, отчего кофе проливается через маленькое отверстие в крышке. Медленно смахиваю каплю с поверхности.

Остин озвучил мой самый большой страх, будто бы я этого не понимаю. Словно сигнал, предупреждающий о том, что топливо заканчивается, когда ты уже много километров внимательно следишь за движением стрелки на датчике.

– Кроме того, тебе нужны деньги на дом престарелых для твоей бабушки.

– Она не моя… – Я проглатываю последние слова. Мы с ним еще не на этой стадии. – Разве можно сказать наверняка. Может быть, отель принесет нам новых покупателей, когда его достроят.

Тем не менее я понимаю, что хватаюсь за соломинку. Если я откажусь продавать магазин, роскошный отель «Белая орхидея» будет моим соседом с восточной стороны, но клиентура его будет проводить время по другую сторону отеля, в примыкающем к нему конференц-центре – отнюдь не в местных книжных.

– Кроме того, в чем смысл платить за уход за Ба деньгами от сделки с Блэкбёрном? Сам факт продажи ее убьет.

Остин тяжело вздыхает, как терпеливый родитель, поставленный в тупик, и проводит рукой по своим коротким волосам:

– Тогда вот тебе мой совет – совет человека, который пока что довольно хорошо справлялся, заметим – сделай из этого места высококлассную кофейню-пекарню с книжной тематикой. Сделай ставку на престиж и статус, разрекламируй богачам в отеле, которые не будут пить кофе из забегаловок.

Я повожу плечами: не в первый раз я слышу это предложение, и оно меня по-прежнему не привлекает. Знаю я, в какую кофейню он хочет превратить мой книжный: черно-белый интерьер, пафосное меню на меловых досках, гул кофемашин, дорогущие «кейк-попсы»[2] на витринах, псевдовинтажные бочонки с комбучей[3] – все освещено лампочками без абажуров, свисающими с голого потолка. Можете звать меня старомодной, но нет, спасибо.

Вдруг я чувствую, что очень злюсь: тому виной и недавний разговор с Блэкбёрном, и этот разговор тоже. – Кто вообще сейчас читает, Келси. Хватит мечтать. Надо думать серьезно.

Представьте себе, что бы он сказал, знай, сколько я мечтаю на самом деле.

– Надо продавать то, что они хотят купить. А книги, – рукой он показывает на полки магазина, – оставь как декорации, если они так уж много значат для тебя.

Декорации? Значат для меня? Да, всего-навсего годы и годы, прожитые с Ба, то, как она знакомила меня с подающими надежды авторами, позволяла мне выбрать себе новый дневник из только что пришедшей канцелярии, разрешала сидеть между стеллажей и делать домашку, пока она обслуживала покупателей…

– У меня есть пара идей, Остин. Новая расстановка…

– Келс, если бы успех предприятия зависел от навыков папье-маше, ты бы в золоте купалась. Но это так не работает.

Лиза бурчит:

– Я ей то же самое говорю. Надо продавать бестселлеры. Типа той книжки, «Звездный фолиант»…

Я метаю острый, как нож, взгляд в сторону Лизы.

Она вскидывает руки вверх и качает головой.

– Остин, я должна вернуться к ученикам. Завтра в силе?

Он вздыхает, как будто я развалила его великий план обольстить меня холодным кофе.

– Я о тебе забочусь, Келси. Надо жить своей жизнью, иначе это место тебя доконает. – Он кивает Лизе на прощание и целует меня в щеку. – До завтра.

Всего за тридцать минут я дважды проигнорировала советы двух мужчин-всезнаек. Надо бы себя похвалить. Однако, возможно, моя защита – лишь упрямая гордыня, ведь я все еще чувствую слово НЕУДАЧНИЦА, большими буквами написанное у себя на лбу.

Да, я должна вернуться к занятию. А хочется только убежать.

Я отворачиваюсь от звенящих колокольчиков на двери к Лизе – она протягивает мне сегодняшнюю пачку конвертов.

– Он хоть и красавчик, – говорит она, – но ты не должна ему позволять так снисходительно разговаривать с собой. Ты заслуживаешь лучшего.

Забота Лизы смягчает мое раздражение. Я ценю ее верность. Ей доставалось от мужчин, возможно, поэтому она и эксперт в таких делах.

– Спасибо, Лиза. И прости, что рассердилась раньше, по поводу книги, – я не могу даже произнести название.

Лиза пожимает плечами:

– Надо чем-то платить, – она указывает на конверты у меня в руках.

Счета, неоплаченные счета, просроченные счета. И это еще вчерашний чек от сантехника не пришел – неизбежные расходы на починку мужского туалета.

Я засовываю конверты в папку под прилавком. Она давно трещит по швам.

Просто позвольте мне сбежать к ученикам. По крайней мере с ними я чувствую себя полезной. Мне лишь надо убедиться, что к концу года они напишут по произведению, если программа столько продержится.

Невеселый внутренний монолог прерывается старомодным дребезжанием винтажного телефона за кассой.

Лиза хватает трубку, будто давно ждет звонка, поэтому я направляюсь обратно к платяному шкафу.

– Книжный на Каштановой улице… Да, она здесь. – Она прикрывает ладонью трубку и громко шепчет: – Это из дома престарелых. Говорят, срочно.

Я сбиваюсь с шага и мешкаю, опуская руку. Срочно это «у Ба проблемы со здоровьем» или «у вас нечем платить»? Я всю неделю пропускаю их звонки. Но рисковать нельзя. Я возвращаюсь, беру помятую трубку, а другой рукой разматываю перекрученный провод.

– Слушаю. Что-то случилось?

– Келси, привет, это Дженни из регистратуры. Медсестры попросили позвонить тебе. У нее не лучший день. Не понимает, где находится, но зовет тебя.

Я переглядываюсь с Лизой, прикрыв трубку:

– Ты сможешь присмотреть за ребятами? И закрыться?

Она кивает.

– Спасибо, Дженни. Я скоро буду.

– Хорошо. И еще, Келси? Меган из бухгалтерии просила тебя заглянуть к ней, когда придешь.

Я закрываю глаза, повесив голову.

– Окей, спасибо, Дженни.

Я будто стараюсь балансировать на качелях. С одной стороны – здоровье Ба, с другой – магазин. Как только я сосредотачиваюсь на чем-то одном, второй конец доски взлетает в небо.

Мне хотелось бы самой заботиться о Ба, но в моей студии на втором этаже это невозможно.

Я c силой кладу трубку, разрывая звонок с глубоким удовлетворением, которого не получишь от кнопки на тачскрине.

Ба не знает о Блэкбёрне, об отеле, об упадке Каштановой улицы. Мне тошно рассказывать ей. Боюсь, она не переживет известий.

Но небольшой приток денег можно направлять только в одну сторону: или на помощь Ба, или в магазин. И как выбрать?

И даже если я пожертвую магазином, потеряв при этом работу и жилье, в конце концов, Ба тоже канет в Лету.

Та, кто меня вырастила, единственная моя родственница.

Собираю кошелек, телефон, куртку. Весенний полдень скоро уступит место прохладному вечеру.

– До четверга тогда? – Лиза двигает бровями.

– Что? А, да. Хорошо. – По средам у меня выходной, и Лиза всегда третирует меня, если я не могу с собой совладать и оказываюсь в магазине.

Подхватываю ключи с крючка у двери и выхожу на улицу. Смогу ли я сегодня успокоить Ба? Это нелегко.

Недавно я чуть не шагнула на проезжую часть перед такси. Остин тогда пошутил: «Никто не вечен». Мы посмеялись, хоть и немного нервно. Но этот штамп не безобиден. Скорее, он кажется безобидным, а потом становится несмешным. Как будто цирковой клоун, жонглирующий булавами, вдруг смотрит на тебя мертвыми глазами, улыбается нарисованной улыбкой, и у тебя волосы встают дыбом.

Никто не вечен.

Глава 3

Задача поэта – рассказать не что произошло, но что происходит: не что случилось, но что случается постоянно.

Нортроп Фрай

– Чепуха. Медсестра такая же рассказчица, как и ты, Келси.

Я поправляю смятые подушки под головой у Ба.

– То есть ты не требовала навестить мистера Переса в сто седьмой комнате? Не говорила, что уволишь его, если он к четвергу не выучит текст?

Ба ворчит:

– Этот старый хрен? Он не может запомнить ни строчки, даже если они вышиты на его носовом платке.

Я смеюсь и двигаю потрепанное кресло с потрескавшейся виниловой обивкой цвета старых монеток поближе к кровати, морщась, когда ножки скрипят по плитке.

Инцидент, из-за которого меня вызвали из книжного, исчерпал сам себя. Ба спокойна и в сознании, выглядит, как всегда, прекрасно. На ней ее любимая рубашка: белая с большими красными сердцами, выцветшими до розоватых.

Бросив взгляд на часы, я закрываю дверь в ее комнату, оставляя в коридоре отупляющий беспрестанный динь-динь-динь, раздающийся со стола медсестер. Без двадцати пять – через двадцать минут уйдет бухгалтерия, и я в безопасности.

Зарегистрировавшись на входе в дом престарелых «АдвантаМед», я, словно ниндзя, проскользнула мимо офиса бухгалтерии, и Меган не заметила меня. Если я не буду показываться ей на глаза еще двадцать минут, я смогу избежать неудобных вопросов.

Я возвращаюсь и сажусь в кресло.

– Как прошел твой день?

– Ну, пока простыней не накрыли, не так ли?

Сияние ее голубых глаз подчеркнуто короткими седыми кудрями, которые она носит уже на протяжении тридцати лет. Мы совсем не похожи. Ее светлые пружинки совершенно не напоминают мои прямые волосы до пояса цвета черного кофе. Она невысокая, когда мой рост – выше среднего, и кожа у нее – белая, а у меня – оливкового оттенка, который на солнце загорает до бронзы. Без сомнения, любой, кто встречает нас, недоумевает, что случилось за поколение между нами.

Я сама часто гадала, что же произошло.

– Нет, простыни не вижу. Выглядишь, будто не даешь житья медсестрам.

– О, они меня любят. Добавляю немножко разнообразия в их скучную жизнь.

– Как скажешь.

«АдвантаМед» – место не плохое и не хорошее. Как и все заведения такого рода у нас, здание старое и потрепанное, под стать его обитателям. Сереющие обои в цветочек за кроватью Ба полосками отстают от стены, пружины матрасов проседают и ноют. Все здесь, кажется, стремится к земле, будто в борьбе с силами гравитации сложно оставаться на поверхности.

Тем не менее я слежу за тем, как к Ба относятся: сотрудники тут внимательны и в основном добры. Я благодарна за их заботу о ней – это ужасная ответственность, о которой я даже думать не могу.

Я включаю плейлист, который собрала специально для Ба, затем кладу телефон на столик рядом с банкой с ромашками, позволяя Simon and Garfunkel заглушить новости по телевизору в соседней комнате.

– Пожалуй, пора сменить цветы, – я киваю в сторону ромашек. Лимонно-яркие глазки еще свежие, но лепестки поникли, как мокрая бумага.

Я пыталась приободрить вездесущее увядание, окружив Ба привычными вещами. Пара теплых ламп, чтобы не включать холодный верхний свет, старые фотографии в рамках на прикроватном столике, любимое розовое одеяло в ногах, пара акварелей, нарисованных дорогими друзьями, развешанные там и сям по стенам.

Ба смотрит на цветы, будто пытаясь понять мою реплику.

– Ба? Ты меня слышишь? – Я беру ее теплую ладонь в свою, замерзшую по дороге.

Она поворачивается ко мне и улыбается рассеянно. Вот и все.

Я наклоняюсь ближе и растираю ей руку, будто ей нужно согреться. Кожа мягкая, как шелк. Провожу пальцами по зеленовато-голубым венам, переплетающимся с коричневыми пятнами и создающими узоры, похожие на крылья бабочки. Ба упорно носит на одной руке огромное кольцо с гранатом, а на другой – зеленый топаз. Они держатся только на среднем и большом пальцах, и то только из-за того, что суставы распухли от артрита.

– Расскажи мне историю, Келси. Какую-нибудь из твоих волшебных историй.

– Ой, Ба. Я так давно не сочиняла для тебя историй.

– Что? – Она опускает голову на подушку. – Нет, не давно! Помнишь историю о фиолетовом тигре в крапинку?

– Я помню.

Бабушка часто моргает и закрывает глаза.

– Все же сбылось, ты знаешь. Я не хотела тебе рассказывать, но однажды я увидела фиолетового тигра в городском зоопарке.

– Правда, что ли?

С ней всегда так было, еще задолго до того, как реальность поблекла для нее. Я рассказывала истории, а Ба пересказывала мне их с большим размахом и воображением, отчего они становились все более и более странными. Она – актриса, поэтесса и стареющая хиппи – никогда не довольствовалась прагматичным взглядом на вещи. Под ее именем изданы три книги стихотворений, которые, конечно, принесли немного денег и еще меньше славы, но зато уважались ее друзьями-литераторами.

– Истории имеют силу, ты знаешь, Келси. Может, тебе нужно вдохновение. Для этого и существует сад.

Я хлопаю глазами и наклоняю голову.

– Сад – тут? В «АдвантаМед»?

В прошлом месяце я прогулялась по бетонным дорожкам между несколькими клумбами, на которых не осталось ничего, кроме пожухших за зиму стебельков очитков и почерневших гераней. Не могу вообразить, что неухоженные клумбы, даже в цвету – хорошая пища для вдохновения.

– Или ты про крышу?

Летом я держу пару горшочков петуний и бархатцев на крыше книжного, рядом с шатающимся раскладным креслом. Жалкие подачки для моей любви к растениям – все, на что у меня хватает времени. Разве это можно назвать садом.

За моей спиной под окном ветряной обогреватель выдыхает первый затхлый воздух и начинает мерно дышать мне в шею теплом.

Ба поднимает голову, но не отвечает – ее отвлек скрип колес в коридоре.

– Ужин едет, да, Ба? Что сегодня в меню?

– Ха! Я знаю не больше твоего.

Наша шутка, хоть и грустная: никогда нельзя различить, что за еда на подносе. Я много раз жаловалась в разной степени ярости, но никакого результата. Повара работают за десятерых, а получают копейки, поэтому не слишком боятся оскорбить своей стряпней нежные вкусы посетителей.

– Не переживай, я кое-что принесла.

Уголки губ приподнимаются.

– Молодец.

Поднос, полный привычной еды, пахнет старыми консервными банками. Я разрезаю неопознанное мясо на кусочки, распределяю по тарелке высохшие горошины, кладу холодное масло в бледную картошку, затем отстраняюсь и жду, пока Ба поест.

Она недовольно морщится, но продолжает есть.

– Когда там выходит твоя книга? – спрашивает она между делом.

Я стараюсь улыбаться.

– Боюсь, у меня никакая книга не выходит, Ба.

– Конечно, выходит. Та, про магазин.

Несмотря на мои усилия, в голове всплывает обложка дурацкого бестселлера. Его сюжет похож на роман, который я написала давным-давно, – осмеянный моим литературным кружком, похороненный в ящике стола. Ни к чему повторять мучения.

– Не-а, боюсь, она не готова к публикации. Может быть, однажды. – Я с усилием произношу пустые обещания, улыбаясь.

Ба медлит, держа вилку с горошком на полпути ко рту:

– Знаю, тебе тяжело, Келси, но никто не может помешать тебе рассказать свою историю. Кроме тебя самой.

Кажется, она всегда будет мои наставником.

Я решаю не спорить о том, что меня останавливает: долг и вина, нехватка таланта и времени, не поддающаяся описанию уязвимость.

– Наверное, ты права. Но сейчас самое главное для меня – магазин.

– Да, как там дела? Люди скоро придут запасаться чтением на лето, а?

Я прикусываю губу. Ба скорее провалится под землю, как все в «АвантаМед», чем позволит продать свой магазин. Но деньги с продажи ее дома, где я выросла, почти закончились, а уход в доме престарелых стоит невероятно дорого.

– Разумеется. Только, может, они закупаются на Amazon. Или скачивают книжки на телефон.

– Пфф. – Ненависть Ба к электронным книгам не знает границ. Она отталкивает побитую тарелку с остатками еды.

– Сейчас книжным сложно выйти в плюс, Ба. Много конкуренции в Интернете. И Каштановая улица уже не та, что прежде.

Самое близкое к правде, что я могу ей сказать. Затаив дыхание, я жду ответа.

– У нас ведь как-то устраивал автограф-сессию Фолкнер. Незадолго до смерти.

Ба опять в своем мире.

– Знаю.

Она берет мою ладонь своими слабыми пальцами.

– Но у тебя все еще есть сад, девочка моя. Твой особенный дар. Он всегда будет с тобой.

Снова.

– Что за сад, Ба?

Она смотрит на меня растерянно:

– Рядом с магазином, очевидно. Ты же знаешь.

Пустое место между музыкальным магазином «Ритм и чудо» и нашим книжным? Всю мою жизнь оно обнесено стеной. Я почти забыла, что это тоже часть книжного. Жаль, что оно с другой стороны от магазина – можно было бы продать его Блэкбёрну и, возможно, спасти наши финансы.

– Ты заботишься о нем. – Ба держит меня крепче. – Ты конечно же о нем заботишься.

– Ба, мы… можем его продать? – Может, кто-то рискнет построить рядом еще один магазин?

– Продать? – Она отпускает мою руку и садится на кровати прямо, затем начинает спускать ноги на пол.

– Подожди, ты куда? Дай мне подогнать коляску.

– Я собираюсь в магазин! Надо проверить… я… я… я не знаю, что ты там творишь!

– Нет, Ба, все нормально. Все хорошо, Ба. – Я стараюсь уложить ее обратно, одна рука на плече, вторая – на руке.

– Отпусти! Мне нужно на работу!

В комнату заглядывает проходившая мимо медсестра:

– У вас все в порядке?

– Нет! – кричит Ба в сторону двери. – Эта женщина не выпускает меня, а я опаздываю на работу!

Я встречаюсь глазами с медсестрой, безмолвно прося о помощи.

Вдвоем нам удается успокоить Ба и уложить в кровать, убрать поднос с ужином, укутать ее в пушистое розовое одеяло.

Медсестра смотрит на меня с укоризной.

– Нельзя ее волновать. Плохо дело, если она начнет бродить.

Я киваю. Мне говорили это тысячи раз.

Нас оставляют вдвоем. Ба часто моргает: после выбросов энергии, как это часто бывает, приходит сон.

Моя рука лежит на ее руке. Я борюсь с желанием сжать ее до боли крепко, но вместо этого вцепляюсь за раму кровати.

Когда мне было лет шесть, Ба купила мне шарик в виде головы панды в городском зоопарке. Некоторое время спустя я случайно выпустила нить, и в ту же секунду шарик взмыл в небо. Я следила за виражами черно-белой сферы, которая никогда-никогда не вернется, и в груди рождалось ощущение утраты – необратимой, непоправимой – мне казалось, я задохнусь. В какой-то степени это была потеря невинности. Первое столкновение с горем, понимание, что контроль – лишь иллюзия. Странно, но я сделала вид, что ничего не произошло, ведь мне не хотелось, чтобы Ба тратилась на замену. Однако я навсегда запомнила чувство беспомощности, не покидавшее меня, пока шарик уносился прочь.

Здесь, сейчас, держа старушку за руку и видя, как ее слезящиеся глаза осматривают комнату, я ощущаю, что тяжесть скорой потери не дает дышать. Если бы я могла схватить покрепче, может, у меня бы получилось ее удержать. Как и в шесть лет, я улыбаюсь и скрываю боль, чтобы Ба не увидела.

– Поспишь немного, Ба?

Она кивает: веки слипаются, губы разомкнуты.

– Чуть-чуть.

Приступы нерегулярные и непредсказуемые. Я не могу угадать, что приведет ее мозг в беспорядок. Одно я выучила – не говорить о продаже магазина. Теперь, кажется, можно добавить в список продажу участка рядом с ним – сада.

Однако наше положение все хуже, и скоро у меня не останется выбора. Со всех сторон магазин в опасности: начиная от неутомимой налоговой, как часы считающей дни просрочки, и до предательских интернет-магазинов. Еще и страшный монстр – отель Блэкбёрна, пожирающий магазинчики на Каштановой улице, из-за которого к нам почти перестали заходить покупатели. Я уже пропустила один платеж по кредиту на обучение, потому что после зарплаты Лизы денег почти не осталось.

Несмотря на все мои усилия, я не могу перестать думать о будущем, в котором у меня не будет ни книжного, ни дома, ни работы, и не будет Ба.

Ощущение пустоты. Шарик улетает в жестокое синее небо. Ничего не поделать.

Я поправляю одеяло у Ба на плечах, выключаю лампу на столе и на цыпочках выхожу из комнаты.

Я отказываюсь подводить Ба. Должен быть какой-то выход.

Глава 4

Так называемая «детская литература» знает то, о чем забыли многие взрослые – что повседневность, ограниченный временем мир достоверных фактов – это вторичный мир, мир теней, а реальность показывается нам в проблесках сквозь песни, сказки, картины.

Мадлен Л’ Энгл

Кафе «Глазунья» кажется обустроенным в стиле ретро, но на самом деле все здесь – продукты своего времени. Внутренний дизайн – это артефакт давно минувших дней, здесь можно забыть, что фастфуд победил в битве за современность. Шахматная плитка на полу, хромированные барные стулья, обитые красным винилом, плексигласовая вращающаяся витрина со свежими пирогами – интерьер пропитан духом старой доброй Америки, ведь все мы, в сущности, рабы ностальгии.

В то же время заведует этим патриотическим заведением Анамария Ортиз, эмигрантка из Пуэрто-Рико во втором поколении. Она ставит музыку под стать своему наследию, добавляет в ламинированные меню тостонес и эмпанады[4] и раздает инструкции на кухне на смеси испанского и английского. В волосах у нее ни следа седины, несмотря на почтенный возраст. Она укладывает их в пучок и закалывает его карандашом, которым записывает заказы. Ее внук сидит за дальним концом стойки, склонившись над домашкой, а его мать, дочь Анамарии – Люсия, заведует кухней.

– Тебе точно больше ничего не хочется? – Анамария смотрит на меня черными глазами, прищурив бровь.

Я облокачиваюсь на стойку, в ожидании постукивая пальцами по пластиковому контейнеру.

– Да, просто хочу немножко себя порадовать. Блэкбёрн заходил.

Она качает головой.

– Если он придет сюда, я ему в кофе плюну. А ты – ты береги себя. С такой диетой ты до сорока сердечный приступ схлопочешь.

– Дома обязательно поем что-то полезное, обещаю. – Я улыбаюсь в ответ на беспокойный взгляд. – Спасибо, что присматриваешь за мной.

По правде говоря, после встречи с Ба и поездки в город все, чего я хочу – это раствориться в горячей и соленой жареной юке с адобо[5] по знаменитому рецепту Анамарии.

Я оплачиваю заказ, выхожу на вечерний воздух, открываю контейнер и вдыхаю. Прогуляюсь по городу, поедая юку, анализируя маркетинговые стратегии окружающих нас магазинов. КофеПятница, наверное, не принесет достаточно дохода в нужный срок, чтобы хватило на счета, налоги, уход за Ба. Что еще я могу сделать?

Все жильцы Линкольн Виллидж, как и Анамария, присматривают друг за другом. Вот что я люблю в этом районе – на втором месте стоит возможность везде дойти пешком. Я люблю ветвящиеся улочки, ведущие к театрам, музеям, садам и паркам. Люблю разнообразие зданий: от простых и функциональных до причудливых архитектурных достопримечательностей. Люблю удивительных людей, которых можно здесь встретить, окружающую пестроту.

Впрочем, возможно, вскоре Каштановую улицу будет сложно назвать пестрой. Сегодня вечером я иду, не обращая внимание на все, что мне так дорого, мыслями носясь сквозь мириады терзаний и непригодных решений, как уличный голубь, не желающий садиться на землю.

Через час весеннее солнце зайдет, улицы располосуют длинные тени – темные отражения высоких зданий. Поеживаясь, я застегиваю куртку, засовываю в рот сразу несколько палочек жареной юки и, медленно идя по тротуару, изучаю лавки и магазины.

Окей, Келси, разберись.

Как им удалось сохранить выручку в мире, стремящемуся к коробкам одинаковых магазинов и бесконечному потоку онлайн-всего-на-свете?

А удалось ли? Если присмотреться, видны трещины. Первые вестники разлома, ведущего к краху. Краска отходит. Вывески устарели. Поручни проржавели. Район стареет, как Ба. Элегантно, в какой-то мере, но неуклонно стареет.

Подхожу ближе к местной аптеке, «Фармацевт» – название с помощью трафарета нанесено на краснокирпичную стену, в конце добавлено «с 1978 года», как будто бы это был 1778. Как и кафе «Глазунья», магазин играет на чувстве ностальгии. Работает ли?

Медлю перед витриной. Какими продуктами они стараются заинтересовать покупателя?

Три стопки книг в твердом переплете расставлены как три маленькие винтовые лестницы для книжных духов. Желтый шрифт на темно-синем бросается в глаза, прежде чем я успеваю понять, на что я смотрю.

Опять эта книга. «Звездный фолиант». Повсюду. Насмешка надо мной.

Я засовываю в рот еще пару кусочков еды, яростно жую, слишком быстро глотаю, закашливаюсь.

Я немного слышала про автора. Селена Мэннинг – загадка, отшельница, помалкивает, никаких интервью. Хорошо устроилась, сидит в своей башне слоновой кости, разбрасывая свои книги, как цветы, ожидающей внизу толпе, а они и рады их подхватывать, пока другие писатели вынуждены работать как на заводе, производя второсортные безделушки, годящиеся, лишь чтобы заполнить пустоту на книжных полках.

Дверь аптеки открывается. Из нее выходит дедушка с белоснежной головой, позвякивая ключами.

– Я скоро закрываюсь, но если думаете, брать эту книгу или нет, говорю вам, это ше…

– Нет! – Выкрик пугает старика. – Нет, но спасибо.

– Уверены? Вам, кажется, не повредит напоминание, что в мире еще есть что-то хорошее.

– Нет. Спасибо.

Он пожимает плечами, закрывает дверь на ключ и машет на прощание рукой.

Зависть мне не к лицу. Я посредственность, и это не вина этой книги или ее автора. Даже если мой талант можно развить, если во мне что-то ждет шанса проявить себя, мне пришлось бы пожертвовать более важными сторонами своей жизни. Я не могу этого позволить.

Признаюсь, как-то вечером я прочла несколько отзывов на «Звездный фолиант» с низкими оценками, порадовалась язвительности критиков, а потом захлопнула ноутбук и винила себя за мелочность.

Мой телефон жужжит. Я достаю его из кармана, удерживая контейнер с едой, и читаю сообщение от Остина:

«Прости за кофе. Надо было идти быстрее».

Делаю шумный вздох. С ним постоянно одно и то же: комплименты звучат как завуалированные оскорбления, извинения – как требования о прощении.

Набираю текст одним пальцем: «Не переживай, я ценю…»

Нет, стираем. Назад, назад, назад.

«Хорошо, что я захватила кофе из кафе!»

Ха.

Жму «отправить», пока не передумала язвить. Похоже, бестселлер на витрине меня задел.

Еще полчаса гуляю и изучаю район. Еда кончилась, усиливается холодный ветер, солнце оставило попытки осветить улицы.

Пришла пора сдаться – у меня ноль идей, как спасти книжный.

Я зашла далеко от Каштановой улицы, но мой внутренний компас подсказывает повернуть на запад, сначала вниз по Кленовой, затем налево по Вязовой три квартала.

Атмосфера пятидесятых в кафе и старомодная вывеска аптеки подталкивают меня вызывать в воображении иллюзорный Линкольн Виллидж. Я борюсь с соблазном, но воображение сильнее – оно предлагает мне обезболивающее из обещаний.

Я подчиняюсь зову, жажде создавать другие миры, всего на мгновение…

В голове злые гудки автомобилей меняются на «Привет, сосед, привет». Трещины, выбоины, облезлая краска – все замазано и закрашено. Непрестанный вой кондиционеров и двигателей грузовиков становится радостным гулом промышленности в городе успеха.

На Каштановую улицу я пришла, мыслями находясь далеко в ненастоящем. Проходя мимо музыкального магазина «Ритм и чудо», борюсь с желанием помахать в окно хозяину. Несмотря на то, что нас разделяет только пустующий участок, я говорила с ним лишь однажды. Владелец – недружелюбный человек лет сорока; когда-то магазином заведовала его мать, но я давненько ее не видела. Жива ли она еще?

Стараясь игнорировать очередное напоминание об упадке и времени, я подхожу к кирпичной стене, окружающей пустой участок. Напротив него последний выдох солнца просачивается сквозь дома, испаряется, достигая меня, блестя под конец кое-где на обвитых плющом воротах

Я медлю у ворот. Как там Ба сказала?

У тебя все еще есть сад. Твой особенный дар.

Она выращивала тут овощи?

Я пытаюсь заглянуть внутрь.

Моргаю, прищуриваюсь.

Что-то светится за оградой, в дикой траве. Блестит разок, другой. Игра умирающего солнечного света?

Странное чувство – мурашки по коже, как при встрече с невозможным.

Берусь за металлическую решетку и тяну. Не поддается.

Нет, судя по всему, ворота открываются вовнутрь. Я пробую замок, но он заперт. Отверстие для ключа большое, старинное – вспоминается огромный железный ключ, висящий на гвоздике.

Вот, снова. На краю поля зрения что-то сверкает.

Прислонившись лбом к холодному железу, я разглядываю траву. Своим телом я блокирую оставшийся солнечный свет, так что это не может быть отблеск от забытого металлического предмета.

Но ведь свет пропал, так ведь?

Я снова смотрю слегка в сторону и снова ощущаю едва заметное мерцание с краю.

И вновь – радостная дрожь.

Не просто возбуждение. Что-то еще, нечто среднее между сладостью рождественского утра и ожиданием, затаив дыхание, неотвратимого раската грома после вспышки молнии.

Я посмеиваюсь над собой. Свет, видимый только когда на него не смотришь? Это приглашение – очевидное, насколько только может быть очевидным выдуманный зов к приключениям.

– Не помню даже, когда я последний раз видел их открытыми.

Я вздрагиваю от неожиданного голоса совсем рядом со мной.

Глава 5

Если посмотреть с правильной стороны, ты увидишь, что весь мир – это сад.

«Таинственный сад», Фрэнсис Ходжсон Бёрнетт

– Уильям! Ты меня напугал! – Я хватаю за руку мужчину за моей спиной.

– Прости. Думал, ты слышала, как я подошел.

Уильям Джексон, владелец магазина виниловых пластинок «С иголочки» напротив Книжного на Каштановой улице, ведет свое дело почти столько же, сколько и Ба. Ему недавно исполнилось семьдесят, и, технически, он годится Ба в сыновья, но ведут они себя как друзья, и ко мне он относился как добрый дядя.

Я прикладываю руку к бьющемуся сердцу.

– Нет. Нет… Я просто смотрела… – Мне вдруг стало очень неловко делиться своим беспричинным восторгом. – Не знаешь, где ключ от этих ворот?

Уильям пожимает плечами. Его короткие, давно поседевшие волосы красиво контрастируют с его темной кожей – он похож на стареющего музыканта прошлого века, все еще крутящего свои пластинки.

– Твоя Ба знает. – Его широкая улыбка бледнеет. – По крайней мере, знала бы.

Я киваю и снова обращаюсь к диким джунглям за воротами. Тени становятся длиннее, сложно что-то различить.

– Интересно, что же там… – В моем голосе проскальзывает грусть.

– Понятия не имею. – Он смеется. – Но согласись, напоминает о том самом волшебном таинственном саде?

Я резко поворачиваюсь:

– Каком саде?

– Ну же, девочка. Это ты из книжек не вылазишь. Там про сироту и ее двоюродного брата. «Таинственный сад». По ней еще несколько фильмов было. Моя Сара их очень любит.

Сирота и ее таинственный сад. Я снова чувствую непередаваемую тоску.

Как назвать это ощущение? Невидимое притяжение – горькая радость или светлая грусть, озаренная неизвестным? Я глубоко вдыхаю полной грудью и пальцами тянусь сквозь прутья.

Уильям не знает, не имеет ни малейшего понятия, как меня притягивают загадочные места.

Как часто я видела обыкновенные на вид, шепчущие призывно порталы. И каждый раз чувствовала необыкновенную легкость пополам с ужасом, радостную тоску по недостижимому. Желание быть не здесь, а там, не зная, есть ли оно на самом деле, которое ведет меня к неизвестной, но важной правде.

– Как дела у Элизабет? – В голосе Уильяма слышно сожаление. – Нам с Сарой надо навестить ее.

Я качаю головой, чтобы растрясти вату в голове, не в ответ Уильяму.

– По-разному. Но она будет очень рада вас видеть. Особенно Сару. – Я подмигиваю. Жена Уильяма из тех женщин, что приносят с собой ощущение праздника.

– Ой ладно, я и так знаю, что она из нас двоих лучшая половина, – Уильям смеется. – Она мне это сама говорит, уже пятьдесят лет!

Я улыбаюсь и кутаюсь в куртку, прячась от кусачего вечернего ветра.

Уильям бросает взгляд на книжный.

– Держишься еще против Блэкбёрна?

Я киваю.

– Этот отель не может расширяться вечно.

Он пожимает плечами.

– Пусть «С иголочки» будет последней жертвой.

Несколько недель назад Уильям сказал мне, что решил уйти на пенсию, продать магазин под землю для отеля и проводить зимы во Флориде. Я не могу его винить, но это не значит, что я должна поступить так же.

– Слушай, Келси, ты мне скажи, если понадобится приковать себя к магазину или что-то в таком духе. Ты меня знаешь.

Я улыбаюсь.

– Знаю. Ты рассказывал про антивоенные протесты во время Вьетнама. Анамария обещала плюнуть ему в кофе, еще ты с наручниками – у него нет шансов. – Я поворачиваюсь к ветру спиной, и волосы летят мне в лицо.

– Иди, пора уже. – Он приобнимает меня. – Холодает.

Я ненадолго кладу голову ему на плечо, затем киваю.

– Ночи, Уильям. – И заставляю себя дойти до моего магазина, не заглядываясь на пустой участок.

Придя на второй этаж, я ем протеиновый батончик, чтобы исполнить мое обещание Анамарии, переодеваюсь в домашние штаны со следами от краски и толстовку с логотипом колледжа, а затем оказываюсь у одного из книжных шкафов, без проблем находя на забитой сверху донизу полке нужную книгу.

Фрэнсис Ходжсон Бернетт написала «Таинственный сад» в тысяча девятьсот десятом – это замечательная история о перевоспитании самовлюбленной сироты Мэри Леннокс. Она переезжает в поместье к своему дяде-калеке и его прикованному к кровати сыну. Только сад – спрятанный, заброшенный на годы, неухоженный, но все еще прекрасный – излечивает их всех.

Я провожу ладонью по книге: твердый переплет, невероятно красивые иллюстрации – подарок Ба на мой седьмой день рождения.

И я знаю, что спрятано под обложкой.

Включив лампу, я вместе с книгой и моим жалким подобием ужина усаживаюсь на затертый кожаный диван, разделяющий «гостиную» и кровать с комодом – спальню.

Свет не очень помогает против сгущающейся темноты. Окна здесь только с двух сторон, с видом на Каштановую улицу и крышу «С иголочки», поэтому в квартире не слишком светло с утра, а после заката в квартиру попадает только немного уличного освещения. Темное дерево книжных шкафов, голая кирпичная стена, деревянный пол – все это поглощает свет, но я люблю свою квартирку, заставленную сувенирами из мест, где я еще не была, и винтажной мебелью, которую я собирала годами.

Вспоминается первое впечатление Остина об этой квартире: «Ты как будто просверлила дырку в потолке книжного и позволила ему перебраться наверх».

Может быть. Ну и что?

В желтом круге света я разворачиваю батончик, откусываю треть и откладываю, открываю книгу, решительно игнорируя разлинованные тетрадные страницы под обложкой.

Я пролистываю к первому знакомству Мэри с садом, впитывая абзацы описания.

Сложно было вообразить более чудесное, более таинственное место. Высокие стены, окружавшие сад, едва виднелись под покровом переплетенных стеблей вьющихся роз…

И другие деревья росли в этом саду, но вьющиеся розы придавали ему удивительный и красивый вид. Розы обвивали деревья, свисали длинными волнующимися занавесками, и то тут, то там сплетались меж собой или цеплялись с ветки одного дерева на другое, как самодельные мосты.

Именно из-за паутины из роз между деревьями все выглядело так таинственно. Мэри подумала, что этот сад отличается от других, незаброшенных садов – и действительно, подобных мест Мэри в своей жизни никогда не видела.

– Как же здесь тихо, – прошептала она, – как тихо.

Но на улице, перед железными воротами, меня влекла не тишина. Скорее ощущение чего-то осознанного, пробужденного. Будто в дикой зелени что-то живое ожидало встречи со мной.

Я погружаюсь в историю Мэри, пока доедаю свой ужин, затем откладываю книгу и беру сложенные тетрадные страницы. Столько времени прошло. Хочу ли я вспомнить?

Я разворачиваю листы – штук десять, наверное – и читаю первую строчку, накарябанную на первой страничке полувысохшей чернильной ручкой. Я помню, как держала ее, когда мне было десять – подарок от Ба из витрины с дорогими пишущими принадлежностями. Я впервые почувствовала себя «серьезным» писателем. Сколько я бумаги исписала этой ручкой.

Давным-давно жила-была девочка-сиротка, растила ее бабушка, которая ей была вовсе не бабушка. Девочка не знала, кто она, но ей предстояло пережить множество приключений и увидеть много загадочных мест.

Хватит. Я резко складываю страницы, засовываю их обратно в книгу и кидаю ее на другой конец дивана. Будто я могу избавиться от преследующего меня позора.

Что за чушь. У меня столько проблем в реальности, нет времени на загадочное мерцание на пустом участке и недописанные истории.

Глупо с моей стороны было позволить себе воображать на прогулке. Мне только дай волю – и начну видеть то, чего нет на самом деле. Я всегда такой была, несмотря на старания усмирить блуждающие, безответственные мысли у меня в голове, и сосредоточиться на реальности. В голове прозвучал голос Чарльза Даймонда Блэкбёрна. Может, мне стоит проводить меньше времени с книгами и с детьми.

Интересно, где сейчас ключ к воротам.

Нет, довольно. Надо почитать что-то другое. С утра я оставила книгу по маркетингу под прилавком, но она все еще там – как и мое недоеденное печенье. Нет сил идти за ней. Я провожу пальцами по корешкам любимых книг в поисках отдушины. Ищу непохожую на темно-синюю обложку с желтым насмешливым названием в окне аптеки.

В конце концов, выигрывает Нетфликс, а я усаживаюсь снова на диван, испытывая к себе отвращение. Через сорок пять минут я выключаю приложение, прежде чем оно самостоятельно включит следующий эпизод, и откидываю голову на твердую подушку.

Я устала, мне плохо, я немного в депрессии.

Давным-давно жила-была девочка-сиротка, растила ее бабушка, которая ей была вовсе не бабушка.

Слышны тихие звуки музыки. Неужели я забыла выключить телевизор?

Нет, музыка раздается с улицы. Синкопа, танец пальцев по клавишам пианино в сопровождении залихватских басовых нот, шорох барабанных кистей. Я люблю джаз, но не разбираюсь в нем, поэтому не могу опознать мелодию.

Я расслабляюсь, следую за странствующей мелодией, тянусь к еле слышным, нежным звукам.

На восточной стороне нет окон. Почему? Никогда об этом не задумывалась. Как и на первом этаже, в книжном. Должно быть, раньше там было здание с общей стеной, из-за чего просверлить окно было невозможно.

Что это было за место? И почему его больше нет?

Что там сейчас?

Музыка становится увереннее, звон тарелок и более напористый ритм все громче.

Она доносится с пустого участка.

Я знаю это, хотя и не понимаю, откуда.

Как будто помимо моей воли ставлю ноги на пол.

Уже совсем стемнело, если там что-то и происходит, то наверняка что-то связанное с наркотиками – покупка, продажа, потребление. Они прикрываются музыкой?

Но ноги уже несут меня вниз, в темноту книжного. С телефонным фонариком в руке я открываю дверь и выскальзываю на улицу.

Я прислоняю фонарик к ноге и поеживаюсь на холодном ветру, гуляющему по Каштановой улице. Десяток шагов – и я у железных ворот. Мурашки предчувствия бегут по спине.

В темноте я ясно вижу мерцание, которое заметила раньше. Тут и там между побегов и стеблей что-то переливается. И музыка, все еще негромкая, но отчетливо слышная за воротами.

Почти бездумно, по крайней мере не рассуждая, я снова трогаю замок и тяну вниз металлическую щеколду, хоть это и бесполезно.

Щеколда со стуком поддается. Ворота открываются. Немного, но достаточно.

Открыто.

Открыто в ожидании меня.

Глава 6

Как я могу искать красоту и истину, если не знаю в глубине сердца, что такое истина и красота?

Должно быть, мы все храним в глубине души воспоминания о потерянном рае.

Генри Ноуэн

Ворота открываются с трудом.

Я толкаю сначала одной рукой, потом прячу телефон в карман и толкаю обеими. Ворота слегка поддаются, и я нажимаю плечом, чувствуя пульсацию крови в венах.

Плющ держится крепко, его поддерживают стебли трав настолько толстые, что больше похожи на кустарники.

Градус за градусом я открываю створку ворот, завороженная, как дитя, едва слышными звуками дудочки крысолова за решеткой. Где-то там я смогу найти ответ, хотя и не понимаю еще вопроса.

Ворота не поддаются. Я морщусь от боли, когда железо ударяет мне в грудную клетку. Не сошла ли я с ума, что пытаюсь силой посреди ночи открыть непонятные ворота?

Еще один рывок, и я проскальзываю внутрь, ощущая на лице шелковые поцелуи листьев.

Ворота захлопываются за мной, как железные челюсти. Я внутри.

Включаю фонарик. Сердце вот-вот выскочит из груди. Встречу ли я группу бездомных вокруг костра? Или что похуже?

Свободной рукой раздвигаю реку трав и веток и ныряю в образовавшийся изумрудно-зеленый тоннель. Свет телефонного фонарика танцует на листьях, будто светлячок, ищущий дорогу домой.

Музыка все громче, мерцание, которое я видела с улицы, усиливается до теплого сияния в глубине. Я выключаю фонарик, прячу телефон и иду на свет. Двумя руками я раздвигаю заросли, пригибаясь, чтобы не получить по лицу веткой или плющом. Травянистый тоннель пахнет мокрой глиной и новой жизнью, как теплица зимой. Я вдыхаю чудесный землистый, болотистый запах полной грудью.

И вот наконец я вываливаюсь на край широкой лужайки размером с парк, но почему-то уютной, как объятия.

Голова кружится. Я пытаюсь схватиться за что-нибудь, удержать равновесие и цепляюсь за ветку клена не толще палочки волшебника.

– Что… Что это? – Слова выскальзывают из моих губ, и от удивления я не могу набрать в легкие достаточно воздуха, чтобы сказать что-то еще.

Глаза разбегаются.

В центре поляны возвышается гигантское дерево – должно быть, виргинский дуб, единственный вид вечнозеленых дубов, украшенный свежими листьями, несмотря на то, что сейчас только ранняя весна.

Хотя сейчас так не кажется… воздух стал намного теплее.

В нескольких метрах над землей ствол цвета корицы разделяется на несколько ветвей, каждая из которых смотрит в своем направлении. Гостеприимные руки дерева над поляной образуют подобие беседки, они похожи на мать, защищающую своих детей. В заплатках между листьями видны персиково-кобальтовые сумерки.

Но внимание мое приковывает то, что происходит под деревом.

Пустые железные сферы висят на тросах разной высоты. Каждая сфера – это глобус размером с дыню, внутри каждого горит рубиново-белый огонек, подсвечивающий силуэты континентов, как раскаленное ядро внутри земли. Фонари-глобусы освещают стол, покрытый матово-белой хлопковой скатертью до земли. По краям его украшают гирлянды из зелени, щедро усыпанные маленькими розами. На столе расставлен пир из самых изысканных угощений, которые можно себе представить.

У корней дерева лежит что-то еще, но мое внимание привлекают люди.

Человек пятьдесят, одетые в исторические костюмы – но какую эпоху они изображают? – заполняют этот прием разговорами и смехом, стоя в небольших кругах с бокалами в руках или сидя за круглыми столами, на которых покоятся стеклянные миски с водой, цветами и свечками.

– Невероятно, – снова шепчу, боясь спугнуть наваждение.

Я потираю руки в предвкушении, затем оборачиваюсь, чтобы рассмотреть все.

Что-то не так с моей одеждой.

Домашние штаны и толстовка исчезли. Провожу рукой по мягчайшей ткани незнакомого платья. Ткань цвета слоновой кости отлично сочетается с вышитыми аметистовыми цветами вистерии на стеблях цвета морской волны, распустившимися на пышной юбке. На ногах – нежно-розовые сандалии на завязках. Ветер щекочет мою шею, и, подняв руку, я обнаруживаю, что мои волосы убраны в безупречный французский пучок, за правое ухо заправлена пара лепестков, а сережки стали длиннее.

Ощущение изысканной утонченности смешивается с приливом детской наивности, и я снова кружусь, кружусь, кружусь, и моя юбка кружится вокруг меня, как лавандово-белая юла.

Смеюсь. У меня будто дежавю.

Я останавливаюсь, прежде чем упаду с ног от головокружения. Я оборачиваюсь, ища глазами мой травяной проход. Скамейка из белого мрамора с черными прожилками, белая магнолия, вокруг – высокие терракотовые горшки, из которых, теснясь, свешиваются роскошные розовые, бордовые и золотистые цветы: бугенвиллеи и астильбы. За горшками стоит факел, освещающий растения.

На нетвердых ногах я делаю несколько шагов назад и сажусь на скамейку, не отводя глаз от людей у дерева. Глубокий вдох – и выдох. Моя тревога улетучивается.

Под ногами в прожилках мозаики из серого сланца змеится мох. Воздух наполнен запахом жасмина и жимолости, я почти чувствую их сладость во рту. Будто из ниоткуда слышны всплески и тихое журчание воды, смешивающиеся с потрескиванием факела.

Почему все это время я растила только скучные однолетники на крыше книжного? Когда мы продали дом Ба, я рассталась со своей любовью к садоводству. Оставила позади ощутимое выращивание красоты, когда-то питавшее мою душу.

Меня вдруг охватило неудержимое желание запустить руки в землю.

Никто из обитателей неземного сада меня еще не заметил. Сколько еще я могу так наблюдать, скрываясь в уголочке? Я хочу оставаться в тени, но жажду общения.

Попросят ли меня уйти? Очевидно, мне здесь не место.

В чем здесь загадка? Сад на вид больше, чем ограждающие его кирпичные стены. Да и величественный дуб, должно быть, видно с улицы.

Я наблюдаю за разговорами, смехом и светом, над столами витает дух содружества, сопровождающий несомненно умные и интеллектуальные беседы. Изящная еда и вино, жизнь в изобилии в укрытии древа.

Невинность – вот что за слово вертится у меня в голове. Не как антоним к «разврату», а в противоположность холодной реальности, нападающей на нас в юности и крадущей детское удивление, веру в чудеса.

Меня влечет мелодия. Рядом со столом, заполненным едой, стоят три человека с инструментами. Чернокожий мужчина отбивает стаккато на барабанах, усатый латиноамериканец ударяет по туго натянутым струнам сияющего контрабаса, большая белая женщина с короткими седыми волосами, в мужском костюме и узком галстуке бьет по клавишам пианино, играя радостную версию «Day and Night» Коула Портера. Рядом с ней стоит белый мужчина в очках с темной оправой, улыбаясь и кивая, как довольный учитель.

Так вот она – музыка, приведшая меня сюда. А фонари, сияющие на фоне сумеречного неба, – мерцание в траве.

На секунду я закрываю глаза, не в силах справиться с нахлынувшими запахами, калейдоскопом цветов и мажорной мелодией. Меня пронизывает тепло, пустоту в душе заполняет спокойствие, тревога улетучивается.

Я снова открываю глаза, недвижима внутри, наблюдая снаружи. Я чувствую, будто связана с деревом золотой нитью, и эта связь проходит через мое сердце и сквозь каждого человека на этой невозможной вечеринке.

Приглядевшись, я вижу предметы у корней дерева: несколько мольбертов, блестящая в свете фонарей скульптура. Небольшой столик со стопками – наверное, книги и бумаги?

Может ли существовать такое пристанище для нетронутой красоты? Я сплю, наверняка сплю, и все же окружение кажется мне более реальным, если и существует «реальность», чем вся моя жизнь до этого. Я чувствую себя здесь… своей. Будто это мой настоящий дом, забытое прошлое. Как, если я никогда раньше здесь не была?

Я дотрагиваюсь до своей щеки и обнаруживаю, что пальцы мокрые от слез.

Жест отвлекает внимание одного из мужчин от разговора. Его собеседница – бледная невысокая женщина, одетая в платье по моде 1930-х годов, волосы пострижены в короткое каре – бросает взгляд в мою сторону. Мужчина слегка улыбается мне, в глазах – дружеское недоумение, лоб нахмурен. Кивнув женщине, он идет ко мне, останавливаясь у одного из столиков, чтобы опустошить хрустальный декантер в два бокала.

Обеими руками вытираю слезы, затем выпрямляю спину, держу подбородок прямо и улыбаюсь. Может быть, учитывая платье, туфли и прическу, я и не выгляжу не к месту.

Мужчина, улыбаясь, подходит ко мне с двумя бокалами вина. Пламя факела освещает его лицо. Он меня старше – должно быть, ему за сорок. Бледная кожа, густые черные волосы зачесаны назад от резкого косого пробора. Красивый, хотя уши у него большеваты. Из-за серого шерстяного костюма, белой рубашки и темного галстука он напоминает банкира.

– А вот и ты, Кей, – подзывает он. – Ты чего спряталась?

Глава 7

Поэта взгляд в безумии высоком

С небес на землю смотрит, на небо —

С земли. Когда воображение являет

Неведомые образы, поэт

Пером своим дарует духам праздным

Название и место под луной.

У. Шекспир, «Сон в летнюю ночь»

Мужчина, должно быть, принял меня за кого-то знакомого – он подходит к моей скамейке, протягивает мне один из бокалов, затем отпивает сверкающий рубиновый напиток из своего.

Я принимаю чашу, все еще сидя на скамейке, и стараюсь улыбнуться. Стеклянная ножка холодит пальцы. Надо ли подыграть? Здесь все так странно, имеет ли смысл уточнять, что он ошибся и принял меня за другую?

Скрывая недоумение, я пью. Не могу сказать, что разбираюсь в вине, но это – лучшее, что я пробовала в жизни. Неужели я упустила такую роскошь – или ничего подобного не существует на самом деле?

Мужчина все еще смотрит на меня, подняв брови. Кажется, его вопрос не риторический.

– Я… я хотела посмотреть на вечер со стороны. Так красиво.

Ладно, это было плохо.

Он оборачивается, чтобы тоже взглянуть на дерево:

– Спокойная точка вращающегося мира.

Слова омывают мое сердце, как прилив, разливаясь, заполняет трещины в скалах. Я молчу.

– Прости. – Его тихий смех подходит гостиным и салонам. – Приступ философии. – Он указывает на скамейку. – Хватит тут места для старого поэта?

– Конечно. – Я сдвигаюсь на край.

Он присаживается рядом, скрещивает ноги и опирается на руку.

Наши плечи касаются, я чувствую приятное тепло.

– Музыка чудесная. – Я улыбаюсь в направлении джаз-трио.

– Не правда ли? Она с каждой мелодией играет все лучше.

На поляне нас замечает другой мужчина, вовлеченный в разговор. Он мой ровесник, волосы его темные, коротко стриженная борода больше напоминает щетину. Незнакомец широко улыбается. Белая блузка обтягивает мускулистые плечи, рукава подвернуты до локтей, черный двубортный жилет придает ему элегантный, но расслабленный вид. В одной руке он держит маленькую тарелку. Когда мужчина возвращается к разговору, второй рукой он активно жестикулирует, будто тема его очень волнует.

Я почти спрашиваю моего соседа по скамейке, знает ли он этого человека, но останавливаю себя: вдруг мне положено знать тут всех?

– Похоже, у кого-то завелся поклонник.

– Что? – Я смотрю по сторонам. – Я… что?

Мой собеседник смеется.

– Ой, Кей, ну же. Не притворяйся, что не понимаешь, когда мужчина на тебя смотрит.

Я выбираю промолчать. Может быть, мускулистый мужчина – парень Кей. Или сталкер.

– Ты принесла? – Он отпивает свое вино. Вроде бы простой вопрос, но звучит как личный.

– Принесла?..

– Твою историю, глупышка. Она готова? Уже на столе?

Окей, все зашло слишком далеко. Мой двойник, Кей – писательница?

– Нет. Она еще не готова. – Кажется, это самый безопасный ответ.

– Ну так чего же ты ждешь? Надеюсь, ты не стесняешься. Все остальные несут подарки. – Он поднимает бокал в сторону дерева.

Подарок? Он имеет в виду картины и скульптуру? Стопки листов на столе?

– Мне сказали, моя история… она так себе. – Я перестала говорить за загадочную Кей и стала говорить за себя.

– Так себе? Ты же знаешь, Кей, у тебя есть обязательства. – Он меня отчитывает, хотя тон дружеский и даже сочувствующий.

– Над ней еще нужно поработать. Возможно, полностью переписать.

Он отмахивается:

Неслучившееся – только абстракция,

Навсегда остающаяся возможностью

Лишь в мире предположений.

Похоже на стихи. И он представился как поэт.

«Драматичный» – возможно, слишком рано подбирать ему определение, но судя по его одежде, поэзии, нерву в голосе, мне кажется, он смог бы выступать на сцене.

– Это твои стихи? – Я ободряюще улыбаюсь.

Мой собеседник пожимает плечами.

– Они еще не закончены. Обкатываю их на языке. Скорее всего, ничего стоящего.

– Мне нравится. – Это правда. Звучит знакомо, будто я где-то уже читала эти строки.

Он толкает меня в плечо.

– Ты всегда хороший слушатель. – Он кивает в сторону моего так называемого поклонника. – Но, возможно, тебе стоит послушать кого-то еще. Кажется, твой друг не сдается.

Незнакомец действительно все еще смотрит на меня. Всем телом он повернут к своим собеседникам – мужчине и женщине, он кивает в такт разговору, но глаза следят за мной.

Как давно он наблюдает? Видел ли он, как я кружилась, как ребенок?

Поймав мой взгляд, мужчина улыбается и смотрит мне прямо в глаза, после чего возвращается к беседе.

У меня перехватывает дыхание. Я опускаю глаза, хотя он уже отвернулся. Я чувствую, как шея начинает краснеть.

– Пожалуй, я останусь здесь. Тут спокойно.

– Хм-м. Осторожничаешь и в работе, и в любви? Так нельзя, Кей. Надо закончить твою историю.

– Боюсь, у меня полно забот и нет времени на хобби. – Мои слова звучат ненамеренно резко.

Мой собеседник напряженно поворачивается ко мне.

– Хобби? Хобби? – В его голосе слышно отвращение, как будто я его оскорбила этим словом.

– Я имела в виду про себя… Я недостаточно талантлива, чтобы писать профессионально, поэтому все, что я сочиняю, это лишь…

– Профессионально? – Все то же отвращение.

Я прячу улыбку, отвернув лицо в другую сторону. Чувствую, как он качает головой.

– Я был о тебе лучшего мнения, девочка моя.

Не знаю, что ответить. Что сказать?

– Прости, я не хотела никого обидеть. Просто мне надо как-то выживать, понимаешь?

Почти ожидаю, что он скажет: «Выживать?» – но мужчина лишь вздыхает:

– Да, понимаю. Выживание. Старание. Это проигрышная ситуация, не так ли? Мы хотим выжить, но – вот горькая ирония – вместо этого загоняем себя в тупик и теряем надежду.

Так ли это? Неужели это моя судьба, если я продолжу попытки быть практичной?

Он поворачивается ко мне, на лице его читается честность, похожая на беспокойство.

– Ты должна проснуться, Кей, принять в свои объятия истину, красоту, жизнь, – но ты говоришь лишь о смерти. У тебя хорошее воображение. Ты должна найти себя – настоящую в спокойной точке, Кей. «Спокойной точке вращающегося мира».

– И эта точка?..

Если б не точка, не спокойная точка,

Не было бы танца, и есть только танец.

Больше загадочной поэзии, снова будто знакомой, но все еще нет ответа.

– Мне просто никогда не хватает времени.

Он пожимает плечами:

– И все же всегда есть настоящее.

Группа из трех человек с моим «поклонником» распадается, и женщина направляется к нам. Она не красавица, но выражение лица у нее приятное. Как и остальные, она одета в исторический костюм, облегающее черное платье достает ей до щиколоток. Волосы уложены по моде тридцатых годов в короткие волны, заканчивающиеся над ушами.

Мой сосед встает, скорее всего только из галантности, но я на всякий случай встаю тоже.

– Я пришла тебя спасти, дорогая. – Женщина улыбается моему собеседнику. – Как я вижу, Ти прибрал тебя к рукам и удерживает в тени. – Она протягивает мне руку в украшениях. – Пойдем, поешь что-нибудь.

Я перевожу взгляд на мужчину.

– Поймала с поличным, А. Ты знаешь, не могу оставить в покое добровольного слушателя.

Ти? и… А?

Должно быть, это буквы. Здесь не в почете имена, по всей видимости. Все обращаются друг к другу по инициалам.

Меня пробирает дрожь.

Не Кей.

К.

Как Келси.

Меня здесь знают? По-настоящему?

– Я бы хотела, чтобы вы называли меня по имени! – выпаливаю я. – Если вы знаете мое настоящее имя, конечно.

Т. смеется.

– Боюсь, на этот вопрос тебе придется ответить самой, девочка.

А. все еще протягивает мне руку, нетерпеливо подзывая меня пальцами.

– Пойдем, самое время съесть что-нибудь кроме вина.

Оставив позади Т., женщина ведет меня мимо разговоров к главному столу с кушаньями. По пути я опускаю руку и касаюсь золотых лепестков далии, задеваю жесткие стебли карликовой вишни. Здесь все, включая меня, невообразимо живое.

Мужчина, наблюдавший за мной ранее, следит за моими передвижениями и сейчас, но я не смотрю на него в ответ. Одного нового собеседника пока достаточно.

Мы подходим к великолепному Древу, от которого, как переливающиеся дороги, расходятся четыре ручейка. Каждый выложен по краям белой галькой, блестящей, как летний град. Тот, что ближе ко мне, извиваясь, бежит сквозь болтающую толпу, скрывается под мостиком там, где должна быть Каштановая улица, вливается в широкий пруд и переливается через край, вероятно, в следующий пруд.

Удивительное место, сумасшедшее, невозможное. И все же – идеальное.

Стол заставлен всеми вообразимыми кушаньями. Тарелки жареной курицы с ананасовым соусом, серебряные блюда-этажерки, на которых лежат пирожки из слоеного теста с сыром фета и шпинатом, фарфоровые чаши с салатом с брусникой и тонко нарезанными кусочками апельсина, горы пряного кускуса. Я вдыхаю аромат марокканского карри и провожу пальцами по хлопковой скатерти, расшитой изумрудными листьями магнолии.

А. дает мне фарфоровую тарелочку и рекомендует мне свои любимые блюда.

– Спасибо, – шепчу я, накладывая на тарелку несколько конвертиков долмы в виноградных листьях и разноцветные греческие оливки.

– Не за что, дорогая моя. – А. указывает рукой в направлении вечеринки. Свет ламп играет на ее тяжелых серебряных кольцах с сапфирами и нефритом. – Мы, рассказчики, должны держаться вместе среди остальных. Ты понимаешь.

Пусть она и ошибается, мне приятно, что меня включают в их круг. Она назвала меня «рассказчик» – и будто в моем сердце пробился маленький росток, зеленый и живой, но в то же время нежный, уязвимый. Не в силах совладать с эмоциями, я отпиваю вино из бокала, чтобы сглотнуть ком в горле.

– Не все здесь – писатели? – Я оглядываю головы собравшихся.

– Нет! И так более чем достаточно историй, не находишь?

– Достаточно для чего?

– Чтобы нас разбудить! – Она щелкает пальцами перед моим лицом, как гипнотизер. Но если я все это время была под гипнозом, то, судя по всему, команды А. не хватит, чтобы развеять иллюзию.

– Мир в полусне, моя дорогая. Чтобы пробудить его, нам понадобятся все тайны, вся красота, которую мы можем сотворить. – Она качает головой, глубоко вдыхает, будто ей тяжело говорить на эту тему. – Но я заболталась, где же твоя Э.? – Она откусывает кусочек канапе и откидывает голову назад, закатив глаза – настолько оно вкусное.

Я прикусываю губу, не зная, что ответить.

– Э.?

– Не глупи. Она тебя вырастила. – А. хмурится.

Но ее слова оглушают. Она имеет в виду Элизабет? Ба?

У тебя все еще есть сад. Твой особенный дар.

Я не вспоминала о словах Ба с тех пор, как попала в это волшебное место.

Возможно ли, что она тоже была здесь?

Тогда, получается, я не сплю.

А. хлопает меня по плечу:

– Не переживай. Наверное, ее зажал в угол Т. и рассуждает о своих стихах, но ты меня знаешь. – Она подмигивает, наклоняется поближе и с улыбкой говорит: – Я предпочту любому стихотворению старое доброе убийство.

Убийство? Мурашки бегут по коже. Но А., скорее всего, говорит про детективы.

– Э. себя плохо чувствует. – Я прикусываю губу. Значит ли это что-нибудь в этом месте? Не могу поверить, что она говорит о Ба, но не могу упустить шанс.

– Неужели! Очень грустно это слышать. Такая добрая женщина, и взять тебя на воспитание после… Она чудесная. Скажи ей, она непременно должна поправиться – мы не потерпим возражений!

– Кто должен поправиться? – обращается к нам мужчина с огромными усами, складывавший на свою тарелочку канапе. Он одет в коричневый твидовый жилет и смотрит на меня поверх очков в золотой оправе.

– Помнишь Э.? Замечательная женщина, ты еще подписал ей одно из своих первых изданий. Ей нездоровится. – А. подмигивает мне. – Первые издания Ф. когда-нибудь будут стоить золотые горы, вот увидишь.

Стеклянный шкаф с первыми изданиями – я не помню, когда его открывали последний раз. Там стоят книги в тканевых обложках цвета стареющих кирпичей или выцветших джинсов. Позолоченные буквы, потрепанные корешки.

Все люди здесь – настоящие?

Затем меня догоняет другая мысль – А. сказала, что Ба «взяла меня на воспитание после»… После чего?

– Расскажи мне об Э. Как она меня взяла к себе. Почему она это сделала?

А. изучает мое лицо.

– Почему мы вообще что-то делаем? Полагаю, из любви. – Она смотрит куда-то за мое плечо, глаза вспыхивают. – О, это Г.? Я должна поздороваться.

И она ускользает, оставляя меня рядом со столом. Я бросаю взгляд на Ф. Могу ли я спросить, как его зовут?

Он улыбается мне, будто подбадривает, но заговаривает прежде, чем я успеваю открыть рот:

– Тебе не пора уходить?

– Уходить? – Я разочарованно выдыхаю. Он понял, что мне здесь не место? – Тут так… светло. Я хотела бы остаться.

– Да, так всегда и бывает, правда? Стоишь на пороге чего-то нового, и вдруг старая жизнь кажется такой чудесной, идеальной – и как ее оставить?

Здесь все говорят загадками? Или только писатели?

– На пороге?

Он поднимает бокал в сторону дальней части сада, в другой стороне от книжного, за освещенным факелами кругом. Где должна быть стена «Ритм и чудо».

– Конечно. Это лишь начало. Тебе предстоит зайти дальше.

Я стараюсь рассмотреть, что там за краем сада, или что может быть краем.

Вижу только кустарники, цветы и извилистую дорожку из серого камня со статуями по бокам. В глубине – только неизведанная темнота.

– Куда она ведет?

– Хм. Для каждого из нас по-своему, так ведь? Но, конечно, главное здесь – воображение.

Я улыбаюсь.

– Звучишь как Э. Но я стараюсь смотреть на вещи практичнее.

Я вру, конечно. Или выдаю желаемое за действительное.

– Чушь! Как ты думаешь, откуда у нас паровой двигатель? Телефон? Автомобили? Это все нужно было выдумать, прежде чем они стали реальностью. Люди с хорошим воображением – вот кто создает новое, изобретает, двигает прогресс!

– Может, вы и правы. – Я кладу в рот соленую оливку и раскусываю.

– Нет никаких «может»! Чтобы жить полноценно, мы должны пройти сквозь двери в более удивительный, чудесный мир. Шанс. Судьба. С таким не шутят.

Я делаю глубокий вдох, не зная, что сказать.

– Ну же, иди, – он кивает в сторону тропинки, ведущей во тьму.

– Простите?

– Надо пройти сквозь двери.

Значит, не метафора.

Но все это уже слишком. Я люблю тайные проходы, но ни за что не пойду в темный лес, даже если на его месте на самом деле должна быть стена.

– Я… мне нужно…

Ф. цыкает.

– Что нужно? Что может быть важнее?

– У Э. проблемы со здоровьем. Я должна проверить, как она. И в магазине дела плохи.

Он наклоняет голову, слегка нахмурившись.

– Все потому, что ты не знаешь, кто ты такая.

Я открываю рот, но не могу выдавить ни звука. Ф. знает меня? Может быть, даже моих родителей?

– Когда ты не знаешь, кто ты на самом деле, другие люди могут у тебя забрать. Забрать то, что является твоим. – Он трогает меня за плечо, подталкивая к краю сада. – Ты найдешь там ответы на все свои вопросы. Если осмелишься.

Он заставит меня идти туда?

Впервые за вечер я чувствую страх, порыв сбежать, хотя другая часть меня жаждет обрести найденное.

– Я должна идти, была очень… рада знакомству… то есть встрече.

Я разворачиваюсь от Ф., от стола.

Где же та скамейка, рядом с которой был мой вход?

Я стремглав бегу по буйной траве, но почти у самой скамьи я спотыкаюсь и падаю. Последнее, что я вижу в мерцании свечей – летящий в воздухе бокал и удивленный взгляд мужчины, которого Т. назвал моим поклонником.

Затем – темнота.

Глава 8

Любовь – жизнь пробуждающаяся, ты – сон.

Из «Слово в пустыне», Малкольм Гайт

Из темноты меня зовет тихое, мелодичное птичье пение.

Я просыпаюсь медленно, пробираюсь с закрытыми глазами сквозь туман подсознания.

Вспоминаю. Сад. Я в волшебном мерцающем Саду.

Открываю глаза, чтобы найти птицу, поющую мне доброе утро – может быть, она слетела с ветвей величественного дуба?

Но я вижу только желтеющий потолок моей квартиры.

На мне снова домашние штаны, заляпанные краской, и старая толстовка. Платье с вышитыми цветами вистерии пропало.

Птичье пение – всего лишь будильник, звенящий все громче с прикроватной тумбочки.

Со стоном нашариваю рукой телефон и выключаю будильник.

Сон. Всего лишь сон.

Закрываю глаза ладонями и чувствую горячие слезы.

Почему я плачу?

Потому что сад казался настоящим, таким… целебным.

Странное слово, но оно первое приходит мне в голову.

Меня приняли в круг «настоящих» писателей. Сообщество людей, ценящих творчество и красоту. Мои люди. Как будто находишь оазис в пустыне. Изысканные блюда, принесенные подарки, ощущение вечности.

В саду я нашла все, что люблю. Алхимия, замешанная на моей крови: ностальгия и элегантность, загадки и любопытство. Радость и принятие.

Но я знаю, откуда они пришли.

Я скатываюсь с кровати, выхожу в гостиную и снова беру с полки «Таинственный сад». Затем вынимаю тетрадные листы. Растрепанный край страниц там, где раньше они крепились к пружинке, разваливается у меня в руках на маленькие квадратики.

Я сажусь на диван, как вчера читая первые строчки – неужели только вчера?

Давным-давно жила-была девочка-сиротка, растила ее бабушка, которая ей была вовсе не бабушка. Девочка не знала, кто она, но ей предстояло пережить множество приключений и увидеть много загадочных мест.

Первым местом, в котором она нашла Себя, был очень волшебный сад с волшебными людьми, которые ее любили.

И снова слезы. Я откладываю страницы и массирую онемевшими пальцами лоб, пытаясь стереть из мозга захватившее его за ночь сумасшествие.

Зачитанная до дыр книга о Мэри и ее таинственном саде. Страницы, написанные мной в десять лет. Плюс, Уильям упомянул эту историю, когда мы смотрели сквозь запертые ворота. Даже «Звездный фолиант», постоянно мозолящий мне глаза, – все это соединилось в одну иллюзию, убежище от реальности, где я могу быть кем-то еще. Келси, ты сходишь с ума.

Но что это был за сон! Никогда я не видела ничего подобного. Мои органы чувств и мои эмоции работали сообща, я помню все запахи и вкусы – не как в обычных, ускользающих обрывках видений.

Больше было похоже на пробуждение.

Я должна знать правду.

Засовываю ноги в кроссовки, не завязывая шнурки, несусь вниз сквозь книжный. Открываю дверь, лечу до железной двери и обеими руками пытаюсь ее открыть.

Если бы двери открывались отчаянием и надеждой, они распахнулись бы без усилий.

Вместо этого я всем телом влетаю в железные прутья.

Так и остаюсь, глотая горечь, вжатая в ворота.

Должен же быть ключ. Может, вчера кто-то открыл ворота, а потом запер снова?

Я просто не в себе. Это единственное объяснение. Почему еще я бегу обратно в магазин и хожу кругами вокруг кассы, закрыв глаза?

Где я видела ключ? Где-то на крючке.

Где же, Ба, где?

В детском отделе.

Я включаю свет по всему магазину, помещение наполняется шипением галогеновых ламп.

Вскоре я уже пробираюсь между шуб в платяном шкафу и бегу сквозь Нарнийский лес в комнату, где мои юные писатели хранят свои тетрадки на пружинках, заполняя их мечтами, которые могут оказаться реальностью.

Вот здесь стена с «диковинками», как она их называла. Пара дюжин безделушек, купленных в антикварных магазинах и выловленных из ящиков с реквизитом, скопившихся за шестьдесят лет истории Книжной лавки на Каштановой улице. Ба сама повесила ржавый железный ключ на крючок.

«Никогда не знаешь, что он может открывать», – сказала она тогда, хитро улыбаясь.

Знала ли ты, что он открывает? Помнишь ли до сих пор?

Я хватаю ключ и бегу обратно сквозь Нарнию и Книжный на улицу.

Дрожащими руками вставляю ключ в замочную скважину ворот, не дыша.

Подходит. Поворачивается.

Щелк.

Дверь открыта. Я снова пробираюсь сквозь заросли травы и плющ к волшебному саду

Но никакой магии здесь нет.

Трава, еще трава. Мусор, еще мусор. Десятилетиями пьяные подростки, смеясь, закидывали сюда пивные банки, ветер заносил промокшие под дождем обертки, бумажки. В центре стоит старая стиральная машинка, и как она сюда попала – непонятно.

Я скрещиваю руки на груди и медленно поворачиваюсь назад, чувствуя непреодолимую грусть. Но чего я ждала? Почувствовать себя дома здесь, среди заросшего мусора?

«Все потому, что ты не знаешь, кто ты такая», – сказал мне Ф. прошлой ночью.

Ну-ну. Неудивительно, что слово «дом» всегда звучит для меня со скрытым знаком вопроса.

Я правда пыталась. Все эти годы я расспрашивала Ба, но она всегда молчала. О чем я только не мечтала подростком: богатые родители, потерявшие меня и продолжавшие поиски. Или, может быть, я была похищенной принцессой и на крыльцо Книжного меня доставили по приказу узурпатора трона моей далекой родины. Я воображала слезные воссоединения, богатые дни рождения, подарки, обернутые в блестящую бумагу и перевязанные красными лентами.

Потом – письмо. Я все еще вижу его. Оно спрятано, но не забыто.

Ощущаемая пустота мне не в новинку. Просто встреча лицом к лицу с преследующей меня отчужденностью.

С трудом продираюсь сквозь сорняки, снова закрываю ворота, кладу ключ в карман штанов. Тяжелый и холодный металл упирается в ногу.

Что лучше: лишь вкусить или никогда не попробовать? Так ведь говорят: лучше любить и потерять, чем не любить вообще?

Прошлой ночью в саду я снова ожила, отвлекшись от губительной для души фиксации на нашей финансовой катастрофе. Как я могу теперь снова вернуться к безнадежности?

Оставлю этот вопрос на потом. Сегодня – душевная боль, нехватка воздуха в груди, горечь непролитых слез.

Через полчаса, когда я выхожу из горячего душа, в голове всплывает строчка из вчерашнего сна:

Первые издания Ф. когда-нибудь будут стоить золотые горы, вот увидишь.

Стеклянный шкаф на первом этаже, запечатанный и закрытый от посторонних, хранит свои сокровища.

Может, одного из них – или даже всех – хватит, чтобы отсрочить катастрофу? Шкаф стоит у задней стены магазина, поэтому на него особо никто не обращает внимания, но если выставить книгу на продажу в Интернете? Наверняка найдется покупатель, готовый хорошо заплатить.

Переодеваюсь в джинсы и футболку и, несмотря на мой выходной, спускаюсь в магазин.

Лиза как раз заходит внутрь. Она хмурится:

– Дверь была не заперта. Это небезопасно.

– Все в порядке. Я выходила только что, поэтому не закрыла.

– Мне все равно не по нутру, что ты здесь одна, а дверь нараспашку. Тут так-то ценные вещи лежат.

Я улыбаюсь в ответ на ее заботу, хотя ее, кажется, больше волнует товар.

– Как выходной? – Лиза вводит код разблокировки кассы.

Я поднимаю руки, будто сдаваясь под натиском ее сарказма – у меня правда не выходит отдыхать по средам.

– Знаю, знаю, я просто хотела кое-что проверить.

Лиза качает головой:

– Нет, я спросила, как прошел твой выходной вчера.

Я смеюсь:

– Сегодня среда, Лиза. Мне жаль, но до пятницы еще два дня.

Лиза хмурится, смотрит на часы, затем на меня.

– Я не столько вчера выпила. Сегодня четверг. Вообще-то, тебя вчера весь день не было.

Сердце начинает отбивать стаккато, я вынимаю телефон. Дата «Четверг, 31 марта» смотрит на меня, как и серия непрочитанных сообщений от Остина, присланных прошлой ночью.

Ты где?

Затем:

Ты придешь?

Ты забыла про встречу?

Серьезно?

И наконец: Ухожу. Напиши, как прочтешь. Надеюсь, все ОК.

Сложно дышать. В поисках опоры хватаюсь за шкаф. Неужели я весь день провела во сне?

Я пытаюсь вспомнить. Я слишком много выпила? У меня жар?

– Ты в порядке? – Лиза скрещивает руки на груди. – Выглядишь так себе.

Задней частью ладони меряю температуру – лоб холодный.

– Правда? Кажется, все в порядке.

– Тебе, может, взять еще один выходной? У меня все под контролем.

– Нет! Нет, все хорошо. Я… я пойду в офис на минутку.

Дверь закрывается, в окружении стопок несортированных книг я роняю голову на стол.

Думай, Келси. Как такое возможно?

Никак. Это невозможно.

Нет ни единого объяснения, и ничего тут не поделать.

Лиза стучит, затем заглядывает в кабинет:

– Тебе письмо. По-моему, неприятное.

– Спасибо.

Оставшись в одиночестве, я открываю письмо из городской налоговой.

Как и ожидалось, это требование об уплате налога с указанием пени. Однако дальше указана новая информация.

Если я не соглашусь признать решение суда до пятнадцатого апреля, они смогут конфисковать мое имущество и продать с молотка.

Внутренним взором вижу пренеприятную картину: Чарльз Даймонд Блэкбёрн с довольной ухмылкой машет аукционной карточкой, делая ставку.

«Признать решение суда» в данном случае значит выплачивать накопившийся долг в течение долгих десяти лет, не забывая про новые начисления. Но если я просрочу налоги снова, то администрация будет в праве конфисковать все, чем я владею, и я не смогу протестовать. Я не соглашалась до последнего, но до пятнадцатого апреля осталось всего две недели.

Хватит с меня таинственных садов на пустырях. Время действовать.

Я засовываю письмо в ящик и направляюсь в магазин.

Лиза открывает рот, чтобы что-то сказать, но, видя выражение моего лица, решает промолчать.

– Я тут подумала. Как считаешь, сколько мы можем выручить за них? – Я подхожу к стеклянному шкафу и просматриваю названия книг.

Фолкнер, «Когда я умирала». Элис Уокер, «Цвет пурпурный».

Л. Фрэнк Баум «Волшебник страны Оз».

Фрэнк, как Ф.? Или он должен был быть Л.? Сердце пронзает боль, я не реагирую. Больше никаких бредней.

Но я спонтанно вынимаю телефон и ищу фотографию Л. Фрэнка Баума. Прищурившись, смотрю на шахматную доску из черно-белых картинок.

Мурашки бегут по шее – я узнаю этого человека, хотя на большинстве фотографий он старше. Это Ф., который, по словам А., подписал Э. – Ба? – одно из своих первых изданий. Так ведь?

– Ну? – Лиза спрашивает, заглядывая мне через плечо.

Я прижимаю телефон к груди.

– Что?

– Хороший куш? – она кивает на мой телефон. – Боишься, что я потребую долю, если узнаю, сколько оно стоит?

– Что? Нет, я не смотрела цену. Я искала… одного из авторов, – я указываю на красную, белую и зеленую книги на полке.

Лиза поднимает брови:

– Ну покажи.

Я протягиваю Лизе экран с фотографией. Тот же квадратный подбородок, густые усы, добрые глаза за золотой оправой.

– Хм. Симпатичный. Такой винтажный.

Я качаю головой.

– Это один из самых популярных писателей девятнадцатого века, а ты: «симпатичный».

– Эй, я что вижу, то и говорю!

Звенит колокольчик на двери, и Лиза идет встретить покупателя.

Я снова смотрю на картинку. Сердце колотится в груди.

Дрожащими руками я печатаю в строке поиска: «Спокойная точка вращающегося мира».

Запоминающаяся строчка. Вчера она мне показалась знакомой. Мой собеседник сказал, что это его стихи, но, может, я где-то уже читала…

Ох. Стихотворение, поэт, его фотография – все это появляется у меня на экране.

И вот он, мой новый друг Т., выглядит точно так же, как вчера.

Т. – сокращение от Томас. Томас Стернз Элиот.

На обложках книг – Т. С. Элиот.

Цитата оказывается из поэмы «Бернт Нортон», первой из цикла «Четыре квартета», который мы читали в колледже.

Я глазами пробегаю по строкам поэмы и нахожу другие цитаты:

Неслучившееся – только абстракция,

Навсегда остающаяся возможностью

Лишь в мире предположений.

Я не могла помнить эти строки так хорошо, чтобы воспроизвести их во сне, так ведь?

Кто еще?

Лиза занята покупателем. Воздух застревает у меня в горле.

Кто еще?

Красивый мужчина, заглядывавшийся на меня весь вечер, – с подвернутыми рукавами в черной жилетке. Но мне неоткуда начать, я не знаю его инициалов. Ничего.

Женщина, которая отвела меня к столу – А.

Что я о ней знаю?

Я предпочту любому стихотворению старое доброе убийство.

Тогда я решила, что речь идет о детективных романах.

Я отрываюсь от телефона и смотрю в сторону стеллажа с надписью «ДЕТЕКТИВЫ» – туда, где раньше был театральный балкон.

На самом деле это ни к чему.

Любой читатель скажет вам имя писательницы детективов с именем на букву «А».

Я даже помню фотографию с обложки ее автобиографии, хотя там она старше.

Едва попадая пальцами по маленькой клавиатуре, я ищу еще раз.

Множество фотографий.

Прокручиваю в поисках картинки, сделанной в ранние годы.

Когда она появляется на экране, я чуть не роняю телефон.

Снова прижимаю экран к груди – то ли чтобы уберечь правду, то ли чтобы отрицать, я не знаю.

Но сомнений нет.

Прошлой ночью, на приеме в невозможном саду, я встретила Агату Кристи, гранд-даму британского детектива.

Глава 9

Ибо в этом конечная цель искусства: восстановить мир, показывая его таким, какой он есть.

Жан-Поль Сартр

Ба хочет посмотреть на сад «АдвантаМед», хотя оловянное небо затягивают тучи цвета сажи.

– Берти сказал, что первые луковичные уже распустились. Ты знаешь, я обожаю весенние цветы.

Я разворачиваю коляску, пока не оказываюсь спиной к двойной двери в так называемый сад, затем пытаюсь открыть дверь локтем.

Звучит сигнализация.

Не для того я пришла сюда, чтобы любоваться растениями, но я стараюсь не демонстрировать свое расстройство.

Я извинилась перед Остином за сорванный ужин, и мы перенесли свидание на сегодня. Утро я провела, уточняя стоимость книг в стеклянном шкафу, и по итогу выставила на несколько сайтов издание «Волшебника страны Оз» Л. Фрэнка Баума из тысяча девятисотого года, одну из самых ценных книг в нашей коллекции. Я преждевременно пообещала бухгалтерии, что скоро смогу заплатить по счетам. Но хотя Ба давным-давно написала на меня доверенность, чтобы я могла платить и подписывать чеки, карт-бланша на пользование ее деньгами у меня нет. Она любит быть в курсе, даже если в этом уже давно нет смысла.

Если честно, я хотела бы задать ей еще пару маленьких вопросов о некотором пустыре рядом с магазином. Однако мне почти удалось убедить себя, что та ночь была продуктом остаточных знаний по литературе из колледжа и нервов по поводу денег.

Сотрудница лет двадцати подходит к нам, чтобы выключить сигнализацию.

– Давайте я введу код. – Она наклоняет голову и говорит Ба снисходительным тоном: – Мы не можем позволить нашим гостям бродить где угодно, так ведь?

Ба выпрямляет спину. Она все еще величественна и элегантна, сливовая водолазка подчеркивает белые волосы.

Ее самоконтроль впечатляет. Ба ненавидит такое обращение. Надеюсь, эта девочка не попробует назвать ее «милая», а то выговора не миновать.

– Ты уверена, что хочешь на улицу, Ба? Дождь вот-вот начнется.

– Я уже давно не боюсь промокнуть. – Венозными руками она хватается за ручки коляски. – Я с ума схожу в этой комнатушке. Просто вернемся к обеду.

Воздух снаружи похож на тропики – несмотря на раннюю весну, сейчас очень тепло и сыро. С деревьев, загораживающих автомобильную дорогу, раздается пение одинокой птицы.

Я направляю коляску к прямоугольным клумбам, расположенным в сетке их потрескавшегося тротуара. Похожи на могильные плиты.

– Побыстрее, девочка моя. Я не младенец, в конце концов.

Я смеюсь.

– Ты видела этот асфальт? Если я поеду быстрее, ты вылетишь из кресла при первой же трещине.

– Тогда развернись еще раз, как ты сделала на выходе.

– Ты с ума сошла, – но я слушаюсь, кручу ее в кресле и на максимально возможной скорости довожу до клумб.

Она в восторге, как школьник, которого отпустили с занятий пораньше, потрясает кулаком в воздухе, хватается за подлокотник снова и радостно кричит, когда из-за трещины на дороге ее подкидывает в кресле.

– Довольна? – Я смеюсь и притормаживаю, поворачивая Ба лицом к клумбам ярко-желтых нарциссов, склонившим головки будто в молении, и хору крокусов с лавандовыми шейками.

Я останавливаю кресло у скамейки и подпираю тормоз.

Ба тянется к моей руке, пока я сажусь.

– Да, довольна. – Она улыбается мне, не цветам.

Я легонько жму ее руку и пытаюсь отогнать подступающие слезы. Недолго осталось нашей маленькой семье. Да, расти с женщиной за шестьдесят и за семьдесят в роли матери было тяжело, но она всегда принимала меня полностью, как я есть. Кто будет так относиться ко мне, когда ее не станет? Лиза? Остин?

Может, это мой страх потери мутит воды моей фантазии и создает в голове радушную компанию мертвых писателей?

Я указываю на цветы.

– Похоже, и в таком месте жизнь не запретить.

– Хм. Да. – Ба смотрит на клумбы, в основном еще спящие под покровом прошлогодней смерти. Она протягивает хрупкую руку к ближайшему нарциссу. – Сады так себя и ведут, правда? Воплощают красоту в реальность, даже если на них никто не смотрит. Напоминают нам, что все наше человеческое искусство – только отражение чего-то большего. Все сады в мире, наверное, связаны с архетипическим изначальным садом. Осколки рая, разбросанные по миру.

– Красиво, Ба. Ты все еще хороший поэт.

Она еле слышно смеется.

– Может быть. – Ее взгляд обращается ко мне. – Ну а ты и твои истории?

Я отворачиваюсь, смотрю на серо-зеленые стебли ирисов, взрезающих темную землю. Слышно, как первая пчела вьется у цветка.

– Боюсь, у меня нет времени сейчас.

Ба снова выпрямляется, смотрит мне в глаза.

– Чушь несешь и сама это понимаешь, девочка моя. – Она поджимает губы в прямую линию.

– Все в порядке, Ба. Просто я этим баловалась в детстве…

– Не только!

– Ну да, но…

– Так когда она выходит? Вот что мне хотелось бы знать!

– Ба, не так все просто. – Хотя технически могло быть и просто. У меня есть роман, и ничего не мешает мне отправить его в большое плавание…

Только вот у дурацкого бестселлера «Звездный фолиант» сюжет невероятно похож на мой. Если я и опубликую книгу сейчас, меня высмеют за вторичность.

– Глупышка. Конечно, это непросто. Кто сказал, что будет легко? Ты все еще не поняла, что должна вступить в борьбу!

– Какую еще борьбу? – Я сразу же сожалею, что спросила. Она волнуется.

– Борьбу против коварства зла!

Окей, если я хочу что-то узнать сегодня, то нужно спрашивать быстро, прежде чем истощение ее доконает.

Ба смотрит в сторону дверей:

– Как думаешь, уже обед?

– Я хочу спросить кое-что, Ба. У нас в стеклянном шкафу есть старинные издания…

Она кивает:

– Ты хочешь их продать.

Я выдыхаю.

– Они стоят чуть больше, чем указано на ценниках. «Волшебник страны Оз»… нас бы очень выручил.

– «Выручил»? Нужны деньги?

Я прикусываю губу. Ненавижу беспокоить Ба. Или заставлять ее сомневаться в том, что я справляюсь с магазином.

– Да, нам нужны деньги. Мы немного не успеваем оплатить налог на недвижимость. И еще нужно было вызывать сантехника. Если продать книгу, то можно заплатить налоги и покрыть пару месяцев здесь.

– Ты сама виновата, что сдалась и больше не пишешь. Трусиха! – В голосе ее слышен гнев.

Я закрываю глаза.

Птица больше не поет, мир затих, как всегда бывает перед грозой. За деревьями гул машин становится все громче.

Я делаю глубокий вдох, нервно облизываю губы.

– У нас не так много покупателей сейчас.

– Просто спад. Скоро все наладится.

– Надеюсь. А пока… ты будешь против, если мы продадим книгу?

– Я не против. Но Бобби не говори, он на нее уже давно слюни пускает. Фрэнк мне ее сам подарил, хотя это было так давно, что он уже и не помнит, наверное. Я думаю, он бы понял.

Вот опять. Я почти отговорила себя поднимать эту тему. Но сейчас…

Игнорируя «Бобби», я спрашиваю про самое интересное упомянутое имя.

– Фрэнк сам ее тебе отдал? Фрэнк Баум, автор книги?

– Конечно, кто же еще?

– Но он… умер. Задолго до твоего рождения.

– Они так помогли мне, когда ты была маленькая. Тебе стоит спросить у них. Они наверняка нас выручат. Они знают, что мне больно видеть магазин на мели.

– Кто, Ба?

– В саду конечно же! Они помнят, что для меня значил тот день – день, когда ты появилась в моей жизни.

Мое сердце оседает под весом новой информации. Мое прошлое, мои родители тоже часть всего этого?

Нет, должно быть, стареющий мозг Ба выдумывает небылицы. Я не верю ей, но лучше подыграть, чтобы не расстраивать старушку.

– Расскажи мне о том дне.

Ба улыбается морщинками в уголках глаз и прикладывает палец к губам.

– У всех свои секреты, девочка моя.

Первые капли дождя падают из промокших облаков, раскрашивая бежевую дорожку в кружки размером с медную монетку.

Ба поднимает руку и рассматривает каплю на обвисшей коже.

– Дождь начинается, – почему-то она звучит так, будто боится.

– Да, пора возвращаться.

– Почему ты меня вытащила в дождь? Убить меня хочешь?

– Конечно нет. Я сейчас увезу тебя. – Я поворачиваю коляску к дому и аккуратно везу ее по потрескавшимся дорожкам.

– Мокро! – Она пытается повернуть кресло, в глазах огонь.

– Прости, Ба. – Я пытаюсь не заплакать. – Прости.

Все чаще появляются приступы – словно Ба заменил злой двойник. Меня предупреждали, что мозг подводит ее, как и тело.

– Теперь из-за тебя мы опоздали на обед! – ее ярость наступила быстрее, чем дождь.

– Еще не поздно. – Я ускоряю шаг. – Сейчас мы пообедаем.

За моей спиной сад занавешен пеленой дождя.

В голове моей больше вопросов, чем ответов, а в сердце больше трещин, чем в этом тротуаре.

Глава 10

Главная задача любого автора – рассказать историю о людских переживаниях, и я имею в виду универсальные, общие переживания: тревоги, заботы и дары человеческого сердца, которые не знают расы, времени, условий.

Уильям Фолкнер

Вторую половину дня я провела, разбирая счета, решая, какие расходы можно урезать, и обыскивая Интернет в поисках инструкций, как вести успешный бизнес; первый совет в списке: найдите место с большим потоком людей.

Отлично.

По крайней мере безрезультатные поиски отвлекают меня от фразы: «Они помнят, что для меня значил тот день – день, когда ты появилась в моей жизни».

Безумие, от начала и до конца. Только представьте себе, что Сад действительно существует, Фрэнк Баум подарил Ба первый экземпляр «Волшебника страны Оз», и самое главное, что люди, которых я увидела во сне в этом Саду – все мертвые писатели – могут что-то знать о том, кто я и как спасти Книжный магазин.

Даже если бы я правда верила, что поиск себя настоящей даст ответы на мои вопросы, почему я стала бы искать эту информацию в Саду, а не в частных или открытых архивах?

Приходят мои Писатели будущего, но как только я отсылаю их в шкаф, Лиза зовет меня обратно к прилавку.

Курьер на велосипеде просит расписаться за получение солидно выглядящего отправления.

– Что там? – Лиза за кассой встает на цыпочки.

Я вскрываю конверт. Хоть бы раз в почте оказалось что-то хорошее.

Пробегаюсь глазами по единственной страничке, отпечатанной на бланке городской администрации.

Затем возвращаюсь к началу письма со слезами на глазах и комом в горле.

– Что там? Что такое? – Лиза выходит из-за стойки и заглядывает мне через плечо.

– Администрация забирает книжный. – Слова едва слышно, будто я не могу говорить.

– Как они… – Она смотрит на лист, который я прочла уже трижды. – Рекви…

– Реквизиция. Проще говоря, они могут забрать частную собственность для городского использования. Конечно, они должны выплатить компенсацию, но имущество они забирают.

– Зачем городу понадобился Книжный?

Я снова читаю письмо, будто в этот раз буквы скажут мне что-то приятнее.

– Они его продадут застройщикам, потому что отель обещает больше выгоды для города. Судя по всему, этого достаточно.

– Это…

– Ужасно.

Должно быть, вот в чем Блэкбёрн угрожал мне пару дней назад. Последний шанс, а не то будет хуже.

Когда ты не знаешь, кто ты на самом деле, другие люди могут забрать у тебя. Забрать то, что является твоим.

Так, сейчас не об этом. Слишком странно, что Л. Фрэнк Баум тоже мог меня предупреждать.

– Нельзя сдаваться, Келси. Что-то же можно сделать…

– Конечно. И денег на адвоката у меня в избытке.

Я засовываю письмо обратно в конверт и кладу его за кассу.

Хочется углубиться в Интернет и начать искать информацию о нашей последней катастрофе, но меня ждут ученики.

Иду обратно мимо стены с плакатами, поддаваясь неверной фантазии лишь на миг, пока пробегаюсь пальцами по силуэту египетских пирамид, итальянского побережья, голубых куполов Греции, византийским башням Стамбула. Они так красивы, что зовут за собой, по ту сторону реальности.

Ученики не пишут.

Хаос затихает, когда я вхожу в детский отдел и прочищаю горло на манер недовольной библиотекарши.

– Как идут дела?

Дети разбегаются по местам, берутся за ручки.

Я ухмыляюсь, чтобы сбросить напряжение. В конце концов, наши занятия должны быть веселыми.

– Ну же, вы знаете, я рассчитываю на вас. Хотя бы один должен стать будущим Фицджеральдом или Хемингуэем. За вычетом алкоголизма, конечно.

Саанви Мета, девятиклассница, поднимает руку.

Я улыбаюсь и присаживаюсь за деревянный стул во главе стола.

– Можешь не поднимать руку, Саанви. Мы все здесь друзья и коллеги по перу.

Она нервно проводит рукой по волосам, мягким, как вороное крыло.

– Хорошо. Я просто подумала – вы не рассказали нам, о чем ваша история.

Безобидный вопрос наносит мне тяжелый удар прямо в сердце, выбивает воздух из легких. Группа по вторникам и четвергам должна радовать меня, а не напоминать об ушедших возможностях.

– Я здесь, чтобы помочь вам развить творческие способности. – Я осматриваю скрытый потенциал, сидящий со мной за столом. Милые дети, встраивающиеся в иерархию средней школы ничуть не лучше, чем я в свое время. Надеюсь, что никому не довелось пережить тех же ран. – Я здесь, чтобы помочь вам стать гениями, потому что я уверена, что внутри каждого из вас живет шедевр, и очень важно, чтобы вы его написали.

– Почему? – Лили дергает спиральный корешок на своей тетрадке. – Почему это важно? Случится что-то плохое?

Хороший вопрос.

В конце стола Алехандро наклоняется и кричит:

– Конец светаааа…

Я смеюсь.

– Может, не настолько плохое.

– Мисс Келси, а у вас внутри есть шедевр? – спрашивает Джэ, мальчик с растрепанными волосами и толстыми очками – и те, и те кажутся слишком большими для его головы.

Может быть. Наверное, нет.

Жизнь научила меня, что мои истории скорее всего слишком оптимистичны, слишком по-детски наивны, это не те безнадежно-депрессивные книжки, что сейчас становятся бестселлерами. Одна из причин, по которой я за последние два года не написала ни слова.

Без таланта к коммерциализации творчество и истории быстро превратились в трату времени, попытку эскапизма. Но я не собираюсь расстраивать детей правдой, ведь вдруг кто-то из них этот талант имеет?

– Мисс Келси? Алло?

– Простите. Ворон считаю. – Я улыбаюсь, думая о Ба, и продираюсь обратно к хорошим мыслям. – Может, у всех есть шедевры здесь, – я стучу пальцем по виску, – или, если быть точным, здесь, – я прикладываю руку к сердцу. – Но ты об этом не узнаешь, пока он не окажется здесь, – моя рука ложится на тетрадь Лили между нами, исчерченную фиолетовыми вихрями шариковой ручки. – Даже великие не знали, что они великие, пока они не сели и не начали писать. Если бы Ба была здесь, она бы вам рассказала.

Дети никогда не встречали Ба, но я столько ее описывала – энергичную богемную старушку, сражающуюся с «человеком» своей поэзией, – что они будто бы знакомы.

– Она дружила с лучшими авторами двадцатого века. Некоторые даже устраивали здесь автограф-сессии. Уильям Фолкнер, Айзек Азимов, даже Роальд Даль.

– «Чарли и шоколадная фабрика», – улыбается Лили. – Я в детстве очень любила эту книгу.

– Не удивительно. – Я толкаю ее локтем. – Ты странненькая.

– А вы здесь тогда уже работали? – Алехандро спрашивает серьезно.

– Ай, Алехандро! Как ты думаешь, сколько мне лет?

Он ухмыляется и пожимает плечами:

– Двадцать?

Я смеюсь.

– Вывернулся, молодец. Нет, мне на прошлой неделе исполнилось двадцать девять, если вам так важно знать. – Признание нелегко мне дается. Надвигается цифра тридцать, издеваясь над моими скромными достижениями. – Все эти мужчины умерли до моего рождения.

– А женщины? Были знаменитые писательницы? – Саанви наклоняется вперед, будто ответ значит для нее все.

– Конечно, за всю историю литературы было много знаменитых писательниц, но я не уверена, что кто-то из них раздавал здесь автографы. Придется тебе быть первой, Саанви.

В темных глазах загорается искорка. Вызов принят.

– Мисс Келси, а ваши родители тоже знали знаменитых писателей?

Я сжимаюсь в комок.

– Хм-м, вот этого я вам еще не рассказывала. – Я шевелю бровями. – У меня нет родителей.

Тишина за столом.

Я преувеличенно подмигиваю, чтобы снять напряжение.

– Загадочно, правда? Вдруг я вылупилась из яйца? Или прибыла с другой планеты?

Дети неловко улыбаются, понимая, что больше из меня не вытянут.

Ящик в столе Ба, письмо, запрятанное на самое дно…

Будто по команде детский отдел заполняет громогласная сирена.

Через секунду врывается Лиза.

– Келс, срочно. У нас проблемы.

На улице авария?

– Скоро вернусь, ребята. Пишите пока.

Я следую за Лизой по коридору.

– Что случилось?

– Наводнение.

Мы у входной двери – и правда, по Каштановой улице течет поток воды, лишь на пару сантиметров ниже тротуара.

– Что… Откуда? – Я выбегаю из магазина, Лиза за мной.

Слышна сирена, из пожарной машины выпрыгивают спасатели.

Я делаю вдох и поворачиваюсь проверить свое здание, затем «С иголочки», даже частично разобранный вьетнамский ресторан по другую сторону магазина винила. Где-то пожар?

Уильям стоит на тротуаре.

– Магистральную трубу прорвало, – кричит он. – Строители что-то сломали, кажется.

Вода заливает тротуар, и Уильям уходит в магазин.

Потоп течет к Книжной лавке, но поворачивает в углубление у подвального окна.

Я лечу к окну и смотрю вниз: вода заполняет укрепленное металлом углубление – как и каждый раз, когда идет дождь. Но в этот раз воды слишком много, а пломбам на окнах несколько десятков лет. Через минуту вода начинает просачиваться внутрь, а с улицы поток не успокаивается.

– Подвал! – Я бегу к двери, слыша шаги Лизы за мной.

Лестница в подвал книжного находится в задней части магазина, поэтому я добираюсь к ступенькам уже выдохшись. Я спускаюсь в подземелье – хранилище под зданием.

Куда пропала Лиза?

Не поддаваясь раздражению, я бегу через весь этаж к окнам, сквозь которые уже сочится вода, разливаясь масляной пленкой по полу. Вода тянет скользкие пальцы к коробкам со старыми документами и записями: часть из них относятся к книжному, остальные принадлежат временам, когда здесь еще был театр.

Я начинаю хватать коробки, оттаскивая их назад, подальше от воды. В подвале нет полок, никаких возвышений. Надеюсь, воду скоро перекроют.

Спустя несколько мгновений сзади раздается громоподобный звук – и рядом со мной оказываются семь подростков и Лиза.

– Чем помочь, мисс Келси?

– Коробки! Тащите их к задней стене подвала, как можно дальше.

Дно одной из коробок рассыпается у меня в руках, роняя на пол пачки пожелтевших листов.

Джэ и Саанви помогают подобрать их и унести подальше от воды, в другой конец подвала.

Фотографии актерских трупп разных лет, газетные вырезки с отзывами на старые постановки. Провожу пальцами по верхней картинке. Может, обществу любителей истории они будут интересны? Мы с Ба зря оставили их плесневеть.

Двадцать минут спустя вода едва течет, коробки в безопасности. Наша группа поднимается обратно.

Я стараюсь занять детей чем-то в оставшееся время, но в голове слишком много мыслей о «реквизировании», ущербе от воды, налогах. Что еще пойдет не так? Нужно будет починить окна – еще одна статья расходов.

Лучше бы «Волшебнику страны Оз» продаться быстрее, и за «хорошенькую сумму».

Но могу ли я не отдавать городу магазин?

Вскоре после того, как мы возвращаемся в детский отдел, время нашего урока подходит к концу. Ученики забирают рюкзаки, и я провожаю их из Нарнии в настоящий мир, до входной двери. Я приобнимаю каждого и напоминаю, что сочинения должны быть готовы к следующей неделе.

Серьезная тихоня Оливия задерживается.

– Мисс Келси, можно вопрос?

Я киваю и жду.

– Почему у вас есть Ба, но нет родителей?

Я сжимаю пальцами переносицу. Предчувствие головной боли давит на глаза.

– В другой раз расскажу, Оливия.

Когда за последним учеником закрывается дверь, я оборачиваюсь и вижу, как Лиза запихивает мусор в черный мешок.

– Не понимаю, почему ты не расскажешь им правду.

– Это и есть правда.

Глава 11

Сочиняя истории, мы узнаем, что живет внутри нас. Сам процесс письма раскрывает то, что живо внутри нас.

Генри Нувен

Наконец-то пять часов! Я переворачиваю табличку на двери с «Когда-то, давным-давно…» на «Конец» и с облегчением закрываю замок.

Весь день у меня не было времени изучить ситуацию с реквизированием, и я начинаю жалеть о том, что перенесла ужин с Остином на сегодня, но отказываться сейчас будет невежливо. Может, получится распрощаться пораньше и вернуться домой, чтобы поискать выход.

Лиза закончила на пару минут пораньше, чтобы выкурить сигарету на крыше, прежде чем уйти.

Я поднимаюсь по лестнице до своей квартиры, затем на крышу – задать вопрос, весь день маячивший у меня в голове сквозь туман катастроф.

В середине дня прошел краткий дождь, во второй половине снова вышло солнце. Крыша из гудрона и гравия еще хранит немного тепла.

Лиза смотрит на город, оперевшись на парапет.

Прежде чем присоединиться к ней, я подхожу к восточной стороне здания и заглядываю вниз, на пустой участок.

Как и ожидалось, только сорняки и мусор от книжного до разрушающейся стены «Ритм и чудо». По левую руку от меня – Каштановая улица, по правую – задняя стена музея и переулок.

Я отталкиваюсь от ограждения и иду к Лизе, не обращая внимания на жалкие горшки, где в прошлом году я выращивала бархатцы и петунии рядом со старым раскладным стулом из дома Ба. После роскоши воображаемого сада неухоженные однолетники будто бы насмехаются над моими полуусилиями и забытыми увлечениями.

Лиза поворачивает голову, когда я подхожу, и протягивает пачку сигарет.

– Нет, спасибо.

Она пожимает плечами, прячет пачку в карман неопрятного кардигана и выдыхает тонкую струю дыма через нос.

– Подумала, что если ты когда и начнешь, то сегодня.

Я облокачиваюсь на стену и осматриваю вид. Склонившееся над городом солнце на той стороне улицы раскрашивает крыши в цвет пламени.

Лиза качает головой.

– Если бы у меня были деньги, я бы нашла тебе адвоката или что-то такое.

– Я ценю порыв.

Лиза – хороший человек, несмотря на то, что жизненные передряги ее потрепали. Сколько лет из своих сорока с чем-то она была счастлива?

– Я тут подумала. Твоя мама и Ба были близки, так ведь?

Лиза глубоко затягивается и выдыхает.

– Ну да. А что?

Она как будто готовится защищаться. Наверное, потому что было очевидно: Ба не увольняла Лизу – почти семь лет – не потому, что она такой замечательный работник. Я бы даже сказала, Лиза то приходила, то уходила, пытаясь справиться с алкогольной зависимостью, очередным никчемным парнем и даже парой месяцев без крыши над головой. Доброта Ба, оправдываемая верностью давно умершей подруге, была мне непонятна.

– А она… Она обо мне когда-нибудь говорила? Твоя мама. Когда-нибудь говорила о моем удочерении?

– Она тогда уже умерла.

– Что? Мне так жаль… ты тогда была еще совсем ребенком?

– Мне было четырнадцать, да.

– Ого.

– Почему ты об этом спрашиваешь? – Лиза тушит сигарету о каменную стену и кашляет, прочищая горло.

– Просто было интересно. Узнать про своих родителей.

– Элизабет тебе ничего не рассказывала?

Я пожимаю плечами.

– Да нет. Название агентства, и все.

– И ты никогда не пыталась выяснить?

Я медлю.

То самое письмо.

Больно вспоминать, как детское любопытство выросло до тревожной необходимости понять, кто я и откуда.

– Было дело, – выдыхаю я, чувствуя, как падает камень с души. – Я написала запрос в агентство, когда мне было шестнадцать.

Лиза кутается в свой кардиган от весеннего холода.

– И как?

– Ответа не было. Я тогда подумала, что они не хотели или не могли мне ничего рассказать.

Лиза пожимает плечами и смотрит на городские крыши:

– Не знаю, как это работает.

– А через два года я нашла свое письмо у Ба в ящике стола. Неотправленное.

Сейчас я рассказываю эту историю спокойно, а тогда чувствовала себя глубоко преданной. Да и сейчас чувствую.

Лиза хмурится.

– То есть?

– Она, наверное, забрала его из ящика и не послала.

– Ты ее об этом спрашивала?

– Да. Она сказала: «Лучше тебе не знать, Келси».

Воспоминание обжигает. Разочарование Ба. Загадочные, зловещие слова о Письме. Ощущение, что во мне, моем прошлом или моей семье скрывается что-то по-настоящему ужасное.

– Она права.

Я поворачиваюсь к Лизе и жду продолжения.

– Ба – твоя мать, Келси. Она тебя вырастила. Вот что важно. – Обычно грубая, Лиза кажется мягче. – Ты должна быть благодарна. Не всем так везет.

Я киваю.

– Я знаю. Ты права. Но иногда мне тяжело. Не знать… – Я провожу пальцами по рассыпающемуся камню и продолжаю тише: – Когда я была маленькой, я придумывала всякие истории про мое прошлое. О том, кто я такая.

– Типа, что тебя подменили при рождении?

Я смеюсь.

– Что-то в этом роде, да.

– Ну, Элизабет говорит, ты всегда была рассказчицей. – В ее тоне чувствуется снисходительность. – Всегда пыталась сбежать в свои книжки.

– Да, это бессмысленно. Кроме того, если моя мать от меня отказалась, стоит ли мне ее знать?

Она пожимает плечами, достает еще одну сигарету, зажигает.

– Почему ты об этом сейчас задумалась? У тебя и без того хлопот полон рот.

Тут она тоже права. Время, потраченное на размышления о моих биологических родителях или о выдуманном таинственном саде – это время, которое можно было бы потратить на решение нашей проблемы.

– Все так. Я не рассказчик, я владелец книжного магазина. И я борюсь за свой маленький независимый бизнес против жадности корпораций, онлайн-обезличивания и бездумных алгоритмов.

Лиза улыбается, но грустно.

– Вау, ты себе не изменяешь. Даже это предложение загнула, будто ты Дон Кихот, сражающийся с мельницами.

– Лиза, это что, литературная отсылка? – Я ухмыляюсь. – Неужели Книжный на Каштановой улице забирается тебе в голову?

– Не надейся. Покупательница сегодня сказала эту фразу, а потом ей пришлось мне объяснить, что к чему.

– Ну, я пока не сдаюсь. Мы еще поборемся.

– А про родителей? Будешь искать дальше? – Лиза говорит спокойно, но тело ее напряжено. Может, ее мама все-таки что-то знала? А Лиза не говорит мне из верности Ба? Или еще хуже – она шантажирует Ба, чтобы та ее не уволила?

И почему я никогда больше не пыталась? Прошло десять лет с тех пор, как я нашла неотправленное письмо. Я последовала совету Ба и держалась подальше от этой темы, но сейчас Ба на моих глазах угасает…

Я трясу головой и отталкиваюсь от стены.

– Нет. Нечего искать. Я должна спасти свой Книжный.

Глава 12

Писатель работает на перекрестке, где каким-то образом встречаются пространство, время и вечность. Его задача – найти это место.

Генри Нувен

Полтора часа спустя я жду Остина в полутемном фойе ресторана «Les Trois» и чувствую себя нехорошо.

На мой вкус «Les Trois» слишком пафосное место. Сегодня мне хочется чего-то привычного, панини или макароны в сливочном соусе с лобстером. Здесь же скорее подадут boeuf bourguignon или бифштекс по-татарски[6]. Но Остин пригласил – ему нравится водить меня в вычурные места, и надо бы быть благодарной.

Быстрый поиск в Интернете о реквизиции меня не обнадеживает. Формально процедура называется «изъятие», прецедентов довольно много. Термин звучит по-дурацки и снова напоминает мне о предупреждении Фрэнка Баума. В своей голове я уже произношу название с заглавной буквы, готовясь к Эпической Схватке с Изъятием.

Кажется, закон на стороне города. Все случаи, в которых суд выигрывали владельцы, касались только большей финансовой компенсации. Никому не удалось отстоять собственность.

Я не хочу компенсацию. Я хочу сохранить Книжную лавку. Мой дом.

Для этого мне понадобится адвокат.

В голове все еще роятся мысли о Саде и подсказки Ба. Может, загадочные гости действительно могли бы помочь – в конце концов, они подсказали продать раритеты в стеклянном шкафу. Но времени на догадки нет.

Смотрю на часы: 18:40. Остин опаздывает на десять минут. Это месть за мое вчерашнее молчание? Наверное, он не поверил в мое неубедительное оправдание: у меня так болела голова, что я забыла ему написать.

Пять минут, и я пойду попытаю счастья у ворот. Когда я вернусь, солнце почти зайдет – как когда я впервые заметила мерцающий свет.

О чем я вообще думаю?

В ресторан заходит пара, шепчут свои имена администратору, и она, улыбаясь, проводит их в зал. Я возвращаюсь к телефону и ищу более успешные случаи борьбы с Изъятием.

Еще две минуты и я пойду обратно, домой, к пустому участку. Нужно ли мне переодеться? Сейчас я в легком платье с цветочным узором. Интересно… Я не замечала, как похоже оно на то, что я носила в своем… сне.

– Мисс? – Администратор трогает меня за локоть.

– А?

– Кажется, ваш друг здесь.

– Что? О.

Остин стоит у входа в большой зал, склонив голову набок и вопросительно подняв брови.

– Ты идешь?

– Прости, не видела, как ты зашел.

И что это говорит о наших отношениях, если я не рада, что он пришел до того, как я собиралась уйти? Может быть, отношения тут ни при чем – я просто помешалась на таинственном саде.

Я подхожу к нему. Он кратко целует меня в щеку, и мы следуем за администратором.

– Хорошо выглядишь.

Я улыбаюсь.

– Спасибо, ты тоже.

Мы присаживаемся за стол со свечой, заказываем обед, после чего я стараюсь проявить внимание к своему собеседнику.

– Как прошел твой день?

Остин расправляет черную салфетку и аккуратно кладет ее на колени.

– Невероятно.

Я пью воду со льдом.

– Ты меня заинтриговал.

На самом деле нет. Остин занимается финансами, а меня это совершенно не увлекает. Пока Остин рассказывает о выгодной сделке, которую он провернул, я думаю о катастрофе, доставленной курьером. Я c усилием возвращаюсь к его словам, снедаемая виной. Мне надо заинтересоваться его работой так же, как он интересуется Книжным.

Подают салат «Цезарь». Гоняю по тарелке кусочки латука, покрывая их тертым пармезаном и соусом из анчоусов, прежде чем уложить их на вилку и отправить в рот.

Перерыв на еду позволяет мне сменить тему, и я вкратце рассказываю новости об Изъятии.

– То есть в письме говорится, что семнадцатого числа будет слушание, где я смогу высказать любые придуманные мной аргументы. Затем они примут решение.

– Семнадцатое меньше чем через две недели.

– Я в курсе.

– Тебе давно надо было оформить Книжный на себя, Келси. Сложно будет бороться за магазин, пока им владеет Элизабет. Кроме того, если бы имущество было оформлено на твое имя, она смогла бы получить скидку на содержание в доме престарелых.

Я вздыхаю.

– Сейчас бессмысленно рассуждать об упущенных возможностях. Переоформлять собственность казалось тратой времени, ведь я уже упомянута в завещании.

– Хм-м. Перестраховаться никогда не лишне. Но, может быть, так даже лучше. Город тебе выплатит хорошую компенсацию – больше, чем дал бы Блэкбёрн. И ты сможешь сама решить, что делать со своей жизнью.

– Магазин – мой дом, Остин. Я буду за него бороться до последнего вздоха.

Он пожимает плечами и закатывает глаза, будто ожидал от меня что-то в таком духе.

– Могу посоветовать пару адвокатов.

– Отлично. Спасибо.

Что, если я попрошу о помощи таинственных гостей на вечеринке в пустом участке? Как тебе такая идея?

– Остин, с тобой когда-нибудь случалось что-то, что ты не мог объяснить логически?

Он медленно жует, задумавшись.

– Ты имеешь в виду чудо или что-то такое?

– Да, что-то в этом роде. Сверхъестественное.

Он посмеивается.

– Я знал, что магазин рано или поздно окажется проклятым. Книжный, театр – слишком много призраков возвращается в прекрасное прошлое, а?

Я слишком быстро проглатываю крутон, и он царапает мне горло.

– Ты в это веришь?

– В призраков? Не-а. – Его брови взлетают вверх. – А ты?

– Не знаю. Может быть. Скорее… в волшебство.

Остин хмыкает.

– Никогда бы не подумал.

Мы продолжаем есть салат, и разговор обрывается, но затем Остин откидывается на спинку стула.

– На самом деле я так бы и подумал. Я начинаю понимать, какое у тебя… развитое воображение. Лиза сказала, что ты хочешь быть писателем. Почему ты мне никогда об этом не говорила?

Потому что я стыжусь.

Ух ты, откуда такие мысли? Неужели мне правда стыдно? Почему?

Потому что я недостаточно талантлива.

Хм-м.

Я пожимаю плечами и отодвигаю тарелку.

– Воображение без возможности его реализовать – просто хобби.

– Да, похоже на правду.

Мои пальцы до боли сжимают салфетку на коленях. Но разве я ждала, что он со мной не согласится?

Я расправляю салфетку.

– Некоторые сказали бы, что стоит заниматься творчеством, даже если не хватает таланта стать кем-то великим.

– Да? По мне, так трата времени.

Подают закуски. Я ковыряюсь вилкой в кусочках копченого палтуса, хотя могла бы прикончить его в три укуса.

– Я думаю, я видела что-то… необъяснимое.

Зачем я это сказала? Как будто хочу проверить Остина. Нечестно. Не могу же я снять у Остина баллы в воображаемом тесте «Хороший ли ты бойфренд?», если он не поверит в то, что я сама считаю невозможным?

– В каком плане необъяснимое? – Остин поднимает брови, смазывая маслом хрустящую булочку.

Я не хочу рассказывать ему всю правду. Сад – это личное. Как будто он принадлежит мне одной. Фоновая музыка заполняет паузу.

– Как будто ты видишь что-то, а в другой момент смотришь – и там ничего нет, словно и не было никогда.

– Похоже на то, что люди зовут «магическое мышление».

– Я… Не… «магическое мышление» – это другое.

Остин хмурится и вгрызается в хлеб.

– Ты о чем? Оно магическое, и ты об этом думаешь. По-моему, достаточно для магического мышления.

Я прочищаю горло и отправляю в рот еще кусочек рыбки. Снова – нечестно же думать о нем хуже только потому, что он не знает психологический термин, обозначающий поиск причинно-следственных связей между несвязанными событиями?

– Ну, не важно, – Остин пожимает плечами. – Я знаю, тебе нравится все это… художественное, я имею в виду. Но, кажется, сейчас лучше сфокусироваться на цифрах, не спускать глаз с добычи и прекратить мечтать. Я поэтому тебе говорю сделать из магазина престижное кафе. Но сейчас уже поздно.

Он продолжает говорить, но я не слушаю.

Рассказчик. Воображение. Мечтать.

Слова Лизы и Остина – с налетом снисходительности, неодобрения.

Но Агата Кристи назвала меня Рассказчиком. Т. С. Элиот сказал, что у меня хорошее воображение.

От них эти слова казались комплиментом. Призванием. Даром.

Остаток ужина я удерживаю себя в кресле.

Остин провожает меня до входа в магазин и удивляется, когда я не приглашаю его зайти.

Но мне надо подумать.

Что-то должно измениться.

Я жду с Остином на улице пару неловких минут, пока не приезжает такси.

– Я тебе пришлю контакты адвокатов, – обещает он, залезая в машину.

Машу рукой и улыбаюсь, слежу, как машина едет на запад по Каштановой улице, затем сворачиваю направо.

Спустя мгновение я у ворот, проверяю время на часах. 20:30. Чуть раньше, чем прошлой ночью – нет, позапрошлой ночью, – когда дверь открылась. Но мерцающий свет я увидела заранее, когда солнце садилось и меня испугал Уильям. Увижу ли я этот отблеск снова?

Я еще не решила, хочу ли я снова оказаться в саду, даже если дверь будет открыта. Я потеряла целую среду и все еще не пришла в себя.

Но всего лишь один толчок – и я понимаю, что дверь снова закрыта, как сегодня с утра.

Подождите, или это было вчера? Нет, сегодня с утра.

Келси, соберись.

Я касаюсь лбом холодного металла, прищуриваюсь, пытаясь разглядеть сквозь разросшуюся зелень хоть отблеск теплого света свечей.

Ничего.

Потому что я сошла с ума.

Я вздыхаю, разминаю затекшие мышцы шеи и плечи. После ужина с Остином я чувствую себя тревожно.

И хочу есть.

Всего полсекунды – и я направляю свои стопы к кафе Анамарии. У них открыто допоздна. Время поесть по-настоящему.

В кафе «Глазунья» я устраиваюсь в угловой кабинке и над чизбургером с беконом и картошкой проигрываю в голове свидание.

Почему мне так плохо? Остин замечательный парень, как и говорила Аманда, моя соседка по общежитию, когда представила нас друг другу на свидании вслепую пять недель назад. Красивый, успешный, милый.

Дело не в Остине. А во мне.

Даже, если быть точной, дело в жизни. Все. Вообще все. Здоровье Ба, загибающийся магазин. Чарльз Даймонд Блэкбёрн, огнедышащая налоговая, и теперь еще Изъятие. Прорыв трубы, мокрый подвал, пропущенные выплаты. Дурацкий бестселлер, «Звездный фолиант».

Последний пункт в этом списке, книга в сине-золотой обложке – я чувствую, словно моя душа вот-вот умрет. Будто часть меня все это время спала и жаждала пробуждения, но вместо этого задыхается. В голову приходит образ: Спящая красавица ждет поцелуя жизни, но вместо этого ее душат. Я чувствую приступ тошноты и откладываю бургер.

– Все хорошо? – Валентина, сменщица Анамарии, подходит ко мне с кувшином воды. – Что-нибудь нужно?

– Я в порядке, Валентина, спасибо.

Невидящим взором я смотрю на тарелку с картошкой.

Ты должна принять в свои объятия истину, красоту, жизнь – но ты говоришь лишь о смерти.

Слова Т. С. Элиота, в Саду.

Да, безумный, нелогичный Сад – полный гремучей, всеобъемлющей жизненной силы – каким-то образом подкидывает мне мысли о том, как моя душа задыхается.

Вес потерянного магазина, упущенной мечты, ушедшей Ба – все это на одной чаше весов, а на другой – Сад и его обещание творчества, жизни, меня – настоящей.

Без шансов.

Даже если Сад зовет меня, предлагая возможные ответы – а может быть, и мастера, который мог бы научить меня тому, чего мне не хватает, – если Сада не существует, у меня большие беды с головой.

А если он реален и время там течет по-другому, то я не могу контролировать, что пропущу. Вдруг я вернусь, а Книжный уже изъяли?

Вдруг я вернусь, а Ба… больше нет?

Я отталкиваю бургер и картошку. Я не могу так рисковать. Кризис моей творческой личности того не стоит. Кроме того, вспоминается тревожный диалог с Фрэнком Баумом про уход дальше в лес.

Валентина возвращается, забирает тарелку со стола.

– Выглядишь, будто тебе не помешает пирог.

Я проглатываю горячий ком в горле.

– Сегодня без пирога. Но спасибо.

В ее теплых глазах блестит любопытство.

– Ты не торопись.

Я киваю, чувствуя, как подступают слезы.

Серьезно? Я плачу из-за простой доброты?

Нет. Дело во всем. Вообще во всем. Будто на гору маленьких камешков у меня на сердце сегодня свалили огромный булыжник.

Но вместе со списком катастроф в голове всплывают слова Ба о помощи Сада – помощи с магазином. Я вспоминаю подсказку Агаты Кристи о первых изданиях – доказательство, что в Саду можно найти настоящий совет.

Слова Ба о моем прошлом я держу на ментальном расстоянии, в первую очередь сосредотачиваясь на проблемах книжного.

Фотографии и документы из затопленного подвала. Местечко явно с историей. Может, люди в Саду расскажут мне еще что-то, что поможет мне спасти магазин?

Неужели мой лучший шанс спасти Книжный – вернуться в Сад?

Или я хватаюсь за соломинку, пытаясь придумать объяснение уже принятому решению? Я так устала от этого противостояния.

Безумно, и я конечно же позвоню адвокату, но отчаянные времена требуют отчаянных мер, так ведь?

Ты всегда была рассказчиком.

Чьи это слова? Говорит ли это Ба – и глаза ее блестят? Или это Лиза и Остин насмехаются надо мной?

Я хватаю телефон, вытаскиваю кредитку из кейса и выскальзываю из кабинки.

У меня две недели, чтобы спасти Книжную лавку на Каштановой улице – или разбить Ба сердце.

Если ответы могут прятаться за железными воротами и кирпичной стеной, я должна их выяснить.

Глава 13

Прошедшее время и время будущее,

Неслучившееся и произошедшее

Указывают в одну сторону – настоящее.

Т. С. Элиот

На пути домой из «Глазуньи» я поддаюсь порыву и толкаю железные ворота. Сначала неуверенно, затем сильнее.

Я не удивляюсь, что ворота не открываются.

С магией все не так просто.

Думай, Келси. Почему у тебя получилось в первый раз?

Я стояла у ворот, в воздухе сгущались сумерки, и тогда я увидела проблеск висячих фонарей между трав.

Сумерки.

Время между времен.

Я вспоминаю понятие из кельтской культуры – лиминальное пространство, лиминальное время – и мурашки бегут по коже. Размытые пороги, два места в одном, настоящее, прошлое и будущее, сливающиеся в одно… Узкая пограничная область. Точка смены сезонов, новый год. Туманное время, когда день уступает место закату.

Именно в это время, вероятно, граница между мирами истончается настолько, что, возможно, удастся переступить через нее.

Вот в чем секрет? Впервые я увидела отблески на закате дня – волшебство, напоминающее лампочки колеса обозрения или карусель, приходящую в движение на том конце длинного пирса, полинявшие за день цвета уходят в бархатную таинственную тьму, обещая приключения…

Я обожаю сумерки – порог ночи, тихая пауза, пока мир ожидает, затаив дыхание.

Две ночи назад под покровом темноты я спустилась на звук мелодии Коула Портера.

И на следующее утро я снова пришла туда с металлическим ключом из детского отдела, но хотя ворота открылись, Сад меня не впустил.

Проверяю часы. Уже 21:30 – позже, чем когда я впервые вошла в Сад, и солнце уже давно зашло. Мне придется ждать до завтра?

Я еще раз безуспешно трясу ворота, будто одной моей воли достаточно, чтобы сотворить магию.

Поднявшись в квартиру, я борюсь с искушением надеть штаны с пятнами краски и толстовку. Конечно же, волшебство не вызвать повседневной домашней одеждой.

Кроме того, мое платье для свидания лучше подойдет для вечера.

Я правда верю, что у меня получится?

Не включая свет, усаживаюсь в мягкое кресло перед западным окном, выходящим на магазин Уильяма. Я купила продавленное кресло на распродаже после смерти предыдущей владелицы, и оно все еще пахнет розовыми духами, которыми старушка, должно быть, пользовалась всю жизнь.

Что еще? Что я могу сделать? Должна ли я что-то сделать? Или я должна что-то подумать, почувствовать?

Смогут ли люди в Саду научить меня быть настоящим писателем? Может, у меня просто не было необходимой поддержки и веры. Ба всегда меня подбадривала, но этого недостаточно. Мои преподаватели литературы ставили хорошие отметки, но я не осмеливалась принести им что-то кроме сочинений. А после случая с Кружком, сразу после колледжа, я никому не показывала свои произведения.

Может, та история, задуманная мною в десять лет, до насмешек и издевательств, может стать чем-то стоящим.

Или писатели на вечеринке будут со мной честны. Смогут сказать мне – надеюсь, вежливо – что лучше мне заняться чем-то еще. Даже эта жестокая правда будет лучше неуверенности последних лет. Я и сама была в лиминальном пространстве или, лучше сказать, в лимбе – как в средневековой теологии – в ожидании, междумирье.

Возможно, меня отвергнут, если я попытаюсь заявить о своем таланте – эта мысль пригвождает меня к креслу.

Надо мной будут смеяться и говорить, что я зря трачу время? Мне напомнят, что легендарный мир творчества и искусства доступен лишь одаренным с рождения людям, способным создавать связи между Истиной, Красотой, Добром и остальными – простыми смертными?

Я не могу знать.

Но я должна рискнуть. Не только ради себя, но ради ответов о Ба, ради возможности спасти магазин.

Остался один вопрос: как. Как я могу вернуться?

Я встаю, пересекаю освещенную лишь фонарями с улицы квартиру и достаю сложенные листы, спрятанные под обложкой «Таинственного сада».

Первые несколько предложений о моей девочке-сиротке, попавшей в другой мир… я думала о них, когда впервые услышала музыку.

Возвращаюсь к креслу, держа в руках страницы.

Как бы сложилась моя история, если бы я продолжила ее писать?

Снова закрыв глаза, я позволяю воображению унести меня по таинственным тропам. Я слышу, как гравий шуршит от моих робких шагов, ощущаю нежный запах роз, кружащийся в воздухе, чувствую на коже лето – ленивое, томное тепло и намек на дождь…

И вот оно. Легкое и тонкое, как паутинка, готовое улететь, если я прислушаюсь слишком сильно. Перезвон пианино вдалеке.

Словно в трансе, я встаю из кресла, едва открывая глаза – не хочу разрушить волшебство, прервать связь…

У кухонного стола я приостанавливаюсь и смотрю на ржавый железный ключ.

Нет. Если мне позволят войти, то только полагаясь на веру. Старый ключ отпирает лишь пустой участок, и все. К настоящему Саду нет ключей.

Спускаюсь, едва касаясь рукой перил, дыхание учащается.

Ключ все-таки нужен, чтобы отпереть дверь в магазин. Я заглядываю за прилавок, не отвлекаясь от ускользающей мелодии, и достаю из пластиковой корзинки под кассой запасной набор.

Открыв дверь, я замираю внутри магазина с ключами в руке – не хочу брать их с собой в Сад.

Я кидаю связку на деревянный прилавок. Лиза меня убьет, когда узнает, что я оставила дверь открытой, а ключи положила на виду. Что ж.

На тротуаре в темноте я вдыхаю полной грудью ночной воздух. Музыка здесь не громче, чем наверху, в квартире. Может, она у меня в голове? Я единственная ее слышу?

Мне подождать первого встречного и спросить у него, не слышит ли он тихую мелодию «You’d be so nice to come home to»?

Не уверена, есть ли в этом смысл. Я или сумасшедшая, или нет, и прямо сейчас не важно, что из двух. Важно то, будут ли открыты ворота.

Я чувствую, как мир сужается до ворот. Словно от существования Сада зависит реальность всего остального. Словно сад и есть единственная реальность.

Двадцать шагов от двери магазина до ворот. Иду медленно, наслаждаясь мелодией на пианино, к которой присоединился контрабас и мягкий барабанный ритм. Они только что подключились к соло пианино. Я приближаюсь, но музыка не становится громче.

Я замираю, обвив пальцами железные прутья. Вдох застревает в горле как задушенное всхлипывание. Борюсь с желанием прошептать молитву.

Почему я так сильно хочу туда?

Здесь, у ворот, на пороге, не зная, что – если что-то вообще – ждет меня… Я чувствую радость, грусть, тоску по недостижимому, которую я когда-либо испытывала.

Sehnsucht, как говорят немцы, и в скудном английском нет подходящего слова.

Неподдающаяся определению жажда совершенства, прекрасного в своей недостижимости; тоска, приподнимающая сердце и разум над настоящим и уносящая в сладкую горечь, где не существует времени, а символы более реальны, чем земля под ногами. Сколько стихов и песен, книг и фильмов говорят об этой тоске по месту – Дому, – который мы никак не можем отыскать?

И здесь, у ворот, я чувствую одновременно все эмоции, которые испытывала за свою жизнь. В какой-то степени, наверное, все, что я когда-либо почувствую. Тоска по прошлому, по оставленному или забытому, обернутая в страстное желание тайны, которое я раньше не испытывала.

Когда-то давным-давно…

Я толкаю ворота.

Они открываются.

Не дыша, я жму на скрипучую старую дверцу, и в этот раз она поддается легче, чем в прошлый. Я закрываю ее за собой.

Фонарик я не взяла и доверяю свой путь зелени. Надеюсь на свет Сада.

Кусты касаются моих рук и лица. Они не царапаются, а скорее протягивают листья-пальцы, подбадривая меня прикосновениями к плечу, подгоняя идти вперед.

Я пробираюсь вперед, зарываясь руками в зелень, и сердце бьется часто-часто.

Слишком долго. Не должна ли я была уже достичь жизни в центре Сада?

Но музыка… музыка уже не дымка в воздухе. К ней добавился голос: «Ты так прекрасна, ты мой рай»… Я слышу смех. Звон бокалов. Гул разговоров.

Ох, небо… Он здесь.

Последние ветки расступаются перед моим взором, и я снова в Саду.

Спокойная точка вращающегося мира.

Я выступаю из растительности и стою, чувствуя себя неуклюжей, как новорожденный теленок.

Все так же, и в то же время – все по-другому.

Тот же стол, ломящийся под весом яств, то же пламя внутри глобусов, свисающих с изогнутых ветвей величественного дуба. Запах сирени и роз, земли и новых ростков.

Гости вечера, одетые по моде своего времени, болтают и веселятся.

И мое платье. Я трогаю мягкую ткань – не то, что было на мне на свидании с Остином. Нет, я снова увита лавандовой и белой вистерией, готова кружиться по всему Саду.

По моде своего времени.

Теперь, когда я здесь, я позволяю себе подумать над вопросом, который отказывалась задавать.

Не только что это за место – но и когда?

После быстрого поиска информации о трех встреченных мною авторах в Интернете я поняла, что даже если принять как данность существование порталов в прошлое, время их жизней не совпадает.

Т. С. Элиот, Агата Кристи и Л. Фрэнк Баум жили в одно время, но книга Баума «Удивительный мир Оз» была опубликована в тысяча девятисотом. Первый роман Кристи появился на прилавках только через двадцать лет после этого, и прошло еще около двадцати лет, прежде чем были написаны строки, процитированные Элиотом из его «Четырех квартетов». Кроме того, Баум умер раньше, чем оба эти произведения были опубликованы.

Чем бы ни было это место, одному времени оно не принадлежит.

На этот вопрос ответа у меня нет. Я изучаю Сад, пытаясь увидеть отличия. Моя мраморная скамеечка, где я разговаривала с Элиотом, все еще на месте под пушистыми цветами магнолии. За ней в подсвеченном фонтане подпрыгивают и танцуют потоки воды.

Сегодня я замечаю больше источников света, кроме глобусов на ветвях дуба и факелов в траве. Фонари находятся у стволов небольших деревьев, освещая ветки и цветы, будто их расставлял ландшафтный дизайнер. По краю открытого пространства – не всего Сада, чей край скрыт в тенях, а просто огораживая вечер – блестят колонны с фонарями, установленными у основания, освещая листья травы.

Я подхожу к ближайшей колонне, касаюсь плюща и побегов, вьющихся голодными завитками по граниту, следую глазами вверх. К моему удивлению, высоко в небе колонна соединяется с каменной аркой. Она изгибается в небе над серединой Сада, служа опорой свисающим каскадами вистерии – точно как на моем платье.

Были здесь эти колонны вчера? Я их не помню. Теперь, когда я знаю, что ищу, я замечаю арки, заключающие гигантский Сад в квадрат. Все пространство похоже на открытый внутренний двор. Каждая колонна соединена каменной аркой с колонной напротив, по другую сторону лужайки, а между арками видно ночное небо.

Я оборачиваюсь, смотря наверх.

Неужели это место – забытый и разрушенный собор, медленно дичающий под напором природы?

Или здесь изначально был сад, одомашненный во что-то одновременно дикое и священное?

Как бы там ни было, Сад – место, где мирское и божественное протягивают друг другу руки, как Адам и его Создатель на потолке Сикстинской капеллы, расписанной Микеланджело. Рай сходит на землю в определенный час, в определенном месте.

Теперь я замечаю освещенные факелами дорожки из гравия, бегущие дальше в дикий Сад. Дорожки словно ведут в нефы и залы, уставленные скамейками, похожие на церковные скамьи, еще помнящие, что они отесанные бревна.

Желание создавать живую красоту снова переполняет меня. Выращивать, возделывать, поливать и удобрять, подрезать и собирать урожай. Радоваться участию в дышащем, рукотворном чуде.

Пальцами аккуратно прослеживаю путь плюща на колонне, все еще любуясь роскошной архитектурой и кустами, подстриженными в форме усеченных пирамид, как вдруг под локоть меня подхватывает Агата Кристи с бокалом шампанского в руках и улыбается, будто только я могу ее понять.

Глава 14

Земля и сама сменой сезонов рассказывает нам добрую правдивую сказку. Эта древняя, несокрушимая история весны, лета, осени и зимы вплетена в бесчисленное количество других рассказов.

Это архетип, повторяющийся мотив, до сей поры не потерявший ни крупицы своей силы и значения.

Кристин Пурифой, «Садовник»

– Может, сейчас ты готова? – Агата протягивает мне изящную тарелочку с клубникой и маленькими чизкейками, затем салютует бокалом шампанского в сторону Древа, в сторону стола с кушаньями.

Мы стоим спинами к колонне, свет в ее основании мерцает у наших ног.

Я беру тарелку, изучая мою собеседницу.

Это действительно она. Я просмотрела десятки ее старых фотографий на компьютере. То же овальное лицо, те же томные глаза.

На ней то же платье из черного сатина, что и в прошлый раз, те же длинные нити жемчуга и блестящие кольца.

Интересно, та Агата, что стоит передо мной, уже пережила мистическое исчезновение тысяча девятьсот двадцать шестого? Тогда она пропала на одиннадцать дней, и годы спустя никто так и не знает, где она была, что с ней случилось. Даже ее автобиографии пропускают этот инцидент. Решусь ли я спросить?

Быть может, она уже вышла замуж во второй раз за археолога Макса Маллована и мы встретились между ее археологическими сезонами в Египте и Сирии.

Сильная. Вот мое слово, описывающее ее, по крайней мере пока. Она похожа на силу природы. Умная, волевая, успешная и уверенная в себе.

Она смеется тихо и элегантно и приглаживает прическу.

– Что-то не так? Ты так пристально меня рассматриваешь.

– Нет! Прошу прощения. – Я перевожу взгляд на вечеринку. Сегодня пришло больше людей? Они перемещаются по газону, разговаривая под сенью решетчатых арок с развесистыми розами, гуляя по мощеным тропинкам, ведущим в тени.

Я не вижу Т. С. Элиота или Фрэнка Баума, но здесь так много народу, что легко кого-то не увидеть.

Однако я замечаю мускулистого парня с красивой улыбкой, который смотрел на меня всю прошлую ночь.

Он смеется, откинув голову, в ответ на слова небольшой женщины с блестящей темной кожей.

Она тоже смеется и легонько толкает его плечом.

Агата дотрагивается до моей руки.

– Ты переживаешь? – Она кивает. – Мы все поначалу нервничаем, но тебе не стоит волноваться. Ф. сказал, что ты только что сбежала. Надеюсь, он тебя не напугал. Он временами говорит причудливые вещи. Подчас – полную чушь.

Только что?

Я смотрю на ее платье, затем на мое – то же самое, что было на мне две ночи назад.

Несмотря на то, что я провела всю среду «снаружи», в Сад я вернулась лишь мгновение спустя?

На другом конце лужайки все еще играет трио из пианино, контрабаса и барабанов, переходя к «It don’t mean a thing if it ain’t got that swing». Мужчина с очками в роговой оправе все еще стоит рядом с пианисткой, как учитель музыки из старых любителей джаза. У нее на лице та же безудержная улыбка, на ней тот же мужской костюм.

– Дорогая, ты очень тихая. Тебя что-то беспокоит?

Я вдыхаю, в голове столько вопросов, что я не знаю, с чего начать.

– Мисс Кр… – Имя застревает в горле, будто невидимая рука перекрыла мне кислород. Я не могу вдохнуть и начинаю паниковать, как вдруг рука разжимается, и я выдыхаю «А», будто и не собиралась сказать что-то другое.

– Да?

– Я хочу узнать больше об Э. О своем удочерении.

И этот вопрос я задала первым? Хотя все еще не могу даже объяснить Сад? Я собрала все мужество в кулак и вернулась сюда. Я покинула место, которое нуждается во мне, людей, которые нуждаются во мне, не зная, когда вернусь, потому что риск стоил ответов о том, как спасти магазин от Изъятия. Но все же мой первый вопрос – о моем удочерении?

– Попробуй клубнику, дорогая. Она идеальная.

Я поднимаю с тарелки большую ягоду размером со сливу и кладу в рот. Если я съем ее, А. заговорит?

В ту же секунду я забываю обо всем, кроме вкуса. Как будто вся клубника, что я ела до этого, была лишь имитацией одной идеальной ягоды, созревшей в Саду в то, чем ягоды должны быть на самом деле.

Похоже на то невероятное вино, протянутое Элиотом.

– Так-то. – Агата улыбается мне. – Подкрепилась? Готова?

Она меня уже дважды спросила об этом. В первый раз я отвлеклась, разглядывая Сад, но сейчас меня охватывает страх. Готова к чему?

Я доедаю клубнику, языком проверяю, что ничего не прилипло к зубам, и переспрашиваю:

– Готова?

Агата наклоняет голову, разыгрывая раздражение. Или она и правда от меня устала.

– Готова ли ты принести свой подарок на стол?

Снова это.

Т. С. Элиот был уверен, что я пишу историю и планирую положить ее на стол рядом с Древом.

– Боюсь, она еще не готова. – Поэт тогда, кажется, принял мою отговорку.

Лицо Агаты на момент омрачается, затем она переводит свое внимание на вечер в целом.

Что-то в ней тревожит меня. Я не хочу разочаровывать человека, которого так сильно уважаю, но я успела заметить не разочарование. Больше было похоже на страх.

– Я… Я скоро закончу, я уверена. Нужно только немного… переработать.

Агата не отвечает. Едва заметным кивком дает понять, что она меня слышала.

Я должна уйти и вернуться с готовой историей?

Конечно, Келси, уходи домой и напиши что-нибудь быстренько.

Часы, нет, годы творческого кризиса смеются над этим невозможным предложением.

Не говоря уже о том, что я не знаю, смогу ли вернуться. Или даже уйти отсюда.

– Все равно моя книга будет не ровня твоим. Мне всегда они нравились.

Ее губы изгибаются в легкой, грустной улыбке, но она не смотрит на меня.

– Спасибо, я ценю. Но когда речь идет о творчестве, сравнивать себя с другими – гиблое дело. Сравнение порождает конкуренцию, а та ведет либо к гордыне, либо к унынию – им обоим не место в сердце творца.

– Но не лучше ли смириться с правдой? Трезво оценивать свои способности?

Я почти произношу вслух: «Чтобы не тратить ничье время зря».

Агата смотрит на меня недоверчиво:

– А с чего ты взяла, что можешь трезво оценить свои способности?

Ее слова проникают вглубь меня, и я не нахожу ответа. Я опускаю взгляд, отворачиваюсь и откусываю кусочек чизкейка. Ветер приносит к нашим ногам розовые лепестки, сорвавшиеся с ветки.

– Люди забудут, К. Они забудут истину и начнут верить лжи. Наша ответственность – напомнить им о тайнах, любовью вдохнуть в них жизнь через щедрость наших произведений.

И все же совершенство Сада и его гостей пугает, и нелепой кажется мысль, что мое творение могут здесь принять, оценить и уважать.

– Не могли бы вы мне помочь? – Наконец-то я делаю то, для чего пришла. – Это про Книжный.

Тут я осознаю, какой нестройной логикой руководствовалась. В предыдущее посещение я узнала о некой «Э.», получившей первое издание Оз лично от Л. Фрэнка Баума. Да, эта книга хранилась в стеклянном шкафу, и Элизабет начинается с нужной буквы. На этом все. Знают ли эти люди о Книжной лавке на Каштановой улице? Об Изъятии? Не безумство ли ждать от них помощи?

Ты веришь, что стоишь посреди волшебного сада. Ты уже сошла с ума, точка.

Но Агата снова смотрит на меня добрым взглядом.

– Проблемы с магазином? Ты упоминала, что Э. нездоровится, надеюсь, ничего серьезного.

Окей, ладно. Пока все хорошо.

Агата указывает на джаз-бэнд.

– Удивительно, что Э. так стремительно захворала. Еще недавно она танцевала «толченку»[7] с П.

Ух ты.

Я перевожу взгляд на музыкантов в тени фонарей. Я представляю молодую Ба – насколько молодую? – как она вертит каблуками вперед-назад, подбрасывает ноги в воздух.

Сколько длится эта вечеринка?

Лучше не упоминать возраст Ба и ее угасание.

– Боюсь, магазин сейчас переживает не лучшие времена.

Я закончила чизкейк, но все еще держу тарелочку дрожащими руками на уровне талии.

– Когда я была здесь раньше… Мы недавно говорили… Вы упомянули первое издание, которое Ф. подарил Э… Мы решили продать его, чтобы уравновесить расходы. Но этого надолго не хватит.

– Ты… продаешь его?

О нет. Мне в голову не пришло, что продажа книги может быть здесь чем-то предосудительным.

– Да, вы сказали, оно будет стоить…

– Ты продаешь труд Ф., но не приносишь свой?

Я делаю глубокий вдох зажатыми в тиски легкими и прикрываю глаза. Разговор не ладится.

Будто мне снова десять лет и меня высмеивают за желание быть писателем. Стою снаружи. Жду, когда меня отвергнут.

Сад начинает напоминать тест. Который я проваливаю, потому что не понимаю вопросов. Я могу получить полезные ответы, только если принесу хорошую историю? Но здесь собрались такие писатели, как Агата и Фрэнк Баум, и поэты, как Т. С. Элиот. Как я могу принести что-то хотя бы близко настолько же ценное?

Я все еще ищу ответ, закрыв глаза, когда Агата трогает меня за руку.

Я поворачиваюсь к ней, чувствуя, как шея краснеет от стыда.

– Я не хотела критиковать, моя хорошая. Я… Видишь ли, я просто беспокоюсь. Мы здесь полагаемся… Следует сказать, Сад полагается… ну, ты понимаешь. Дороги открываются, лишь когда мы все работаем вместе, чтобы не просто искать, но строить.

Может ли она говорить загадочнее?

– Я не понимаю, простите.

Но она лишь качает головой, поджав губы.

– Я и так сказала слишком много. Я должна найти Ч. Он лучше знает, что делать.

Ее пальцы, все еще лежащие на моей руке, сжимаются крепче. Агата наклоняется и шепчет:

– Будь осторожна.

И тут же она убегает, фальшиво улыбаясь кому-то на другой стороне лужайки, оставляя меня в мурашках от неуютного предчувствия.

Дороги открываются…

Неужели мне не выбраться?

Глава 15

Художник постоянно задает вопросы, выкрикивает их в ужасе, находит радужные ответы в темноте, а затем бежит к холсту или бумаге.

Мадлен Л’ Энгл

Я чувствую себя глупо, стоя в одиночестве на краю поляны с пустой тарелкой в руках; хочется двигаться.

Пробираюсь сквозь группы людей, болтающих как старые друзья, к украшенному цветами столу под глобусами. Между фонарями на невидимых нитях кружатся на легком ветру кристаллы в форме слез, отражающие свет огней. Музыканты играют более спокойную песню, которую я не узнаю.

Я бы хотела затеряться на окраинах Сада и наблюдать с безопасного расстояния. Но я не могу упустить шанс найти помощь для Книжного.

Поэтому применяю план Б на вечеринках.

Я всегда полагалась на еду, чтобы не чувствовать себя лишней на общественных мероприятиях. Сегодня я накладываю на фарфоровую тарелку с цветочным узором запеченную молодую картошку и спаржу, затем добавляю что-то похожее на мясо с соусом карри и кешью из керамического блюда, обвитого плющом. Мое внимание привлекает трехуровневый поднос с обжаренными гребешками в коричневом масле, и я добавляю парочку на свою тарелку. С обоих концов стола расположены десерты, но к ним я вернусь позже.

Я накладываю себе еду не для вида. С чизбургера в «Глазунье» прошло, кажется, несколько часов.

Горячий, хорошо обжаренный кофе плещется в большой чаше, но я позволяю улыбающейся девушке налить мне бокал белого вина. Она невысокая, темнокожая, зеленоглазая и похожа на эльфа.

Так кто же может знать, как помочь мне?

На «столе с дарами» под ветвями узловатого Древа больше подношений, чем я помню. Я подхожу, чтобы взглянуть поближе.

Книги в кожаных обложках, но и разрозненные страницы – черновики, быть может? Натянутые холсты с законченными и незаконченными картинами в стиле импрессионистов, другие – сюрреалистичные или абстрактные. Стопка листов с нотами прислонена к изящной скрипке. Размытые карандашные наброски, разноцветная керамика, черно-белая графика, а на траве у стола – нежный мраморный ангел расправил крылья. Выставка – пир для глаз, сравнимый с изысканными кушаньями, смесь огромного таланта и невероятной красоты.

Кто-то толкает меня под руку так, что я едва не проливаю вино.

Я поворачиваюсь с улыбкой и вижу мужчину чуть ниже меня. Лицо его заостряется к подбородку, спрятанному в рыжеватой бороде. На нем тяжелое шерстяное пальто и белая рубашка с высоким воротником. Он нес к столу холст.

– Excusez-moi, excusez-moi! Je ne sais pas où j’avais la tête![8]– Он униженно склоняет голову.

Я плохо знаю французский, но улавливаю основную мысль. И в голове всплывает, к моему удивлению, Пятачок из произведения Алана Милна, и его манера вечно извиняться и преувеличивать их с Винни-Пухом приключения.

– Ничего страшного.

– Вы очень добры, – отвечает он по-английски.

– Хорошо, что я не пролила вино. – Я салютую бокалом. – Не хотелось бы испортить ваш холст.

– Ах, да, это. – Он перехватывает картину в обе руки и наклоняет вправо и влево, будто видит ее в первый раз.

Я не дышу. Картина бесподобна. И узнается легко.

«Ночная терраса кафе»

Вот и получается, что мой новый друг… Винсент Ван Гог.

– Мне она всегда нравилась. – Я не задумываюсь, как странно звучат мои слова.

– Правда?

Он не обращает внимания на то, что я не должна была видеть эту картину раньше. Хотя, говорят, он был слегка сумасшедшим.

Я украдкой смотрю на его левое ухо, затем на правое – никогда не могу запомнить, какое он отрезал. Оба, хвала небесам, на месте. Или снова на месте? Я бы не удивилась, если бы Сад мог исцелять. И я все еще не выяснила, находимся ли мы в каком-то определенном времени. Ван Гог подтверждает мои догадки: скорее всего, мы вне времени вообще. Я особо ничего не помню из курса истории искусств в колледже, но он явно жил до Агаты.

Ван Гог рассматривает свой труд.

– Я рад, что вам нравится. Возможно, вы будете единственной. – Короткий смущенный смешок. – Конечно, не важно, что они подумают. Важно, что они почувствуют.

Он криво ставит картину в центр общего беспорядка, затем встает поодаль, поглаживая бородку и прикусывая губу.

– Надеюсь, вы чувствуете что-то? – Он смотрит на меня, затем отводит глаза, будто ему не хватает смелости удержать взгляд.

– Да, это так. – Пульсирующие звезды в небе картины зовут меня прогуляться до конца мощеной улицы, за кафе, к затемненным зданиям на фоне. – Я бы хотела побывать во Франции и пройтись по этим улицам ночью.

– Я часто думаю, что ночь живее и красочнее дня.

Убедительный. Вот подходящее слово для моего нового друга.

Я ставлю бокал и тарелку, все еще полную деликатесов, на край стола с пиршеством и подхожу к столу с дарами.

– Можно? – Я смотрю на Ван Гога, выражая желание поправить его холст, лежащий криво среди своих собратьев.

– Конечно, конечно.

Я начинаю с «Ночной террасы кафе», но не могу сдержаться и поправляю пару других картин, потом перехожу к книгам и листкам, наброскам и керамике. За минуту я расставила весь стол, будто это витрина в Книжной лавке: асимметричные линии, сбалансированные пропорции, цвета где-то контрастируют, а где-то дополняют друг друга.

Отойдя назад, я склоняю голову набок, напоминая самой себе то, как Ван Гог рассматривал свой шедевр.

– Моя дорогая, вы гений!

Я смеюсь – он не знает, как забавно определение «гений» звучит от него – и пожимаю плечами.

– У меня хорошо получается оформлять витрины.

Но это же не витрина, так ведь? Никаких покупателей привлекать не нужно. Зачем тогда этот стол?

– Вы слишком скромны. То, как вы все расставили – само по себе искусство! – Он поворачивается лицом ко мне. – Мне кажется, мы не представлены, хотя я часто вас вижу здесь. – Он протягивает мне руку, под ногтями – краски сотен холстов. – Меня зовут В.

Ну конечно.

Я пожимаю руку.

– Я К., рада знакомству.

– Очень приятно, К. Вы же девочка Э., так ведь?

Я киваю.

– Ах, мы были так рады, когда вас ей передали.

Я дышу, вдох-выдох, но пропускаю его слова.

Первым делом я хочу поговорить о помощи магазину.

Оставляю на столе тарелку с едой, но забираю бокал и делаю пару глотков.

– Для чего это все? – Я жестом показываю на произведения искусства. – Почему люди приносят дары?

Он хмурится на мгновение – схоже с испуганным выражением лица Агаты.

– Мы обязаны.

Я поеживаюсь, будто внезапно подул ветер, холодный, как мое вино.

В Саду действуют какие-то высшие силы? Нечто заставляет людей приносить свои творения к Древу, как жертвенных агнцев? Я всматриваюсь в его ветвистую, развесистую крону. Ручейки, разбегающиеся от его корней, отражаются на нижней части ветвей бело-голубыми волнами.

– Кто-то… заставляет вас приносить картины?

– Конечно нет. Мы отдаем по доброй воле. Мы приносим дары из-за врага.

Ох, небо.

Я подбираю слова, чувствуя в груди учащенное биение сердца.

– У нас есть враг?

И снова – он словно обеспокоен моим незнанием.

– Всегда есть Враг.

Я слышу заглавную «В», как в детской книжке с картинками.

– К., помни, у акта создания всегда был и будет Враг. Он хочет уничтожить все животворящее искусство. Он будет сеять разрушение, если только представится случай.

– Разрушение? Здесь? – Я оглядываю окруженную гранитными колоннами широкую поляну. – Это место идеально.

– Но ведь все идеальное находится под угрозой.

Это так. И еще здесь много скрытых неизведанных и темных мест.

Ван Гог оборачивается, вместе со мной наблюдая за вечером, будто высматривая наступление Врага. Какого момента он поджидает? Или великий художник страдает паранойей?

«Будь осторожна», – прошептала Агата.

– Trompe l’œil. Вы о таком слышали? – спрашивает Ван Гог.

– Да, слышала. Оптические иллюзии, в которых элемент кажется настоящим? Как картина за окном, но даже окно – это часть картины.

Он улыбается.

– Очень хорошо. Да. Trompe l’œil – дословно «обмануть глаз». Но в этом – вся наша жизнь. Жизнь – декорация, нарисованный горизонт, врущий нам, что существует лишь то, что можно увидеть. Но на самом деле жизнь – намного больше. Ремесло художника – говорить правду.

– Вы знаете здесь всех? – я указываю на кружки гостей. – Все эти люди… художники?

– Мы все творцы. Но каждый человек своего рода творец, не находите?

Я прикусываю губу, медля возразить. Потому что… Ван Гог.

– Я знаю многих людей, не одаренных талантом ни к живописи, ни к музыке, ни к слову.

Он кивает.

– Конечно, есть род искусства, привлекающий больше всего внимания. Хотя, может, и не денег. – Художник со смешком отвешивает полупоклон своей картине. – Но ведь есть тысяча способов творить? – Он протягивает руку к столу. – Повар готовит пир для зрения, обоняния и вкуса, а хозяин выставляет его на стол, – следующим жестом он обводит толпу, – а садовник выращивает в поле рай на земле.

– Я не думала о творчестве в таком ключе.

– Во всем есть красота, дорогая. Те, что привлекают наши глаза, уши, что угодно к этой красоте, и есть художники. Будь это скульптура или украшение. Соната или гостиная. Хорошо рассказанная история, или хорошо спроектированное здание, или даже хорошо смазанный механизм. Не будем преуменьшать дары тех, кто приносит в мир красоту в доступной их навыкам форме.

Я размышляю над его словами, по правде говоря, наслаждаюсь ими, когда замечаю приближающийся к нам силуэт.

Мой «поклонник», как назвал его Т. С. Элиот, все это время скрывавшийся у края толпы. Щетина, широкие плечи, все в той же рубашке с закатанными рукавами и черной жилетке. Приближаясь, он смотрит мне прямо в глаза.

Я заправляю за ухо выбившуюся из прически прядь волос. Хорошо, что я оставила свою полную тарелку на столе.

– Привет, привет! – яростно кивает Ван Гог.

Этот парень столько на меня смотрел, что в голове мелькает мысль: «Должна ли я его знать?» – и сердце снова стучит в груди.

Ван Гог приветственно пожимает предплечье незнакомцу.

– Рад тебя видеть. Очень рад. – Он поворачивается ко мне. – Вы знакомы с С.?

Я хватаюсь за возможность и качаю головой.

Неизвестный улыбается широкой, радостной улыбкой, которая привлекла мое внимание в тот раз.

– Что ж, С., это К.

Так много букв. Ладно, этот парень – С. Как бы понять, от какого имени это сокращение? Кажется, он друг Ван Гога, но мои знания по истории искусств не могут мне помочь.

– Приятно познакомиться, К.

Я борюсь с соблазном спросить, почему он так часто смотрит в мою сторону.

– Взаимно.

– С. – скульптор, – объясняет Ван Гог.

– О, чудесно! – Я стараюсь изобразить подобаемое восхищение, но все еще не имею понятия, кто он. Черепашки-ниндзя были скульпторами, так? Микеланджело, Донателло? Никого на С. – Вы уже выставили работу?

Я оглядываюсь и понимаю, что под деревом в траве между ручьями стоит с десяток скульптур. Вылепленные, отлитые, резные – я даже не знаю, считаются ли они все «скульптурами». Я улыбаюсь ему, ожидая, что он укажет на свое произведение.

– Да.

Что ж. Ладно.

– К. – рассказчик. – Ван Гог, кажется, подрабатывает свахой.

Что может быть страннее?

– Где ваше произведение, К.? – спрашивает художник, выговаривая слова с тяжелым датским акцентом.

– Я… я ничего не принесла. Пока.

Ван Гог поворачивается к С.

– Она девочка Э., – говорит он, как будто это объясняет, почему я не оставила ничего на столе.

Может быть, я здесь как «плюс один», и только Ба заслужила право быть в Саду своими стихами.

Но С. не реагирует на объяснение.

– Оставлю вас обсудить. – Ван Гог кланяется и уходит.

Я поднимаю руку в попытке его задержать. Я так и не выяснила ничего полезного.

Но он скрылся, а мы с С. остались вдвоем «обсудить» что-то, хотя я не понимаю, о чем я могу поговорить с головокружительно красивым мужчиной, которого я, кажется, должна знать, но не знаю.

Я отпиваю вино.

Глава 16

Чтобы увидеть свое лицо, нужно зеркало. Чтобы увидеть свою душу, нужны произведения искусства.

Джордж Бернард Шоу

Мужчина по имени С. стоит рядом со мной, пока мы наблюдаем за удаляющейся фигурой Ван Гога.

Я пытаюсь придумать, что сказать. О скульптурах. О чем угодно. Нужно расположить его ко мне прежде, чем приставать с вопросами о судьбе Книжной лавки.

С. глубоко вдыхает, натягивая на груди пуговицы накрахмаленной рубашки, затем поворачивается ко мне.

– Вы не едите? Меню здесь чудесное.

– Ах, да. Я оставила свою тарелку, – я взмахиваю рукой в направлении стола.

Зачем я это сказала? Если я вернусь с горой еды, он подумает, что я пришла сюда только поесть.

– Пойдемте, – он наклоняет голову в сторону стола, улыбаясь. – По-моему, художник не должен быть голодным.

– Ха! Тогда вам понравится мой выбор.

Я забираю свою тарелку и показываю ему.

Он нагибается, чтобы лучше разглядеть содержимое.

– Это что… гребешки?

Я поднимаю тарелку повыше:

– Попробуйте.

Не поднимаясь, он переводит взгляд на меня, убеждаясь, что я предложила ему еду со своей тарелки. Его голубые глаза так близко, рот не улыбается.

Он пальцами берет гребешок и отправляет его в рот одним укусом. Затем прикрывает глаза и запрокидывает голову, жуя – как Агата, когда она ела канапе.

Да, еда здесь изумительная.

Я наблюдаю за ним, замечаю острые углы челюсти, густые брови, полные губы.

Кто этот человек?

Я различаю легкий акцент в его речи. Что-то европейское – может, восходящая интонация итальянского. Одежда же – блестящая белая рубашка и сияющий черный жилет – могут принадлежать любому времени.

– Великолепные. – Он поворачивается к столу, берет из стопки фарфоровую тарелку и накладывает себе еду, начиная с гребешков.

Мы с Ван Гогом просто загораживали ему путь к еде? Казалось, что незнакомец хотел присоединиться к нашей беседе, но, возможно, он направлялся к столу. Конечно, он на меня заглядывался, но до этого момента не пытался со мной заговорить. Может, я ошиблась.

В голову приходит картинка: Остин за столом напротив меня, опершись локтями на стол и переплетя пальцы, читает мне нотации о том, как я веду дело.

Я стараюсь о нем не думать. С. либо давно мертв, либо игра моего воображения, либо реалистичный сон. Не буду винить себя.

Мужчина возвращается ко мне с полной тарелкой еды, увенчанной куском лосося под корочкой с орехом пекан. Он салютует едой в мою сторону, будто предлагая тост за наше обжорство.

– Прогуляемся?

– Конечно. – Я отставляю свой – уже пустой – бокал вина на высоком круглом столе, где стоит поднос с его собратьями.

С. неторопливыми шагами уходит от Древа, от центра Сада, к тенистой периферии, где должна бы быть Каштановая улица.

Мы следуем за одним из ручейков. В конце концов, он вливается в пруд, отделанный черной, белой и серебристой мозаикой и окруженный освещенными деревьями. Прямоугольник воды уходит в тень, где небольшим порогом переходит в другой пруд.

Вдалеке на уровне моей талии виден огонек, освещающий белесую решетку. Окно?

– Здесь так красиво. Каждый раз обнаруживаю что-то новое.

С. ведет нас по краю пруда вдаль, за порог.

– Да, здесь столько сюрпризов.

Мы спускаемся по ступенькам на гравийную дорожку, ведущую к деревьям. Не говоря ни слова, мы сходим на тенистую тропу. По бокам розовые орхидеи и желтые лилии уступают кучерявому папоротнику и фиолетовым шершавым листьям колеуса.

Я подъедаю картошку и спаржу со своей тарелки, пока мы идем. Выгравированные на вилке переплетающиеся ветки плюща поблескивают в свете факелов. Я все пытаюсь придумать, что спросить об искусстве, чтобы не показаться глупой.

С. заговаривает первым:

– Так вы рассказчик? Что ваша история хочет рассказать?

Я жую кусок курицы. Необычный вопрос. Он не спросил, о чем моя история – только об этом меня и спрашивали, если я говорила, что пытаюсь писать.

Что моя история хочет рассказать?

Как будто она живая и просит меня дать ей голос.

Я качаю головой, потому что… истории нет.

– Боюсь, она еще слишком маленькая, чтобы что-то сказать.

– Значит, история-младенец.

Я смеюсь.

– Да, что-то вроде того. Но я бы лучше послушала про ваши скульптуры. Что они хотят сказать? – я едва не смеюсь снова. Вот я и нашла «творческий» предмет для разговора, даже если я просто повторяю за С.

Но С. не смеется. Мы идем по течению ручья в тишине.

– Мои скульптуры. Они говорят… «Узри нас».

Он произносит эти слова, будто доверяя мне страшную тайну: тихо и резко. Будто он сжимал их в кулаке и разжал пальцы, только чтобы на мгновение приоткрыть мне свою боль.

Я замираю и смотрю прямо в его потрясающие глаза, наполненные непонятным мне чувством.

Не задумываясь, я кладу ладонь на плечо С., горячее на ощупь. Будто я могу залечить его раны.

Он накрывает мою ладонь своей.

Электричество, сказка, возвращение домой.

Я отстраняюсь.

Опасное это место.

Я продолжаю шагать к деревьям, чувствуя, что С. следует за мной. Гравий хрустит под ногами, скрывая тишину между нами.

По обе стороны тропинки папоротники переходят в деревья, и вскоре мы скорее в лесу, чем в Саду. А дорожка все еще извивается, и свет вдали горит лишь чуть ярче.

Возможно, стоит вернуться. Но любопытство зовет меня дальше.

Далекий огонек действительно оказывается окном, остальной дом выступает из темноты, когда мы подходим ближе.

– Это что… домик?

Я останавливаюсь, и С. меня догоняет.

Мы оба рассматриваем скатную крышу, покрытую похожей на печенье черепицей, каменную каминную трубу, из которой вьется дымок, окна-арки с цветочными горшками на подоконнике, из которых переливаются через край аметистовые и рубиновые петунии, синие крошки-васильки.

Что здесь делает этот домик? Будто в глубине роскошного ботанического сада в центре города находишь вход в хоббитский Шир. Мозг пытается обработать новую информацию, но не получается.

Мы подходим к домику, и я гадаю, встретим ли мы внутри Ф. – как «Фродо».

Но нам преграждает путь человек, больше похожий на Гендальфа.

Седовласый и седобородый мужчина держит в обеих руках меч, направленный острием к земле.

Я почти жду, что он зарычит: «Ты не пройдешь!»

Но одет он не в мантию или шляпу волшебника. На нем серебряная кольчуга, а на голове украшенная сапфирами золотая корона.

– Это не для вас, – говорит он, окидывая нас пронизывающим взглядом.

Не могу понять, имеет он в виду меня, С. или нас обоих.

Мы медлим, будто хотим спорить, что, конечно, смешно.

С. поворачивается ко мне, подняв брови, затем продолжает медленно разворачиваться лицом к дороге, по которой мы пришли.

Мы уходим к краю сада.

– Как думаете, кто это был? – я шепчу С.

Он оглядывается через плечо.

– Не уверен. Но вот меч… вы заметили? На гарде – две огнедышащие химеры.

Я качаю головой. В средневековых мечах я не разбираюсь.

– Мне кажется, это был Экскалибур.

Я притормаживаю, сжимаю переносицу, закрываю глаза. Я пришла сюда, чтобы получить совет о том, как спасти Книжный. Вместо этого я выставила картину Ван Гога, флиртовала с красавчиком-скульптором, а еще король Артур отогнал меня от зачарованного домика.

– Вы в порядке?

Я вздыхаю.

– Пожалуй, слишком много впечатлений.

Мы проходим по маленькому каменному мосту на дальнюю сторону многоуровневого пруда.

Я наклоняюсь и окунаю пальцы в бурный поток. Кристальная вода холодная, как горный ручей.

На краю пруда стоит каменный павильон, похожий на круглый храм в миниатюре – такие часто можно встретить в английских садах. Шириной они с небольшой дворик, десять колонн поддерживают купол, внутрь ведут три ступеньки. Никакого практического применения: их замечают вдалеке, прогуливаются к ним, рассматривают как часть идиллического ландшафта.

С. протягивает руку, и мы идем вверх по ступенькам павильона, поворачиваемся к подсвеченному порогу, где поток воды перетекает из одного пруда в другой. Мы садимся на верхнюю ступеньку, будто кроме нас в целом мире никого нет.

Я не хочу присваивать С. его прилагательное. Обычно я подыскиваю их для дальних знакомых, а с ним я надеюсь сблизиться. К тому же в слове «головокружительный» слишком много корней.

Ставлю пустую тарелку на ступеньку рядом с собой. Я наелась, в голове приятный туман. Возможно, я слишком много выпила.

Сидя на ступеньке, мы молча наблюдаем за вечером, слегка соприкасаясь руками. Уютно, только вот я вся горю. Похоже на первый мой вечер в Саду с Т. С. Элиотом и в то же время совершенно по-другому.

– Можно… – я обращаюсь к нему, но медлю. – Могу я узнать ваше имя?

Не только чтобы потом его найти в Интернете. В инициалах есть что-то сдержанное. Я понимаю, что хочу говорить с ним свободно.

Он улыбается.

– Меня зовут С… – и прерывается, так же как я не могла выговорить имя Агаты Кристи.

Он качает головой и пожимает плечами.

– Все хорошо. С. достаточно.

– Может, я могу дать подсказку? – Он осматривает гостей вечера. – Я его здесь не вижу, так что, быть может, смогу выговорить… Вы знаете поэта по фамилии Кольридж?

Я улыбаюсь.

– Вы имеете в виду С… – но я не могу сказать «Сэмюель».

Мы оба смеемся.

– Кажется, вы меня поняли.

Я склоняюсь к нему.

Получается, он тезка Сэмюеля Кольриджа. Все еще не знаю, кто он, но по крайней мере теперь я знаю его имя. Думаю, я могу звать его Сэм. Все равно вслух произнести не могу.

– Ваша очередь, – говорит он. – Подсказка.

Сложно. Не могу вспомнить ни одной Келси, родившейся до двадцатого века.

Разглаживаю цветы вистерии на коленях.

– Боюсь, никаких знаменитых тезок у меня нет. Имя ирландское, по-моему, должно переводиться как «смелая», если это поможет.

– И как, вы смелая, ирландка?

Я смеюсь.

– Не особо. Я даже не ирландка. Насколько мне известно. – Я протягиваю руку, демонстрируя оливковую кожу как доказательство.

– Хм-мм. – Он трет подбородок. – Придется нам остаться при инициалах. Хотя, полагаю, без смелости нам не обойтись.

Я киваю в сторону короля Артура.

– Думаешь сразиться с Экскалибуром?

Он смеется.

– Не так прямолинейно. Но все же я обнаружил, что необходима смелость принять неизбежное, если я хочу творить.

– Неизбежное?

Он пожимает плечами, но говорит серьезно.

– Неудача. Разочарование.

Я хочу спросить: «Зачем тогда?» – но я знаю ответ.

Разговор затихает, но атмосфера приятная. Вдалеке большая лужайка, ближе к нам великолепие цветов и плюща – раскидистая бахрома папоротников, колоски и чашечки, бархатные, как ушко ягненка, или воздушные, как шелк. Воздух насыщен ароматами гиацинтов и гардений. По правде говоря, я могла бы так сидеть часами, купаясь в зеленой тишине, огоньках, поблескивающих навстречу звездам, с каждым вдохом наслаждаясь гарденией и жасмином.

Но у меня есть цель, и я не могу ею пренебрегать.

– Когда мы говорили с В., он сказал, что я девочка Э. – Я нерешительно начинаю разговор. – Ты хорошо знал Э.? У нее проблемы, и мне нужна помощь…

– Что за проблема?

Мой ответ прерывает звон вилкой по бокалу.

– Прошу внимания! – Женщина говорит с мелодичным акцентом у стола с едой, но голос ее каким-то образом достигает нас.

Я удивленно поднимаю голову. До этого я не слышала в Саду никаких объявлений. Почему-то я думала, что тут только гуляют, едят и пьют. Неужели это все была подводка к некоей программе?

– Что сейчас будет? – я шепчу Сэму.

Он расправляет плечи и руки, также удивлен, как и я.

Мы встаем одновременно, сходим из павильона и идем в центр Сада, чтобы поучаствовать в чем бы там ни было.

– Пришло время, – взывает женщина, пока разговоры стихают, – для нашего любимого занятия.

Она очень красивая. Наверное, она из Индии – темные волосы прикрыты платком, расшитым золотом, на запястье блестят браслеты.

Гости вечера со всех концов Сада стягиваются к Дубу.

– Да, да, подходите поближе. Я не хочу кричать. – Она улыбается толпе, как благодетельная королева.

Кто знает? Может, она и есть.

Мы с Сэмом стоим у зарослей бамбука высотой в два этажа. Крепкие стволы и ветки с листьями качаются на легком ветру. Мы протискиваемся между каменных чаш, наполненных серо-зелеными суккулентами и роскошными пальмами цвета спелого киви. Даже пахнет здесь как в тропиках – я могу поклясться, что чувствую в воздухе запах кокоса и цитрусовых.

– Чудесно! – Наша ведущая хлопает дважды. – А сейчас для нашего разговора нам потребуется разделиться на группы по три человека.

Толпа тут же начинает двигаться, словно в знакомом танце.

Я в панике смотрю на Сэма, улыбаясь, чтобы скрыть растерянность.

Он делает полшага в мою сторону, чтобы меня «застолбить».

Худой джентльмен с длинной бородой и черными редеющими волосами неподалеку от нас привлекает мое внимание и вопросительно поднимает брови. Он носит бархатный жилет цвета красного вина, белую накрахмаленную рубашку и черную бабочку. Ему бы пошла трубка.

Я киваю, улыбаясь. Он выглядит знакомо, но я не могу его опознать.

Мужчина присоединяется к нам, перекатываясь с пяток на носок.

– Благодарю, дорогая. В таких вещах всегда нервничаешь, ища себе товарищей. – Он кивает в мою сторону. – Я Ч., а вы?

– К. и С. – С каждым разом представляться инициалами все легче. Возможно, в анонимности есть свои прелести.

Однако я уверена, что знаю этого человека. У края памяти танцует размытый образ – возможно, на картинках он старше?

– Что ж, С., с вами мы конечно же встречались, но я весьма рад нашему знакомству, К., какое бы развлечение ни планировала для нас А.! – Он тычет пальцем в сторону женщины и припечатывает свое заявление улыбкой.

Душевный.

Мне кажется, мы хорошо выбрали третьего партнера. Он заполнит паузы в разговоре. И я рада встретить еще одного человека, который может мне помочь.

У Древа женщина – видимо, еще одна А. – снова звенит по бокалу.

– Мы готовы? Все в группах по трое? Отлично. Теперь. Мы все знаем, как много значит доброе слово в кругу хороших друзей. Мы собрались здесь, помимо прочего, чтобы приободрить друг друга, где бы мы ни были на творческом пути. Чтобы напомнить друг другу о необычайной щедрости, которую необходимо проявить для выполнения этой работы. Без этого, как вы знаете, мы легко забываем о своей силе, о нашей роли и позволяем обману разъедать наши души.

Слова повисают в воздухе над затихшей толпой.

Неподалеку от меня кивают, улыбаясь. Как будто она сказала то, что у всех на уме, что они бы сказали, если бы сами были в центре у Древа.

– Помня об этом, сейчас в группах мы скажем друг другу пару вдохновляющих слов: каждый будет говорить с человеком по левую сторону.

Она взмахивает рукой.

– Начали!

Глава 17

Эмили: Кто-нибудь осознает жизнь, пока живет ее… каждую, каждую минуту?

Режиссер: Нет. Святые и поэты, может быть… они что-то знают.

Из «Наш городок», Торнтон Уайлдер

Несмотря на безопасность нашего бамбукового алькова, у меня пересыхает горло. Что я могу сказать людям, о которых ничего не знаю?

Сэм смотрит на меня и улавливает мою панику.

– Я начну.

Я облегченно выдыхаю.

Хотя он тоже меня не знает. Что он может сказать?

Но Сэм поворачивается к Ч.

– Ваши произведения на меня очень повлияли. – Он улыбается застенчиво, слегка склонив голову. – В ваших книгах встречалось достаточно привидений и зловещих кладбищ, чтобы заинтересовать меня в детстве. Будучи подростком, я встречал на страницах те же чувства и испытания, что и в жизни, и все… надежды, связанные с взрослением.

Они обмениваются взглядами, будто С. сказал какой-то пароль.

Ч., кажется, старается не заплакать.

– И, конечно, со временем я понял вашу любовь к обездоленным и униженным, видя неравенство, что вы осветили в своем творчестве. – Каждый аргумент он сопровождает выразительными жестами. – Я всего лишь один человек, но ваше творчество принесло мне радость, подарило смелость, помогло стать лучше.

Ч. хватает Сэма за руку и отвешивает небольшой поклон.

– Вы утешили меня. Человек, облегчающий страдания других, не может быть бесполезен.

И – клик.

На этих словах лицо мужчины в моей голове превращается в обрамленный портрет под старину в секции «БРИТАНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА», а эти слова выписаны на паспарту.

Привет, Чарльз Диккенс.

Ч. отпускает Сэма, но в этот же момент я тянусь к нему, хватая за свободную руку, прежде чем меня снова одолеет сомнение.

– Я так рада встретить вас. – Слова льются рекой, но мне все равно. – «Большие надежды», «Повесть о двух городах», «Рождественская песнь», «Оливер Твист», «Дэвид Копперфильд»… – я не могу остановиться, все эти книги в какой-то момент жизни были моими любимыми. – Вы… Я люблю ваши книги.

К моему удивлению, он притягивает меня в объятия.

Борода колет мне щеку, я закрываю глаза, чтобы не заплакать. Он пахнет чернилами и старой бумагой, как и должно писателю.

– Благодарю, дорогая, – шепчет он, прежде чем отпустить меня. – Кажется, настала моя очередь говорить с вами.

Быть этого не может.

– Мы только встретились, поэтому мне не помешает…

– Она тоже рассказчик, – подсказывает Сэм, глядя на меня.

– Ах, чудесно! С удовольствием прочитаю вашу историю! – Диккенс хлопает в ладоши, затем прижимает пальцы к губам и склоняет голову, рассматривая меня. – Но пока позвольте мне кое-что сказать.

Он щурится, будто пытаясь прочитать мои секреты.

Я смотрю под ноги, изучаю траву. Не хочу, чтобы он чувствовал себя обязанным врать мне, просто потому что мы оказались партнерами по разговору.

– Да, вижу. Все так, не правда ли?

Я поднимаю взгляд на него. Что он увидел?

– Подозреваю, что вы еще в самом начале пути. Не уверены… Может, даже… отказываетесь от своего дара?

Он ждет – кажется, какого-то сигнала от меня.

Я киваю, не зная точно, что подтверждаю.

– Я думаю… – Его голос становится задумчивым, даже любопытным. – Вы чувствуете его, но отвергаете. Возможно, чтобы сосредоточиться на выживании. Мы часто думаем, что должны поступить так. Или может… вы поверили, что счастье для вас лежит в довольствии малым.

Холодный ветерок перебирает мне волосы, я вот-вот расплачусь. Странное место этот Сад.

Диккенс берет меня за руку и накрывает мою ладонь второй рукой.

– Боюсь, что Божья искра похоронена в тебе под ранами, девочка моя. Голоса из прошлого посеяли сомнение в поиске чего-то большего… поэтому ты усвоила практичность, и… омертвела.

Он писатель или психиатр?

Я прочищаю горло под наплывом чувств и отворачиваюсь.

– Ох, что же я наделал? – Он наклоняется ко мне. – Мы собрались здесь, чтобы друг друга подбодрить, а я вас расстроил.

– Нет. – Я смотрю на него. – Нет, я ценю ваши слова. Мне надо будет подумать.

– Не размышляй слишком долго, девочка моя. Опасно отвергать свой дар.

Где-то я это уже слышала.

Но пришла моя очередь сказать что-то Сэму, хотя это и кажется невозможным.

Я улыбаюсь Диккенсу, убираю руку из его теплого объятия, и поворачиваюсь к скульптору.

Он рассматривает траву.

Знакомое чувство.

Я вспоминаю его слова о скульптурах.

«Они говорят… Узри нас»

– Моя очередь, – я говорю радостным тоном, привлекая к себе внимание.

– Ты не обязана…

– Чушь. Если Ч. может приободрить меня, хотя мы встретились только что, я тоже так могу.

Сэм вздыхает, поднимает голову и кивает.

– Окей. Я думаю, тебя тревожит, может быть, ты боишься, что непризнанная работа ничего не стоит. И так как ты по сути своей – художник, ты временами боишься, что это ты ничего не стоишь. Ты хочешь растрогать людей, воздействовать на них своим искусством. Как то, что ты говорил про книги Ч.

Челюсти сжаты в ответ на мои слова, но он не в гневе. Кажется, я задела нерв и он пытается контролировать чувства.

– Тебе нужно вновь познать красоту. Оживить ценность собственного творчества и его места в мире. Не важно, признают тебя – или не признают – другие.

Откуда во мне эти слова? Будто из глубин моей души – я как будто подражаю Диккенсу, но они всегда были внутри меня, а я не прислушивалась.

– Ты расстроен. Ты хочешь сдаться. Но нельзя сдаваться. Миру необходимо услышать то, что только ты можешь сказать.

Он тяжело дышит, поникнув головой.

– Ты важен, С. – Я беру его за руку. Жду, пока он посмотрит мне в глаза. – Я вижу тебя.

Он сжимает мне руку с силой человека, которого вытянули из бездны.

Я пытаюсь улыбнуться, но вместо этого сама всхлипываю.

Хочу остаться так, рука в руке, и не отпускать никогда.

Снова звон бокала из центра Сада.

Наша ведущая простирает руку с браслетами над толпой, словно благословляя.

– Может, вы закончили, а может, нет. Скоро кое-кто споет нам, и вам это очень понравится. – Она поворачивается к джаз-трио. – А сейчас давайте поблагодарим наших друзей, Д, И., и, конечно, Б. за пианино, за доставленное удовольствие.

Раздаются оживленные аплодисменты и пара выкриков.

Женщина постарше за пианино, Б., немного смущенно встает на ноги. Она кланяется на несколько сторон, откуда раздаются аплодисменты.

Диккенс испарился, или, быть может, его увели. Он болтает с группой неподалеку, будто наше время вместе, хоть и приятно проведенное, всего лишь малая часть его вечера.

Сэм тем не менее остается рядом со мной.

Но ненадолго.

Ведущая вечера подходит к нам. Лицом к лицу она еще красивее.

– С., тебе необходимо познакомиться с Д. и Х.! – Она улыбается мне. – Вы же не против, если я его на минутку украду?

Она тянет Сэма за руку, не дожидаясь моего ответа.

Он ловит мой взгляд с нечитаемым выражением на лице.

Я хочу верить, что ему жаль со мной расставаться. Я киваю, машу рукой и немного отворачиваюсь, разрешая ему оставить меня, не испытывая чувства вины.

– Я вернусь, – говорит Сэм, глядя мне в глаза. – Скоро.

Слова разливаются в груди теплом, как вино.

Оставшись стоять с пустыми руками, я не знаю, что делать. Свою тарелку я оставила в павильоне, но, оглядываясь назад, я ее не вижу. Кажется, неприятной уборкой здесь занимаются невидимые горничные.

От волнения начинаю заламывать пальцы. А вдруг кто-то видит, как я нервничаю, как непопулярная девчонка на вечеринке?

Нужно чем-то занять руки, поэтому я иду обратно к столу с едой. Возможно, настало время для десерта.

Но эмоциональные качели за прошедший час скручивают живот, и даже тарт с темным шоколадом и карамелью не привлекает меня.

Я беру уже наполненный бокал шампанского. Сегодня было много выпито, но им удобно занять нервные пальцы.

Я проплываю сквозь толпу, пытаясь казаться уверенной и готовой к разговору, а не отвратительно одинокой. Годы опыта подсказывают, что это не так-то просто.

Пожалуй, стоит разведать дальний конец Сада, куда я еще не заходила. Может, кто-то начнет разговор сам, и я смогу задать свои вопросы. Пока что я не продвинулась в поисках ответов.

Я прохожу мимо дружеских споров, шуток, задушевных разговоров, мимо молча наблюдающих пар.

Я захожу дальше, чем за весь вечер, в сторону, заслоненную бамбуковыми зарослями.

Передо мной появляется пергола – решетчатый коридор, увитый зелеными сердечками листьев и белыми цветами ипомеи. Под плоским потолком развешаны гирлянды, по углам висят прозрачные занавески цвета облаков. В дальнем конце в каменном углублении горит теплый костер.

Я подхожу тихо, незаметно для фигур, разговаривающих на роскошном белом диване. Остаюсь в тени, у тонкой пальмы.

Собеседники не похожи друг на друга во всем. Увесистый чернокожий мужчина, одетый в черный смокинг, белую рубашку и черный галстук-бабочку, придерживает рядом с собой трубу. Другая фигура, женщина тонкая, как жердь, и бледная, как алебастр, закутана в переливающиеся полотна, из-за чего напоминает греческую богиню.

Никаких опознавательных признаков – а в трубачах я не разбираюсь.

Мне любопытно, поэтому я прислушиваюсь к разговору.

– Может, мне стоит с ней поговорить… – начинает женщина.

– Не стоит, – качает головой ее собеседник. – Она должна сама разобраться. Она еще не готова к встрече с тобой – пока.

– Но ты же слышал про книгу, Л.?

Я облокачиваюсь на дерево, лишь немного виня себя за подслушивание.

Так значит, мужчина – Л.

Я пробегаюсь по ментальному каталогу. Луи Армстронг? Кажется достойная догадка, но, может быть, у меня только джаз на уме.

Л. кивает.

– Да. Она продала ее. И не принесла ничего своего.

Мои пальцы сжимаются вокруг бокала. Перехватываю стекло другой рукой, будто это поможет мне его не разбить.

Они говорят обо мне.

Я прячусь за пальму, подальше от перголы, так что видно только половину моего лица. Так я могу за ними наблюдать.

– Почему Э. бездействует? – По женщине видно, что она больше расстроена, чем раздражена. – Это небезопасно. Мы с тобой оба знаем угрозу.

Л. пожимает плечами.

– Кто-то сказал, что Э. нездоровится, но ты права – действительно странно.

Гречанка вздыхает.

– А ведь она подавала такие надежды. Такая… восторженная.

– Она, конечно, не кровная дочь Э., может, поэтому…

Женщина отмахивается от его слов.

– Какая разница? Я вдохновляла тысячи умов без всякого родства с гениями.

Я дышу сквозь приоткрытые губы, стараясь не шуметь, чтобы расслышать их поверх гула в голове.

– Эта девочка – особенная, – говорит Л. – Она не знает правды о себе. Быть может, это мешает ей видеть.

– Она не знает фактов, но в ней есть правда. Дай ей время. Она поймет, когда зайдет дальше, поймет, что от нее требуется.

– Надеюсь, будет не слишком поздно.

Вдалеке, в центре Сада, снова слышится музыка – на этот раз струнный ансамбль издает приятную какофонию, означающую настройку инструментов перед игрой.

Л. и женщина поворачиваются к музыке, улыбаясь, будто звуки струн – теплое солнце, озаряющее их лица. Они встают и уходят из перголы, направляясь к Древу.

Я выхожу из тени и опираюсь на деревянную балку, сердце колотится в груди.

Не задумываясь, подношу к губам бокал с шампанским и опрокидываю. Он уже пуст.

Алкоголь и подслушанный разговор мутят мне голову, как поездка на карусели.

Будь осторожна.

Пора выбираться отсюда.

Я на нетвердых ногах иду вправо, мимо одинокой живой изгороди, опутанной плющом, туда, где по моим ощущениям должна стоять моя скамейка у магнолии.

Вот она, как знак «выход».

Я часто моргаю. Из-за этого я ничего не вижу. Края зрения расплываются, а в центре взрываются огоньки.

Где же мой тоннель из плюща и трав?

Я продираюсь сквозь кусты, мимо плакучей ивы – бокал шампанского пропал – без понятия, где он – дальше, дальше, туда, где должен быть мой проход, но все вокруг незнакомое, и голова кружится очень сильно. Ужасно сильно.

Вдруг я лежу на спине с закрытыми глазами, и кто-то кричит мое имя.

Глава 18

Искусство освещает. Озаряет. Льет свет на вечную темноту, прямо в сердце нашей личной бездны и говорит: «Видишь?»

Из «Путь художника», Джулия Кэмерон

Едва разлепляю глаза.

Я в постели.

– Келси!

Я хватаюсь за простыни, мозг взрывается от раздражителей.

Моя кровать. Потолок.

Кто-то кричит.

Яркий резкий солнечный свет из окна. Похоже… день. Довольно поздно.

Я опять потеряла время.

– Келси, если ты там, я поднимаюсь.

Голос Лизы, затем шаги по лестнице.

– Келс?

– Здесь. Я здесь.

Я свешиваю ноги с кровати, затем нетвердо встаю на ноги – босые, несмотря на то что на мне все еще платье, которое я надела на свидание с Остином.

Дрожащими пальцами касаюсь часов, но не успеваю посмотреть на экран, когда Лиза появляется на верхних ступеньках.

Она хватается за перегородку у лестницы, смотрит, склонив голову, как я потерянно стою у кровати.

– Ты что, заболела?

– Что? Нет. То есть… Я не… Да, я плохо себя чувствую.

Она вопросительно поднимает бровь.

– Выглядишь, как будто куда-то собралась.

Я приглаживаю руками платье на талии, на бедрах, затем снова смотрю на Лизу.

– Тебе что-то нужно?

– А, да. – Она трясет головой и закатывает глаза, будто забыла, зачем поднималась. – Да, извини, там внизу пришли. По поводу той книги на продажу.

Я выдыхаю, затем пытаюсь глубоко вдохнуть через нос.

Только три минуты назад я подслушивала, как Луи Армстронга и древнюю гречанку оскорбила продажа этой самой книги.

– Окей, спасибо. Я сейчас спущусь.

Лиза щурится, бросает взгляд на платье и пожимает плечами.

– Как скажешь.

Едва она уходит, я смотрю на часы.

Два часа дня, что меня не удивляет – больше всего меня волнует день, дата. Я была в Саду дольше, чем в первый раз. Сколько я проспала?

Но часы заверяют меня, что сегодня пятница.

Получается… я пропустила меньше, проведя больше времени в Саду, чем когда я отсутствовала целый день?

На время откладываю вопросы логики и за две минуты расчесываю волосы, провожу помадой по губам и натягиваю сандалии на небольшом каблуке. По-моему, люди, продающие раритетные издания за тысячи долларов, не должны выглядеть так, будто только что выбрались из постели во вчерашней одежде. Платье сделано из немнущейся ткани, поэтому я не переодеваюсь.

Спустившись в магазин на негнущихся ногах, я подхожу к кассе.

Седоволосый джентльмен в дорогом костюме доверительно болтает с Лизой, улыбаясь:

– Магазину очень поможет, – говорит он. – Привлечет покупателей.

Лиза выпрямляется при виде меня, почему-то виновато улыбаясь.

– Вот и она, – она кивает в мою сторону. – Келси, это мистер Дюма. Говорит, что знает твою Ба.

Я протягиваю руку, вытирая вторую, мокрую, о ткань платья.

– Келси Уиллоби. Вы знакомы с Элизабет?

Он пожимает мне руку – крепко, но не до хруста костей. Он мило выглядит, на вид ему за шестьдесят, но в хорошей форме.

Выдающийся.

– Это так. Точнее, я знал ее «в мое время». Много лет прошло. Я надеялся ее увидеть.

За его спиной Лиза пожимает плечами и поджимает губы, как бы говоря: «Я ему не сказала».

Дюма мне сразу же понравился, хотя было бы замечательно, если бы он зашел в другой момент. После путешествия из Сада в кровать и в книжный меня кидает то в жар, то в холод. Мне нужно побыть одной, обдумать произошедшее, понять, как сопротивляться Изъятию, так как Сад не дал никаких ответов.

– Мне жаль, но Элизабет сегодня не придет.

– Жаль. Я видел, что она продает первое издание Баума, и хотел его приобрести.

– Почему бы нам не пройти в мой кабинет? – Я жестом приглашаю его в дверь за кассой.

На его лице мелькает удивление – возможно, в ответ на слова «мой кабинет», – но он идет со мной в комнату за прилавком.

Я захожу за ним, спотыкаюсь, удерживаю равновесие, не обращая внимания на поднятую бровь Лизы. Конечно, она узнает признаки похмелья. Возможно, я действительно много выпила в Саду, но сейчас протестует не столько тело, сколько разум.

– Сюда, мистер Дюма. – Я обхожу его и веду в свой захламленный кабинет.

– Можете звать меня Роберт.

– Не Александр?

Он смеется отсылке.

– Боюсь, что нет. Хотя в детстве «Граф Монте-Кристо» был моей любимой книгой, и я мечтал, что мы дальние родственники.

– Присаживайтесь, Роберт, – я указываю на деревянное кресло в углу. – Только разрешите…

Пошатываясь, я собираю с сиденья кресла стопку книг и бумаг и ставлю их на пол.

– Я была так занята… – Слабое оправдание бардаку, так что я ничего больше не говорю и просто валюсь в свое кресло.

– Может, мне лучше зайти в другое время? Когда Элизабет…

– Прошу прощения. – Я хватаю ручку, чтобы занять чем-то пальцы. – Боюсь, что Ба – Элизабет – не вернется в ближайшее время. Она живет в доме престарелых «АдвантаМед». Ей девяносто четыре. – Последнее предложение я говорю в защиту Ба, словно пытаясь объяснить, что не стоит винить ее за отсутствие.

– Ого! – Роберт откидывается в кресле. – Да, конечно, имеет смысл, но как же летит время…

– Вы были близки? – Я ругаю себя, как только задаю вопрос. Мне нужно время подумать, а не слушать про старые добрые деньки Ба.

– Да, пожалуй, можно сказать, что да. Я только начинал работать в издательстве – всего лишь младший редактор, – и мы часто пересекались на встречах одной творческой группы. Совместные проекты, наставничество, все в таком духе. Она всегда поднимала боевой дух.

Я снова кладу ручку на стол и киваю.

– Похоже на нее.

– Я помню вас. Когда она вас удочерила. Мы были так…

– Удивлены? – я подсказываю, иронично улыбаясь.

– Я хотел сказать «рады», – Роберт смеется. – Но вы правы. Мы были удивлены. Она так долго была одна, не в ее духе казалось… – Он качает головой.

– Заводить ребенка. Знаю. – Я развожу руками, словно демонстрируя себя. – Как видите, она отлично справилась.

Я пытаюсь скромно улыбнуться, но выходит натянуто и неловко.

– Да, это очевидно. Я рад за нее. И за вас.

Киваю.

Стопка книг рядом с креслом рассыпается, и три книги соскальзывают на пол.

Я смотрю на них, не понимая, что нужно сделать. Мой мозг парализован.

Роберт аккуратно поднимает их и ставит на стол.

– Вы знаете подробности? Моего удочерения?

Лиза решает именно в этот неподходящий момент просунуть голову в кабинет.

Я подпрыгиваю в испуге.

– Прости, я быстро. Ты уже получила поставку от «Turner Books»?

– Нет пока.

Она бросает взгляд на Роберта, кивает и уходит.

– Я прошу прощения. Она… не важно… – Странно снова задавать тот же вопрос. Как будто я выуживаю детали, а не продолжаю разговор. Что, конечно, правда.

Но мой собеседник не сбивается.

– Мы ничего не слышали. Вы просто появились в один прекрасный день. Я такой счастливой ее никогда не видел. – Он улыбается, будто снова видит перед собой маленькую меня.

– Вы сказали, вы редактор?

– Да, технически, уже издатель в «Sparrow Books». Что подводит меня к одному вопросу, который я спрошу чуть позже. А пока – книга Баума все еще продается?

В голове моей маршируют лица – Агата Кристи, Чарльз Диккенс, Луи Армстронг – разочарование и предостережения.

Но параллельно идет другой парад: бухгалтерия «АдвантаМед», Чарльз Даймонд Блэкбёрн, письмо из налоговой в папке с неоплаченными счетами. И поверх всего – ужасающий лист бумаги, извещающий об Изъятии.

– Да. – Звучит холодно, почти враждебно. – Прощу прощения. Я… я не хочу ее продавать, по правде говоря. Для Ба она много значит, но…

Массирую левый висок, стараясь унять резкую боль, и закрываю глаза. Я не должна вываливать все мои горести первому встречному незнакомцу.

– Кажется, я понимаю. – Он грустно усмехается. – В конце концов, я издатель. Я знаю, как сложно сейчас держать на плаву книжный такого размера.

Я киваю, не открывая глаз, чтобы не расплакаться.

– На самом деле, об этом мой первый вопрос. – У него добрый голос. – Я знаю, что это не решение само по себе, но у меня есть идея, как придать видимость – даже престиж – Книжной лавке на Каштановой улице.

Он же что-то такое говорил Лизе, когда я спустилась?

– Я внимательно слушаю. – Что не совсем правда, потому что часть меня все еще на вечере в Саду. Я смотрю сквозь металлическую решетку и мутное оконное стекло на улицу. Уже полдень. Могу ли я вернуться в Сад через несколько часов?

– Полагаю, вы читали «Звездный фолиант»?

– Что? – Я снова перевожу все внимание на Роберта.

– «Звездный фолиант». Вы наверняка заметили, что описанный там книжный похож на ваш.

Я расправляю плечи и поворачиваю шею так, что она хрустит.

– Я не читала эту книгу. Но много слышала о ней. – И да, опять совпадения.

Он радостно смеется.

– Я слишком на ней зациклен, похоже – это ведь наша книга. Мне все кажется, что ее уже прочитали все.

– Вы ее издали?

Серьезно?

– Да, нам повезло. Выручки много. Но вот какая у меня идея. – Он ждет, как будто ему нужно мое разрешение продолжить.

Я киваю, хотя и не хочу знать, что он там предлагает.

Снова эта дурацкая книга. Как будто боги писателей напоминают мне о моих неудачах. Моя попытка написать историю о книжном, который бы был похож на наш, и приключениях его хозяйки застряли в шипах ядовитой критики Коры Оберман.

– В общем, в романе есть книжный. Я давно не вспоминал об этом месте – мы с Элизабет не общались лет десять, кажется, – но, как только моя ассистентка показала мне объявление о продаже Баума и я увидел локацию продавца, все как живое встало перед глазами: как мы собирались по пятницам в пустой каморке, ели и пили, читали вслух свои произведения, предлагали исправления, подбадривали. Иногда и ругали, но всегда во имя идеала и всегда по-доброму…

Он словно мысленно возвращается в то время.

– И тут я понял, что Книжная лавка может стать живым воплощением книжного из «Звездного фолианта». Мне пришла в голову очевидная идея.

Я киваю еще раз, и, кажется, он этого ждал. Я чувствую, что я для него в какой-то степени замещаю Ба и перед ней он все тот же младший редактор за тридцать.

– Издание в твердом переплете разошлось тиражом в пятьдесят тысяч экземпляров, и мы скоро выпустим бумажную обложку.

Я скрещиваю руки на груди и ощущаю, как губы сжимаются в тонкую нить.

Он наклоняется вперед, руки на коленях.

– Я был бы рад провести мероприятие здесь. Вечеринку в своем роде. Пригласить людей, подать закуски, что-то такое. Нужно будет организовываться быстро, выход издания через пару недель. Но магазин сможет продать достаточно много изданий и повысить узнаваемость. Хорошую рекламу мы обеспечим. Я уже вижу очереди до угла из читателей, которые хотят посмотреть на магазин, купить книгу…

Кажется, у него кончился завод. Будто он выложил все придуманные им преимущества на стол и ждет моего радостного согласия, а его все нет.

– Вы хотите отпраздновать выход «Звездного фолианта». В моем магазине.

– Да, семнадцатого числа. Я думаю, вам это поможет.

Семнадцатое. В тот же день, что и судебное заседание – мой последний шанс отбить Изъятие.

– Простите, я уже занята.

Глава 19

Литература начинает с того, что берет реальность и человеческий опыт, преобразовывает его с помощью воображения и затем отправляет читателя в реальный мир с новым пониманием жизни и интересом к ней, и все из-за прогулки по абсолютно вымышленному миру.

Лиланд Райкен

После моего отказа Роберт Дюма откидывается в кресле и складывает пальцы домиком, прислонив к губам. Похоже, что он молится. Или просит.

Почему он так переживает?

– «Sparrow books» предоставит книги на продажу, оплатит все расходы, если вы поэтому сомневаетесь…

– Нет. Меня просто не интересует ваше предложение. Но спасибо.

– Если я пришел в неподходящее время, мы могли бы…

– Дело не во времени. Я бы предпочла не иметь дела с этой книгой.

Молча проклинаю свою болтливость. Я не хотела признаваться в своей неприязни.

Он удивленно открывает рот.

– Вы не закупаете ее? Вообще?

Я поправляю края стопки рекламных писем на столе.

– Я стараюсь сохранить стандарты Ба при выборе ассортимента. Популярность книги не говорит о ее качестве. Я слышала, критики называют ее «неуверенным дебютом». «Пулитцера» не выиграет.

Рискую взглянуть на Роберта, ожидая увидеть злость, но вместо этого в его глазах что-то похожее на жалость.

Он вздыхает.

– Как бы ни было больно это признать, мисс Уиллоби, книжные – и издательства – не могут выжить, продавая только книги, достойные Пулитцеровской премии. Да, популярные книги не всегда хорошо написаны. Но, к сожалению, качество книги не всегда будет соответствовать ее популярности.

Он думает, что мой литературный снобизм ведет книжный к краху.

Может, он прав.

– Несмотря на все недостатки, это прекрасная книга. И я говорю это не потому, что мы ее напечатали. Она занимательная, да. Но еще и трогательная, немножко неземная. И потом, даже неидеальные книги могут помочь нам понять нашу жизнь, придать смысл нашим историям, сформировать точку зрения…

– А она придет? – Я собираю разбросанные по столу скрепки и скидываю их в маленькую коробку в верхнем ящике.

– Кто? Элизабет? Если она…

– Селена Мэннинг. Автор. Она придет на званый вечер, который вы хотите тут устроить?

Он закидывает ногу на ногу и выпрямляет спину.

– Боюсь, что нет. Она скрытный человек, как вы могли слышать.

Да, знаю. Самодовольная принцесса-выскочка.

– Мисс Уиллоби… Келси… Я правда хочу помочь. Ради Элизабет и ради вас. Может, подумаете?

Я передергиваю плечом, ощущая, что веду себя непрофессионально. Даже капризно. Надо как-то справиться с завистью.

– А пока… – он выпрямляет ноги и склоняется вперед, – давайте поговорим о Бауме.

Оказывается, Роберт коллекционирует редкие издания и с детства любит книги о стране Оз, поэтому просит свою ассистентку просматривать сайты аукционов. Он бы послал Шериз, объяснил он, если бы она не упомянула Книжную лавку. Выставляя книгу, я завысила цену, думая, что покупатель захочет торговаться, но Роберт спрашивает, устраивает ли меня цена.

Полагаю, он делает это из жалости или, по крайней мере, как дань уважения Ба и ее влиянию, но даже если я отказываюсь от его вечеринки, на это предложение я соглашаюсь.

Мы вместе идем к стеклянному шкафу, стоящему на полпути к задней стене магазина. Я замечаю все потертости на мебели, которую мы собирали для магазина по распродажам. Интересно, Роберт думает, что это стиль и винтаж? Или старье?

Я, может, никогда не встречусь с издателем такого масштаба. Надо иметь наготове краткий рассказ о своей книге, чтобы его подцепить на крючок.

Вот только сюжет моей книги звучит как копия бестселлера, который он собирается здесь выставить.

М-да.

– Тут лежит еще парочка, – я говорю, открывая крышку. – Если вас заинтересует.

Я достаю «Волшебника страны Оз» и передаю Роберту.

Он бережно принимает книгу, одним пальцем открывает обложку.

– Идеальное состояние, как вы и писали в объявлении. Интересно, кому книга принадлежала раньше – этот человек хорошо о ней заботился.

Что ж, по всей видимости, книга прошла короткий путь от пустого участка рядом с магазином до шкафа.

Он осматривает другие экземпляры.

– Я подумаю о них. А пока это будет моим подарком себе на день рождения.

Я улыбаюсь.

– С праздником. И спасибо вам.

Я прошу Лизу пробить покупку – наверняка самую крупную за историю магазина – на нашей псевдовинтажной кассе. Роберт проводит картой, как будто покупка не превысит кредитный лимит. Но операция проходит.

– Подумайте над моей идеей, Келси, – он говорит, пока Лиза аккуратно заворачивает книгу в оберточную бумагу. – Но дайте мне знать в ближайшее время. – Он достает из кошелька визитку. – Это мой личный номер, позвоните.

Я беру карточку, и мое поле зрения сужается до черных букв на картоне цвета слоновой кости. Его имя, а ниже пометка: «шеф-редактор». Большая шишка. Предлагать ему мою писанину – все равно, что звонить Президенту США и жаловаться на дорожный знак.

Не отводя глаз от карточки, я говорю, хотя знаю, что не стоит.

– Я и сама пишу. – В груди болит, будто легкие схлопываются. Почему он так сильно на меня влияет?

– Неужели? – говорит он.

Тон голоса не холодный, разве что немного снисходительный.

– Может быть, вы мне когда-нибудь покажете свои тексты. – Он забирает пакет у Лизы с благодарной улыбкой, затем дотрагивается до моей руки. – Может быть, на мероприятии, которое мы с вами обсуждали.

Я кусаю губу, выдыхаю и пытаюсь улыбнуться.

– Я вам позвоню.

Пока я наблюдаю, как он уходит, ноги начинают дрожать. Мне очень-очень нужно побыть одной. Слишком много всего происходит.

Но я продала книгу. Облегчение можно потрогать руками. Денег не хватит, чтобы решить все наши проблемы, даже не близко, но хватит, чтобы облегчить груз кое-где.

Но где?

Я могу оплатить еще пару месяцев в «АдвантаМед» для Ба. Или могу согласиться с решением суда и погасить первые налоги, и потом оплачивать следующие, прежде чем нам выключат свет. Но тогда мне придется успевать с двойными налогами. Тем временем администрация вот-вот схватит магазин, как стервятник сбитое на дороге животное, и мне нужен адвокат.

Прижимаю дрожащую руку ко лбу. Как давно я спала?

Да, я проснулась в постели час назад, но спала я по ощущениям лишь несколько секунд. Сейчас день пятницы, я на ногах с утра четверга, но это не считая времени, проведенного в Саду, так что… Сколько получается часов?

– Ты в порядке? – Лиза хмурится, видя, как я опираюсь на стойку одной рукой, а вторую держу у лба.

– Да, вроде.

– Все еще неважно себя чувствуешь.

– Да.

– О нет.

Я оборачиваюсь на Лизу, но та смотрит на входную дверь.

– Мисс Уиллоби.

Чарльз Даймонд Блэкбёрн.

Я начинаю дышать как-то странно – часто-часто, как собака. У меня вывалился язык?

Я медленно поворачиваюсь, часто моргая. По краям поля зрения появляются темные пятна.

– Не сегодня, Блэкбёрн. Я не могу.

У меня нет сил даже назвать его самым полным именем.

– Я себя пло…

– Тогда я сразу перейду к делу, мисс Уиллоби.

Серьезно?

– Уже долгое время я резонно, но, как выяснилось, ошибочно предполагал, что пустой участок земли рядом с вашим магазинчиком, некогда бывший цветочным магазином, который снесли из-за обнаружившейся под фундаментом воды, принадлежит неприятному мужчине, владельцу магазина музыкальных инструментов по другую сторону участка.

И это Блэкбёрн пытается говорить кратко. Я опираюсь на стойку и надеюсь, что это скоро закончится.

– Однако, исследуя историю вашего местонахождения – и, надо отметить, его прошлую и актуальную налоговую историю – я с удивлением, можно сказать, с интересом и даже радостью узнал, что мое предположение в корне неверно. Что на самом деле это место принадлежит вам. Точнее, вашей бабушке.

Я выдыхаю, но ничего не говорю. Разумеется, он еще не закончил.

– Я утрою сумму нашей сделки, мисс Уиллоби, если вы продадите также и пустой участок.

Ох, небо. Не человек, а дьявол.

– Я прошу вас поступить разумно, мисс Уиллоби. Ваша бизнес-модель безнадежно устарела. Здание – особенно вычурный фасад – прошлый век. Участок рядом с домом – всего лишь мозоль на глазу, и к тому же опасность для соседей. И меня уведомили, что вас уведомили, что администрация воспользуется правом изъять собственность, если вы не согласитесь ее продать. Не время ли подсчитать убытки и принять финансовую компенсацию? Вы сможете начать все сначала, делать что хотите где угодно.

Моя голова сама собой поворачивается к туристическим плакатам, слушая их вечное немое приглашение.

Ба уже девяносто четыре, она слабеет. Я не смогу удержать ее рядом навсегда. Когда она умрет, только ее память будет привязывать меня к этому месту. Действительно ли я хочу постоянно бороться, чтобы держать магазин на плаву? Принять предложение Блэкбёрна – уйти с деньгами – значит обеспечить Ба лучший уход, а себе – будущее.

– Ваш сосед, мистер Джексон, поступил мудро.

Да, но Уильяму уже семьдесят, он готов оставить «С иголочки» и улететь в теплые края.

– Позволю себе добавить, что печатные книги так же вышли из моды, как и виниловые пластинки. – Он приглаживает волосы на затылке. – Я не буду ждать вечно, мисс Уиллоби. Необходимо принять решение и после заключения договора придерживаться его.

– Только не пустой участок. Я не могу его продать.

Слова выскальзывают помимо моей воли, но это правда.

– Дорогая, не стоит…

– Если вы снова назовете меня упрямой дурой, Чарльз Даймонд Блэкбёрн, вы окажетесь на улице раньше, чем успеете сказать: «Мефистофель».

Я выпрямляю спину и отхожу от стойки.

– Мефи-что? – Его брови в изумлении взлетают вверх, будто я сошла с ума. – Я не…

– Мефистофель, – я вдыхаю и закатываю глаза. – Демон, предложивший Фаусту идеальную жизнь в обмен на душу.

Блэкбёрн понимает метафору. Он поднимает подбородок, стиснув зубы, и в кои-то веки молчит.

– Не берите в голову. – Я пытаюсь улыбнуться. – Вы не единственный демон в этом городе. – Я бросаю взгляд на улицу. – На самом деле, вас в этой стране слишком много собралось. Эти ваши супермаркеты, сети отелей по всей стране, большие издательства, поглощающие маленькие издательства, пока не останется ни единой свободной мысли, творческой идеи или возможности самому создавать свою судьбу. Все продажи и ставки, слияния и приобретения, власть и те, кто ею не делится.

Я в ударе, забыв про усталость, высказываю все, что накипело за десять лет.

– Вы думаете, что раз у вас есть деньги, вы можете решать все. Всех контролировать. Что если вписать достаточно нулей в чек, люди, не покладая рук творившие что-то свое, просто продадутся вам и свалят в закат, как… как старые приставки или проигрыватели, которым в вашем мире стекла и бетона больше не место.

Блэкбёрн уронил челюсть и прикрыл глаза.

Мне стоит чувствовать себя виноватой за свои слова. Но нет.

Подождите… он что, смеется?

Лиза стоит рядом со мной. Если точнее, чуть впереди меня. Как будто она боится, что дело дойдет до потасовки.

Блэкбёрн поднимает голову, обнажая зубы в усмешке, плечи его трясутся. Он снимает очки и утирает глаза костяшкой указательного пальца.

– Ох, моя дорогая. – Он возвращает очки на место и трясет головой. – Жаль, у меня нет записи этой речи. – Он смотрит по углам магазина. – У вас тут нет камер? Нет? Очень жаль. – Он снова смеется. – Серьезно, яблочко от яблони. Вы как будто из прошлого века. Грозите кулаком в лицо прогрессу, защищаете «маленького человека».

На последних словах он изображает пальцами кавычки.

Я хочу пнуть его в колени. Это плохо?

– Может быть, мой отец в свое время был бы оскорблен вашей речью, мисс Уиллоби. Он бы отбивался от ваших обвинений в бессердечности и корпоративной жадности. Но восьмидесятые пришли и ушли, моя дорогая. Вы просто клише. Жалкое, устаревшее клише. – Он презрительно осматривает магазин, будто включая в свою отповедь книги и все чудеса Книжной лавки. – Пора проснуться.

– Мистер Блэкбёрн. – Лиза говорит с уважением, делая шаг к нему навстречу. – Может, вам лучше зайти…

– Я подумаю над вашим предложением, Блэкбёрн. – Моим взглядом сейчас можно убивать, но в глубине души я знаю, что он прав. – И дам ответ в понедельник.

Я протискиваюсь мимо него, на нетвердых ногах взбираюсь по лестнице, опираясь на перила, и исчезаю в своей квартире.

Глава 20

Сказки не знакомят ребенка с чудовищами. В сказках он находит четкую инструкцию о том, как чудовище победить. Ребенок знал о существовании дракона с тех пор, как умел воображать. Сказки дают ему святого Георгия, побеждающего дракона.

Г. К. Честертон

Я кидаю визитку Роберта Дюма на прикроватный столик и падаю на постель, чувствуя острую боль за правым глазом.

Лизе придется сегодня справиться с магазином одной.

Учитывая мою шатающуюся походку и безумный монолог Блэкбёрну, она это уже наверняка поняла.

Я сворачиваюсь, как улитка в раковине, и натягиваю на голову свое любимое травянисто-зеленое пушистое одеяло.

В моховом тумане головная боль слегка отступает. Может быть, у меня инсульт, аневризма, психоз, судороги, гипогликемия или что угодно, что может объяснить полтора дня, проведенных в Саду на заброшенном участке больше по площади внутри, чем снаружи?

Но сейчас, когда я наконец-то в одиночестве, наконец-то могу подумать, мысли возвращаются к Роберту Дюма и его готовности купить книгу Баума. Как лучше использовать эти деньги? И предложение провести у нас броское мероприятие – стоит ли согласиться? Еще и Чарльз Даймонд Блэкбёрн, и утроенная сумма денег за пустой участок – невозможно, так ведь?

Я издаю стон и натягиваю одеяло на глаза, загораживаясь от полуденного света. Хочется в темноту. В сумерки. Во время между времен.

Воспоминания прошлой ночи медленно, нежно заслоняют переживания последнего часа.

Мое время там еще не вышло. Почему-то я это знаю.

Я продам все первые издания, какие смогу, на эти деньги найму адвоката и буду до последней капли крови бороться с Изъятием. Но я еще не закончила искать в Саду ответы. На вопросы о магазине, но и о себе тоже.

Хотя здесь поджидает проблема.

Гости вечера выразились ясно. Мне ничего не светит, кроме осуждения, если я не принесу историю собственного сочинения. Особенно после книги Баума. Что, если я снова столкнусь с ним и мне придется объяснять, почему я продала его подарок Ба?

В любом случае, я испытала на себе неодобрение авторов и не посмею показаться в Саду без того, чего от меня ждут. Чего-то для стола. Подарка, как они выражаются.

Конечно. Я просто набросаю пару страничек и сложу их рядом с «Ночной террасой кафе». Кто заметит разницу между моим талантом и Ван Гогом?

Но надо попробовать. Или сдаться и никогда больше не возвращаться в Сад.

В теплых объятиях зеленого кокона я понимаю, что не могу так поступить.

Я стягиваю одеяло до подбородка, моргаю на свет.

Они хотят рукопись? Ладно, они ее получат. Надеюсь, в Саду никто не читал «Звездный фолиант». Потому что все, что у меня есть – та моя попытка написать настоящую книгу – лежит сейчас где-то в ящике стола после Коры Оберман и случая с кружком. Сейчас эту рукопись можно назвать только подражанием.

Но для начала нужно кое-что подготовить.

Я переползаю в сидячее положение, опираюсь спиной на стену.

Перевод с кредитки Дюма пройдет только в полночь. Сегодня пятница, значит, на счет Книжной лавки деньги поступят только в понедельник, может быть, даже во вторник. Но если я сделаю по старинке и занесу чек сегодня – «АдвантаМед» или налоговая? – то он, скорее всего, пролежит на столе до понедельника.

Остальное я потрачу на адвоката в деле против Изъятия – Остин скинул мне несколько имен.

Руки нервно чешутся при мысли о том, как близко я подхожу к лимиту средств на счете, но жизнь на грани разорения берет свое.

Конечно, в стеклянном шкафу есть еще первые издания. Но даже если я продам все книги, кровоточащую рану финансов магазина это не излечит – только пластырь приклеит.

Продать магазин Блэкбёрну или отдать администрации города будет ампутацией.

Они были так добры ко мне. Возможно, тебе стоит спросить у них совета.

Так сказала Ба про своих друзей в Саду.

Если я не сошла с ума и Ба действительно посещала этот невозможный вечер.

Хватит ныть.

Я перекидываю ноги через край кровати и, пошатываясь, встаю.

Еще не поздно. Деньги Дюма помогут отсрочить кризис. Есть шанс, что гости в Саду каким-то образом помогут мне. В шкафу лежат несколько первых изданий, а в телефоне записано имя хорошего адвоката.

Бросаю взгляд на картонку на прикроватном столике.

Роберт Дюма. Шеф-редактор.

Безумством было бы упустить шанс бесплатно разрекламировать Книжную лавку и снова привлечь к нам читателей.

Пожалуй, я позвоню Роберту в понедельник и соглашусь – с условием, что я не буду присутствовать на вечере, так как в тот день у меня важная встреча. Солидная отговорка и очень удобная. Я слишком мелочная, чтобы праздновать выход этой книги.

Где-то жужжит мой телефон. Когда я в последний раз видела его? Удивительно, что зарядки еще хватает.

Я осматриваю свою спальню, будто это чужая комната.

Вот. В маленькой сумке через плечо, которую я надела на свидание сто лет назад. Прошлой ночью.

И пишет мне Остин.

Ура, пятница! Я думал поужинать в «Ретроспективе». Да?

Мы были там пару раз. Мне нравится темный, дымный джаз-клуб в основном из-за музыки, но я неизбежно сравниваю переполненный бар и трио, игравшее под сенью Древа, и мне хочется услышать музыку Сада еще раз.

Не думаю, что сегодня получится. Нужно закончить кое-какие дела.

Я стою в центре комнаты и смотрю на экран. Пульсирующие три точки означают скорый ответ. Затем тишина.

Прости, я печатаю. Может, завтра?

Снова три точки. Жду.

Затем ладно.

Наши отношения могли бы развиваться лучше, и я знаю, что это моя вина. Он хороший парень, и он заботится обо мне, даже если эго у него размером с луну. Я тоже не идеал.

Борюсь с желанием снова извиниться.

До сумерек лишь несколько часов.

Так, где же была рукопись? Я обхожу кругом комнату, останавливаюсь и воспроизвожу в голове ментальную картинку. Стопка печатных листов. Название: «Дом сновидений» – крупным жирным шрифтом посредине первой страницы.

Прихожу домой со встречи кружка… но не сюда, не в эту квартиру над магазином.

Мы с Ба жили тогда в ее старом двухэтажном доме за городом. Она была здорова, независима, в здравом уме и твердой памяти, а я пару лет назад закончила колледж и воображала себя писателем.

С закрытыми глазами я продолжаю проигрывать ту ночь в голове. Я засунула рукопись в ящик стола – антикварного столика в форме половинки луны в прихожей – первое место, попавшееся под руку, когда я хотела убрать дурацкие листы куда подальше.

Где теперь этот столик?

Дом продали три года назад, сразу после девяносто первого дня рождения Ба – после инсульта она переехала в «АдвантаМед».

Было сложно расставаться с домом, но мы верили, что деньги обеспечат Ба хороший уход до конца ее жизни. Но деньги закончились быстрее, а Ба прожила дольше, чем мы обе тогда думали.

Вместе с домом пропала большая часть мебели… но не стол, так ведь?

Я пытаюсь отследить путь столика через круговерть нашей жизни.

Мы оставили его и перевезли в магазин. Он стоит где-то вместе с другой милой мебелью, собранной нами за долгие годы. Служит витриной для… подарочных наборов! Да! Вот где он.

Я сбегаю по ступенькам, забыв об усталости, и стремительно пролетаю сквозь основной зал магазина, мимо «НОВЫХ ПОСТУПЛЕНИЙ» к заголовкам «САДОВОДСТВО» и «КОМПЬЮТЕРЫ».

Около шкафа с надписью «ФОТОГРАФИЯ» стену обнимает маленький столик, заваленный коробками с изящными ручками и блокнотами в цветочек.

Еще в движении я открываю ящик.

Выдыхаю и ссутуливаюсь.

Пусто.

Снова закрыв глаза, пытаюсь вспомнить, убирала ли я рукопись из этого стола в другое место?

Ну же, Келси.

Ничего.

Все, что приходит в голову – как каждый раз, проходя мимо маленького столика в прихожей, я испытывала горькую досаду, пока в конце концов острая боль не притупилась в беспредметную тоску.

Тут же всплывает в памяти старый ноутбук, на котором я печатала свой шедевр. И латте, заливший внутренности ноутбука, пока рукопись желтела в ящике стола. В то время я не переживала о резервных копиях, мне казалось, что ничего ценного в ноутбуке нет.

Итак, файла нет. Рукописи тоже нет. Все пропало.

Я проклинаю свою неудачу и с грохотом закрываю ящик.

Лиза смотрит на меня из-за прилавка, нахмурившись.

Она начинает идти ко мне, но я встречаю ее на полпути, направляясь к лестнице.

– Что случилось? Я думала, тебе плохо? Что не так?

– Ничего. Я… Я пойду навестить Ба. Ты справишься тут до закрытия?

Лиза упирает руки в бока.

– Келси, честно скажу, ты меня пугаешь.

Я улыбаюсь и пожимаю ей предплечье.

– Спасибо за беспокойство, Лиза. Я в порядке, просто навалилось много в последнее время. Думаю, мне станет легче после встречи с ней.

Она кивает, но недоверчиво.

– Передай ей привет от меня.

– Обязательно.

Я ускользаю наверх, забираю ключи, телефон и чековую книжку и через минуту выхожу из магазина.

В голове созревает понятный план:

Раз: по пути к Ба позвонить адвокату и назначить как можно раньше срочную встречу.

Два: спросить Ба, куда она подевала мою рукопись, и отдать Меган из бухгалтерии чек на часть суммы и наобещать остальное.

Три: заехать в налоговую, оплатить первый взнос и согласиться на решение суда. Нельзя давать администрации больше улик против меня.

Четыре: взять рукопись с собой в Сад как мой подарок, надеяться, что никто не прочтет ее и не решит, что она не достойна быть среди других даров на столе.

Пять: как только я снова в милости у гостей вечера, спросить у гениев, как спасти мой Книжный.

И наконец: утром понедельника позвонить Роберту и согласиться на вечеринку в честь «Звездного фолианта».

А, и где-то между этим всем провести время с Остином, прежде чем он решит, что я его игнорирую.

Все просто.

Сорок пять минут спустя я сижу на диване в комнате отдыха «АдвантаМед», Ба – рядом со мной на коляске. Я держу ее за руку, она смотрит, как ее «соседи» по очереди пытаются клюшкой для гольфа забить ярко-оранжевые мячики в лунки из пластиковых стаканчиков, лежащих на боку.

– Ба, ты должна вспомнить. Я так долго трудилась над этой историей. Она лежала в ящике французского полулунного столика в фойе. Мы переставили столик в магазин, когда продали дом.

Ба кивает.

– Да, да, твоя история про сиротку и сад.

Я закрываю глаза и роняю лоб ей на руку.

– Нет, эту историю я написала, когда была ребенком. – Рукав ее свитера заглушает звук моего голоса. – Я говорю о той, которую я написала после колледжа.

Напомнить ей, почему книжка оказалась в ящике? Той ночью она была рядом, пока я сидела и плакала на кухне, налила мне чай и сказала, что весь мой литературный кружок – сборище бесталанных идиотов.

– Я всегда знала, что когда-нибудь ты расскажешь свою историю, – говорит она сейчас, поглаживая меня по голове свободной рукой. – О том, как ты нашла Сад. Как тебе там понравилось.

Я почти жду, что она начнет звать меня Мэри Леннокс и спрашивать о детстве в Индии до прибытия в Мисселтуэйт, где мы с кузеном Колином нашли таинственный сад. Она перепутала меня с романом Бернетт.

Меня убивает ее состояние.

Мой план разрушен.

Как я могу снова заявиться на вечер и просить помощи у именитых творцов, не выполнив их единственного условия?

Но одно ясно – рукопись пропала.

Мистер Мэйсон забивает победный шар и от радости трясет клюшкой в воздухе. Я сдерживаю внезапный порыв схватить снаряд и разбить стоящие здесь сувениры.

Да, мой план вернуться в Сад пропал, но это не все. Я потеряла рукопись. Моя работа, мое творение, плод моего труда. Исчез без следа. Я не смогу его восстановить.

Старики, ожидающие смерти.

Мой шарик в форме головы панды улетает прочь.

На сердце тяжело, но в глазах ни слезинки. У меня нет выбора. При одной мысли я дрожу, как страницы на ветру.

Мне пора снова взяться за перо.

Глава 21

Ты всем нам должен продолжать делать то, что у тебя хорошо получается.

У. Х. Оден

– Наконец-то я нашел тебя!

Я поворачиваюсь на звук, узнавая голос, несмотря на то что мы не так много говорили.

Рядом со мной мраморная скамейка, где мы сидели с Т. С. Элиотом. В потеющих руках у меня желтая папка с десятком листов.

Сэм приветствует меня первым, присоединяясь ко мне на окраине вечера. Элиота я не вижу.

Сад почти не изменился. Фонари-глобусы еще покачиваются под нежным ночным ветром, разбрасывая лучи света, как конфетти, на бесконечный банкет. Хорошо одетые мужчины и женщины болтают, смеются и пьют в кругах. Раскидистый дуб простирает ветви над гостями вечера, а неподалеку, в тенях за фонарями, я различаю музыкантов, настраивающих инструменты.

Все еще настраиваются? Получается, не так уж долго меня не было?

– Я наконец-то отделался от А. и ее друзей, но не смог найти тебя. – Сэм напряженно смотрит на меня, нахмурившись и склонив голову набок, будто ждет объяснений.

Он зол… нет, обеспокоен.

Но почему? С его точки зрения я отсутствовала не два дня – на выходные я заперлась в квартире, изучала реквизирование и пыталась написать стоящий рассказ – мы расстались только несколько минут назад, я отошла в дальний угол Сада, где подслушала разговор, от которого мне захотелось убежать.

– Я просто… гуляла. – Я улыбаюсь, но выходит без души.

Сэм указывает на папку в моих руках:

– Что это?

Я поднимаю желтый скоросшиватель на уровень талии, присматриваюсь к пустой первой странице.

– Это… это рассказ.

Он расслабляется и одобрительно кивает.

– Ты все-таки принесла что-то к столу.

– Он еще так себе. Черновик. – Я смотрю ему в глаза. Да, я потратила много времени, но слова давались с трудом, сложнее, чем я ожидала. Тяжелая работа. – Но ты мне так и не показал, где твой подарок?

На секунду лицо Сэма омрачается. Он расправляет и снова закатывает левый рукав рубашки.

– Может, позже, – он протягивает руку, – сначала твоя история.

Я отвожу папку в сторону, затем прячу за складки моего платья.

– Я… Я не готова показать ее тебе. Я принесла ее для стола. Чтобы что-то принести. – Я затихаю, прикусываю губу. Почему я звучу, будто мне страшно?

– Я понимаю.

Кажется, Сэм не обиделся. Возможно, он правда понимает. Он сам не спешит показывать свою работу, так что, может быть, он тоже не хочет ее показывать. Даже Ван Гог нервничал, показывая свою картину.

Краем глаза замечаю, что к нам бежит женщина.

Агата Кристи.

– Вот ты где, моя дорогая. Я тебя искала. – Она кивает Сэму. – И тебя тоже, С.

– Привет, А. – При виде одной из моих любимых писательниц в груди разливается тепло.

Ты можешь научить меня, как написать хорошую историю?

Нет, я здесь, чтобы спасти магазин.

Желтая папка кричит в моих руках. Я едва не сминаю ее до смерти.

– Вы не видели Ч.? – Она озабоченно смотрит на нас обоих.

Сложно ответить по одной букве. Я оборачиваюсь к Сэму, он, кажется, знает здесь всех.

Но Агата упоминала Ч. раньше? После того, как я сказала, что не принесла ничего в подарок. Она убежала искать его, потому что он якобы должен знать, что делать. Полагаю – со мной.

Сэм осматривает гостей.

– Мы говорили с ним несколько минут назад.

– Да, да, я видела. Он был с вами, когда мы говорили по трое.

Ч. – Чарльз Диккенс?

Я присоединяюсь к Сэму и ищу в темноте бороду и викторианскую одежду.

Агата заламывает руки, скользя глазами по лицам гостей.

– Я хотела поговорить с ним. Но потом, после, он… Кажется, он исчез.

Она так произносит эти слова, что мне становится не по себе. Будто Ч. не просто отошел в сторону поболтать с кем-нибудь в тени или ушел домой, не попрощавшись.

Исчез. Тон не растерянный – зловещий.

Но, в конце концов, мы говорим с Агатой Кристи. Она, наверное, ждет подвоха и составляет список подозреваемых.

– Он должен быть где-то здесь, – говорю я, не имея ни малейшего понятия, правда ли это. Вечер продолжается вечно? Гости устают? Уходят домой? Но куда они уходят? Может, у каждого есть свои железные ворота рядом с домом.

Я подавляю смешок при этой мысли, ведь Агата действительно обеспокоена.

– Да, да, я надеюсь. – Она оглядывает нас с Сэмом, будто пытаясь считать на лицах признаки злого умысла. – Что ж, если вы его увидите…

Сэм дотрагивается до ее руки и смотрит в глаза.

– Мы обязательно отправим его к тебе.

Они как будто поняли друг друга без лишних слов – или мне только показалось?

Агата убегает прочь.

Я оборачиваюсь к Сэму, но что сказать?

– Надо бы отнести, – он указывает на смятую папку в моих руках.

Я вздрагиваю. Похоже на давний кошмар: встаешь, чтобы сказать речь, а на тебе нет одежды. Двумя руками прижимаю папку к себе.

Эти несколько страниц заняли у меня большую часть выходных и много труда. Каждый раз, когда я бралась за перо, перед глазами вставали знаменитые писатели и художники, встреченные мною в Саду, и каждый из них приносил подарок на стол. Могу ли я создать что-то достойное места рядом с работами Ван Гога и Т. С. Элиота?

Сэм наблюдает за мной.

– Я пойду с тобой, – говорит он мягко.

Кто этот человек? Неужели он тоже боится?

В выходные, прокрастинируя историю, я немножко поискала в Интернете скульпторов по имени Сэмюэль. Их нашлось немного, и никто из них не выглядел как футболист, в свободное время позирующий для рекламы. Может, его даже зовут не так.

Я прокашливаюсь и делаю пару шагов под сень приветливого дуба, к столам с кушаньями и столу подальше – с горой подарков.

Музыканты закончили настраиваться, и звучит одинокая скрипка – нежная и печальная, будто женщина оплакивает потерянную любовь.

Мы с Сэмом останавливаемся, пораженные мелодией.

Присоединяются другие инструменты, затем из тени выходит женщина и поднимает голову к небу.

Она невероятно красива: светлые волосы волнами спадают на лицо, ее полные губы, и когда она улыбается аудитории, глаза ее так выразительны, что кажется – она видит только меня.

Она поет.

Я всегда любила оперу, но почти не разбираюсь в ней. Я побывала на нескольких концертах, и все мне понравились. Из популярных арий я составила плейлист, и он играет в магазине среди прочей музыки раз в неделю.

Но ее пение… Честь – стоять рядом с такой талантливой исполнительницей. Песня на итальянском льется рекой, будто это ее родной язык, музыка заполняет сердце без остатка и хочется плакать…

– Пойдем, – Сэм шепчет на ухо. – Тебе нужно принести свою историю.

Он тянет меня за руку.

Я с усилием отрываю себя от представления и иду к дереву.

Мы обходим столы с едой, вновь заставленные изобильными подносами и заваленными тарелками, и подходим к рукописям и холстам, музыке, инструментам, скульптурам и книгам.

Желтая папка в моих руках напоминает о школе. Три металлических язычка вставляются в дырки на бумаге и распрямляются, чтобы ее удержать. Прошлой ночью я выудила ее из старой коробки в шкафу. Похоже, я купила ее лет десять назад.

– Ах, какое облегчение! – Я слышу знакомый голос.

Поворачиваюсь к Агате.

Она улыбается, глядя на папку.

Осмелюсь ли я попросить ее прочесть? Сказать, стоит ли моя работа похвалы?

Я думала об этом все выходные. По правде говоря, я написала ее только потому, что могла получить оценку своих способностей, и поэтому я принесла ее, хотя и убеждаю себя, что главная причина – получить доступ в Сад и спасти Книжный.

– Вперед, дорогая. Оставь ее на столе, – Агата кивает.

Другие писатели оставили свои рукописи в непереплетенных стопках, и даже так они выглядят более профессионально, чем моя папка за доллар.

– Я только выну листы. – Я складываю бумаги на стол и открываю заглавную страницу. Нужно только разжать металлические язычки…

Первая страница пуста.

Но как? Я уверена, что печатала заглавие.

Я перелистываю на следующую страницу.

Пусто.

Теперь я уже пролистываю весь документ – пусто, пусто, пусто. С губ срывается вздох.

– Что такое? – Агата подходит и смотрит мне через плечо.

Я поворачиваюсь к ней и почти не удивлена, когда вижу на ее лице что-то похожее на ужас.

– Я… я не знаю, что случилось. Она была здесь…

Писательница хмурит брови и поджимает рот.

– Почему ты ее принесла?

Сэм возвышается рядом с Агатой, он тоже испуган.

– Что? Вы сказали мне, что я должна…

– Да, но почему? Для чего ты ее написала?

Я выдыхаю, надеясь отыскать на их лицах подсказку.

Решаю сказать правду.

– Я надеялась, вы сможете оценить мою рукопись. Сказать, есть ли у меня талант. Стоит ли мне продолжать…

Агата всплеснула руками, будто мой ответ – худшие новости, которые я могла бы ей сообщить. Сейчас она трет ухоженными пальцами виски.

Я прижимаю папку ближе к себе и пытаюсь успокоить дыхание. Реакция Агаты и даже Сэма – мой самый большой страх, исполнившийся раньше, чем я ожидала.

Отказ еще до того, как мой рассказ прочитали, глубоко ранит меня и подтверждает то, что я знала с самой первой ночи.

Мне здесь не место. Я не заслуживаю быть в Саду.

Глава 22

Признак хорошей истории о фейри, завершенной истории высокой пробы: каким бы неправдоподобным ни был сюжет, насколько восхитительными или ужасными ни были бы приключения, когда случится «поворот» от несчастья к радости, и у ребенка, и у взрослого читателя перехватит дух, сердце остановится и забьется легче.

Дж. Р. Р. Толкин

– Простите. – Я перевожу взгляд с Сэма на Агату и обратно. – Я не знаю, почему страницы пустые…

– Потому что твоя история – не подарок!

Склонив голову, рассматриваю папку. Нужно было ее украсить? Разве другие принесли свои тексты в подарочной бумаге и ленточках?

Агата поджимает губы и качает головой.

– Ошибка – полагать, что Сад неуязвим, девочка моя. Ты принесла свою работу из неправильных побуждений, и у твоего поступка будут последствия. – Она смотрит за спину. – Может, уже были.

– Она не готова, А., – Сэм вклинивается в разговор.

Я чувствую, что он на моей стороне, хотя его ответ только выводит ее из равновесия.

– Тогда пусть приготовится! Мы все еще учимся, боремся со своим сопротивлением, но мы все нужны здесь. Если она не хочет, ей не место в Саду.

Я роняю папку на стол и обращаюсь к Агате, выпрямив спину.

– Прошу прощения, что разочаровала вас. Возможно, мне пора.

Киваю Сэму и, развернувшись, направляюсь к скамейке у магнолии, моей входной двери в Сад, несмотря на то, что я не знаю, как оттуда попасть домой.

Это была очень плохая идея.

– К., подожди!

Сэм догоняет меня бегом и идет вровень со мной.

– Ты не можешь уйти.

Я замедляюсь и смотрю на него. В каком смысле «не могу»? Я заперта?

– Почему?

Все еще бегу к мраморной скамейке и бьющему фонтану за ней.

– Потому что… потому что мне нравится разговаривать с тобой. – Он улыбается и пожимает плечами.

– Я не должна быть здесь. Я не вписываюсь в это общество. В ваше общество.

– Ты написала свою историю?

Я останавливаюсь и тяжело дышу, уперев руки в бока.

– Ты же знаешь, что написала, – резким кивком указываю в сторону пустой папки, все еще лежащей на столе.

– Тогда ты одна из нас.

Белая магнолия и скамейка стоят там же, где я их оставила.

– Как ты можешь так говорить? Страницы пустые.

– Потому что ты принесла свою историю ради похвалы. Потому что ты не верила, что она заслуживает быть здесь.

– Потому что она не заслуживает! Я не заслуживаю! И не пытайся меня переубедить – ты ничего не читал!

Он потирает пробивающуюся бородку и вздыхает.

– Я знаю. Это сложно понять. Возможно, дело в том, чтобы пойти дальше.

Снова эти разговоры – сначала Фрэнк Баум, затем Агата и Сэм, и даже трубач Луи Армстронг шептал гречанке, что мне нужно «идти дальше».

Конечно, Сад больше, чем кажется. Что-то скрывается за центральной поляной, освещенной фонарями и окруженной колоннами. За лазурными каскадами прудов, за каменным павильоном, за оплетенной побегами перголой. Многие дорожки убегают во тьму, но кто знает, что скрывается в ней? Взять хотя бы домик Гензеля и Гретель. Туда мне нужно идти, чтобы узнать еще непонятую правду?

Я бросаю взгляд на фонтан за белой магнолией. Там, дальше – отблеск стекла? Я обхожу скамейку, протискиваюсь мимо пахнущей лимоном магнолии, иду дальше, пока не чувствую брызги фонтана на лице. За ним, спрятанная в деревьях, стоит освещенная изнутри оранжерея.

Зачем в Саду стеклянная теплица? Я медленно приближаюсь, все еще слушая музыку, Сэм – за мной. Узкая дверь легко открывается. Мы вступаем в тепло, стеллажи и столы уставлены малышами растений, влажный воздух пахнет почвой и корнями.

Дальняя стенка оранжереи – стекло, великолепный витраж: искусная паутина из плюща в бирюзовых и серо-зеленых тонах, бутоны в цветах пуантов – розовые и золотистые.

– К., ты должна попытаться еще раз. Принести подарок. – С. стоит в дверях оранжереи, скрестив руки на груди.

Я прохаживаюсь вдоль стола с гейхерами и побегами спаржи.

– Слушай, С., если честно, я даже рада, что слова испарились. Я не выдержала бы, если все начали меня критиковать. Мне кажется, это все какое-то испытание, которое я обязательно провалю.

– Это и есть испытание. – Сэм поднимает руки, жестикулируя в своей оживленной манере. – Но не качества, как ты себе думаешь, – он простирает ладони, будто предлагая свой подарок, – а смелости.

– Как это?

– Я сам не понимаю до конца. Но я знаю, что есть риски. Много. И мы должны продолжать, несмотря на них.

– Что ж, я так уже делала. Ничем хорошим не закончилось. – Прядь волос выбивается из прически и спадает мне на глаза. Я откидываю ее.

Наше внимание отвлекают звуки ссоры, доносящиеся до оранжереи.

За стеклом, у мраморной скамейки, двое мужчин спорят о чем-то дружелюбно и напряженно одновременно, но я не могу понять предмет разговора, так как ведется он не на английском.

Я жестикулирую Сэму, что хочу уйти, и он отходит в сторону.

Может, он отвлечется на мужчин, а я смогу найти дорогу домой.

Божественное сопрано под деревом заканчивает арию на высокой долгой ноте, и в тишине перед бурными аплодисментами голоса спорщиков звучат слишком громко.

На них обращают внимание.

Они чувствуют на себе взгляды и прекращают перебранку, улыбаясь головам, повернувшимся в их сторону.

Я выступаю из теней и встаю рядом с ними.

Из-за белой бороды один из мужчин напоминает мне Санта-Клауса, если бы он носил черную средневековую мантию и мягкую шляпу.

Собеседник одет в костюм двадцатого века. Его прямоугольное лицо украшено густыми усами. Он подходит ко мне и взмахивает рукой в сторону музыкантов, как дирижер, просящий начать следующее произведение.

И маленький оркестр у Древа, словно повинуясь ему, играет.

К сопрано присоединяется другой певец – большой темноволосый мужчина с густой бородой и широкой улыбкой.

Поняв, кто передо мной, я трогаю Сэма за руку, забыв о раздражении.

– Это Лу… – Не удивительно, но имя застревает у меня в горле.

Я хоть и не разбираюсь в опере, однако этого человека я узнаю без сомнений. Грудь колесом, очаровательная, заразительная улыбка. Один из самых узнаваемых теноров в истории.

Лучано Паваротти.

И тут они поют.

Сначала Паваротти что-то заявляет женщине. Она включается в диалог, ее сопрано взлетает над тенором, как птица, парящая на невидимом ветру.

Музыка захватывает и разрастается, и, заслушавшись красотой, я забываю свои неудачи и намерение сбежать.

– Что это? – я шепчу Сэму. – Как называется ария? – Мне нужно знать, чтобы прийти домой и найти ее в Интернете, а затем слушать, и слушать, и слушать.

Сэм качает головой. Он не знает.

– O soave faniculla, – отвечает более современный из двух спорщиков, который командовал музыкантам.

Я шепчу: «O soave faniculla», стараясь запомнить. Не могу отвести глаз от Паваротти и сопрано.

– Так… так мило. – Слова не выражают всей красоты, и я краснею оттого, как по-детски они звучат.

Мужчина смеется и обращается к своему собеседнику.

– Видишь, Л.? – Он говорит по-английски, вероятно, для меня. – Когда ты последний раз видел красивую женщину, растроганную твоей работой?

Я утираю слезы – сама не заметила, как заплакала и спрашиваю:

– Это вы написали?

Он пожимает плечами и приглаживает усы.

– Да, как часть оперы. Трагическая история парижских людей искусства, ведущих проклятую богемную жизнь.

– «Богема»? Это из «Богемы»? – Я слышала о ней достаточно, чтобы понять… Передо мной великий композитор Пуччини…

– А., видел, Л.? – он говорит своему другу. – Так и скажем всем, кто говорит, что опера получилась низкой – по крайней мере, музыка может заставить девушку расплакаться.

Л. отмахивается от него, будто моя реакция на неземную красоту, заполняющую Сад, ничего не значит.

Я будто падаю, падаю, падаю в музыку, в их голоса, я хочу, чтобы ария не кончалась, чтобы каждый вздох отдавался в груди острой, невыносимой болью.

Пуччини поворачивается ко мне:

– Вы же девочка Э., так ведь?

Невероятно.

Ба знакома с Пуччини?

Я киваю, от волнения не в силах выговорить ни слова.

– Где же она? – Он осматривает тени по краю Сада. – Только что ее видел.

– Она… не здесь.

– Хм-мм… – Он улыбается. – Э. и сама немножечко богема, правда?

Я не могу не рассмеяться, и вместе со звуком из меня выходит напряжение, скопившееся за последние несколько минут между лопаток с тех пор, как все слова в моей желтой папке исчезли.

– Да, она всегда такой была.

– А вы? Вы тоже богема?

– Я… хотела бы я знать, как…

Пуччини бросает взгляд на Сэма, все это время молча стоящего рядом с нами.

– Может быть, нужно принести жертвы в отчаянной погоне за красотой и любовью.

– Но чем пожертвовать? – Я хватаюсь за возможность разгадать тайну этого места. – Должна ли я голодать и хиреть, как ваши бедные парижские художники? – Я поворачиваюсь к щедро накрытому столу, опровергающему его слова.

– Ах, но врагами изобилия редко оказывается банальная бедность, не так ли? Нехватка, нужда – это не о деньгах. Может, мы не хотим жертвовать временем. Или репутацией. Или самый опасный враг внутри нас – вера в нашу несостоятельность.

Пуччини говорит об изобилии, будто имеет в виду музыку, живопись или рассказы. Или это одно и то же? И отсутствие недостатка в еде, вине и разговорах в Саду связано с красотой на столе с подарками?

Музыка продолжается, унося меня на волнах грусти и тоски.

– Не хочу думать о врагах в таком месте. – Я не могу оторвать глаз от Паваротти и его партнерши. – Здесь все красиво и идеально.

– М-м-м… – Пуччини складывает руки на талии. – Сад может быть идеалом, да. Но может быть и протестом. Иногда Сад значит сдаться. Хотелось бы надеяться, что иногда ад – возрождение.

Будто в ответ на его литанию, из теней справа от меня выходит существо на четырех ногах и проходит перед нами. Свет фонарей освещает гладкую шерсть большой кошки, испещренную темными пятнами.

Я отступаю.

– Что это… Леопард?

Под кожей животного прокатываются мышцы, которых хватило бы, чтобы превратить любого из нас в ночной перекус, но оно продолжает двигаться. Свет играет на украшенном драгоценными камнями ошейнике, похожем на аксессуар избалованных домашних кошек.

Я оглядываю трех моих собеседников – одна ли я видела дикое животное?

Сэм улыбается и кивает, подтверждая, что леопард мне не привиделся. Но никому из них появление большой кошки не кажется странным.

– Вам невыносима мысль о жертве, дорогая?

Пуччини не дает мне уйти от ответа.

– Нет, нет, вовсе нет. Я понимаю, что придется много и долго работать и считаться с возможностью отказа…

Он кланяется в мою сторону, словно принимая мое достигнутое с трудом признание.

– Но я не уверена, что…

– Да?

– Я не уверена, что выдержу испытание.

Он кивает и отводит взгляд.

– Amator. Знакомо вам это латинское слово?

Я склоняю голову, пытаясь не покраснеть.

– Полагаю, что на английский переводится как amateur, любитель? На большее я и не претендовала.

Пуччини смеется тихо и по-отечески, не издеваясь.

– Да, значение изменилось, к сожалению. Будто только работа за деньги чего-то стоит. Но в латинском оно происходит от слова amare. Amator – значит любовник.

Я поднимаю голову и смотрю на композитора.

Он улыбается.

– Я вижу, вы меня поняли. Чтобы что-то создавать, мы должны любить. Мы должны любить работу. – Он простирает руку к певцам. – И любить слушателей, – он взмахивает рукой, включая в жест всех гостей вечера. – И мы должны творить с любовью, всегда и только с любовью, пока работа не закончена.

Получается, быть любителем – не так уж плохо.

Паваротти теперь стоит за сопрано и обнимает ее, вместе они заканчивают арию душераздирающим amor, amor, amor. Последние ноты любви закручиваются кольцами в гостеприимных ветвях Древа.

Мгновение тишины – и публика взрывается аплодисментами, пара на сцене кланяется.

Мне нужно уйти. Нужно подумать о словах Пуччини, спросить себя – могу ли я любить достаточно сильно, чтобы снова творить?

Я поворачиваюсь к своей магнолии.

Но Сэм тянет меня за руку и ведет к колонне на окраине лужайки.

Он смотрит на меня со всем вниманием.

– Скажи мне, как ты рискнула?

Я хмурюсь и молчу.

– В оранжерее, – он говорит. – Ты сказала, что рискнула, и ничего из этого не вышло. Расскажи мне.

Считается ли то, что я пришла сюда?

Нужно уйти. Сосредоточиться на подготовке к встрече с адвокатом.

Вместо этого я осматриваю видимые окраины Сада.

– Можем… сесть там?

Мы пристраиваемся на вытесанную из бревна скамейку неподалеку от колонны и высоких каменных ваз, полных барвинков и флоксов.

Гости вдалеке стоят за столиками или ходят туда-сюда, я наблюдаю за ними, не зная, откуда начать.

Не зная, хочу ли я начать.

Сэм помогает заговорить:

– Ты всегда хотела быть писателем?

– Я бы так не сказала. У меня не было цели «быть писателем», я не планировала такую профессию. Я просто всегда… писала свои истории. Это часть меня.

– Да, это другое.

– В каком смысле?

– Многие люди хотят что-то творить, планируют, верят, что однажды начнут. А есть такие, как ты – люди, которые творили всегда. Те, другие, – он взмахивает рукой влево, обозначая первую группу, – они могут научиться. Могут что-то смастерить. Но ты – прирожденный художник, с колыбели слышавший шепот муз.

– Нет. – Я сжимаю в руках ткань платья. – Это неправда. То есть я всегда хотела, чтобы это было правдой, хотела написать что-то чудесное, но раз за разом мне говорили, что я недостаточно хороша.

Сэм смотрит вдаль на лужайку, затем вдыхает полной грудью.

Я удивлена, что пуговицы на рубашке выдерживают натяжение.

Он выдыхает медленно и качает головой.

– Почему мы так боимся?

– Я ценю это «мы», но думается мне, что твой талант не подвергается такой же критике, как мой.

Он смеется – фыркает, будто я ошибаюсь.

– Что это была за критика? Ты сказала: «Раз за разом»?

Я пожимаю плечами.

– С детства.

– Расскажи мне.

Закрываю глаза, не желая углубляться в прошлое, откуда пустил корни стыд.

В Саду «пустить корни» кажется хорошей метафорой. Будто вместо красоты и жизни что-то мрачное и жуткое протянуло ко мне свои пальцы и схватило все, что я люблю.

Глава 23

Мы все мечтаем о нашей далекой стране, и мне в определенной степени стыдно говорить об этом. Я как будто совершаю что-то неприличное. Я пытаюсь вскрыть безутешный секрет в сердце каждого из вас… Этот секрет мы не можем спрятать и не можем рассказать, хотя нам хочется сделать и то, и другое.

К. С. Льюис

– Мне было десять, – начинаю я тихо, будто выдыхаю.

Сэм склоняется немного ближе ко мне.

Хочу ли я поделиться с ним своими неудачами?

– Десять лет. Я тогда писала историю, может, год или два. Я никому не сказала, даже Ба. – Я отвлекаюсь от воспоминаний. – Ба меня вырастила. На самом деле, она мне не бабушка, а приемная мама. Родителей своих я не знала.

– М-мм, – Сэм гудит из глубины груди, и я ощущаю сочувствие.

– Я принесла ее в школу. Хотела показать любимой учительнице, попросить ее прочитать. Я себя уверяла, что мне нужна ее помощь, хотела узнать, как писать лучше. Конечно, мне хотелось, чтобы она сказала: «Идеально!»

Я чувствую, как он кивает, хотя смотрю только на свои руки.

– У меня тогда почти не было друзей. Я была… странным ребенком, наверное? Не знаю. Но в школе была новенькая девочка, я ей, кажется, нравилась. Нас друг к другу тянуло.

Я опираюсь на скамейку; вопреки моим ожиданиям, она ровная, нешероховатая.

Сэм молча ждет продолжения рассказа.

– История была в папке.

Я останавливаюсь, видя перед мысленным взором скоросшиватель, похожий на тот, что я принесла сегодня. Только что вспомнила об этом. Мне немного не по себе от совпадений.

– Мои одноклассницы нашли ее. Мы с моей новой подругой гуляли по школьному двору, но тут я услышала, как Эшли – мерзкая, ехидная девчонка – читала вслух мою историю остальным.

Сэм вздыхает, понимая, к чему все идет.

– Разумеется, они смеялись. А когда увидели меня, Эшли стала размахивать папкой в воздухе и кричать: «Вот она, наша великая сочинительница!»

«Она воображает себя Мэри Поуп Осборн!» – сказала другая девочка Эрика.

Я поворачиваюсь к моему собеседнику.

– Мэри Поуп Осборн – знаменитая детская писательница. – Я до сих пор не знаю, когда Сэм жил и скажет ли ему что-то это имя.

Он молчит, облокотившись на колени и сцепив руки в замок.

– Я пыталась отобрать папку, но Эшли продолжала читать, пока все смеялись и говорили: «Сказки – это для малявок!»

– А твоя подруга?

– Молчала. И после этого мы уже не дружили. – Тру пальцами лоб, где за глазами зреет мигрень. – Весь год они меня дразнили. Поднимали на смех за попытку быть знаменитой, на все, что я рассказывала, отвечали «глупые выдумки» и всем говорили, что я живу в мечтах, а не в реальности.

– Они тебя стыдили. За то, что ты была собой.

– Да.

В его кратком ответе – все, что я чувствовала почти двадцать лет.

Я молчу, чтобы прочувствовать момент – принятие своей раны – тяжелый, как атмосферное давление.

– Но были и другие случаи, когда тебя высмеивали?

Я киваю.

– Я долго не показывала никому свои работы. Поступила в местный университет и после выпуска присоединилась к кружку писателей. Мы встречались каждую неделю и делились друг с другом своими черновиками.

– Хорошо иметь сообщество из собратьев по творчеству.

– Я тоже так думала. Но когда подошла моя очередь, я принесла роман, который к тому моменту писала года два, и его… раскритиковали.

– Что они сказали?

В памяти выжжена Кора Оберман, ее тонкий нос и редеющие на висках волосы, искривленные в ухмылке губы – как она выплевывала слова вроде «приторно-сладкая» и «безудержный идеализм». Стыд, желание сбежать из круга складных стульев как можно скорее.

– Что книга слишком наивная, нереалистичная – слишком обнадеживающая.

– Ха!

Я бросаю взгляд на его ухмылку.

– Смешно?

– Безумие. Красота – это прежде всего надежда. Наивысший комплимент ты сочла за критику.

– Поверь мне, это был не комплимент. Они разнесли мой роман в пух и прах, сказали, что сто лет назад я, может быть, прославилась бы, но сейчас никто такое читать не будет.

– А другие писатели в этом кружке… У их работ много поклонников?

– Нет, там не было профессионалов. Просто начинающие.

Он склоняет голову, подняв брови – очевидно, что он хочет сказать.

– Ты думаешь, что их мнение многого не стоит.

– Я думаю, что ты слушаешь не тех людей. Настоящее содружество творцов будет подталкивать тебя идти дальше, стремиться к совершенству. Не обрубать тебе крылья.

Я оглядываю гостей вечера вдалеке.

– Вот что у вас тут происходит, так ведь? Настоящее содружество.

Тоска колет сердце так сильно, что тяжело дышать.

Сэм смотрит в ту же сторону.

– И ты – его часть.

– Нет. По крайней мере, пока нет. Пока я не принесу что-то стоящее.

– Ты все еще не понимаешь, так ведь?

– Помоги мне понять. А. сказала – мои слова исчезли, потому что я принесла историю из неправильных побуждений. Что я сделала не так? Какие побуждения – правильные?

– К., каждый художник, каждый творец играет важную роль в этом мире – помочь людям увидеть Другое – истину, красоту и добро. Мы все чувствуем, что оно здесь, знаем, что оно существует. Но мы забыли. Только художник может в своей работе связать воедино все, чем является Другое, и проявить его нам в ощущениях. И мы творим… не чтобы удостовериться в своем таланте, а чтобы служить. Мы творим, не оглядываясь на качество и критику. Мы создаем, потому что должны.

Он распрямляет плечи и разглядывает свои руки – будто говорил сейчас не только для меня, но и себе.

– Похоже, я сказала то же самое тебе раньше.

– Ты помогла мне, К., когда мы говорили втроем с Ч. Но ты и сама должна в это поверить.

– А стол? – Я поднимаю глаза к Древу. – Все эти картины и рукописи?

– Мы отдаем нашу работу – это просто наш дар, то, что мы дарим другим – не про нас. Мы приносим дар, потому что это наша обязанность.

– Кажется, я понимаю.

Может быть, я правда поняла. Моя желтая папка была битком набита неуверенностью, страхами, надеждами и желанием похвалы или наставлений. Вовсе не подарок от чистого сердца. Исключительно плод эгоизма.

Я откидываюсь на спинку деревянной скамейки.

– Но ты говорил про риск, про смелость. Выходит, ты знаешь, что существует отказ, подобно тому, с которым пришлось столкнуться мне.

– Расскажи мне дальше свою историю.

– Дальше?

– Ты сказала, что тебе «раз за разом» говорили, что ты бездарность. Пока что я услышал про компанию десятилетних девочек и кружок начинающих писателей без квалификации. Кто еще?

Я нервно потираю ладони.

– Больше никого вроде.

Сэм снова смотрит на меня, подняв бровь.

– И это твое «раз за разом»?

– Ну если с такой стороны посмотреть… – Я слегка улыбаюсь.

– К., послушай. – Он берет меня за руку, будто мы знакомы давным-давно. – Для Сада, для нашего сообщества, нужно, чтобы твоя работа была принесена в подарок. Ни сравнения, ни зависти. Но мы в особенном месте. Остальной мир не будет так добр, это правда. И здесь кроется огромный риск. Потому что критика – только начало.

– Отлично. То есть я застряла на первом этапе?

– Вероятно. Но этот этап нужно пройти, чтобы идти дальше.

– Так может, лучше заняться чем-то еще, чем тратить время, строя из себя то, чем я не являюсь, и в конце только ранить себя? Вообще, мне нужен совет о том, как спасти мой Книжный…

– Зависит от того, как ты понимаешь слово «лучше».

Я хмурюсь и в недоумении качаю головой.

– Ты сказала: «лучше заняться чем-то еще», чтобы избежать боли. Так ли это?

– Я… Я не знаю.

– Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил продолжать писать?

– Ну, Ба всегда хвалила, разумеется.

– Никаких «разумеется». Никто ее не обязывал. Кто еще?

Я прикрываю глаза и вызываю в памяти давно забытый ускользающий образ.

– Однажды какой-то взрослый мужчина… Знакомый Ба, наверное. Кажется, он был писателем. Она представила меня на каком-то вечере вроде бы. Это было на свежем воздухе, ночью. Не помню, как его звали. Но Ба дала ему почитать одну мою историю. Мне было лет семь. – Я распахиваю глаза и опускаю их. – Ого.

Сэм ждет, улыбаясь.

– Я только что вспомнила. На мне было платье, похожее на это. Белое, с цветами вистерии.

Как странно.

– Удивительно. Что тебе сказал писатель?

Даже сейчас теплый свет его слов – угли, поддерживавшие долгие годы костер моего вдохновения, несмотря на все сложности прошедших лет.

– Он сказал, что у меня дар. Что история чудесная и я обязательно должна ее закончить.

– Вот и оно.

Я смеюсь.

– Один хороший отзыв на детские каракули от неизвестного читателя. Вряд ли после таких оценок ко мне потянутся издатели.

Внезапно Сэм встает.

– Хватит сидеть. Пойдем погуляем. Может, найдем тебе друзей получше.

Я поднимаюсь со скамейки и присоединяюсь к нему, осматривая извилистые тропинки и группки людей. Я встретила столько знаменитых творцов. С кем еще Сэм меня познакомит?

И почему я все еще здесь, хотя собиралась уходить?

Но Сэм берет меня под локоть, и мы идем вместе по освещенному краю Сада, внутри покрытых плющом мраморных колонн.

Я заглядываю в тени. Что же там скрывается?

Мы идем бок о бок, и я чувствую, как напитываюсь его теплом. Думаю, я могла бы приходить сюда каждую ночь, лишь бы провести бесконечный вечер с ним.

– Скажи мне, кто ты, С.? Как я могу найти тебя? Назови свою скульптуру, что угодно, что я могу знать.

Он молчит.

– Пока нет. Пока ничего.

Значит, он пока не создал ничего знаменитого? Или просто мне не скажет?

– А ты? – Он прижимает мою руку ближе к своим ребрам. – Как я могу узнать побольше о тебе?

Я хмыкаю.

– Кажется, все уже поняли, что я не…

Сэм сжимает сильнее, прерывая мою речь.

– Я имела в виду, скоро я напишу книгу, о которой будут говорить во всем мире.

– Так держать. – Когда он улыбается, в уголках глаз собираются красивые морщинки.

Мы обходим Сад по освещенному факелами краю, пока не подходим ближе к музыкантам, расположившимся напротив Древа. На платформе арфистка усаживается за свой инструмент. Длинными пальцами она проводит по струнам, пока не издавая ни звука.

Неподалеку, на другой деревянной скамейке, женщина отбивает пальцами ритм по колену. Я узнаю ее по коротким седым волосам – она играла на пианино, когда я впервые пришла. Она чувствует наше приближение и поднимает взгляд

– Привет, С., кто это с тобой? – Женщина приветливо улыбается мне.

– Это К. – Сэм подталкивает меня вперед. – К., это Б., она…

– Пианистка. Я помню. Мне очень понравилась ваша игра.

– Правда? – Ее глаза расширяются, будто от удивления. – Я всего лишь любитель.

Я улыбаюсь.

– Да, видно, что вы любите играть. Казалось, что вам очень весело.

Она кивает и делает глубокий вдох, переводя взгляд на платформу.

– Я словно наконец-то просыпаюсь. Понимаю, что давным-давно нужно было заняться этим всерьез. Преодолеть сопротивление. Не бояться.

– Чего вы боялись?

– Ха! – Она смеется глубоко изнутри, будто мой вопрос открыл ящик Пандоры. – Всего. И ничего. Что, если я бездарность и ничего не выйдет? А если выйдет?

«Без обиняков». Не прилагательное, но иногда я мухлюю.

Сэм рядом со мной кивает.

– Может, это и не важно. – Я хочу снова увидеть ее потрясающую улыбку. – То, как вы играете… приносит радость. Не оставляет людей равнодушными. Только это и имеет значение.

Я поглядываю на Сэма. Гордится ли он моей новообретенной верой в святость творчества?

Б. пожимает плечами и медленно кивает.

– Может быть. Но и баловаться не стоит. – Она поднимает взгляд на нас обоих. – Вы слышали, что Ч. пропал?

Сэм просматривает центр Сада, надеясь увидеть Диккенса.

– А. об этом говорила.

Глаза Б. темнеют.

– Пару минут назад я встретила А. – Она склоняется к нам и шепчет, будто раскрывая страшную тайну: – Она считает, что Ч. исчез, потому что кто-то отказывается приносить подарок.

Глава 24

Красота и тоска идут рука об руку.

Природа решила так, ведь красота слишком богата,

Чтобы путешествовать без подходящего спутника.

Джордж Макдональд

Вина – сильная эмоция.

Она может возвысить нас, если мы примем свою роль в причиненном ущербе, как добросердечный священник приводит заключенного в объятия примирения. Иногда вина, как бурный водоворот, утягивает нас на дно без надежды выбраться. Или как черная метка у имени, которую мы намерены во что бы то ни стало стереть.

Моя реакция – третья. Где другие люди раскаиваются или отчаиваются, я ищу способ исправить ошибку.

Поэтому мне невыносима мысль, что я заставила Чарльза Диккенса каким-то непонятным мне метафизическим образом исчезнуть из скорее всего несуществующего Сада. Я должна все исправить.

Б. еще не закончила говорить, а я уже ухожу от Б. и Сэма.

– К., подожди!

Одно ясно: я не могу починить все, принеся подарок. Только если я покину Сад, напишу хорошую историю и волшебным образом излечу все мои травмы и, вернувшись, отдам свою работу без страха быть отвергнутой.

Так не получится.

Поэтому я выбираю единственный подходящий ответ.

Сэм догоняет меня и идет со мной в шаг, пересекая лужайку.

– Куда ты идешь?

– Дальше.

– Не стоит…

– А какой у меня еще выход?

Я лечу длинными шагами, петляю между столами и гостями, как самонаводящаяся ракета, преследующая маленькую цель.

Краем глаза замечаю изумленные лица, обращенные на меня.

Я игнорирую их осуждение. Пианистка Б., наверное, единственный гость Сада, не знающий, что это из-за меня исчез величайший романист викторианской эпохи.

– К., ты не понимаешь, что делаешь.

Сэм все еще рядом, будто его привязали. Он говорит со мной низким, обеспокоенным тоном.

– Ты прав, – отвечаю я. Но что мне остается делать?

Сколько ртов на этом вечере сказали мне, что я игнорирую очевидное испытание. По какой-то причине я должна зайти дальше в этот Сад и так отстоять свое право быть здесь. Сейчас меня сторонятся или не воспринимают всерьез. И если я стерла Диккенса из Сада, просто поговорив с ним, кто знает, что может случиться с Сэмом?

Я спотыкаюсь, запутавшись каблуком в траве. Меня пронзает ужас – что, если я упаду и проснусь дома в своей постели? – и я хватаю Сэма за руку, будто земля разверзлась у меня под ногами.

– Поймал. – Он хватает мою руку, преграждает мне путь и притягивает к себе.

Чувствую, как напряжены мои дрожащие голосовые связки. Сэм пахнет корицей и сосной, но хотя мне и хочется утонуть в его объятиях, я запрещаю себе. Сердце бьется в груди как сумасшедшее, а по телу разливается тепло. Сжав челюсти, я отстраняюсь.

Сэм все еще держит меня за руку.

– К., послушай. Я думаю, ты еще не готова.

– Не останавливай меня, С.! – Я смотрю только на маленький домик в конце лесной тропы. В окне еще бьется свет. – Я знаю только одно далекое место в Саду, где точно что-то есть. Я должна увидеть, что внутри.

Он оглядывается через плечо.

– Но туда не пройти.

– Знаю. – Я говорю медленно, негромко и твердо стою на ногах. – Разве ты не видишь? В каждой истории так. На пороге приключения поджидают стражи и преграждают путь.

Я поднимаю глаза на него, чувствуя укол сомнения в груди. Может, и Сэм – одно из таких препятствий? Красивый отвлекающий маневр, искушение для героини?

Почему я сразу не увидела, что от меня требуется? Я горжусь умением понимать литературу и тем не менее вечность прохлаждалась в междумирье, отказываясь идти на зов.

Я выкручиваюсь из его хватки.

– Я должна одолеть все преграды на моем пути. Прорваться дальше и узнать, что мне уготовлено.

Не знаю, что в этом домике – два потерянных ребенка с крошками хлеба или ведьма, разжигающая печь, – но мне нужно попасть туда.

Жду, что Сэм снова схватит меня, вынудит применить какое-то кун-фу, чтобы сбежать от этого стража.

Но он только кивает, не сводя с меня глаз.

– Я иду с тобой.

Сердце замедляет ритм до прогулочного бега.

– Идем.

Рядом с домиком взад и вперед ходит тень – предположительно король Артур с Экскалибуром на поясе. Вот уж действительно достойное внимания препятствие.

Но мы идем не по гравийной дорожке. Я без слов объясняюсь с Сэмом, и мы сворачиваем направо, в сказочный лес.

Опавшие листья приглушают звук шагов. Покрытые мхом бревна насыщают воздух влагой, липнущей ко лбу и шее.

Сэм следует за мной, но я чувствую, что он отодвинет меня за спину, если вдруг объявится большой и страшный серый волк.

Мы идем почти вровень с королем Артуром, но он охраняет лишь дорожку. Я иду медленно, стараясь не наступить на ветки. Переднее окно – не единственный источник света. Высоко на боковой стене расположено другое окошко. Через него можно пробраться внутрь запертой коробки, не столкнувшись с королем Артуром или его мечом.

Какое испытание мне нужно выдержать, чтобы вернуть Чарльза Диккенса?

– К., стой! – резко шипит Сэм.

Я останавливаюсь. Хочется сказать ему помолчать, но не хочу, чтобы нас услышал страж.

Вместо этого я вопросительно поднимаю брови, но вокруг слишком темно, может быть, он меня не видит.

Он шепчет мне на ухо, задевая щетиной мои волосы:

– Без его одобрения ты внутрь не попадешь.

Я поворачиваюсь к нему и шепчу в ответ, отгородив рот рукой:

– Сбоку есть окно. Ты меня поднимешь.

Его глаза расширяются от удивления:

– Ты совершаешь ошибку.

Я не обращаю внимание на его предупреждение, не думаю о том, как по-дурацки выглядит наш план.

Я прокрадываюсь дальше вдоль домика и выхожу из леса, держа в поле зрения спину короля Артура.

К счастью, его внимание приковано к тропе и вечеру в Саду.

Земля вокруг домика мокрая и рыхлая. Вблизи можно заметить трещины между камнями, рассыпающуюся известку. Остроугольная крыша снабжена карнизами, прикрывающими верхнюю треть высокого окна.

Редкий случай, когда я благодарна за свою худобу. С такими плечами Сэм легко может поднять меня на высоту окна, и если я смогу его открыть, то пролезу без труда.

Света из окна достаточно, чтобы увидеть сомнение на лице Сэма.

Пытаясь молча разработать план, мы неловко смотрим друг на друга, на окно, на землю.

Наконец Сэм переплетает пальцы и наклоняется, кивком разрешая мне встать ему на руки.

Я скидываю с ног каблуки, встаю одной ногой на его ладони, нерешительно кладу руки ему на плечи для равновесия, но скоро сдаюсь и хватаюсь за него крепче.

Шаткий подъем – и вот я борюсь со стеклом, одной рукой опираясь на каменную стену, а второй пытаясь нашарить щеколду. Не забывая при этом, что я в платье, а внизу стоит незнакомый мужчина.

Подгнившее дерево колет пальцы. Окно со скрипом подается мне навстречу.

Я медлю из-за звука, но за домиком короля не видно, а Сэм не может держать меня вечно. Надо шевелиться.

Окно открыто на сорок пять градусов, и мне нечем его подпереть.

Вперед.

Я хватаюсь за раму обеими руками, затаскиваю себя в узкий проход, стараясь удержать ноги вместе. В середине процесса острый край впивается мне в живот. Надеюсь, платье не испортит.

Нет времени разглядывать обстановку. Правой рукой пытаюсь нашарить что-нибудь для опоры.

Рядом с окном у стены стоит неустойчивый буфет, полинявший и потрескавшийся. Кажется, он мой вес не выдержит.

Но тут же я втаскиваю в комнату ноги, перекидывая их через подоконник. Не уверена, как мне это удалось.

Сэм на улице и не может ко мне забраться.

Я делаю глубокий вздох, готовясь встретиться со своим испытанием.

Внутри домик такой, как я себе и представляла, мне даже кажется, что я его создала своим воображением. Клянусь, здесь пахнет теплым имбирным печеньем. Деревянный стол, окруженный маленькими стульями на неровных ногах, ждет детишек – или маленькую ведьму. Помогший мне влезть буфет заставлен стопками пыльных тарелок, на крючках висят щербатые глиняные кружки.

Кажется, все это старело здесь веками. Кроме вездесущего запаха свежеиспеченного имбирного печенья. И мерцающих угольков за железной дверцей печи.

Мурашки бегут по спине. Здесь кто-то был только что? Я осматриваю комнату. Дверь только одна, окон, кроме того, что выходит на дорожку, и того, через которое я вошла, здесь нет.

Что дальше?

Что я здесь делаю?

Я пробралась мимо легендарного героя в сказочный домик с помощью известного скульптора, и я не знаю, что я делаю.

В чем заключается мое испытание? Все говорили мне зайти дальше, и я пошла, но в конце оказался тупик.

Недоумевая, хожу по домику кругами, едва сдерживая слезы. Непоколебимая уверенность, заведшая меня сюда, испаряется. Как мне исправить то, что я наделала?

Здесь в истории должен появиться Наставник. Где же моя фея-крестная, Йода, профессор Дамблдор, кто угодно?

Как по команде, распахивается входная дверь.

Я ожидаю увидеть Экскалибур.

Вместо этого входит Агата Кристи.

Есть быть точной, король Артур идет за ней.

– Что ты здесь делаешь? – шипит она, нахмурив брови. В одной руке она держит бокал шампанского, но не похоже, что она в настроении для дружеской беседы.

– Я… Я пытаюсь…

– Тебе нужно уйти. Пойдем. Сейчас же. – Она подзывает меня свободной рукой, оглядываясь по сторонам, будто мы проскочим мимо средневековой легенды в дверях.

За плечом короля Артура возникает лицо Сэма.

Я врастаю в землю. Вот они – три моих стража порога.

– Я иду дальше. – Я ожидаю, что Агата восхитится тем, как я осознанно подхожу к испытанию или, по крайней мере, моей решимостью.

Но она хватает меня за руку и тянет к двери.

– Это не для тебя.

Те же слова пробормотал король Артур, когда мы с Сэмом впервые приблизились к домику.

Но до меня доходит – быть может, «не для тебя» значит, что дом – для кого-то другого.

Я позволяю ей вывести меня наружу. Или мне стоит сопротивляться?

Выйдя из домика, она не останавливается.

Артур отходит. Агата тянет меня в темноту, не отпуская руку.

Я босиком ковыляю за ней, во рту сухо, будто там набита вата.

Сэм идет за нами, неся мои сандалии в руке.

Он знает, что происходит?

На полдороги к центру Сада мне удается высвободиться из ее хватки и твердо встать на ноги.

– Хватит! Куда вы меня ведете?

Глава 25

Всегда должно существовать два вида искусства: искусство-побег, ибо нам необходим побег так же, как необходимы еда и сон, и искусство-притча, которое разучит читателя ненавидеть и научит любить.

У. Х. Оден

Агата поворачивается, грозно глядя на меня.

– Я веду тебя на встречу с тем, кто объяснит, почему нельзя срезать путь.

Получается, я нарушила местный священный запрет.

Я забираю у Сэма свои туфли, надеваю их и восстанавливаю равновесие.

Агата упирает руки в бока.

– Ты должна пойти со мной.

Я могла бы сбежать, но любопытство перевешивает.

Или слишком много поставлено на карту. Может, я все еще могу узнать свою тайну или как спасти магазин. После домика я чувствую себя увереннее.

Я следую за Агатой и бросаю взгляд на Сэма.

Он кивает мне, как бы подтверждая, что все еще со мной.

Мы достаточно близко к Саду, чтобы услышать музыку: звучит светлая мелодия на пианино, больше похожая на фоновую музыку в отеле, чем на выступление. Гости на травянистой лужайке продолжают свои вечные беседы и смех. Судя по всему, по мне никто не скучал.

Дойдя до конца тропы, Агата резко сворачивает направо, удостоверившись, что я иду за ней.

Мы идем по кромке между освещенной площадкой и тенями, скрывающими невиданные глубины. Черный масляный дым горящего факела, разделяющего траву и дикую поросль, вьется в воздухе. Мы проходим мимо него, затем мимо такого же факела чуть дальше.

Из сумеречного тумана проявляется маленькая постройка – меньше, чем домик. Деревянная коробка похожа на сарайчик на границе загородного поместья.

Сквозь маленькое окно видно, что в помещении горит одна-единственная лампочка.

Агата на всей скорости подходит к сооружению, без промедления открывает дверь и жестом приглашает меня войти.

– Я за тобой, – шепчет Сэм мне на ухо.

Мы входим в сарайчик, заставленный шкафами с лопатками и секаторами, ручными граблями, терракотовыми горшочками всех форм и размеров, изношенными и новыми. Лопаты, грабли и мотыги побольше стоят в углу, на них следы грязи, царапины и потертости. В центре комнаты пожилой мужчина, склонившись над столом, приминает пальцами землю у корней маленького ростка алое веры.

Агата входит в комнату последней и закрывает дверь.

Наступает тишина, затем мужчина поднимает на нас взгляд.

Его глаза добрее, чем я ожидала, учитывая обстоятельства. С одной стороны, в нем нет ничего особенного: он среднего роста и телосложения, волосы седеют. Но что-то в нем даже слишком нормальное. Я даже не могу угадать его национальность. Будто бы он все и ничего одновременно.

Я выдыхаю, подбирая слова для ответа или, возможно, оправдания.

– Она пыталась пройти сквозь домик. – Агата устало констатирует мой проступок, будто я непослушный ребенок, расстроивший мать.

Мужчина кивает. Он переводит взгляд на Сэма, но не говорит ничего вслух.

Я замечаю слово «сквозь» в реплике Агаты. Через домик можно пройти куда-то еще, дальше? Должна ли я была попытаться?

– Это не для тебя.

Я едва не смеюсь.

– Мне так и сказали. – Выходит немного язвительно, мне хочется взять свои слова назад.

– Куда ты направлялась?

– Не знаю.

– Зачем ты тогда туда пошла?

Я качаю головой:

– Я ничего не понимаю, если честно.

– Потому что ты не понимаешь себя. – Его слова пронизаны жалостью, а не упреком.

От внезапных чувств щиплет глаза.

– Наверное, так и есть.

– Тогда ты слишком торопишься.

Агата обращается ко мне:

– Мне нужно вернуться. Внимательно слушай Садовника. Он может помочь.

Садовник. Ого.

Вот и он – волшебник за занавесом. Может, я встретила своего наставника?

Агата проходит мимо Сэма и исчезает из сарая.

Я хватаю Сэма за руку, прежде чем ему придет в голову последовать за ней.

Он переплетает наши пальцы, успокаивая меня.

– Я здесь заперта? – Изучаю взгляд Садовника, пытаясь распознать обман. – Не могу уйти?

Он смеется грудным, низким смехом.

– Ты постоянно задаешься этим вопросом. Напротив, дорогая моя. Ты рискуешь потерять доступ в Сад, прежде чем найдешь себя.

– Так я и пытаюсь это сделать! Я… Все постоянно говорят о том, чтобы зайти дальше. О смелости и риске. Я думала, что в домике…

– Твоя настойчивость достойна похвалы. Ты слышала и чувствовала шепот – подсказки – о том, что ты должна возродиться к чему-то большему. Ты услышала и последовала. Но тебе предстоит преодолеть многое, прежде чем ты будешь готова начать рисковать.

– Окей. Рассказывайте. Я готова.

Так ли это? Все смешалось в этом месте, я не могу понять, кто я: девочка Э., начинающая писательница, даже кто я как человек – учитывая удочерение и все такое.

Лампочка без абажура над моей головой еще покачивается, после того как Агата вышла из хижины. Мое внимание привлекают трафаретные буквы на стене, над головой Садовника:

Если хочешь начать, начинай без сомнений – Смелость есть сила, магия, гений.

Он замечает, что я читаю, и улыбается.

– Чьи это слова? – Цитата не подписана.

Садовник счищает с пальцев землю.

– Сложно сказать. Если коротко – это из перевода «Фауста» Гете.

Я только что говорила Блэкбёрну про Фауста и сделки с дьяволом.

Трясу головой, чтобы стряхнуть с себя замешательство. Нужно понять, как решить проблему, которую я пошла решать.

– Почему Ча… Почему исчез Ч.?

Садовник поворачивается, опирается на шкаф, скрещивает руки на груди, перекидывает ногу на ногу. Его белые волосы поблескивают в свете лампочки, но сам он не кажется слабым. Он выглядит, будто сейчас даст мне мудрый совет.

Как бы описать его? Как вместить его в доступное моему пониманию слово? Не могу ничего придумать.

Неизъяснимый.

– Ты не принесла подарок.

– То есть это действительно моя вина? Но почему он? Почему Ч.?

Он наклоняет голову, будто говорит с ребенком:

– Он ведь вдохновил тебя? Призвал творить?

– Да, но это я его подвела! Не он. Почему он должен страдать из-за меня?

Садовник улыбается.

– Сдается мне, ты тоже страдаешь.

– Что мне нужно сделать, чтобы его вернуть?

– Ты уже знаешь.

Я отворачиваюсь.

– Я не готова. Я пыталась, но у меня не получается.

– Вот именно.

Я хмыкаю, бросаю взгляд на Сэма, подбираю со стола грязное полотенце и начинаю мять в руках.

Мне обязательно играть в эту игру? Или можно просто помолчать?

Садовник глубоко вдыхает, будто собирая в широкой груди слова перед тем, как их сказать, и смотрит на нас обоих.

– Художник должен многое преодолеть, прежде чем рискнуть принести в этот мир свое творение. Для начала необходимо избежать того, что тебя отвлекает от работы – будь это заботы о выживании или пустые развлечения.

Я фыркаю в ответ.

– У меня есть обязанности. Нельзя просто забыть про «выживание», как вы его называете.

– Да, это невозможно, не так ли? Нужно выбрать между семейным долгом, обязательствами, бытовыми заботами и необходимостью быть по-настоящему собой, явить миру красоту, умоляющую тебя выразить ее.

Он отлично описал проблему, но не предложил решения.

Не могу ничего сказать.

– И потом. – Он склоняет голову. – Раны прошлого, враждебные голоса в голове сковывают художника, пугают. – Он подходит ко мне, осторожно забирает полотенце из моих рук и кладет его на стол, но продолжает держать мою ладонь в своей. – И все это еще до того, как ты встретишься с тяжелым трудом созидания или найдешь в себе смелость рискнуть необходимым.

– Что же мне делать?

Он грустно улыбается, словно принося плохие новости.

– Ты должна принести подарок.

– Но почему мой подарок так важен? На столе уже множество замечательных работ.

– Потому что только когда труды приумножены, можно попасть назад. И потому что нельзя узнать себя без искренности.

Легонько пинаю маленький камешек под ногами, он отлетает на несколько сантиметров. Я устала, ничего не понимаю и чувствую ответственность за катастрофу, которую не могла предугадать. Но если эти люди знают что-то о моем удочерении, о моих биологических родителях, о том, как спасти магазин, то я не могу уйти с пустыми руками.

Садовник подходит к двери сарая и прикладывает ладонь к дереву.

– Боюсь, человечество оступилось, дети мои, – говорит он, как старый мудрец с горы. В его голосе звучит грусть, но он полон любви. Садовник оборачивается к нам. – Мы все немного искривились и треснули со временем. Но стремление к Истине, Добру и Красоте – начало нашего возвращения. Некоторые из нас призваны указывать другим путь, следовать за таинством и явью чего-то большего, чем мы сами, выводить людей из обмана фальшивого, ограниченного временем мира в настоящее.

Ван Гог и его Trompe l’œil. Он имел в виду то же самое?

Садовник кивает, словно читая мои мысли.

– Нас заставили поверить, что отмеренные нам годы – итоговая сумма реальности. Что настоящее – лишь то, что можно потрогать, купить, использовать, почувствовать. Но время от времени, мы вспоминаем. Возвращается ностальгия, подсказывающая нам: мы живем в ложном мире, и мы забыли мир истиный.

Да. Я почувствовала это, впервые попав в Сад.

Он разводит руки в стороны, будто собираясь обнять меня, но поднимает взгляд, и кажется, что он смотрит сквозь низкую крышу сарая.

– Красота может нам напомнить. Розово-оранжевая полоска неба над фиолетовым горизонтом, когда солнце ложится спать. Темные стволы сосен в белом лесу после тихого снегопада. Природная Красота, – он показывает на Сад за стенами хижины. – Но и музыка, истории, живопись и танец, и многое другое. Эта красота несовершенна, но все еще способна задеть душу – высокими нотами, следами краски на холсте, чудесным языком, сплетенным в захватывающий рассказ.

Он опускает взгляд на меня, пригвождая к месту.

– Закаты и лес – произведение Бога. Остальное – творение человека с даром подражания. Но удивительно – труд человека может вызывать тот же трепет.

Я внимаю, затаив дыхание, паря в его словах. Они встают на место в моей запутанной жизни, как последний кусочек пазла в общую картинку.

Садовник улыбается нам.

– Чувствуете ли вы, друзья? Что мы живем в мире теней и пытаемся найти дорогу в настоящий с тех пор, как сделали первый вдох и поняли, что предназначены для большего?

– Да, – мы с Сэмом отвечаем в унисон.

Я бросаю взгляд на него, но затем возвращаюсь к Садовнику. Он поднимает руки, простирая к нам ладони, словно благословляя.

– Вы оба – часть важной работы и должны быть достаточно щедры, чтобы так любить мир. В этом ваше предназначение, которое вы обязаны исполнять.

Сэм и я молчим. В словах Садовника есть что-то священное, будто он только что прочел над нами молитву.

Тишина затягивается, и я решаюсь ее нарушить:

– Я все еще не знаю, как…

Он подходит ко мне и кладет теплую руку мне на плечо.

– Сад – не конечная точка пути. Лишь проход к тому, что тебе нужно на самом деле.

Я со вздохом откидываю голову назад и изучаю потолок, будто так ответы будут понятнее.

Но Садовник машет рукой от себя, выметая нас из сарая.

– Идите же. Путь будет открыт вам.

Сказав это, он возвращается к ростку алое вера, а мы уходим.

На улице мы с Сэмом останавливаемся рядом.

– Это было… – В голове крутятся слова, но ни одно из них не помогает описать произошедшее.

«Откровение»? «Вдохновение»? «Страх»?

– Да.

Мы медленно шагаем в сторону Древа, удаляясь от хижины.

Что я обрела после этой встречи? Как будто столько прояснилось, очистилось, и хотя ничего не поменялось, я чувствую, что нашла ответ.

Мир.

Я поворачиваюсь к Сэму. Чувствует ли он то же самое?

Он смотрит на меня в ответ, останавливается, берет меня за руку.

Мы не говорим – просто смотрим друг на друга, понимая без слов.

Сэм осматривает меня и касается кончиками пальцев ткани моего платья, разорванной на талии.

– Ты его порвала… Платье…

Я смотрю вниз, наблюдаю, как его рука прослеживает очертания пореза на моей коже. Я накрываю его ладонь своей, чувствуя себя открытой, беззащитной.

Сэм напряженно смотрит мне в глаза. Его вечная улыбка испарилась.

И когда он склоняет голову ко мне, другой рукой приподнимая мой подбородок, я не удивлена и в то же время ошарашена.

Внеземной поцелуй. Но еще и глубоко телесный, и невероятно настоящий.

Я встаю на цыпочки, чтобы встретить его на полпути, поддаваясь ответным чувствам, которые одновременно так прекрасны и глупы.

Сейчас я не думаю ни о чем – не сейчас, когда его рука в моих волосах, когда он углубляет поцелуй, и это больше, чем эксперимент, больше, чем знакомство, много больше, чем случайность. Я обнимаю его, и хочу, чтобы этот момент длился вечно, как и многие другие секунды в чудесном Саду.

Мы отстраняемся наконец. У меня перехватывает дыхание, я улыбаюсь – хочется смеяться от того, насколько это все невозможно. Я поднимаю глаза на Сэма, но он смотрит мне через плечо.

Я оборачиваюсь, прослеживая его взгляд: гости, столы, фонари и еда в центре.

Что-то не так.

Ничего не поменялось, но все краски словно… потускнели. Разговоры тише, склоненные головы напряженно шепчут, а не душевно смеются. Музыка смолкла, но за пианино все еще сидит мужчина и ждет, будто его пальцы зависли над клавишами.

Кто-то еще пропал? Это моя вина?

Я ищу Агату – она всегда была рядом в трудную минуту, но ее нет.

Неужели я стерла Агату Кристи?

Душа уходит в пятки.

В ту первую ночь, когда я стояла у стола с Фрэнком Баумом, что он мне сказал?

Что вечеринка – только начало. Что я должна зайти дальше. Он тогда показал в сторону темноты, не домика, назад, туда, где должна была быть стена «Ритм и чудо». Я тогда не смогла ничего разглядеть на той тропе.

И я сбежала от его слов, споткнулась и проснулась в реальном мире, потому что не хотела следовать его совету.

К нам подходит мужчина, фонари светят ему в спину и затемняют лицо.

Я жду, чувствуя, что он направляется ко мне.

– К. – Он смотрит на Сэма, но внимание его обращено на меня.

– Привет, Т. – Т. С. Элиот, мой первый друг здесь.

– Ты слышала? – Он мрачен, уголки губ опущены.

– Про Ч.? Да. Я не…

– Да, Ч., но сейчас стало хуже.

Я делаю глубокий вдох и прислоняюсь к Сэму.

– А. тоже пропала?

– Что? Нет, она вон там. – Элиот машет рукой куда-то в сторону перголы. – Нет, проблема с Садом.

– С Садом? – Я оглядываю ближайшие клумбы, кустарники вейгелы, огораживающие дорогу, лужайку. Растения… увядают?

Элиот кивает и подходит ко мне, крепко сжимает мою руку.

– Крепись, К.

Я отстраняюсь и бегу к ближайшей колонне, увитой стеблями цветущего клематиса. Даже в темноте все видно. Пробегаюсь пальцами по фиолетовым звездочкам – они закрываются, скручиваются, хиреют по краям. Листья между лепестками чахнут, загибаются.

Я тоже хочу сжаться, как пальцы в кулак. Лечь здесь на росистую траву, поджав колени и отвернув голову от потери и смерти. Все идеальное в этом мире или умирает, или изымается. Где я чувствую себя дома, где меня ждет любовь, где шепот обещает что-то большее.

Элиот встает рядом.

– Это из-за меня? Я виновата?

– Я знаю, тебе тяжело. – У него добрые, полные сочувствия глаза.

Я ценю понимание, но Сад так не спасти. И я не сдамся, не отдам без боя все, что мне дорого.

На меня будто вылили ведро холодной воды. Я киваю.

– Иду.

Сэм тянется ко мне, но я уже в движении.

Не знаю, где, как или почему, но мне нужно отправиться по дороге в неизвестное – по той, которую указал мне Фрэнк Баум. Домик – всего лишь обманка. Мое «дальше» – тропа со статуями. И я иду.

Обхожу стол с едой, не поддаваясь соблазну завернуть в салфетку и взять с собой что-нибудь съестное. Дальше, мимо стола с подарками и стоящими рядом скульптурами и холстами.

Вдруг рядом возникает Агата и идет со мной в ногу.

Почему именно она? Она что, мой сопровождающий? Наставник? Или страж?

– К., куда ты идешь?

– Дальше.

Она продолжает идти рядом, но молчит. Не говорит, что это направление «не для меня». Как я и подозревала, та тропа приведет меня к нужному месту, но я слишком долго ее игнорировала.

Сэма нет рядом. Он был со мной почти все мое время в Саду, и в груди тяжело от его отсутствия, но я продолжаю идти.

По бокам дороги из белого гравия стоят две статуи бородатых кентавров. Я медлю, дотрагиваюсь до одного лошадиного бока, будто на удачу.

– К., послушай меня. – Агата говорит тихо, но настойчиво. – Ты еще не принесла свой подарок.

– Хватит! – Я поворачиваюсь к ней лицом. – Меня достала эта неопределенность, шепот, обвинения.

Она отшатывается и смотрит на меня, приоткрыв рот и подняв брови.

Хотелось бы верить, что она удивлена тем, что я смогла постоять за себя, но скорее всего она видит во мне признаки безумия.

Однажды, когда мне было восемь лет, я пролила малиновый лимонад на любимую книгу Ба. Все лето я брала на себя в два раза больше работы по дому, чтобы искупить вину. Я натворила здесь, в Саду, непоправимое, принесла в это прекрасное место смерть – кажется, что я пролила лимонад на «Мона Лизу».

Я стараюсь выпрямить плечи и не повышать голос.

– Нет времени на истории, А. Сад умирает. Мне нужно идти.

С этими словами я поворачиваюсь в сторону незнакомой дороги и устремляюсь мимо двух кентавров во тьму.

Тропа сворачивает в тени, горошины гравия под ногами превращаются в ковер из сосновых иголок, ведущий меня между кустами самшита в проход настолько узкий, что ветки царапают мне локти. Я медленно вступаю во тьму, пахнущую смолой. Надо было захватить один из факелов с поляны, чтобы размахивать им перед собой, как Индиана Джонс при входе в пещеру.

Впереди что-то блестит в звездном свете. Еще статуи?

Я крошечными шагами иду вперед, не отрывая глаз от цели и прислушиваясь к шорохам. Сердце бьется как бешеное, я чувствую отзвуки ударов на кончиках пальцев.

Ближе и ближе, я вытягиваю руки впереди, пытаясь отразить неведомую атаку.

Глаза привыкают к темноте, и я вижу две фигуры – два бледных льва лежат, вытянув лапы вперед.

Я отшатываюсь, сердце замирает в груди, дыхание останавливается.

Передо мной не львы. Вместо морд у них человеческие лица в полном древнеегипетском головном уборе. Мраморные сфинксы охраняют вход на каменный пешеходный мост.

Вот и он. Мост. Традиционные стражи. Я нашла место, где должна идти дальше в Сад.

Я глубоко дышу, будто запасаюсь на зиму. Смотрю только на точку, где мост закругляется и в середине пропадает. Руки сжаты в кулаки.

Широкими шагами иду вперед, отказываясь медлить – я слишком долго сомневалась. Все во мне шепчет, что здесь я должна быть уверена в себе, решительна, тверда в своих намерениях.

Камни, отесанные в идеальные квадраты, плотно прилегают друг к другу. Я провожу пальцами по перилам, пока поднимаюсь все быстрее и всматриваюсь в темноту впереди.

Куда же меня приведет следующее приключение?

Три шага до высшей точки моста.

Два шага.

До точки невозврата остался последний шаг.

Чувствую, как губы расплываются в улыбке. Я твердо знаю, что я там, где должна быть.

Последний шаг.

Удар о невидимый барьер, темнота.

Глава 26

Эта радость… не «побег от реальности» и не убежище. В сказочном – в ином – мире это внезапное, чудесное благословение, и никогда не знаешь, повторится ли оно снова… Мимолетный отблеск Радости, Радости, что не знает границ и болит, как горе.

Дж. Р. Р. Толкин

В этот раз пение птиц меня не обманывает.

Даже с закрытыми глазами я понимаю, что подо мной – кровать, а не каменный мост, на который я падала.

Со стоном тянусь к телефону на столике, яростно жму на «стоп», чтобы заглушить насмешки фальшивых птиц.

Глубоко дышу, пока ощущения подстраиваются к дому и книжному, а не загадочному дальше.

От злости и непонимания сжимаю в кулаках простыни, но быстро сдаюсь, и внутри остается только пустая усталость. Несмотря на раннее утро, я знаю, что не спала.

Я переворачиваюсь на бок и ищу телефон, в груди свернулась безымянная грусть.

Какой сегодня день? Я провела в Саду больше времени, чем в прошлые разы. Я потеряла день? Неделю? Месяц?

Девять часов.

Раннее утро понедельника, я открыла ворота в Сад девять часов назад.

Кажется, чем больше времени я провожу внутри, тем меньше проходит в реальности.

Или, по крайней мере, в месте, которое я привыкла звать реальностью. Кто знает наверняка?

Я откидываюсь обратно на подушки, устремив глаза в желтеющий потолок.

Меня изгнали из Сада навсегда? Даже если я сумею попасть туда снова, будет ли куда возвращаться или я умудрилась уничтожить его?

Сердце болит, когда я вспоминаю хиреющий побег клематиса, сворачивающийся, как умирающее животное. Я закутываюсь в кокон из смятых простыней, пытаясь не заплакать.

В голове грохочет каждый мой страх, все издевающиеся и критикующие голоса, уверенность, что лучше не писать вообще, чем писать плохо. Почему я вообще принесла в Сад свою историю? Неужели я правда думала, что моей папке из магазина найдется место среди великих творений?

Я рада, что слова исчезли с бумаги. Лучше так, чем если бы их прочли Т. С. Элиот, или Л. Фрэнк Баум, или Агата Кристи. Такие разные авторы, но тем не менее их объединяет что-то – особое качество, из-за которого их тексты вечны, весомы, их читают и любят. Это качество невозможно подделать, его невозможно достичь, просто стараясь.

Или ты можешь, или нет.

Я выдыхаю отчаяние и позволяю реальности нахлынуть и раздавить меня, как в кулаке.

Ладно, Келси, хватить ныть.

Уже через два часа встреча на другом конце города с единственным адвокатом, согласившимся взяться за наше дело за два дня. С реквизицией, сказал он мне, шутки плохи. Шансов почти нет.

Итак, я выталкиваю себя в день – принимаю горячий душ, одеваюсь, не задумываясь. Плетусь три квартала до «Глазуньи». Кажется, техасско-мексиканский омлет Анамарии и булочка с корицей – единственная причина двигаться вперед.

Анамария суетится за стойкой, когда я вхожу. Она ярко улыбается мне и жестом показывает, что скоро подойдет ко мне.

Я проскальзываю в ближайшую пустую кабинку, кладу телефон на стол экраном вниз и изучаю машины, скапливающиеся на Каштановой улице утром в понедельник.

Затор, выхлопные газы, набирающее обороты дорожное движение – Сад кажется далекой-далекой страной. Даже не так. Кажется, что Сад находится в другом измерении, вне времени и пространства.

Почему же тогда исчезновение уже мертвого писателя и увядшие кусты в фантазии ощущаются как конец моего мира, этого мира? Мира, в котором надо платить налоги, застройщики пожирают конец улицы, а Ба лежит в доме престарелых, едва вспоминая, кто она такая. Как происходящее в зеленом, сумеречном плане может добраться до меня в реальности?

Мне нужно сосредоточиться на борьбе с Изъятием, на обещании позвонить Роберту Дюма, издателю из «Sparrow Books».

– Как дела у твоей Ба? – спрашивает Анамария, склонив голову.

– А? Да, она… Я хотела сказать, не отлично, но и не хуже.

Анамария поджимает губы.

– Окей. Выглядишь, будто держишь весь мир на плечах.

Я вздыхаю.

– Пожалуй, мне стоит поесть. – Я заказываю омлет и булочку, Анамария наливает в керамическую кружку горячий кофе, а затем уходит на кухню.

Провожу пальцами по паутинке трещин на глазури. Однажды они разрастутся и уничтожат изделие. Я дую на содержимое и делаю обжигающий глоток.

Пока я жду еду, в мыслях проматываю вчерашний вечер. Опрометчивое вторжение в коттедж, встреча с Садовником. И до этого – разговор с Пуччини и невероятное пение Лучано Паваротти, его дуэт с сопрано, растрогавший меня до глубины души.

Что это была за ария? Я переворачиваю телефон и вбиваю в поиск то, что помню. Интернет помогает исправить написание.

O soave fanciulla. Паваротти. Дуэт.

Куча ссылок, даже видео.

Я смотрю по сторонам. В кафе набиваются утренние посетители, поэтому я достаю наушники из кармана куртки и включаю видео.

На экране появляется живое выступление, и вот они – Паваротти и блондинка. Мирелла Френи.

Они поют.

Субтитры есть, но я не обращаю на них внимания, смотрю только на выражения их лиц, губы, взгляд – пока они поют всем сердцем. Я закрываю глаза и мысленно возвращаюсь к вчерашнему выступлению в Саду.

Ария, музыка, рай.

Мастерство Пуччини и слияние талантов Паваротти и Френи… Слишком много. Неведомая мне до этого момента тоска проводит пальцами по моей душе, вызывая боль такую острую, что она становится похожа на наслаждение.

Что это за желание? Хочу ли я на себе испытать человеческую страсть, как в «Богеме»? Неудивительно, что в этот момент неверности в моей голове всплывает лицо Сэма, не Остина.

Но я оплакиваю – а я почти в слезах – не любовь. По крайней мере, не просто любовь.

Я плачу по целостности.

Я ищу человека, или место, или ощущение, которое не могу описать никаким другим словом, как Дом.

Не знаю даже, существует ли в мире эта фундаментальная пропавшая часть меня. И я плачу не о целостности, а о невозможности целостности.

Эту жажду невозможно утолить. Сад разворошил ее и уничтожил меня. Я не смогу вернуться к прежней жизни, к подавлению и отрицанию. Как можно снова притворяться, что не существует ничего, кроме таблиц и финансовых отчетов?

Анамария приходит с омлетом, ставит керамическую тарелку на обшарпанный стол. Ее глаза расширяются в изумлении, когда она замечает мои слезы.

– Курочка моя, что случилось? – Она кладет теплую и тяжелую руку мне на плечо, склонив голову, изучает мои глаза.

Я качаю головой, выдергиваю наушники, роняю их на стол.

– Ничего, все в порядке. Просто музыка грустная.

Она мельком кладет руку мне на затылок, затем заправляет мои волосы от лица.

В этом жесте столько нежности, что я снова борюсь с подступающими слезами.

– Ты выдохлась, Келси. – Она показывает на еду. – Еда – это хорошо. Но тебе нужно лучше о себе заботиться вообще. Я знаю, тебе тяжело, и Ба на тебя рассчитывает. Но тебе нужно хотя бы один день просто отдохнуть.

Я киваю и слабо улыбаюсь, берусь за вилку, не в силах говорить.

Она отступает и возвращается, только чтобы принести мне булочку и снова наполнить кружку.

Потускневшей ложкой размешиваю в кофе сливки из пластикового контейнера, цепляюсь взглядом за свое отражение в выпуклой поверхности. Даже в миниатюре выгляжу помято.

Анамария права. Мне стоит поспать. Возможно, хватит проводить ночи в месте, не имеющем отношения к реальности.

Да, так будет лучше. Но смогу ли я игнорировать Сад, каменный мост, зов принести подарок? Могу ли я отказаться от единственной живой части меня, чтобы бороться с неизбежным?

Я поворачиваю ложку влево и вправо, пытаясь растянуть свое отражение.

Кем я буду, если я продолжу подавлять желание творить, создавать, выражать себя? Если я спасу книжный, но в процессе потеряю себя, что от меня останется?

А если я потеряю книжный… Остальные потери валятся с обрыва в бездну – мой милый район, это место, друзья вроде Уильяма и Анамарии. Мой дом, моя работа, мой смысл жизни. И вскоре – Ба, единственная моя семья.

Нет возможности снова стать тем, кем я была в прошлом. Нет возможности сохранить все, что мне нужно в будущем.

Я кладу ложку на стол, закрываю глаза, прислушиваюсь к нарастающему гулу голосов в кафе, с глубоким вдохом принимаю правду:

Сад, ты победил.

Три простых слова, сказанных про себя, но от этой уступки разжимаются кулаки, я сдаюсь на милость бушующему ветру, с которым до сих пор боролась.

Чтобы написать достойную историю, может понадобиться вся жизнь, но я это сделаю.

Я принесу ее на стол подарков и с гордо поднятой головой пройду к мосту, чтобы узнать себя до конца.

Непременно.

А пока я сделаю все возможное, чтобы спасти свою жизнь в этом мире.

Приняв решение, я вгрызаюсь в булочку, залпом выпиваю остаток кофе и начинаю планировать. Как только я решу срочные проблемы Книжного, в голове будет свободное место для творчества.

Так. Во-первых. Нужно встретить лицом к лицу иррациональный страх и дурацкую тревогу. Пускай мой роман, написанный давным-давно, похож на бестселлер. Пора позвонить Роберту и согласиться провести у нас мероприятие. Книжной лавке это пойдет только на пользу, даже если моя гордость пострадает. Кроме того, я буду на встрече с администрацией в это время, пытаясь отстоять магазин.

Телефон самостоятельно включил другую арию, но когда я беру его в руки, чтобы позвонить Роберту, он начинает вибрировать.

– Привет, Остин. – Я слышу усталость в собственном голосе. Кажется, мы виделись целую жизнь назад, так как все выходные я писала исчезнувшую историю, а потом провела много времени в Саду.

– Привет. Удивлен, что ты взяла трубку.

Я удерживаюсь от: «Удивлена, что ты позвонил» – обычно он предпочитает текстовые сообщения.

– Прости. Занята была.

– Да, конечно. Поужинаем завтра?

Остин тоже важный пункт в списке дел. Если между нами что-то возможно, нужно быть честнее друг с другом.

– Да, замечательно.

– Тогда зайду за тобой часов в шесть. Без кофе из «Старбакса»!

Я пытаюсь посмеяться, потому что он ждет реакции на свою шутку, хотя я и ценю его уступку – особенно учитывая, что я сижу в кафе «Глазунья».

Кладу трубку, отставляю тарелки в сторону. Допиваю остатки кофе.

Что еще?

Пара покупателей придут сегодня посмотреть на выставленные на продажу раритеты. Встреча с адвокатом, телефонные звонки. Обратный отсчет до Изъятия движется с невероятной быстротой.

Да, есть чем заняться, а писательством можно заняться в приятном, спокойном будущем.

В конце концов, время в Саду стоит на месте, пока меня нет. Вечер не заканчивается, всегда в разгаре разговоры, вино течет рекой, и никто не сказал еще: «Пожалуй, мне пора домой!», давая остальным понять, что, если они не уйдут, вечер скоро иссякнет.

Получается, ничего страшного не случится, если моя история подождет?

Глава 27

Глубоко в душе все знают, что есть что-то вечное, и оно связано с людьми. Величайшие умы говорили нам об этом на протяжении пяти тысяч лет, и ты все равно не поверишь, как легко человечество забывает. В каждом из нас заключена вечность.

Из «Наш город», Торнтон Уайлдер

Четверг, вторая половина дня: косые лучи солнца заливают Книжную лавку, когда в нее влетают семеро Писателей будущего.

Я жду их с поверхностной улыбкой.

– Готовы повеселиться?

Чувствуют ли они мое отчаяние, пока мы плетемся к платяному шкафу?

Вчера адвокат за час обрушил на меня гору плохих новостей, за которые мне пришлось еще и отдать денег. Да, город заплатит нам за изъятую собственность, но так как развитие отеля «Белая орхидея» уже свершившийся факт, компенсация будет рассчитываться после того, как здание перекроет весь поток посетителей и доведет нас до банкротства. Ужасно. Адвокат сказал, что надеяться не на что, и считает меня сумасшедшей за то, что не согласилась на предложение Блэкбёрна.

Как будто этого было мало – посреди всего цирка магазин привлек внимание жилищной инспекции. Меня проинформировали, что в здании не предусмотрена квартира на втором этаже. Восхитительно.

После объявлений в Интернете книгами заинтересовались три человека. Две книги я продала, но сумма вышла меньше, чем я надеялась. Можно было предложить покупателям написать чек сразу на имя адвоката.

У меня десять дней, чтобы каким-то чудом остановить Изъятие, или мы с Лизой обе останемся без работы. Я еще что-нибудь найду, а вот ей будет трудно – придется объяснять пробелы в ее трудовой истории и продолжающиеся «проблемы», – но мы обе не подарок.

Когда ученики рассаживаются на места, я прошу выступить тех, кто готов. На прошлой неделе из-за потопа мы не обсудили их сочинения.

Оливия поднимает пальцы над столом.

Я улыбаюсь. Обычно она не решается поделиться написанным, пока я не подбодрю ее.

– Спасибо, Оливия. Не терпится услышать твой рассказ!

Она пригибает голову и кусает нижнюю губу, будто сомневаясь.

Саанви наклоняется к ней:

– Я уверена, он хороший.

Остальные поддакивают и кивают.

Несмотря на ком отчаяния в груди, я чувствую еще и маленький огонек гордости.

Для этого я и веду наши встречи: чтобы слышать, как они поддерживают друг друга, чтобы видеть творческий рост Оливии.

Я надеюсь, у них будет возможность творить без страха.

Раны прошлого, враждебные голоса в голове сковывают художника, пугают.

Слова Садовника в странном сарае на краю Сада.

Он прав, мне это хорошо известно. Может, я смогу устранить часть голосов в головах этих детей.

Оливия усаживается удобнее, прочищает горло, смотрит по сторонам на соседей.

– Тебя здесь никто не осудит. – Я смотрю каждому ученику в глаза. Никогда не повредит лишний раз напомнить. – Твое творчество здесь в безопасности. Мы не критикуем и не оцениваем. Только подбадриваем. Мы можем вместе придумать, как можно улучшить текст. Но только если ты захочешь. Это касается всех, кто читает свои произведения, так ведь?

Все кивают.

Оливия сглатывает ком в горле и начинает.

Меньше десяти минут ей хватает, чтобы рассказать историю о вздорной старушке и домашних питомцах, меняющих ее характер. Некоторые диалоги по-настоящему смешные, а конец очень трогательный.

Когда она заканчивает читать, стол взрывается аплодисментами, кто-то даже кричит.

Оливия светится от счастья.

– Лив, отлично! – Алехандро хлопает девочку по спине, от чего она заваливается вперед, остальные смеются.

– Правда хорошо, Оливия. – Я поднимаю большие пальцы. – А теперь скажите, как вам кажется, какая основная тема рассказа?

Ответы разные.

«Старые люди еще могут измениться».

«Не будь злюкой».

Я со всеми соглашаюсь.

– Я бы добавила, что основная тема истории Оливии – «искупление». Вам знаком этот термин?

Тишина и широко распахнутые глаза.

– Сейчас приведу в пример историю, которую вы все знаете. Рассказ Оливии похож на «Рождественскую песнь», не так ли?

Джэ хмурится.

– Как «Радуйся, мир»? Типа гимна?

– Нет. – Я смеюсь. – Я говорю про «Рождественскую песнь в прозе». Эбенизер Скрудж, крошка Тим. В чем они похожи с историей Оливии?

Ни искры узнавания на лицах.

– Ну же, ребята, вы все слышали Эбенизера Скруджа. – Удерживаюсь от комментария в духе Ба: «И чему они учат детей в школе?».

– Дух прошлых лет, Дух нынешних святок…

Все еще ничего.

– Да благословит Господь всех нас! – Я цитирую, подражая крошке Тиму, но в конце срываюсь на хрип, потому что в голову приходит ужасная идея.

Я вскакиваю на ноги, опрокидывая стул.

– Скоро вернусь, – я кричу через плечо, оставляя стул лежать. – Решите пока, кто следующий.

Сквозь Нарнию, сквозь шкаф, лечу к шкафу «КЛАССИКА».

Я не ищу «Рождественскую песнь», может, мы ее даже не продаем. Любой книжки Диккенса хватит.

Пробегаюсь глазами по авторам в алфавитном порядке… Андерсон, Байрон, Чехов, Элиот.

Быть того не может.

Я бегу в свой кабинет.

Лиза смотрит на меня, приоткрыв рот, но не спрашивает.

В три щелчка открываю нашу базу ассортимента.

Печатаю в строку поиска «Диккенс».

В ответ всплывает Эмили Дикенсон и еще несколько менее известных авторов. Никакого Чарльза.

Человек, облегчающий страдания других, не может быть бесполезен.

Портрет с цитатой в секции «БРИТАНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА».

Несусь к нужной стене. Смотрю.

Рама на месте, но внутри другой писатель – предводитель романтиков, лорд Байрон. Выгравированная цитата гласит:

В нехоженых лесах таится наслаждение, восторг ждет на пустынном побережье, есть общество там, где никто не вмешивается, у глубокого моря, и в его шуме – музыка. Я люблю человека, но Природу я люблю больше.

– Лиза, подойди, пожалуйста.

Она в ту же секунду оказывается рядом.

– Что случилось?

– Картина. Тебе не кажется, что раньше здесь был Чарльз Диккенс?

Лиза хмурится и наклоняет голову.

– Мне кажется, тут всегда висел этот парень. – Она пожимает плечами. – Прямо скажу, я не замечаю. Кто вообще такой Чарльз Диксон?

Нет, нет, нет. Невозможно.

Я прислоняюсь к шкафу под картиной, опираюсь на него. Меня мутит.

– Келси, что такое? – Лиза кладет теплую руку мне на спину, проявляя не характерное для нее сочувствие.

– Кажется, я схожу с ума.

– Сомневаюсь.

Разлинованные страницы, заполненные моим детским почерком, спрятанные под обложкой «Таинственного сада». Неужели я воплотила это в реальность, каким-то образом овеществила Сад?

– Ты когда-нибудь желала чего-нибудь так сильно, что оно сбывалось, хотя и казалось невозможным?

– Может, тебе так сильно этого хотелось, что ты веришь в то, что оно сбылось?

Да. Всю жизнь я стремилась поверить, что мои рассказы – не только трата времени.

Но, может, все гораздо хуже.

Может быть, слова опасны.

Как только я выставляю учеников за порог магазина, я направляюсь в единственное место, где может быть ответ на мои вопросы.

К четырем тридцати я в «АдвантаМед», но сотрудница уже несет Ба ужин. Я забираю у нее поднос в коридоре, обещая справиться самостоятельно.

– Келси, девочка моя. – Ба в постели, ее улыбка освещает выцветшую комнату. – Я не думала, что ты сегодня придешь.

Я ставлю поднос на прикроватный столик и кладу руку поверх ее ног.

Ба с трудом присаживается.

– Ну, я знаю, ты любишь сюрпризы. – Я помогаю ей сесть, чтобы достать поднос было удобнее. Хорошо, что она в сознании сегодня. Мне нужно поговорить с ней в твердой памяти.

Она поднимает серый пластиковый купол с тарелки и морщит нос:

– Не такие сюрпризы.

– Хм-м. Боюсь, я сегодня ничего с собой не захватила. Но я могу сбегать до торгового автомата, после того как ты поешь.

Она ухмыляется.

– Если на тарелке ничего не останется, я получу десерт?

– Прости. Я не имела в виду, что ты ребенок.

– Не извиняйся. Я принимаю твою взятку.

Я придвигаю виниловое кресло ближе к кровати и присаживаюсь.

– Мне нужно у тебя кое-что спросить.

Ба подносит вилку с морковками ко рту и ждет, подняв брови.

С чего бы начать?

Я долго не верила до конца, что Сад существует, затем мало-помалу уверилась, что моего сумасшествия не хватило бы на целый выдуманный мир. Но даже тогда Сад казался мне созданным мной, или лично для меня, или… Я не знаю.

Но поскольку Чарльз Диккенс исчез по-настоящему, я склоняюсь к мысли, что здесь замешано нечто большее. Может быть, Ба тоже имеет к этому отношение.

– Я хотела поговорить про пустырь рядом с магазином.

Неужели она улыбается, пока ест овощи? Это знающая ухмылка на губах?

– Я… Я нашла ключ. Побывала внутри.

Ба молчит, пережевывая пищу. Затем кивает.

– Куча мусора скопилась, правда?

Она меня испытывает?

– Нет. На самом деле там… очень красиво.

Ее ясные глаза внимательно смотрят на меня.

– Неужели.

– И мне кажется, ты это знаешь.

Она откладывает вилку, салфеткой утирает рот. Пьет яблочный сок из картонной коробочки. Смотрит на меня.

– Ты сказала, у тебя вопрос?

Ох, и не один.

Я хочу сначала спросить о родителях, могут ли гости в Саду знать больше, чем я. Но она всегда медлила с ответами на такие вопросы, и я не хочу ее расстроить и потратить впустую минуту ясности.

Так что лучше начать с основ.

– Ба, ты была на вечере внутри… на пустом участке?

Она улыбается и склоняет голову набок.

– А ты?

Я делаю глубокий вдох и вцепляюсь в подлокотники.

– Ты первая.

– Да. Много раз.

Я выдыхаю, откидываюсь в виниловое кресло. Я так и знала.

– Я тоже.

– Да, теперь твоя очередь, девочка моя.

– Что это значит? Что мне там делать? Кажется, я уже… я уже его уничтожила!

Ба тянет ко мне хрупкую руку с выступающими венами.

Я хватаюсь за нее, как утопающий.

– У меня нет ответа на твои вопросы, но ты сама все поймешь. Как я уже сказала, теперь твоя очередь.

– Но я не могу сделать, что они просят.

– А именно?

Пойти дальше.

Нет, не правда. От меня хотят не этого. Пока нет.

– Принести подарок. Как дар, а не как потребность. Не заботясь о том, как его примут.

– Ах, да. Это сложно. – Ба снова возвращается к еде, отрезает кусочек бледной куриной грудки. – Но ты должна.

Снова загадка. Как сделать невозможное.

Садовник сказал, что нужно, хотя бы на время, не отвлекаться на обязанности и заботы о выживании, чтобы следовать зову творчества. Может, я могу это сделать. Но преодолеть страх, так глубоко укорененный в прошлых попытках… Разве у меня получится?

– Келси, Сад не осудит.

Ба говорит тихо, рот набит курицей, я едва слышу.

– Повтори.

Она улыбается.

– Сад не осудит. Ты можешь принести свой подарок.

Я раскачиваюсь в кресле взад-вперед, голова идет кругом, а сердце переполняют эмоции.

Прошла всего пара часов с тех пор, как я сказала эти слова Оливии и остальным Писателям будущего.

Я просила этих детей довериться мне. Довериться друг другу.

Могу ли я довериться Саду?

Пожалуй, как говорит Ба, у меня нет выбора.

Внутри Сада, дальше – что бы это ни значило – мой шанс узнать что-то о моих родителях, шанс спасти магазин. Не говоря уже о том, чтобы восстановить Сад и вернуть в мир Диккенса.

Но только если я соглашусь с тем, что обо мне сказали гости вечера.

Рассказчик.

Могу ли я надеяться, что они правы? Несмотря на слова других, на мои собственные сомнения? Должна ли я принять дары Сада, прежде чем создать свой подарок?

Ба отталкивает тарелку и отклоняется на подушки.

– Слишком много еды?

Она слабо улыбается, но молчит.

– Ба? Хочешь что-нибудь из автомата?

Она качает головой.

– Просто устала.

Видимо, я измотала ее вопросами.

Она засыпает, уже прикрыв глаза.

Я отставляю столик, пультом управления опускаю верхнюю часть кровати, держа руку на теплой щеке Ба.

– Спасибо, девочка моя, – шепчет она. – Передай всем от меня привет.

Обязательно, Ба. Если еще не слишком поздно.

Глава 28

Конечно, сказки – это побег от реальности, и в этом их торжество. Если солдат захвачен в плен, не должен ли он сбежать?.. Если мы ценим свободу ума и души, если мы партизаны свободы, то наш долг – сбежать и увести с собой как можно больше людей!

Дж. Р. Р. Толкин

Парк на закате – лишь малая часть того, что значит для меня Сад на пустыре, но он хранит его волшебство, прекрасное даже в искажении. Как отражение в ряби. Поэтому я предложила Остину прогуляться здесь.

Вечер, до заката еще час. По небу плывут размытые облака, воздух влажный.

Я люблю бывать здесь в темное время дня, когда по бокам асфальтированных дорожек оживают фонари один за другим, заменяя солнце. Они, конечно, не похожи на полюбившиеся мне глобусы, но все равно в их свете новорожденные кленовые листья возвышаются, как соборы весенней зелени.

Но сегодня, кажется, сумерки закончатся дождем.

Идет ли дождь в том Саду? Там, где я умудрилась лишить весь мир Чарльза Диккенса?

Я должна вернуться как можно скорее. Я уверена в этом.

Несмотря на то, что время там стоит на месте – возможно, все гости застыли и ждут, пока я верну Ч. на место, обращу вспять увядание – Диккенс пропал из моего мира тоже, и это все меняет.

Ба была в Саду – и это тоже все меняет. Значит ли это, что я могу взять кого-то с собой?

Я уже решила быть более откровенной с Остином. Возможно, его реакция станет решающим испытанием для наших отношений.

Начинает смеркаться. Я иду слегка за ним, засмотревшись на маму с дочкой. Они кидают кусочки хлеба в воду, где утки уже пытаются обогнать друг друга в гонке за намокшим лакомством. Девочка радостно смеется каждый раз, когда птицы ныряют за кормом.

– Рваная свинина? – бросает Остин через плечо.

Он имеет в виду «Мексиканское барбекю с дымком от дяди Чака» – его любимый фургон-кафе. Он решил поужинать там, после того как я предложила встретиться в парке.

– Хорошо. Конечно. И картошку. – Я еще задерживаюсь, наблюдая за мамой с дочкой.

– Картошку? У них легендарные чипсы с гуакамоле.

– Картошку.

Остин продолжает идти молча.

Взяв сэндвичи, мы садимся на скамейке неподалеку от фургона. Я устраиваю на коленях красную бумажную тарелку с рифленой картошкой, ставлю бутылку колы на землю.

– Ты только попробуй, Келси. – Он толкает ко мне контейнер, доверху заполненный чипсами из тортильи.

Я качаю головой.

– Аллергия.

– На чипсы и гуакамоле?

– На гуакамоле. Точнее, на авокадо.

– Хм-м. Странно. – Он приступает к еде, но вскоре делает глубокий вздох, будто к чему-то готовясь.

Вот и все. Сейчас он со мной расстанется – не могу его винить. Руки с сэндвичем слегка опускаются в своей траектории до рта.

Остин прокашливается.

– Ну… Как дела у твоей бабушки?

Я жую и проглатываю.

– Она мне не бабушка. – Я откладываю сэндвич на скомканную обертку от него и перевожу взгляд на Остина.

– Что? – Между его бровями появляется маленькая буква V.

– Она мне больше как мать. Она меня удочерила, вырастила. Родных родителей я не знала.

– Что… Я… почему ты мне раньше не сказала?

Я медлю с ответом, откусывая картошку, затем пожимаю плечами.

– Не знаю. Наверное, не было подходящего повода.

Он снова поворачивается к своей тарелке и медленно кивает, будто понимает что-то про меня.

– Тогда тебе в этой ситуации еще тяжелее. Мне очень жаль.

– Спасибо, Остин. Я очень ценю твою поддержку.

Может, я пытаюсь его вынудить со мной расстаться? Раскрываю ему свои секреты, надеясь, что он разозлится, так как я не поделилась раньше?

– Ты поэтому в последнее время такая отрешенная? Такая… Недоступная?

Мы в отношениях месяц. Не уверена, что считается за «последнее время», но в эту неделю меня занимало не только угасающее здоровье Ба.

– Прости меня. Да, много навалилось.

– Я понимаю.

Он правда хороший парень. Немножко эгоист, конечно, но, кажется, он действительно обо мне переживает.

– Дело не только в Ба. Произошло кое-что еще. Что-то очень, можно сказать, странное. Удивительное. – Я говорю взахлеб. Безумие?

Девочка с мамой проходят мимо. Женщина сжимает в руке пустой пакет из-под хлеба. Дочка смотрит по сторонам, говорит и указывает пальцем на деревья, на озеро, на траву, птицу. До краев переполненная чудесами парка, будто он вмещает в себя всю красоту мира – может быть, так и есть.

– Я слушаю. – Остин веселится, он уже настроен скептично.

Ты только подожди.

– Я обнаружила кое-что. Невозможное. Я бы хотела тебе это показать.

Я знаю, что это испытание. Часть меня хочет посмотреть, поверит ли он мне, захочет ли он – сможет ли – открыть железные ворота, увидеть то, что вижу я. Он должен выдержать испытание, но кто я такая, чтобы его испытывать? Это я отстранилась и не уделяю ему достаточно внимания.

– Можно я сначала доем?

Я пожимаю плечами.

– Да, конечно. На самом деле у нас еще час. Мы пойдем на закате или около того.

Остин смотрит на часы – тяжелый кусок золота, подарок отца на выпускной из университета.

– Хорошо, я могу подождать. Дашь мне подсказку?

Да, Остин. Посмотрим, что ты с ней сделаешь.

– Я обнаружила Сад. Он великолепный и такой большой, что я до сих пор не обошла его полностью.

– Оке-е-ей?..

– В него можно попасть только на закате. Я не уверена, видит ли его кто-то кроме меня.

Неужели я говорю ему правду? Что я пытаюсь сделать, саботировать саму себя?

Остин фыркает, качает головой и вытирает соус с верхней губы бумажной салфеткой.

– Надо же.

– Это еще не все. В Саду можно встретить мертвых.

Он ерзает на скамейке, уголки губ опускаются.

– Не смешно, Келси. Я не понимаю, что ты…

– Мертвых не в смысле трупы, в Саду они живые. Но это уже умершие люди. Знаменитые писатели, художники, музыканты, в таком роде.

Остин сминает обертку сэндвича, дожевывая последние чипсы, будто он готов сорваться и убежать.

– Как в том фильме Вуди Аллена? – Он залпом выпивает остатки напитка. – Как там было… «Полночь в Париже»? Там парень попадает в тысяча девятьсот двадцатые или что-то такое и встречает всех этих гениев?

– Да. Очень похоже.

Дурное предчувствие щекочет шею. Я видела этот фильм давным-давно. Может, забытое кино проникло в мое воображение, смешалось с детской версией «Таинственного сада» и проявилось во сне, фантазии или галлюцинации?

– Келси, пожалуйста, скажи мне, что ты это где-то прочитала или Ба рассказала тебе эту историю. Ты меня пугаешь.

– Сад существует. Я тебе покажу.

Глава 29

Нам время не вернуть, увы, мои друзья, —

Ни первые цветы, ни пение соловья;

Не будем горевать, и пусть утешит нас

То, что останется, когда пройдет тот час.

У. Вордсворт

Остин ждет, пока я доем свой сэндвич и картошку, молча наблюдая, как парень кидает фризби нетерпеливому белому лабрадору.

По дороге до книжного я пытаюсь его успокоить.

– Я понимаю, как это звучит, Остин. Ты думаешь, я сумасшедшая. Но я же понимаю, что звучу как сумасшедшая. – Он фыркает и качает головой. – Но ты же подождешь? Попробуешь зайти?

– Келси, послушай, больше всего в тебе я люблю твое воображение. Когда ты впервые провела меня по Книжной лавке, показала дерево из папье-маше и вход в Нарнию – я знал, что ты особенная.

– Очень… очень мило с твоей…

– Я знал, что ты сможешь направить эту творческую энергию в дело, превратить Книжный в процветающий бизнес. С твоим талантом к оформлению ты могла бы найти работу где угодно, в любом магазине или библиотеке. Ты могла бы по-настоящему преуспевать и не нервничать, пытаясь удержать лавку на плаву.

Оранжевый солнечный шар спустился ниже уровня облаков, последние, еще теплые лучи освещают город, быстро клонясь к закату. Я не отвечаю Остину – все мои мысли о том, как представить ему Сад.

Мы огибаем последний угол, проходим мимо музыкального магазина «Ритм и чудо» к нашему месту назначения.

За Книжной лавкой Уильям вручную наносит на окно «С иголочки» надпись. «Все проходит».

– Келси, мне кажется, тебе стоит лучше продумать план, прежде чем… прежде чем стресс…

– Прежде чем я окончательно двинусь?

Он вздыхает снова, молчит.

Я обхожу его, не давая зайти в магазин.

– Просто подожди, пока не увидишь Сад. Потом поговорим о моем состоянии. Обещаю.

Остин дважды кивает, сжав челюсти. Похож на врача, осматривающего смертельно больного пациента.

Совершаю ли я большую ошибку?

Последний раз я покинула Сад довольно болезненно, а теперь пытаюсь вернуться, да еще и привести с собой незваного гостя?

Но мы не будем заходить далеко. Только до мраморной скамейки у магнолии: достаточно, чтобы увидеть раскидистый дуб, прогнувшийся под весом кушаний стол, мерцающие глобусы, развешанные повсюду, людей. А потом мы уйдем – тем же путем, что пришли, тихонечко – и он поймет, почему я в последнее время такая непонятная и отстраненная, а я пойму, есть ли в нем хоть капля воображения, по крайней мере, достаточно ли для человека, с которым я могла бы провести жизнь.

Да. Пожалуй, это слишком.

Я забегаю в магазин и хватаю железный ключ, хотя он нам не должен понадобиться, затем возвращаюсь на улицу к Остину. Сердце стучит как бешеное, металл ключа холодит пальцы.

– Я припарковался в соседнем квартале. Я могу довезти…

– Не нужно. – Я вдыхаю вечерний воздух. – Мы уже…

Близко, хочу я сказать, вот же он, Остин, тот самый пустырь, ты проходил мимо него десятки раз, но меня останавливает похожий на панику приступ.

После нескольких походов в Сад я начала понимать, как попасть внутрь. Нужно не только подкараулить закат, время между времен, но и почувствовать определенное настроение – творческая открытость, желание, а не скептицизм, который я вижу крупными буквами на лице Остина.

– Что уже? Где этот «сад»? – Он подчеркивает последнее слово кавычками в воздухе.

Я морщусь.

– Подожди немного. Стой тут.

Отхожу от него, едва бросая взгляд на ворота, будто я только гуляю по улице, размышляя.

Представь себе Сад, Келси.

Водопады сахарно-розовой бугенвиллии, пудровый запах сирени. Звон изящных серебряных приборов по сверкающему хрусталю и тонкому фарфору. Мой собственный таинственный сад, как у сиротки Мэри Леннокс, животворящий сад – не думай о пожелтевших листьях – пробуждающий творчество – не думай об опустевших страницах и исчезнувшем Диккенсе – и все милые люди – пожалуй, не стоит вспоминать про скульптора Сэма и его сияющую улыбку – возвышенная, надрывная музыка…

– Окей. – Я поворачиваюсь к Остину, касаюсь ключа пальцами, на всякий случай. – Пора.

Прикрываю глаза, почти в молитве, и толкаю ворота.

Не открывается.

Я снова толкаю, но ничего не происходит.

Прощаясь с надеждой, я упорствую и вставляю ключ в замочную скважину.

Стараюсь не смотреть на Остина – должно быть, рот открыт, брови подняты, лицо выражает только тревогу.

Ворота открываются, я толкаю дверь, приминая сопротивляющуюся траву, протискиваюсь внутрь. Прислушиваюсь, пытаясь уловить звуки грандиозного вечера, но меня оглушает стук сердца в ушах.

– Иди сюда, – я подзываю Остина.

Он стоит на улице, смотрит на меня сквозь прутья ворот.

– Ты шутишь.

– Просто пойдем. – Рука устала держать створку под напором растительности.

– И это, по-твоему, «великолепный и огромный» сад? Пустырь?

Я очень стараюсь не терять творческий настрой, но Остин только осложняет ситуацию. Во мне разгорается искра раздражения, но я пытаюсь ее потушить.

– Ты мне веришь?

Слова попадают в яблочко – как он может ответить «нет»? – И Остин проскальзывает внутрь, осторожно, чтобы не испачкать рубашку и плиссированные брюки о ржавый металл.

Солнце уже зашло, последние лучи слабо просвечивают сквозь высокие кустарники. Я продвигаюсь в тени, всем существом сосредотачиваясь на той стороне зарослей, на волшебстве и красоте…

– Это что, стиральная машина? – Остин звучит недоверчиво и насмешливо одновременно. – Как вообще…

Я резко останавливаюсь, он врезается в меня и затихает.

– Его здесь нет. – Я проглатываю горячий ком в горле.

– Ну да. Конечно.

Дело в Остине? Или меня изгнали после моей ошибки?

Или – хуже всего – неужели я вовсе уничтожила Сад?

– Назад. – Я поворачиваюсь и оказываюсь с Остином лицом к лицу.

Он не двигается.

– Я хочу вернуться назад!

Он поднимает руки, качает головой, поворачивается и идет обратно к выходу, через ворота, останавливаясь на тротуаре у входа в магазин.

Я иду дальше, захожу в магазин, опираюсь на деревянный прилавок, дышу часто и поверхностно.

Колокольчик звенит, Остин подходит ко мне ближе.

– Не знаю, в чем дело, Келси. Не знаю, шутишь ты или что-то действительно не так, но для меня это слишком.

Я киваю, не отрывая глаз от трещины, ужасной трещины в прилавке. Я уверена, за последнюю неделю она расширилась, разрослась.

– Я не… Я не прощаюсь, ничего такого.

Значит, еще не расстаемся.

– Мне кажется, тебе нужно время, побыть с твоей ба… с твоей Ба… отдохнуть… Может… обратиться за помощью? К психологу или терапевту?

– Я поняла. Спасибо, Остин.

Я не могу обернуться, не могу взглянуть ему в глаза. Просто хочу, чтобы он ушел.

Он трогает меня за плечо.

– Я позвоню через пару дней?

– Конечно. Хорошо. Спасибо.

Колокольчик снова звенит, я остаюсь одна.

Могу спокойно сползти на прилавок.

Я потеряла уважение Остина, возможно, поставила под угрозу наши отношения, но это не важно.

Я потеряла Сад – и это невозможно вынести.

Глава 30

Однажды ты повзрослеешь настолько, что снова начнешь читать сказки.

К. С. Льюис

После ухода Остина и минутной жалости к себе мне хочется сбежать.

В квартире на кухонном столе затвердевают остатки вчерашних макарон в сливочном соусе, темные шкафы и пол поглощают остатки дневного света, еще проникающего через окно.

Но я вижу достаточно, чтобы найти диван, поэтому лампу не включаю.

Мне нужно творить. Я должна написать историю, которую смогу принести, и попытаться снова вернуться в Сад, увидеть его возрождение.

Почему-то кажется, я могу сделать что угодно, но не призвать вдохновение.

Развалившись на диване, нашариваю в подушках пульт и ищу в каталоге кино, упомянутое Остином, «Полночь в Париже», хоть я и боюсь его смотреть.

Но бесплатно его нигде не найдешь. Разумеется. А платить я не хочу.

Мое внимание привлекает другой старый фильм.

«Вам письмо».

Когда он вышел, я была еще ребенком – мне было лет шесть, судя по дате в описании. Я вспоминаю пришедшую по почте кассету в бумажной обложке, попкорн и конфеты, киновечер с Ба.

Я твердо решила прокрастинировать.

Из ностальгии и саморазрушения нажимаю «Воспроизвести», зная, что меня ждет.

И фильм не подводит.

Я помню гневную тираду Ба. Она ненавидела фильм, несмотря на его популярность, трясла кулаком и бранила так называемый «счастливый конец». Героиня Мег Райан, Кэтлин, закрывает двери в свой книжный, «Магазинчик за углом», из-за конкуренции со стороны героя Тома Хэнкса, Джо Фокса, и его книжного гипермаркета «Книги Фокс». В конце проигравшая героиня находит любовь, но теряет свой магазин. Ба эта концовка не казалась счастливой, Джо Фокса она обозвала манипулятором, а Кэтлин – слабачкой за то, что она так легко сдалась.

На экране идут титры, а я в темноте откидываю голову на спинку дивана.

Чарльз Даймонд Блэкбёрн был прав. Я клише.

«Жалкое, устаревшее клише» – если точнее.

Маленький магазинчик за углом против большого страшного застройщика.

Я заранее проиграла, как и Кэтлин. Только мне даже утешительный приз в виде отношений не положен.

Если не считать Остина.

Я почему-то не считаю.

Стараюсь не думать об Остине и о другом парне с ясной улыбкой и широкими плечами, скидываю пульт на пол и отправляюсь на кухню поискать в шкафчиках что-нибудь соленое.

Неужели борьба с проектом Блэкбёрна напрасна? Может, отель рано или поздно поглотит Книжную лавку на Каштановой улице. Говорят же – «прогресс не остановить»?

Может, я смогу превратить магазин в что-то другое? Модное кафе, как советовал Остин? Или элитный букинистический с первыми изданиями, вроде картинной галереи для книг?

Я останавливаю свой выбор на почти пустой коробке сырных крекеров.

Мне правда нужно питаться правильнее.

Я падаю на кухонный стул и в тусклом свете еще включенного телевизора ныряю в коробку за поломанными кусочками лакомства.

Окей, что будет, если я продам магазин? Если я потеряю квартиру и работу, но у меня будет достаточно денег, чтобы оплатить лечение Ба и снять место, где переждать, пока я не найду чем зарабатывать на жизнь дальше?

И как отреагирует Ба на сделку?

Согласится ли она, если мы расстанемся только с магазином, но оставим пустырь?

Даже мысленно я не завершаю предательской мысли: когда Ба умрет, я унаследую все, что к тому моменту останется от продажи магазина. Она еще жива.

Но на краю сознания манят картины другой жизни.

Когда-нибудь… иметь достаточно денег и времени, чтобы путешествовать и набраться опыта, научиться хорошо писать.

Нельзя так долго ждать, Келси, девочка моя.

Я знаю. Да, знаю.

И все же… почему так тяжело начать? Сложная работа – просто начать.

Я спускаюсь вниз, погулять по первому этажу Книжной лавки. Единственное освещение здесь – табличка «Выход» и фонари, чей свет проникает через окна.

Что я ищу здесь, в моем любимом месте? Я хочу спрятаться от своих мыслей в какой-нибудь книге? Найти вдохновение в великих романах?

Я набредаю на отдел «В ПОМОЩЬ ПИСАТЕЛЮ» и пробегаюсь пальцами по корешкам книг о литературном творчестве. Я уже читала многие из них. Выбираю незнакомое название и изучаю обложку.

Но что-то подсказывает мне, что я достаточно прочла инструкций для начала. Я уверена, всегда найдется чему поучиться, но не будет ли в какой-то момент знание мешаться под ногами у творчества?

Что мне нужно – так это идея. «Что, если», зародыш истории. Интригующая зацепка, которую хочется раскрутить.

Откуда берется творчество? В голове? Или снаружи – пламя, разгоревшееся от залетевшей в нужный момент искорки?

Веду пальцами по всем поверхностям, будто через прикосновение магазин может передать в мое тело и разум смысл и воображение.

Дерево – окрашенные кофе страницы «Туда и обратно». Эта идея пришла мне в голову после того, как я увидела в библиотеке глобус из папье-маше, свисающий с потолка, а я как раз искала, чем заполнить пустую стену.

А проход в детский отдел? Я увидела шкаф на распродаже, и идея занялась, как пожар.

Неподалеку стена с плакатами над отделом «ПУТЕШЕСТВИЯ», которая всегда подогревала мое воображение. Я замедляюсь, чтобы впитать каждую картинку. Как часто я хотела, чтобы они впитали меня.

Что, если…

Да, да – сухие щепки занялись, маленькое пламя разгорается все ярче. Вот и история: женщина хочет сбежать в старые туристические плакаты так сильно, что у нее получается…

Пора спать, но я несусь по лестнице в свою квартиру, хватаю с дивана ноутбук, усаживаюсь за стол.

Спустя три часа и две главы что-то начинает получаться, а у меня слипаются глаза. Я падаю в кровать все еще в одежде, сплю пару часов, а проснувшись, понимаю, что сегодня среда – мой выходной.

Я потягиваюсь и улыбаюсь, как ребенок в день рождения, выкатываюсь из кровати к кофемашине, и через несколько минут я уже снова в кресле, справа – дымящийся кофе, пальцы летают по клавиатуре.

То, что я делаю… заглушает голоса маленькой Эшли и злюки Коры Оберман. Не обращает внимания на предостережения Лизы и Остина. Ненадолго я могу не волноваться о судьбе магазина. Еще будет время тревожиться о реальной жизни. Здесь, сейчас, я чувствую, что делаю то, для чего появилась на свет.

Я возрождаюсь.

Моя героиня не попадает во все плакаты. Не сразу, не в этой истории. Только в самый первый, самый захватывающий – египетские пирамиды. Мне придется поискать информацию о Египте, естественно, но это только начало истории. Я с удовольствием переработаю и перепишу текст, как только подведу героиню к моменту, когда она впервые пройдет через плакат в другой мир.

В середине утра я прерываюсь, чтобы посмотреть на переменную облачность и возможный дождь за окном и проглотить протеиновый батончик и еще кофе. Я ищу в Интернете нужные мне сведения о Египте и возвращаюсь к клавиатуре, не отвлекаясь до половины дня, когда силы внезапно покидают меня и я склоняюсь над клавиатурой.

Сколько еще? Сколько мне нужно написать, чтобы принести работу в Сад? «Ночная терраса кафе» Ван Гога была закончена, как и скульптуры, но вот нотные листы? Рукописи? Они все закончены? Или достаточно принести то, что есть, и оставить на столе?

Желтая папка не попадалась мне на глаза с тех пор, как из нее исчезли слова. Я осматриваю квартиру в поисках подходящего оформления для моей истории.

Не хочу приносить распечатанные листы, не в этот раз. Подарок должен быть особенным, чтобы почтить одариваемого.

Внезапный импульс энергии ведет меня вниз. Я приветственно машу Лизе за стойкой, она помогает покупателю. Чувствую, как она следит за мной. Надеюсь, она не заметила, что я все еще во вчерашней одежде.

Через минуту я нахожу то, что искала. Толстая тетрадь обернута в полиэтилен, на темно-зеленой обложке – оттиск золотого дерева.

Идеально.

Остаток дня трачу на то, чтобы перенести первые три главы в тетрадь. Под конец пальцы опухли и болят. Но я прижимаю тетрадь к груди, а к глазам подступают нежданные слезы.

У меня получится. Я смогу принести начало истории в подарок, потому что она сама – подарок мне. Редкий и ценный, часть меня и одновременно не я. Не без изъяна, но все равно красивый. Любительская работа, без сомнения, но идущая от сердца.

День утекает сквозь пальцы, облака меняются местами, закрывая собой солнце, время, кажется, застыло на месте. Я в сотый, в тысячный раз проверяю время на настенных часах в кухне.

Дни стали дольше, поэтому я проверяю и перепроверяю время заката в приложении на телефоне, а через несколько минут – конец светового дня, как будто с прошлого раза что-то поменялось.

Наконец, измученная ожиданием, я ставлю таймер на тридцать минут и сворачиваюсь в кровати рядом с тетрадью, чтобы подремать.

Глава 31

После того как поэзия справилась со своей важной задачей – вскрыть и описать тайный ад, который люди носят с собой и умножают, она, может, и имеет честь очистить и обновить наше видение и вновь наставить нас на путь истинный.

Из «Слова в пустыне», Малкольм Гайт

Сон и быстрый душ освежают меня.

Я чувствую себя обновленной, будто снова родилась, как женщины в реалити-шоу вроде «Модного приговора». Я больше не боюсь и не тревожусь принести подарок в Сад, осталась только радость.

Надеваю джинсы и футболку, но, возможно, скоро я надену свое платье с цветами вистерии?

Спускаюсь летящей походкой, в руках – только тетрадь, на улицу и к воротам, пока последние лучи солнечного света утекают за горизонт.

Прочтут ли мою историю вслух? Надеюсь, что да. Не потому, что мне хочется услышать похвалу – я не знаю, достойна ли моя работа одобрения. Нет, просто любое творчество должно быть услышано.

Сквозь ворота. Сквозь сорняки и недоразвитые деревья.

Мне кажется или путь сегодня свободнее, кустарники не цепляются за одежду?

Вдруг я вижу мерцающие фонарики, переплетающиеся стебли вистерии, слышу музыку, смех гостей, и вот она – моя мраморная скамейка у цветущей магнолии.

Я прижимаю тетрадь к груди как самое ценное сокровище.

Сокровище, которым я готова поделиться.

Темноволосая женщина лет сорока сидит на моей скамейке с бокалом янтарной жидкости в руке. Она замечает, как я пробираюсь сквозь заросли.

– Привет, – она рассеяно кивает. – Не видела тебя здесь раньше.

– Я только что пришла.

Она недоумевает, затем ее лицо проясняется.

Может быть, никто не приходит и не уходит из Сада в обычном смысле слова. Получается, я была здесь всегда?

– Надеюсь, я не заняла твое место. – Она взглядом указывает на скамейку. – Я хотела немного передохнуть.

– Я могу присоединиться?

– Конечно.

Я присаживаюсь к ней, все еще прижимая к груди тетрадь. Скамейка достаточно широкая для двух людей.

– Я К.

Она поднимает бокал в мою сторону.

– Ну конечно.

Она говорит немного невнятно, глубоким голосом.

Моя собеседница не представляется в ответ, поэтому я изучаю ее, отстраняюсь, чтобы получше разглядеть.

Джуди Гарланд. Я сижу рядом с Джуди Гарланд.

– Ты же Д., так ведь?

Она криво улыбается, пожимает плечами, отпивает из бокала.

– Ну, милая, теперь – да.

Я видела оскароносное выступление Рене Зеллвегер в фильме «Джуди». Еще ребенком звездочку «Волшебника в стране Оз» контролировали и доводили руководители киностудии и собственная мать, заставлявшая ее принимать таблетки для похудения, из-за которых Джуди отправилась по дороге из желтого кирпича, наркотиков и алкоголя. Более убедительной истории о вреде славы я не знаю.

Что интересно, она первый встреченный мной в Саду творец, чей талант и творчество больше напоминают проклятие, чем благословение.

– Получается, ты готова? – Она кивает на мою тетрадь.

Я кладу ее на колени, провожу пальцами по золотым ветвям дерева на обложке.

– Да, готова.

– Хорошие новости. – Она вздыхает. – Я понимаю, конечно. Мне тоже нелегко далось.

– Ты боялась здесь петь?

Она саркастично фыркает.

– Милая, я боюсь петь везде. Но хватит про меня. Тебе стоит пройти к столу. – Она откидывает голову, показывая на магнолию за нами. – Как видишь, времени мало.

Я смотрю в ту же сторону, что и она, на блестящие листья и чаши белоснежных цветов, раскрывающих множество лепестков, как розы.

Каждый лепесток желтеет по краям. Некоторые и вовсе опали и теперь ковром расстилаются под нашими ногами, оставив тычинки без укрытия.

Мне становится дурно.

– Это из-за меня?

Она улыбается – мимолетно и грустно.

– Нам всем нелегко.

Простой ответ, но я глубоко задумываюсь.

«Бедствующий художник» – стереотип настолько распространенный, что я отмахивалась от него, как от выдумки. Но, может быть, размер таланта не пропорционален легкости творения? Может быть, все создатели, одаренные и не очень, с трудом приносят в этот мир плоды своего труда. Может, в сложном процессе рождения и таится природа искусства.

Я встаю, рассеяно прощаюсь с Джуди и иду по лужайке к столу с горами сокровищ и подарков.

Увижу ли я Сэма, прежде чем пройду по мосту?

Я разглядываю гостей в поисках черной жилетки и белой рубашки на широкой груди. Искал ли он меня с того захватывающего поцелуя?

Музыка стихает, когда я подхожу к столу, но не из-за меня. У ствола Древа на маленькой платформе стоит мужчина с открытой книгой в руках.

Разговоры замирают, гости стекаются ближе к чтецу.

Он начинает:

– В холодный ясный апрельский день часы пробили тринадцать.

Я качаю головой.

Дамы и господа… Джордж Оруэлл собственной персоной.

Я огибаю стол с едой так, что гости, не отрывающие глаз от писателя, не замечают меня.

Сцена, где сидели музыканты, пуста – видимо, чтение будет идти долго.

Все внимание на Оруэлла, и это мне на руку. Я хочу положить тетрадь на стол без торжественной шумихи, собрав в кулак всю «подарочность», и посмотреть, что случится, когда я осторожно перейду мост с мраморными сфинксами.

Но когда я проскальзываю между пианино и трехэтажным блюдом с тартами[9] на краю стола, из теней выступает силуэт, будто поджидавший меня все это время.

– Вот и ты наконец, К.

– Привет, А.

Я протягиваю тетрадь Агате, неуверенно улыбаясь.

Возьмет ли она у меня рукопись? Начнет читать?

Она много лет провела в Египте и на Ближнем Востоке, сопровождая своего мужа-археолога, из-за чего появились такие книги, как «Смерть на Ниле».

По тексту заметно, что я не много знаю о Древнем Египте. Я могу изучить вопрос и переработать текст позже. Но согласится ли она с таким подходом?

Нервные мурашки пробегают по коже и пропадают, как электрический заряд. Тетрадь – мой подарок Саду. Понравится или нет моя история Агате Кристи, одобрит ли она мой творческий процесс – наконец-то это неважно.

И внезапно я понимаю, почему все в Саду говорили о щедрости. Сочинять сцены, которые не войдут в конечный текст, писать черновые варианты, рисковать творить, хотя, может быть, из этого ничего не выйдет, беспечно вытворять – красками ли, глиной, словами, нотами, зная, что несмотря на тяжесть труда, что-то все равно будет потеряно… Это и есть щедрость и любовь к твоей аудитории.

Агата улыбается шире, будто читая мои мысли, и протягивает ладонь.

Я отдаю ей тетрадь.

– Здесь только начало. Но я не хотела терять время.

– Хм-м, – она кивает, пробегая пальцами по обложке. – Время не потрачено зря, если в результате ты продвигаешься ближе к своему произведению.

– Нет, я имела в виду – я переживала за Сад. И за Ч.

Ногтем она перелистывает обложку, просматривает содержимое первой страницы, подставляя тетрадь под свет свисающих фонарей.

– Египет? – Она смотрит на меня и улыбается.

Я киваю, чувствуя ком в горле. Почему я так переживаю? Я же не отдаю мою историю, не расстаюсь с ней. Она все еще моя.

Я не чувствую потерю.

Огонь в груди, подступающие к горлу слезы – это и радость, и уязвимость. Я расширяюсь, и одновременно меня держит в рамках имя, определяющее меня.

Рассказчик.

Агата возвращает мне рукопись и отходит в сторону, освобождая путь к столу с подарками.

Я делаю шаг. На столе все эстетично расставлено так же, как я разложила много ночей назад. Нахожу пустое место, идеальное по размеру для моей зеленой тетради, и ставлю рукопись между других листов.

Я вдруг чувствую, будто кладу цветок или свечку к их собратьям, когда в честь умерших люди несут к местам памяти цветы и свечи.

Но здесь все наоборот.

Сад чествует жизнь.

Эти подарки славят присутствующих здесь художников, их животворящую созидательную силу.

Я провожу пальцами по обложке тетради, но отпускаю. Отхожу от стола. Перевожу взгляд на Агату, затем осматриваю Сад.

Чего я ожидаю? Сказочный вихрь фейской пыльцы? Поток магии в воздухе, который вернет жизнь цветам и принесет Чарльза Диккенса обратно?

Ничего не вижу, не чувствую перемен. Оруэлл еще читает, гости завороженно слушают его видение мира. Для него 1984 настанет только через тридцать пять лет, но для меня этот год был больше, чем тридцать пять лет назад.

Агата кладет теплую руку мне на спину.

– Молодец, К. Твоя история, пусть еще маленькая и не готовая, часть большого мира Истории, что была, есть и будет. Ты одна из тех, кто пробуждает мир. – Она всматривается в мой профиль. – И ты готова идти дальше.

Точно.

Я почти забыла. Начало моей новой истории, подарок на столе – казалось, это финальная битва. Как будто я победила всех своих демонов и совершила невозможное.

Но одним словом – дальше – Агата напомнила мне, что все мои нечеловеческие усилия – лишь первый шаг, инициация, необходимая для настоящего испытания, чем бы оно ни было.

– Мост? – Я хочу удостовериться, что в следующую попытку не повторю ошибки, которую совершила с домиком.

Она улыбается.

– Я пойду, послушаю бредни Д. – Она хлопает меня по плечу. – Удачи, дорогая моя.

Она проходит мимо стола с едой и сливается с толпой под сенью Древа.

Я отворачиваюсь от них лицом к охраняемой кентаврами дороге, где меня ждут сфинксы и их мост.

Сфинксы – подходящие стражи, учитывая, что бесстрашная героиня моей истории попадает через плакат именно в Египет. По воле случая мой ментор в Саду – ведущая исследовательница и писательница детективов, где действие происходит в Египте.

Слишком много совпадений?

Мурашки бегут по коже. Все сходится.

Но я еще не написала свою историю, даже главную идею не придумала, когда увидела в первый раз сфинксов или встретила Агату.

Полагаю, это уже неважно.

В последний раз оборачиваюсь в поисках Сэма, затем распрямляю плечи и шагаю вперед.

Голос Оруэлла превращается в неразличимый гул. Деревья по обе стороны тропы перешептываются на легком ветру, им вторит гравий у меня под ногами.

Я иду сквозь лес, освещенный лишь звездами, медленно, не желая снова врезаться в неожиданное препятствие.

Как барельеф на темном фоне леса выступают львы с человеческими лицами.

Я останавливаюсь у правой статуи, провожу пальцами по полосатому головному убору, свисающему к лапам животного.

Медленно всхожу на мост, держась правой рукой за каменные перила.

Что будет дальше?

Агата сказала, что я могла бы пройти сквозь тоннель, предположительно на другой стороне что-то есть. Зачарованный лес? Возможно, на краю средневекового королевства???

Не должны ли меня известить о цели моего путешествия? Выдать квест, прежде чем я окажусь по ту сторону?

Вверх, вверх, к высшей точке моста. Я задерживаюсь, всматриваюсь в воду. Она течет из-под моста по правую сторону. Я перехожу на левую сторону и прослеживаю путь реки назад, где она скорее всего была одним из четырех ручейков в корнях Древа.

Впереди меня мост спускается, и я почти могу разглядеть статуи у другого основания.

И свет. Там горят огни.

Я выдыхаю, от облегчения у меня замедляется пульс. Идти в неизвестную темноту – страшно. Но там есть свет, значит, должно быть… что-то. Возможно, люди. Еще одна дорога или строение.

Я киваю и, осмелев, шагаю, вытянув вперед дрожащие руки.

Невидимая преграда не отсылает меня домой. Я спускаюсь по другую сторону моста.

Сфинксы.

Две шутки, в конце моста, точно такие же, как те, что встретили меня.

Или это они и есть?

Я не понимаю, где нахожусь. Неужели я сойду с моста и дорога приведет меня обратно к Древу?

Возможно, это волшебный мост и все испытание было в том, чтобы набраться смелости перейти его, и я снова имею право вернуться в Сад.

Переставляю ноги одну за другой, схожу с моста на потемневшую гравийную дорогу, направляюсь к огонькам.

Но меня встречают не подвешенные над пышной трапезой фонари, а пылающие факелы. Ни Джорджа Оруэлла, ни людей у Древа. Сад похож на тот, из которого я ушла, но здесь тишина.

Я сразу прохожу сквозь огороженную факелами поляну в темноту. Каменные плиты ведут меня между клумб нарциссов и спутанного жасмина.

Над моей головой мириады серебристых звезд рассыпаны по самому темному небу, которое я когда-либо видела. Я откидываю голову назад и впитываю невероятный вид.

Когда шея начинает затекать, я возвращаюсь на дорожку из известняка, провожу рукой по мелким белым цветам, пытаюсь разглядеть, что дальше. Сколько же пространства вмещает в себя пустырь в центре города?

Дорога ведет меня к стене, но глаза поднимаются выше, и я вижу три силуэта, едва видимые на фоне черного неба.

Я резко останавливаюсь, простирая руки в поисках опоры, но тщетно. Осматриваю фигуры снова и снова.

Быть этого не может.

Глава 32

Вот, зима уже прошла; дождь миновал, перестал;

цветы показались на земле; время пения настало…

Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!

Песнь песней 2:11–13[10]

Почему-то, несмотря на сфинксов, Агату Кристи, мою историю о туристических плакатах – такого я не ожидала.

Пески пустыни в темноте становятся фиолетовыми, уходят в дымчатый горизонт, и там, где небо встречается с землей, высятся три силуэта – плотные, остроконечные, треугольные. Они красуются на любом плакате, начиная с тех, что висят в моем книжном, и приглашают посетить «загадочное чудо света».

Получается, что, пройдя через Сад, каким-то образом находящийся на Каштановой улице, я оказалась в Египте.

Пирамиды приветствуют меня, как гиды встречают сошедшего с самолета туриста.

Только я вышла из Сада.

Или я прошла сквозь плакат на стене Книжной лавки?

Ах, если бы Сэм смог это увидеть!

Усыпальницы фараонов стоят в Гизе почти пять тысячелетий. Хотя в моем времени то, что было пустыней, стало шумным пригородом многолюдного Каира. Неужели я отправлюсь на экскурсию с группой европейских туристов, путешествующих вокруг света? Я осматриваю новую часть сада в поисках моих элегантных людей с плакатов в магазине.

Мое платье порвано и открывает колени и ноги, наверное, оно будет смотреться вызывающе…

У меня внутри все сжимается, а сердце пропускает удар.

Пропало мое платье с цветами вистерии, вместо него тело облегает хлопковая ткань, спадающая к ногам в сандалиях с драгоценными камнями.

Шесть золотых браслетов ползут по руке до самого плеча. Ушам тяжело, беспокойными пальцами дотрагиваюсь до свисающих с мочек подвесок. На груди расположились три параллельных ряда бирюзовых камней.

На моих плакатах начало двадцатого века выглядело по-другому.

Внезапно я вижу три пирамиды вдалеке ближе, четче. Я закрываю глаза, отбрасывая рисунки и фотографии рушащихся ступеней, на вершине Великой пирамиды осталась только потрепанная облицовка. Вместо этого передо мной то, какими пирамиды были когда-то по словам историков: белый сияющий известняк, уходящий вверх до золотого навершия, отражающего солнечные лучи.

Откуда-то из этого Сада звучит музыка. Не классическая или оперная и даже не джаз – все, что радовало меня в Саду на Каштановой улице. Я слышу шумную, древнюю музыку на неизвестных мне инструментах – смеси струнных и ударных.

Но ближе, чем музыка, раздается шорох шагов, и я резко оборачиваюсь.

Мост и охраняющие его сфинксы пропали. Вместо них я вижу невероятных размеров многоэтажное здание, пылающее светом факелов изнутри и снаружи, из-за чего квадратные входы сияют, как порталы в другой мир.

На ярком фоне выделяется фигура мужчины. Он обрит, верхняя часть тела не закрыта.

– А вот и ты, Кепри. Ты чего спряталась?

Быть этого не может.

Дежавю и неверие кружат мне голову. Так же меня впервые поприветствовал

Т. С. Элиот. И кажется, мужчина говорил на английском. Подразумевая, что меня здесь знают.

– Я… Я была…

Не могу ничего придумать, не знаю, чего от меня ждут.

– Она снова тебя звала. Поторопись.

Он разворачивается и пропадает в зелени с левой стороны, не издавая ни звука.

Я следую за ним, шагая медленно, будто в этом новом саду я впервые встаю на ноги.

Он быстро уходит вперед по извилистым дорожкам между листьями пальм и кустарниками.

Музыка стихает, словно мы уходим с вечеринки.

Я стараюсь не отставать. Что случится, если я его потеряю?

Как я вернусь на Каштановую улицу?

Впереди мерцают факелы, значит, там больше места.

Я попадаю на поляну в саду – еще один внутренний дворик с маленьким фонтаном в центре – и медлю на краю.

Мой проводник проходит по квадрату, засыпанному черным гравием, и встает за спинку эбонитовой кушетки, на которой лежит женщина.

Лицо мужчины теперь не выражает ни единой эмоции, взгляд направлен в пустоту, руки сложены за спиной, плечи напряжены в постоянной готовности – он телохранитель.

Я замечаю также короткий кинжал у него на поясе, над завязками белой юбки.

Женщина, располагающаяся на кушетке в окружении роскошных подушек, качает головой, будто засыпает.

Это «она» меня звала? Кажется, ей все равно, что я пришла.

Мне поздороваться? Разбудить ее?

Я перевожу взгляд на моего проводника, но его лицо безмятежно, он не смотрит на меня в ответ.

Впервые с того момента, как я прошла сквозь железные ворота на Каштановой улице, мне становится действительно страшно, страшнее, чем когда Фрэнк Баум сказал мне зайти дальше. Я не контролирую здесь ничего, не знаю, как вести себя, не знаю, как вернуться в знакомый мир. Я никогда по своей воле не возвращалась в квартирку над Книжным и сейчас чувствую себя невероятно далеко от дома.

Переступаю с ноги на ногу, сжимая в руках ткань платья. Мой лучший выбор – молчание.

Оно длится лишь мгновение.

Женщина с трудом разлепляет веки, моргает и пытается сосредоточиться, затем подзывает меня плавным жестом.

– Вот ты где. Ты не должна меня покидать.

Я неуверенно делаю пару шагов вперед. Хотя, может, было бы умнее повернуться и сбежать.

– Иди. Сядь. – Она снова роняет голову на подушки.

Другой мебели я не вижу. Только факелы по краю и большая бронзовая чаша с водой на пьедестале.

Я подхожу ближе и сажусь на гравий.

Платье слишком сильно облегает мою фигуру. Я опираюсь на бедро и одну руку, пока горошины гравия пытаются продырявить мне кожу.

Я снова смотрю на стражника. Его равнодушная маска скривилась, брови подняты в ответ на мою неприличную позу.

Женщина снова заснула?

Я – компаньонка и должна сидеть у ее ног, пока она спит?

Кто она?

– Можешь начинать.

Говорит она невнятно, едва слышно, но эти слова предназначались мне.

Я сглатываю ком в горле, не могу расправить легкие. Еще раз смотрю на стражника.

Он снова смотрит в пустоту

– С чего мне начать?

Женщина вздыхает драматично и обиженно, как стареющая звезда, развалившаяся на диване в гримерке.

– Если бы я знала, где должны начинаться истории, мне не нужна была бы Рассказчица.

Серьезно?

Я смотрю на кинжал. Я сижу на земле, одетая в платье для русалочки – быстро сбежать невозможно. Снова поднимаюсь на ноги.

Женщина моргает:

– Ты не уходишь?

– Нет. – Я чувствую горячий взгляд стражника. – Нет, просто поудобнее устраиваюсь. – Я выпрямляюсь и отхожу в сторону, ближе к приведшей меня сюда дороге. – Какую историю вам рассказать?

Она вяло отмахивается.

– Мне все равно. Лишь она была… захватывающая. Другие так не умеют. Поэтому я привезла тебя.

Эта женщина меня сюда привезла?

Я рассматриваю видимый сад. Очевидно, что эта маленькая полянка только часть большого комплекса, размером почти что с парк, кажется, примыкающий к великолепному зданию. Это дворец? Какой эпохи? Древнее царство? Среднее? Я не разбираюсь в египетской истории достаточно, чтобы определить по костюмам и архитектуре. Но если это дворец и мы рядом с пирамидами, значит, сейчас не Новое царство. К этому времени правительство переехало южнее, ближе к Фивам.

Почему я вообще повторяю лекцию по истории? Это все не настоящее. Просто часть испытания. Мой путь «дальше» в Сад. Лишнее изумление только сбивает с толку.

С другой стороны, сбылась моя мечта. Жажда путешествовать, увидеть Египет. Наконец-то осуществилась, причем в костюме, как будто я персонаж! Международный туризм, обернутый в интерактивный театр.

– Почему ты улыбаешься? Тебе что-то известно?

Она привстала на кушетке и всматривается в мое лицо.

– Что? Нет, я просто… Я рада быть здесь. Вот и все.

– Тебе что-то известно? – Ее язык заплетается. – О моей Рассказчице? О моем ребенке?

Мне казалось, это я рассказчица? И… ее ребенок?

Женщина скидывает ноги на землю, глаза ее по-прежнему затуманены.

Ее опоили?

Я смотрю на стражника. Он же видит, что ей плохо.

Он сменил позу и снова стоит у женщины за спиной. Руки у него теперь по бокам. Будто ему может понадобиться кинжал.

Я качаю головой и поднимаю руку вверх.

– Мне ничего не известно.

У нее на глазах нарисованы две параллельные линии и завиток, хорошо знакомый любителям Египта, но сейчас она подозрительно щурится на меня, поджав окрашенные маком губы.

Она младше, чем я думала. Мы ровесницы. Волосы цвета блестящего оникса заплетены в узкие косички, достающие ей до плеч. На груди у нее такое же украшение, как у меня, но куда более богатое: бирюза, фаянсовые бусы и кораллы, нанизанные на золотые нити. Эта женщина – олицетворение богатства и привилегий.

Я вдруг остро понимаю, что оказалась на положении прислуги и к чему в Древнем мире может привести недовольство хозяина.

– Я… Мне кажется… – Как мне отсюда выбраться?

Может, просто уйти.

– Я скоро вернусь. Через пару минут. Мне нужно кое-что взять, чтобы… рассказать историю…

Я кланяюсь и ухожу по той же дороге, что и пришла. Почему я поклонилась?

Ну ты даешь, Келси.

Я пересекаю маленький дворик, начинаю бежать обратно по завешенной листьями тропе или, по крайней мере, очень быстро идти – насколько позволяет платье.

Куда бежать? Инстинктивно я бегу к музыке. Может быть, я надеюсь увидеть знакомый Сад, а может, я хочу затеряться в толпе, потому что где много людей, там есть шанс остаться незаметной.

Я протискиваюсь сквозь низкорастущие ветки оливы, по залитым огнями факелов дорогам, где стоят вытесанные из камня скамейки. Поворачиваю на более широкую дорогу, обрамленную с двух сторон маленькими сфинксами, как перчатками из устрашающего камня. Впереди нарастает музыка, в конце дороги скопище людей преграждает путь в другой сад, над которым склонились два платана.

Я подбегаю к саду, скольжу ближе к деревьям, а затем за спинами у собравшихся – все они смотрят в сад и хлопают в такт ударам барабана, пульсирующего под радостной мелодией струнного инструмента.

Просачиваюсь на пустое место в кругу из тридцати или сорока человек, будто имею к ним отношение. Платье у меня, по крайней мере, соответствующее. Если это и костюмированная вечеринка, то точно самая организованная в моей жизни.

Ой… Кажется, костюмов на всех не хватило.

Внутри круга танцуют пять обнаженных женщин в золотых украшениях.

Руки сами сжимаются в кулаки, дыхание выходит рваным. Это форма эксплуатации? Они рабыни? Их заставили танцевать голышом перед богатыми гостями, несмотря на унижение?

Я просматриваю реакцию на освещенных факелами лицах. Женщины и мужчины смеются, хлопают, но многие женщины прикрывают плечи полосками белого хлопка, которые только под грудью переходят в пригнанные платья. А на лицах танцовщиц – искренняя радость.

В голове всплывают фрески времен Древнего Египта. Женщин изображали как одетыми, так и раздетыми на церемониях и общественных мероприятиях. Возможно, моим суждениям из двадцать первого века тут не место.

Будто чтобы подтвердить мое наблюдение, в круг врывается мальчик восьми-девяти лет, тоже абсолютно голый, болтая косичкой на обритой голове.

Молодая девушка в стороне возмущенно кричит, уводит ребенка за плечи подальше от танцовщиц.

Мальчик брыкается, пока его тащат, и весь круг разражается смехом.

В ту же секунду кто-то сзади хватает меня за руки.

– Эй! – Я пытаюсь повернуться, но нападающий держит крепко.

За моим плечом показывается лицо стражника, который нашел меня на краю сада. Глаза его полыхают злобой.

– Что ты себе позволяешь, Кепри?

Сжав зубы, я яростно шиплю ему в ответ:

– Отпусти меня.

Он не отходит, но отпускает руки.

Спиной чувствую жар горячей груди стража, его намазанная маслом голова блестит в свете факелов.

Я бегу.

Через круг, между танцовщиц, как мальчишка.

Женщины расступаются и перестают танцевать.

На другой стороне толпа расходится в недоумении, и я могу проскочить.

Надеюсь, они встанут в круг снова. Задержат стражника внутри хоть немного.

Смогу ли я сбежать из этого лабиринта? Остаться одна и понять, что происходит?

Впереди, сквозь кусты, видна невысокая стена, разделяющая сады и пустыню вокруг.

Туда. Заросли царапают мне руки и тянут за платье.

Опираюсь руками на стену, чтобы перепрыгнуть, как гимнастка.

И вот я лежу на земле, колени и лоб болят от столкновения с невидимым барьером.

Как с мостом. Я не могу уйти. Но почему, почему же я сейчас не проснулась у себя в квартире?

Грубые руки подхватывают меня и ставят на ноги.

Я моргаю, стараясь прийти в себя, не в силах сопротивляться.

– Хочешь, чтобы тебя шакалы съели, глупая женщина?

Я выворачиваюсь из захвата и смотрю на стражника.

– Что… Кто?

Он кивает в сторону стены и пустыни.

– Куда ты бежала?

Я неровно дышу.

– Никуда. Просто отсюда.

– Отсюда? – Мужчина притягивает меня к себе. – От меня или от нее?

Слишком близко.

Я кладу ладони ему на грудь и отталкиваю.

Он опускает руки с растерянным выражением на лице.

– Ты сегодня какая-то загадочная.

Да неужели.

– Я… Я хотела послушать музыку.

Стражник оглядывается на вечеринку, которая идет своим ходом с тех пор, как я ушла.

– Чем эта ночь отличается от остальных?

– Они здесь каждую ночь?

Он пожимает плечами.

– Ты здесь недавно и еще не знаешь. Оракул предсказал, что царю осталось жить шесть лет. Менкаура хочет превратить шесть лет в двенадцать, каждую ночь проводя так, будто это день.

Менкаура.

Я перевожу взгляд на три пирамиды, все еще видимые при свете звезд.

Хеопс, или Хуфу – Великая пирамида.

Хефрен, или Хафра – его сын, захороненный во второй по величине гробнице.

Микерин, или Менкаура[11] – внук, третья и самая меньшая пирамида. Отсюда кажется, что она закончена. Ожидает своего обитателя.

Мой стражник снова подходит ближе, шепчет мне на ухо:

– Но несчастье сына Ра – наша радость, так ведь? У нас впереди много ночей…

Я снова его отталкиваю.

Кем бы Кепри ни была, я не могу сказать, приняла бы она его ухаживания или нет.

Лучше поостеречься.

– Я устала. Я смогу лучше исполнить свои обязанности утром.

Я как будто читаю слова по сценарию, но про усталость – правда. Когда я последний раз спала – по-настоящему, а не просыпалась в кровати после очередного вечера в другом Саду?

Он рычит глухо и немного угрожающе. Кто знает, может, Кепри такое бы понравилось. Странный тип.

– Три месяца прошло, а Рехетре все еще не может уснуть без помощи целителя. – Он крепко сжимает мое запястье. – Лучше бы тебе справляться со своей работой, а не то тебя постигнет участь последней рассказчицы царской жены.

Я дышу, успокаивая приступ паники, и киваю.

– Идем. – Мужчина тащит меня в сторону вечеринки. – Она тебя не отпустила на сегодня.

Я позволяю ему вести меня, затем выворачиваю руку из захвата, но все равно иду за ним.

По извилистым тропинкам мы возвращаемся во дворик с черным гравием и кушеткой.

Женщина все еще там, но голова ее откинута на подушки, рот приоткрыт, раздается храп.

Мой стражник останавливается, расправляет плечи и кивает.

– Она уснула. – Он поворачивается ко мне, ухмыляясь.

Не могу сказать точно, это плотоядная улыбка или флиртующая.

– Тогда и мне стоит удалиться. – Я нетвердо стою на ногах, силы покидают меня с каждой секундой.

Он хмурится и пожимает плечами:

– Делай что должно. – И не двигается с места.

Этот мужчина охраняет царицу всю ночь?

Где я сплю?

Я ухожу по тропинке и падаю на первую попавшуюся скамейку. Просто отдохну здесь несколько минут, свернувшись на холодном камне, потом поищу местечко получше. Возможно, меня ждут волшебные комнаты во дворце.

Почему именно Египет? Как это путешествие «дальше» поможет мне спасти магазин? Сад дразнит меня надеждой, а потом отбирает ее и уводит меня в сторону от моей цели.

Мысли роятся и путаются в сонном сознании, но одна выступает на поверхность, и я цепляюсь за нее: конечно же я проснусь с утра из-за будильника на телефоне, в комнате над Книжным.

Под другими расплывчатыми образами парит туристический плакат с пирамидами.

И последняя мысль…

Будь осторожна в своих желаниях.

Глава 33

Ты лети, поэт, туда,

Где ночь достигает дна.

Убеди нас речью тленной

Радоваться жизни бренной.

И стихом добудь нам ты

Из проклятия плоды.

Бедствуя, сорвись на вой,

О людских провалах пой.

Разбуди же в сердце тьмы

Ты фонтан живой воды,

«И в тюрьме из лет и дней

Петь хвалу учи людей»?

У. Х. Оден

– Келси, проснись!

Меня трясут за плечо, затем за другое.

Со стоном отстраняюсь, не открывая глаз.

Все болит – тазовая кость опирается на что-то твердое. Рука под головой онемела и затекла.

Я открываю глаза навстречу яркому солнцу.

– Кепри, пора вставать! Утренняя трапеза началась!

Кепри. Не Келси.

Я все еще здесь.

Получается, это классическое испытание и мне придется пройти его, чтобы попасть домой?

Я встаю со скамейки, на которой, похоже, проспала всю ночь, и снова испускаю стон в ответ на палящие лучи солнца.

Здесь всегда так жарко? Даже рано утром?

Девочке, разбудившей меня, должно быть, лет пятнадцать. На ней такое же платье, что у меня. Лицо ее разрисовано сурьмой, на медной коже блестят частички золота.

Я провожу двумя пальцами под своими глазами. Неужели я тоже так накрашена?

– Что с тобой не так? – Девушка хмурится и упирает в бока кулачки.

С чего бы начать…

От ее носа до уха проведен белесый тонкий шрам, как дорога на карте.

– Ты вчера много выпила и решила проспать всю ночь на улице?

Язык не поворачивается. Не могу сказать ни слова.

– Пойдем. – Она хватает меня под руку и тянет на ноги. – Сейчас мы тебя умоем и отправим в залу, прежде чем она заметит, что тебя нет. Она сама еще не проснулась, на твое счастье.

Молча следую за ней.

Моя сопровождающая поворачивает в сад по каменной тропе, ведущей нас сквозь пальмы и гранатовые деревья, сгибающиеся под тяжестью ярко-красных плодов размером больше моей ладони.

За садовой стеной три пирамиды высятся, как паруса великих кораблей над пустыней. Золотое навершие самой большой пирамиды отражает утренние солнечные лучи и светит ярче, чем сотня маяков. Я моргаю и склоняю голову на тропу, хотя перед глазами все еще танцуют золотые пятна.

Нужно ли мне вспомнить, где я вошла в это место? Я не смогу проследить весь путь.

Мы идем приблизительно параллельно большому зданию.

Дойдя до конца строения, девушка пригибается и ныряет в квадратный портал. Он намного меньше, чем залитые светом фонарей входы, которые я видела вчера.

В каких мы отношениях? Она моя служанка? Или просто коллега, пришедшая на помощь?

Пройдя несколько шагов в тенистое помещение, она останавливается в каменном дверном проеме и подзывает меня внутрь рукой, как нетерпеливая воспитательница в детском саду.

Может, это я ее служанка.

Мы оказываемся в маленькой спальне. У кирпичной стены стоит кровать из тростника, едва шире моего тела, с каменным изголовьем, от которого наверняка болит шея, но сейчас я бы и на ней полежала. На трехногом стуле стоит красный глиняный кувшин и тряпка цвета сухого песка.

Я замираю в центре комнаты, не зная, что делать.

Девушка вздыхает – кажется, в отвращении – затем идет к кувшину, мочит тряпку и дает мне.

– Умой лицо хотя бы.

Я тру тканью щеку, а затем рассматриваю ее. Бежевая, нет черных следов от макияжа. Вода прохладная, но зато освежает.

– Держи. – Она протягивает мне платье, такое же, как на мне.

Я вешаю тряпку на кувшин, кладу ткань на узкую кровать и снимаю свой наряд.

Девушка смотрит, поджав губы.

Я краснею? Как будто переодеваешься в школьной раздевалке перед толпой народа.

Я с трудом натягиваю другую версию платья из полотна, затем поворачиваюсь к ней.

Она кивает.

– Нам надо поторопиться.

Мы идем по коридору глубже в здание – видимо, это дворец – петляя в узком лабиринте из неукрашенных стен. Через несколько минут мы выходим во дворик под открытым небом, кажется, мы в центре сооружения.

Девушка быстро пересекает двор, а я медлю.

Этот сад поражает воображение. Роскошные ветви и мясистые стволы пальм на фоне гранитных колонн шириной с дерево, раскрашенных в глубокий синий, нефритово-зеленый и кроваво-красный, формируют захватывающую дух картину – неземная красота, вместе с тем более яркая и реальная, чем все, что я когда-либо видела. Как звезды вчера в ночном небе.

В центре двора маленький фонтан с головой льва изливается в пруд с голубыми лотосами. Как у них получается делать такое без электричества?

От журчания воды я чувствую невероятную жажду. Надо было выпить из кувшина, пока был шанс.

– Идем! – Молодая провожатая недовольно смотрит на меня с другого края двора.

Я ускоряю шаг, но все равно провожу пальцами по головкам рыжих маков, впитывая красоту этого сада, прежде чем мне придется его покинуть.

Снова коридоры – теперь разрисованные фресками с белыми лотосами, плывущими по заросшей тростником реке, боги с головами шакалов и рогатые богини, люди, мастерящие лодки и пирующие. Я рассматриваю их внимательно, вертя головой и касаясь стен пальцами.

Впереди нависает широкий квадратный проем в комнату, из которой течет нарастающий гул голосов.

Мы проходим под расписанной яркими иероглифами притолокой и попадаем в просторный зал, в котором расставлены длинные столы. У каждого стола стоят деревянные стулья с плетеными сидушками.

Женщины, десятки женщин ходят по комнате, болтают и смеются, некоторые едят что-то из рук.

Столы у стен уставлены фруктами, овощами и булками: горы инжира и огурцов, чаши чечевицы и нута. В воздухе витает тяжелый аромат лука и хлеба, мой живот громко урчит.

Моя провожатая поворачивается ко мне и кивает:

– Садись.

Женщины спокойно рассаживаются на стулья, и я направляюсь к ближайшему столу.

– Не сюда! – девочка шипит мне в ухо. – Это стол Хамерернебти!

Кажется, лучше строить из себя дурочку. Будут ли у меня проблемы из-за этой девушки?

– Хамерернебти? – я переспрашиваю.

Она снова раздраженно вздыхает.

– У тебя вообще ничего в голове не держится? Хамерернебти – главная жена. Это ее стол, за ним сидят ее служанки. Рехетре – вторая жена. Она сидит там. – Она указывает на стол в дальнем конце зала. – И ее прислуга тоже. И ты.

– Где же именно должен сидеть Рассказчик?

Она закатывает глаза.

– Какое мне дело до того, где ты будешь сидеть?

Ладно.

– Держись подальше от девушек Хамерернебти. Они тебе глаза выцарапают.

Толпа медленно расступается, но теперь разделение более заметно.

– Они соперницы, да? Хамерернебти и Рехетре?

– А ты как думаешь? Сын Хамерернебти займет трон после смерти Менкаура, а ребенок Рехетре – да ты и сама знаешь.

«Тебе что-то известно? – спросила меня вчера сонная женщина. – О моем ребенке?»

Нет, Рехетре. Я ничего не знаю.

Но что-то мне подсказывает, что должна выяснить.

С другой стороны в комнату входит женщина в белом, за ней следует свита из девушек и несколько мускулистых мужчин – кажется, стражники.

Толпа расступается, пропуская ее к креслу в середине стола, принадлежащего, по словам моей сопровождающей, главной жене.

Вот она какая, Хамерернебти. Высокий лоб, широкие скулы, приятное выражение лица, не подтверждающее описание ее злобной свиты. По обе стороны от нее садятся четыре женщины, остальные сбиваются с ног, поднося новоприбывшим маленькие кувшины и свежий хлеб.

Слюнки текут при виде хрустящих булок. Когда я последний раз ела? На протеиновых батончиках и лежалых сырных крекерах далеко не уедешь.

Я хочу спросить у моей провожатой, могу ли я взять что-то со стола, но она уже пропала.

Никто не обращает на меня внимания. Я направляюсь к столу с едой. Тарелок нет. Я набираю две булочки хлеба и полные руки черного винограда и ухожу к длинному столу Рехетре. Я выбираю стул ближе к концу, где никого еще нет. Надеюсь, со мной никто не будет болтать.

Вскоре повторяется процессия Хамерернебти – в комнату входят вторая жена, ее свита и стражники.

Рехетре похожа на главную жену, но моложе, меньше. Ее процессия такая же пышная, но она уступает сопернице в харизматичности.

Хамерернебти наблюдает за ней, сощурив глаза.

Главная жена собиралась опоздать и заставить всех ждать, но Рехетре опоздала больше?

После прихода второй жены остальные женщины как по сигналу торопятся занять свои места.

По обе стороны от меня садятся женщины старше меня, но все молчат.

Слуги быстро ставят еду рядом с Рехетре и ее служанками. А затем толпа новых слуг вплывает в комнату к столам у стены, где еда еще не закончилась, и переставляет все подносы на столы перед нами.

Какое облегчение. Мой хлеб и виноград уже закончился, а в животе еще пусто, но теперь прямо передо мной поднос с огурцами и дыней. Я могу питаться этим сколько угодно.

Женщина лет пятидесяти слева от меня наклоняется ко мне поближе.

– Ты новая Рассказчица? Как ей спится, лучше?

Я только что откусила кусок дыни, поэтому с извиняющейся улыбкой жую и проглатываю. Как мне ответить? Права ли я в том, что ее опаивают? А если и так, знают ли об этом ее служанки?

– Я… еще не так много времени провела с ней.

Она кивает, удовлетворенная моим ответом.

– Ну, будем надеяться, ты так же хороша, как Экисибетта. Даже целитель Багадур не может ей помочь.

Безумие. Как мне отсюда выбраться?

На плечо ложится тяжелая рука. Я вздрагиваю и оборачиваюсь.

Это вчерашний стражник, который ко мне неравнодушен.

– Что ты тут делаешь? – Голос низкий, угрожающий, еще и вид угрюмый. – Она хочет, чтобы ты сидела рядом с ней.

– Сейчас? – Пульс стучит. Мне придется изобретать историю на месте, как в упражнении на импровизацию?

– Сейчас.

Он, не церемонясь, тащит меня к середине стола и сажает на стул рядом с Рехетре.

Она увлечена финиковым пирогом и не обращает на меня внимания.

Я смотрю на стражника. Он кивает и глазами показывает на царицу. Очевидно, мне нужно начать исполнять свои обязанности прямо сейчас.

Возможно, я теперь – древний эквивалент наших постоянных спутников – гаджетов. Должен ли рассказчик вещать в любое время дня и ночи, как начавшийся тысячи лет назад онлайн-кинотеатр?

У меня не получится. Я не знаю никаких историй, даже не знаю, как – или нужно ли вообще – обращаться к этой женщине. Если это испытание, то я его провалю.

Стражник стоит от меня по левую сторону. Я наклоняюсь к нему, повернув голову, и шепчу.

Он нагибается и слушает с нахмуренным лицом.

– Слушай. – Я стараюсь звучать умоляюще. – Я не очень-то хорошо рассказываю истории. Не знаю, зачем меня сюда привезли… Наверняка есть более подходящие…

Моя тирада заканчивается вскриком. Стражник снова ставит меня на ноги и вытягивает из-за стола.

Я путаюсь в ногах и падаю на него.

Он рывком прижимает меня к стене зала.

– Что ты делаешь?

– Я не Рассказчица…

– Какими неправдами тогда ты попала сюда? – Его лицо наливается кровью, глаза сверлят меня.

Я неровно дышу. Оглядываюсь на других женщин. Кто-нибудь смотрит? Но кто вообще может вступиться за меня?

Стражник сжимает мое предплечье так, что золотые браслеты врезаются в кожу, и шипит на меня:

– Рехетре три месяца безутешна от горя, мы ждали два месяца, пока ты доберешься из Пунта. Теперь скажи мне еще раз, что ты не Рассказчица?

По нему видно, что он заботится о царице.

– Садики? – бормочет Рехетре. – Что-то случилось?

Стражник смотрит на нее. Отпускает мою руку.

– Ничего, моя госпожа. Ваша Рассказчица готова начать историю.

Он подталкивает меня вперед и шепчет, касаясь гу- бами уха.

– Исполняй свой долг – или ты нам здесь не нужна.

Глава 34

Мы хотим видеть другими глазами, воображать другими воображениями, чувствовать другими сердцами так же хорошо, как своим собственным… Мы требуем окон. Литература как логос – это вереница окон или даже дверей. После прочтения хорошей книги мы думаем: «Я выбрался». Или если посмотреть с другой стороны: «Я вошел».

К. С. Льюис

После того как меня припугнул стражник, я падаю на стул рядом с Рехетре и хватаю со стола ближайшую чашу из камня. В ней налита какая-то жидкость, а я так хочу пить, что согласна на что угодно.

В чаше оказывается вино, правда разбавленное, так что по вкусу больше похоже на воду с запахом винограда. Я выпиваю все в один глоток, утоляя жажду, и поворачиваюсь к служанке с кувшином.

Она понимает меня и подносит еще.

Эту чашу я пью медленно. Не хватало еще напиться и захмелеть.

Рехетре продолжает кусочком хлеба гонять по тарелке остатки чечевицы, но сама почти не ест.

Она ждет, что я начну историю? Кажется, она меня не замечает.

Пользуясь случаем, я накладываю себе сочное, жаренное со специями мясо и допиваю вино.

Вскоре Рехетре и вовсе устает от еды и со вздохом отодвигается от стола.

Садики в ту же секунду оказывается рядом с ней, загородив меня.

– Вы закончили, Царица, благословленная Ра?

– Да. Я не хочу есть. Утром я отправлюсь в храм моего отца. Приходи в мои покои, когда все будет готово. – Она встает и затем смотрит сверху вниз на меня. – И приведи мою Рассказчицу. Она отправится со мной на жертвоприношение.

Три женщины встают рядом с царской женой и следуют за ней из трапезной.

Садики хватает меня за предплечье – снова – и ставит на ноги.

Я выворачиваюсь.

– Не нужно.

Он поднимает бровь.

– Правда? А я думал, что ты не хочешь исполнять свои обязанности.

Я поднимаю подбородок и смотрю ему прямо в глаза.

– В храм ее отца, так ведь?

Понятия не имею, где это. Но Садики не тот человек, который позволил бы мне найти путь самой.

– За мной. – Он разворачивается к двери и в три шага оставляет меня далеко позади.

Я семеню ногами, неловко стараясь угнаться за ним в своем узком платье.

Мы выходим из зала через другой вход, но коридоры выглядят также – фрески рыбы и дичи, охотники затаились в кустах со стрелами наготове.

Садики задерживается, чтобы криком отдать приказы мужчинам в коридоре. Он заботится обо всем: требует подать носилки, чтобы отнести Рехетре в погребальный храм, велит послать с ней пиво и хлеб, а также отправить гонца, чтобы в святилище держали наготове жреца и барана.

Из-за последнего приказа я морщусь. Неужели придется принимать участие в кровавом ритуале?

Из дворца мы попадаем в другой сад, тоже огороженный невысокой стеной.

Я верчу головой влево и вправо, но пирамид не видно. Должно быть, мы вышли с другой стороны.

– Стой тут. – Садики показывает на землю, будто ждет, что я встану ровно на этот кусок гравия и не сдвинусь с места.

Я скрещиваю руки на груди и смотрю ему в глаза.

– Аргх! – Он вскидывает руки к небу и уходит к мужчинам, стоящим у ближайшего прохода во дворец.

Он красноречиво жестикулирует, показывая на меня.

Несколько мужчин смотрят в мою сторону и кивают.

После чего он снова возвращается с угрюмым лицом.

– Ты пойдешь на жертвоприношение в погребальном храме вместе с Рехетре, женой Бога, избранной Ра. Не думай улизнуть. За тобой присмотрят. – Он придвигается так близко, что я чувствую его теплое дыхание на щеке. – По возвращении я жду услышать ее согласие, так что выбирай слова внимательно.

– Согласие?

Он щурится.

– Рехетре должна сообщить своему мужу, что она готова с радостью провести с ним ночь. Менкаура, Владыка сына Гора, ждал достаточно.

Ух ты.

– Что, если она откажется?

– Значит, Рассказчица не смогла утешить ее и вернуть в здоровое расположение духа.

Я пожимаю плечами. Нужно больше информации, хотя с этим парнем лучше не связываться.

Садики отходит, ощерившись:

– Думаешь, тебя не накажут?

– Я не могу рассказать историю, которая бы повлияла на Рехетре.

Рука Садики мелькает в воздухе, как нападающая змея.

От удара я отшатываюсь.

Я поворачиваюсь к нему, прикрыв лицо рукой. Рот открыт, а в животе ком из страха и боли.

– Ты будешь обращаться к царской супруге как подобает! – Над его левым глазом выступает сине-зеленая вена.

Возможно, я не должна была звать ее по имени? Но меня никогда не бил по лицу мужчина. Изо всех сил держусь, чтобы не ударить его в пах.

Он снова склоняется ко мне.

– Если она вернется из храма и не согласится возлечь со своим мужем, тебя изгонят. Посмотрим, как ты запоешь, оказавшись между городом, который тебя презирает, и пустыней.

Садики исчезает во дворце, но один из мужчин, с которыми он говорил до этого, оказывается рядом со мной прежде, чем я успеваю подумать о побеге. Этот тоже лысый и полуголый, но в уголках глаз у него притаились морщинки. Когда он улыбается, на месте верхнего резца виден просвет.

Новый стражник протягивает руку в сторону стены и кланяется:

– Сюда.

По крайней мере он повежливее. Даже если я все еще в плену.

За стеной расставлен, по всей видимости, маленький квадратный тент. Ткань белая, но с каждого угла свисают кроваво-красные кисточки, соединенные гирляндами из переплетенных оранжевых и желтых веревок. На каждой гирлянде позвякивают медные кружочки, похожие на монеты.

Мы выходим сквозь проход в стене, и я спотыкаюсь об одну из двух тяжелых деревянных жердей.

Получается, это и есть паланкин, поданный по приказу Садики.

Я смотрю на моего сопровождающего.

Он церемонно отодвигает полог паланкина, будто я и сама царских кровей.

Мне его поблагодарить? За нарушение этикета тут можно и пощечину получить.

Я решаю с улыбкой отвесить маленький поклон и забраться внутрь.

Внутри белого кокона царит приятная прохлада, я откидываюсь на бирюзовые, персиковые, лиловые подушки, на секунду прикрываю глаза и позволяю себе расслабить плечи.

Что я здесь делаю? Мне только что пригрозили изгнанием, если я не смогу убедить жену фараона «развлечь» его? Если Сад на пустыре у Книжного был только проходом, как говорил Садовник, значит, именно это сумасшедшее место предназначено для меня. Я должна выдержать испытание, прежде чем вернуться. Не могу сказать наверняка, конечно, но так подсказывают сотни прочитанных историй.

Чтобы попасть в «дальше», мне пришлось принести в Сад мою историю как подарок, не думая о собственных желаниях. Я преодолела неотъемлемое сопротивление творения, приводящее в уныние всех создателей.

Но я справилась и принесла в дар историю о девушке, которая случайно попадает в Древний Египет.

Чему же мне предстоит научиться здесь?

Придется написать свой путь в двадцать первый век?

Паланкин слегка пошатывается, будто на него оперлись, и полог открывается.

Рехетре, пригибаясь, входит и присаживается рядом со мной.

Я еще не видела ее такой оживленной. Возможно, за завтраком действие древнего снотворного все еще не прошло и сейчас ей лучше.

Она мельком вежливо улыбается, затем опускает голову на грудь.

Без предупреждения стражники поднимают переднюю часть носилок.

От неожиданности я хватаю Рехетре за руку.

Затем на тот же уровень поднимается задняя часть транспорта.

Я тут же убираю руку.

– Прошу прощения! – Я назвала ее по имени и получила по лицу, что же будет за то, что я дотронулась до руки царицы?

Но она смеется в ответ, воздушно, едва слышно, и я впервые вижу ее искреннюю улыбку.

– Можно подумать, Кепри, тебя никогда не поднимали на носилках.

Я качаю головой и пожимаю плечами.

– Ты серьезнее, чем моя предыдущая рассказчица. – Она начинает говорить, улыбаясь, но последние слова выходят с трудом, звучат грустно.

– Как ее звали? – говорю я спокойно, приглаживая ткань подушки.

Паланкин начинает трястись на плечах невидимых слуг.

– Экисибетта. Мое солнце, Ренпет, обожало ее. Рассказчица не заслужила своей участи.

Она говорит с болью в голосе, наблюдая сквозь щель в тканях паланкина проносящиеся мимо дворцовые сады.

Ренпет, должно быть, ребенок, о котором она говорила вчера. Тебе что-то известно?.. Они не знают, где отпрыск фараона?

– Сегодня мы принесем жертвы в честь Ренпет. Помолимся богам о возвращении.

Куда мог пропасть ребенок?

И что случилось с моей предшественницей?

Не время выуживать информацию. На щеках Рехетре слезы.

Как человек, чья работа теперь – веселить царскую жену, я просто ужасно справляюсь со своими обязанностями.

Мне нужно начать историю сейчас? В голове пусто.

Рехетре снова молчит.

Я подожду, пока она попросит рассказать что-нибудь.

Мы продолжаем путь молча, и вскоре паланкин кренится вперед, а затем заваливается назад, и вот мы снова на земле.

Полог отодвигается, и внутрь проникает женская рука.

Рехетре принимает протянутую ладонь, и служанка с шрамом на нежной щеке вытягивает ее наружу.

Мне приходится самой выбираться из подушек и вставать на ноги.

Но вид того стоит.

Я поворачиваюсь, открыв рот.

Нас высадили в огороженном внутреннем дворе храма. Позади нас две лодки с квадратными белыми парусами стоят в блестящей воде гавани, примыкающей ко двору. Узкий канал течет из гавани дальше, вероятно, впадая в Нил.

Но вот пространство ближе к храму действительно поражает воображение.

Справа от меня высится Великий сфинкс и все еще целым лицом бесстрастно наблюдает за пустыней. Немес, головной убор фараонов, сияет свежими золотыми и синими полосками пигмента. Под гигантской головой царя и львиным телом суетятся рабочие с каменными молотками и медными стамесками, вытачивая лапы из цельной глыбы известняка.

Три пирамиды нависают над нами, средняя соединена со сфинксом и маленькой пирамидой слева дорогой из булыжников. Эта, третья, – пирамида Менкаура, и становится очевидно, что она не завершена. От подножия до половины высоты основания сохранился ряд ступеней, где гладкая известняковая облицовка скрывает ступени до самого верха. Отсюда строители выглядят как муравьи, занятые сооружением дома.

И чего я ожидала?

Я отправлюсь в храм моего отца.

Из-за слов Рехетре я подумала, что мы навестим небольшое строение где-нибудь в городе.

Но конечно же жены Менкаура были, вероятнее всего, его же сестрами: родными или, по крайней мере, сводными.

Погребальный комплекс и пирамида, построенная в честь отца Менкаура, фараона Хафра, хранят и останки отца Рехетре.

Она направляется вперед, к дороге.

Я иду за ней.

Служанка, которую, как я услышала, зовут Они, следует за мной.

Мы идем молча, оставляя позади храм в гавани, в сторону другого строения у подножия пирамиды Хафра.

Вскоре мы входим во двор с колоннами и высокими нишами, в которых стоят статуи мертвых фараонов в натуральную величину.

В воздухе стоит едкий запах жженой смолы, напоминающий о беззаботном детстве – как мы с друзьями катались на велосипедах по дорогам, нагретым летним солнцем.

Мы проходим в дальнюю комнату под притолокой, на которой нарисованы иероглифы – коронованные соколы, кобры и гадюки, заключенные в овальный картуш.

Внутри перед пылающим огнем на алтаре застыл мужчина в безупречно белом платье и сандалиях, с плеча свисает шкура леопарда, доходящая до бедра. Он темнокожий, носит много украшений и очень древний. В комнате пахнет жареным мясом.

К счастью, кажется, мы пропустили убийство животного.

Жрец глубоко кланяется в пояс при виде Рехетре, свесив руки впереди, будто пытаясь дотянуться до пальцев ног.

– Жена Бога.

– Ты уже провел обряд?

Он склоняет голову.

– Как вы и приказали.

Мне кажется или он недоволен?

Он смотрит мне в глаза, но быстро отворачивается.

Рехетре подходит к алтарю. Она не приказывает мне идти за ней.

Жрец встает лицом к алтарю вместе с ней.

– Ты помолишься о моем ребенке.

Он начинает бормотать непонятные мне слова.

По рукам, по шее бегут мурашки.

Жрец не прекращает читать молитву.

Я не вижу лица Рехетре, но замечаю, как она качается из стороны в сторону.

Я зачарована напевом и танцем царицы, чьи ритмичные движения напоминают танец пламени.

И вдруг все заканчивается.

Жрец резко обрывает заговор и умолкает.

Рехетре трясет головой, будто выходя из транса. Она поворачивается, кивает жрецу, бросает взгляд в мою сторону и выходит из храма.

Я спешу за ней.

Царица широкими шагами пересекает двор. Но, достигнув края, она оседает на каменную скамейку, будто силы оставили ее.

Я медлю, затем сажусь рядом с ней.

– Поможет ли? Хоть что-то? – она умоляет едва слышным шепотом.

В приступе сочувствия к молодой матери я беру ее за руку.

Она смотрит на наши пальцы.

– Расскажи мне историю, Кепри.

Я поднимаю глаза на гавань и канал, вижу справа от нас деревеньку, построенную, скорее всего, для строителей великих монументов, вижу великого сфинкса, загадывавшего загадки греку Эдипа.

– Может быть, вы мне расскажете свою историю? – я осторожно спрашиваю. – Иногда помогает высказать свою боль.

Она пожимает плечами.

– Не о чем рассказывать. Нет никакой истории. Три месяца назад кто-то похитил мое дитя и мою рассказчицу. Они мертвы, я уверена в этом. А я страдаю, потеряв душу ребенка, ведь без тела нельзя справить похороны. Без должного обряда нам никогда не встретиться после смерти.

– Но зачем кому-то…

– Любой отпрыск царя – мишень. И угроза для других его потомков.

Ужасно. Неужели другая жена Менкаура, возможно, сестра Рехетре, убила ее ребенка, чтобы только не увидеть его на троне?

Я обнимаю ее рукой за плечи.

Она падает в мои объятия, рыдая. Склоняет лоб мне на плечо.

– Боюсь… – Ее голос звучит сломленно. – Без Ренпет мне не жить.

Что я могу сделать с таким горем? Разве могут слова исцелить настолько сильную боль?

– Я расскажу тебе чудесную историю, – я шепчу ей.

Она делает глубокий вздох и ждет.

– Я расскажу тебе о женщине, которая прошла сквозь волшебное место – магический сад – и оказалась далеко-далеко от дома. Не только в пространстве, но и во времени.

Рехетре поднимает голову и смотрит мне в глаза.

– Да, она путешествовала через века. Она оказалась в будущем, полном загадок и чудес. Она и представить себе не могла, что ей повстречается.

– Что же это? Что она видела?

Я улыбаюсь.

– Я расскажу, но не здесь. Не сейчас. Не лучше ли нам вернуться во дворец?

Остановиться на самом интересном месте – классический повествовательный прием. Меня, наверное, вдохновляет близость к локации «Тысячи и одной ночи», где Шехерезада плела свои истории ночь за ночью, подогревая интерес султана и продлевая себе жизнь.

Рехетре качает головой.

– Я хочу отплыть. – Она смотрит за стену, уверенная, что найдет кого-то.

Появляется Они. Должно быть, она ждала сигнала.

– Пошли во дворец. Мы доплывем до Свенетта и вернемся через несколько дней. И пусть Багадур к нам присоединится.

Где я уже слышала это имя?

Точно, целитель. Тот, кто дает ей лекарства, вызывающие у нее, согласно моим опасениям, привыкание.

И вернутся через несколько дней? Если мы уедем, то пропустим срок Садики, и Рехетре не появится сегодня в покоях своего мужа.

Что же будет со мной?

Глава 35

И самый простой цветок

может дать мне

пищу для мыслей,

которых не выплакать вовсе.

Уильям Вордсворт

После внезапного решения Рехетре мы под палящим солнцем отправляемся из погребального храма Хафра мимо маленькой гавани и вдоль канала к большому заливу на краю плато Гизы.

Четыре носильщика несут за нами пустой паланкин.

Я оглядываюсь на его обещающие прохладу ткани, пока по шее течет пот.

Рехетре не говорит, погрузившись в молчаливое отчаяние. Возможно, речная прогулка действительно пойдет ей на пользу.

Несмотря на угрозу Садики, как я могу без угрызений совести уговаривать ее улыбнуться и прийти ночью в покои мужа? С другой стороны, одна ее рассказчица уже мертва. Хотелось бы не стать второй.

Я прикрываю глаза и щурюсь, разглядывая лодки с квадратными парусами в гавани.

– А где это – Свенетт? – Я никогда не слышала о городе, куда мы направляемся.

Царица хмурится.

– Какая ты странная. Из Пунта нельзя попасть по Нилу в Два царства, не проезжая мимо Свенетта.

Я пытаюсь сопоставить эту информацию с тем, что мне известно о Египте. «Два царства» – Верхний и Нижний Египет, Нил начинается далеко на юге, в Асуане. Значит, «Свенетт» – это Асуан. Мы поплывем мимо Долины царей, хотя пока что египтяне хоронят своих правителей в пирамидах и еще не выстроили погребальный комплекс неподалеку от Луксора.

– Конечно, – улыбаюсь я. – Свенетт.

Я не оправдываю свое незнание, но она и не просит.

Мы прибываем в гавань насквозь мокрые от пота.

Слуги стоят наготове у низкобортной лодки с острым носом и квадратной постройкой в центре палубы.

У воды нас ожидает мужчина, одетый в изящно сложенную хлопковую ткань. Он стоит, гордо подняв голову. Пронизывающие глаза врача неотрывно смотрят на Рехетре.

Багадур, полагаю.

Целитель носит сумку, которая держится на груди с помощью полосок кожи. Когда мы подходим ближе, он кланяется.

– Жена, благословленная Гором, как мне передали, вы желаете, чтобы я сопроводил вас в дороге.

Рехетре слегка кивает, будто она уже под воздействием содержимого этой сумочки.

– Я желаю отдохнуть.

Он смотрит на меня, слегка нахмурив брови.

Багадур мне не доверяет.

Почему?

Двое слуг подходят к Рехетре с протянутыми руками, и она позволяет увести себя к лодке у берега.

Я следую за ней, но меня хватают за локоть.

– Не знаю, что ты затеяла, – шипит Багадур мне на ухо.

– Я просто хочу помочь.

– Ты думаешь, нам всем поможет, если она не вернется сегодня во дворец? Садики не доволен твоей беспечностью. Но я думаю…

Я поворачиваюсь к нему лицом к лицу и жду.

– Я думаю, не подослали ли тебя, как прежнюю Рассказчицу. Та увела ребенка фараона. Может, и ты собралась уничтожить царицу.

Я отшатываюсь и внимательно смотрю на него.

– Прошлая Рассказчица увела дитя Рехетре? Я думала, их похитили вместе.

Багадур бросает взгляд на царицу, которая с помощью слуг устраивается на подушку на носу корабля.

– Она верит этим бредням. Никто не мог забрать Ренпет, кроме Рассказчицы. Должно быть, ей заплатили за убийство ребенка. – Он смотрит на меня все угрюмее. – Может, и тебя прислали удостовериться, что Рехетре не произведет больше наследников?

– Я хочу помочь ей. – Странно, но это правда. Чем бы это место ни было, как бы я сюда ни попала, я хочу уменьшить боль Рехетре так же сильно, как убраться отсюда. Как такое возможно?

Багадур едко и неприятно смеется.

– И как ты собираешься ее вылечить?

Я смотрю на женщину, наблюдающую за нами обоими, и улыбаюсь.

– Может быть, я расскажу ей историю.

Снова оскал.

– Ах, конечно. История. Лучше всяких лекарств.

Ошибается ли он? Или я слишком сильно полагаюсь на силу слова?

– Посмотрим. – Я отстраняюсь и иду к лодке.

Багадур следует за мной, и я слышу его голос:

– Садики сказал, что выгонит тебя из дворца и оставит одну в городе. Но тебе не место в Двух царствах. Если ко мне прислушаются, то когда мы вернемся, тебя сошлют в смертоносные пустыни на востоке.

Окей, психопат.

Я ступаю с плавучего дока на узкую лодку, нахожу точку равновесия и перехожу на нос корабля к Рехетре.

– Могу я присоединиться?

Она жестом позволяет мне сесть.

– Багадур? – Она говорит с целителем. – Приготовь лекарство? Я хочу уснуть.

Я касаюсь ее руки.

– Не хотели бы вы услышать продолжение моей истории?

Ее глаза бегают, будто она пытается прочитать слова на моем лице.

– А она поможет мне забыть?

Хороший вопрос. Я много об этом думала. Мы отвлекаем себя историями, притупляя боль, пока она не пройдет самостоятельно? Или то, что мы называем развлечением, забирается в глубины нашей души и помогает нам понять, как разобраться с горем?

– Нет, может быть, не забыть, но… пережить.

Она кивает и делает глубокий вдох.

Хороший знак – значит, она снова может дышать.

Багадур приближается к нам с каменной чашечкой в руках.

Рехетре отмахивается от него и откидывается на подушки.

– Расскажи мне свою историю, Кепри.

Враждебность волнами исходит от врача, пока он с угрюмым видом ретируется.

Рабы на обоих бортах корабля берут в руки весла и начинают грести, выводя нас из гавани в канал.

Я возвращаюсь немного назад и в новых красках описываю начало своей истории о женщине, которая попадает из дворцового сада в далекое будущее.

Рехетре закрывает глаза, но не засыпает, а слушает.

Мы плывем по поросшему ряской каналу, привлекая внимание едва одетых женщин, стирающих белье, и мужчин, поднимающих кранами ведра воды.

И вот канал впадает в реку. Рабы Рехетре поднимают белый парус, а я останавливаю рассказ и пытаюсь осознать невозможное: я плыву в лодке по сине-зеленому Нилу.

– Продолжай. – Рехетре толкает меня пальцами ноги.

Паруса подхватывают ветер и несут корабль мимо лоскутов засеянной земли и ирригационных каналов, пирамиды размываются до песчаных мазков, пока я повествую о чудесах, которые встречает моя героиня.

Я описываю паланкины, двигающиеся сами по себе без помощи рабов. Некоторые даже летают по небу быстрее, чем птицы.

Фонари, светящие без огня.

Большие холодные коробки, способные сохранить продукты свежими.

Багадур сидит позади нас, опершись спиной на деревянную кабину в центре лодки. Каждый раз, когда я посматриваю на него, он резко отводит глаза, притворяясь, что ему неинтересно.

– Ты даже лучше моей предыдущей Рассказчицы. – Рехетре хвалит меня, не открывая глаз. – Экисибетта говорила красивые слова, мне приходили красивые видения, но ее истории… не так захватывали дух, как твои.

Я стараюсь скрыть улыбку, стыдясь своей радости. Мир Книжного магазина и все расстройства кажутся так далеко. Здесь, сейчас, сплетая слова в историю, облегчая боль женщины, которая мне нравится, я чувствую себя правильно, на своем месте.

История раскрывается с каждым произнесенным словом, создаваясь по воле моего голоса.

Моя путешественница, несмотря на все встреченные чудеса, тоскует по дому и скучает о покинутом.

О своем ребенке.

Собственные слова удивляют меня не меньше, чем Рехетре. Она поднимает голову с подушек и смотрит на меня, будто я могу ее ранить.

– Она вернется? К своему ребенку?

Я качаю головой.

– Нет. Она не может вернуться.

История сворачивает на поиски героиней дороги домой. Она путешествует по городам и весям, встречает людей неведомых ей профессий, которые носят странную одежду и едят странную пищу.

Как по команде, пока я описываю заморскую еду, включая пиццу, к нам подходит раб с корзинкой и раскладывает ее содержимое на ткань у наших ног.

Хрустящий хлеб, теплое пиво, фиги и рыба, пироги с изюмом. Настоящий пир, доставленный на корабль, хотя Рехетре не предупредила загодя о нашем отплытии.

Багадур встает за спиной у раба с корзинкой, присматривая за приготовлениями, словно боится, что тот отравит царицу.

Когда тот начинает резать авокадо, целитель рычит и выхватывает фрукт.

– Нет, тупица! Царица не будет есть это! – Он бросает провинившийся плод в Нил, и авокадо, издав прощальный всплеск, молчаливо идет ко дну.

Я улыбаюсь Рехетре.

– Вы не любите авокадо?

Она прикрывает рот рукой.

– Люблю, но из-за них… у меня чешутся глаза и губы.

Удивительно. Я редко встречала людей с такой же аллергией, как у меня.

Рехетре поедает мясо и овощи с живостью, которой я не видела в ней за все наше время вместе.

Возможно, я действительно помогла. От этой мысли тепло на душе.

Она уговаривает меня присоединиться к трапезе, и я вгрызаюсь в жареную утку. Липкий жир течет по рукам и подбородку, капая на ткань, мы обе смеемся. Раб приносит мокрые тряпки и откланивается, пока мы вытираем сок с кожи.

– Я хочу услышать, что было дальше, Кепри. Как путешественница нашла путь домой.

– Я еще вернусь к ней, но сначала я поведаю о ее ребенке, оставшемся в Египте.

Рехетре делает глубокий вдох, но кивает.

И я рассказываю ей про маленького мальчика, который наслаждается замечательной жизнью в своей плодородной стране и иногда встречает свою мать в волшебных видениях. Так он знает, что с ней все в порядке, что она путешествует – и он уверен, что рано или поздно они снова будут вместе.

– Но когда? – Взгляд Рехетре умоляет об ответе.

Я не могу ей этого сказать. Медленно качаю головой.

– Он не знает. И его мать не знает. Возможно, только после того, как они прожили отмеренные им дни. Но он счастлив. И она в своем новом доме может быть счастлива, если захочет.

– Без своего ребенка?

– Да. Чувство потери никуда не уйдет, она всегда будет ощущать пустоту, но ей не нужно пытаться догнать прошлое, в которое нельзя вернуться. Можно принять эту пустоту, примириться с ней и двигаться дальше, снова радоваться чудесам, ожидающим ее в будущем.

– Я почти готова поверить тебе, Рассказчица. Что у путешественницы все будет хорошо.

В ее улыбке – сила моей истории. Сила всех Историй исцелять и давать новый взгляд.

Багадур подходит, хмурясь в мою сторону.

– Ты затуманиваешь разум царицы. – Он склоняется к Рехетре. – Вы кончено же хотите отдохнуть? – У него в руке чаша с дурманом.

– Скоро, Багадур. – Она поворачивается ко мне. – Я понимаю, что ты хотела мне рассказать. Что это значит. Ты веришь, что мой ребенок счастлив?

Я не эксперт в вопросах загробной жизни – в египетской мифологии или любой другой. Вместо ответа я прикусываю губу и рассматриваю берег.

– Иногда… – Она продолжает: – Иногда я вспоминаю Экисибетту. Она так любила мое дитя. Она хотела бы иметь своих детей, но была пуста… и я думаю…

Рехетре невидяще смотрит куда-то вдаль, будто Багадур уже опоил ее.

– Может быть, они ушли вместе? И сейчас счастливы вдвоем.

Получается, с загробной жизнью я поторопилась. Рехетре размышляет практичнее.

– Вы думаете, Экисибетта увела ваше дитя, чтобы вырастить его самостоятельно?

– Мне кажется, я хочу в это верить, чтобы – как ты сказала? – двигаться дальше.

Неплохо для начала. Лучше, чем отчаяние.

Рехетре встает и поворачивается к рабам.

– Я передумала. Мы возвращаемся.

Багадур дает отмашку, будто слугам нужен еще один приказ.

– Моя госпожа, вы готовы встретить царя в его покоях?

Она садится на подушки.

– Я готова вернуться во дворец, Багадур. Но я не хочу снова рисковать. Больше детей у меня не будет.

Целитель сверлит меня взглядом, словно я подговорила Рехетре отказать своему супругу.

По правде говоря, еще один ребенок мог бы пойти ей на пользу. Но решение за ней.

Рехетре принимает из рук Багадура чашу с лекарством и устраивается на подушках, собираясь спать по дороге домой.

Как только корабль развернут по течению, рабы спускают паруса и садятся на весла.

Полуденный жар и покачивание лодки убаюкивают меня не хуже настоек. Я устраиваюсь на борту вдоль благословенной тени от борта, используя мотки веревки как подушку.

Мысли в голове роятся и путаются, пока я засыпаю, думая об Экисибетте, похитившей ребенка Рехетре, о самой Рехетре. И ее аллергии на авокадо.

Глава 36

Я изобрел слово «евкатастрофа»: это поворот событий в истории к лучшему, поражающий читателя до радостных слез… Это внезапный проблеск Истины, где человеческая натура, заключенная в оковы материальных причин и следствий, оковы смерти, чувствует внезапное облегчение, будто вывихнутая конечность внезапно вернулась на место…

Из собрания писем Дж. Р.Р. Толкина

Я просыпаюсь, и плод моих сонных размышлений выбивает из меня воздух, как стена на вершине моста в Саду – незримо, неожиданно. Поразительно.

Возможно ли это?

Я поднимаюсь с «постели», потирая плечо и пытаясь прогнать напряжение в шее. На щеке остались следы веревок.

Багадур и Рехетре спят.

Царица может проспать до завтра под воздействием прописанной микстуры. Но врач, прислонившийся спиной к стене кабины, ворочается, не открывая глаз.

Рабы еще гребут назад в гавань, хотя двое из шести сейчас отдыхают.

Вероятно, пока мы спали, они решили работать сменами и дать течению отнести нас вниз по реке.

Солнце уже на западе, но еще слепит глаза, когда я пытаюсь посмотреть на горизонт. Пирамиды возвышаются над пустыней неподалеку. Мы почти приехали.

Я воспроизвожу цепочку мыслей, по ногам и рукам бегут мурашки.

Багадур подозревает, что предыдущая рассказчица, рисовавшая картины словами, украла ребенка Рехетре, чтобы устранить претендента на престол. Рехетре считает, что женщина забрала ее ребенка, поскольку сама была бесплодна.

Я c трудом встаю и перехожу на нос корабля, опираясь на изогнутый деревянный конец палубы. Вдалеке из пыли восстают храмы и здания.

Эта женщина, Рассказчица, скрылась в неизвестном направлении.

Экисибетта. Элизабет.

За обедом… Необычная аллергия Рехетре на авокадо. У меня такая же.

Аллергии передаются по наследству?

Лодка слегка поворачивается, оставляя мое тело в тени фигурного носа, и, даже несмотря на жару, меня пробирает холод.

В Саду на Каштановой улице время течет по-другому, в этом я уже убедилась. Чем дольше я остаюсь, тем меньше времени проходит снаружи. Может ли время здесь работать так же? Могут ли три месяца с исчезновения ребенка Рехетре превратиться в почти тридцать лет в Книжной лавке?

Я не дышу, а рука ложится на грудь, словно я боюсь, что мое сердце остановилось, но на самом деле оно лишь замедлилось, подчиняясь здешнему ритму времени.

Одна загвоздка. Мой мозг выдал невероятную, фантастическую теорию, но она не работает.

Потому что ребенок Рехетре – мальчик.

Правда ведь?

Она сказала «мальчик»? Или я так решила?

Я вспоминаю все наши разговоры, но как можно отделить воспоминания и то, что было сказано на самом деле?

Любой отпрыск царя – угроза.

Это я точно помню. Неужели я подумала, что ребенок мужского пола только из-за упоминания о борьбе за престол?

Нет, она точно говорила он, мой, мальчик.

Я поворачиваюсь к Рехетре. Она еще спит сном одурманенных, свернувшись на подушках.

Ты девочка Э., так ведь?

Мы были так рады, когда вас ей передали.

Я должна выяснить. Прямо сейчас.

Багадур. Он движется, трясет головой, просыпаясь, ползком встает. Сверлит меня злым взглядом, как будто потому что я застала его не в лучшей форме.

Я подхожу поближе к нему, чтобы ни Рехетре, ни рабы не услышали, и шепчу:

– Ребенок. Похищенный ребенок Рехетре. Мальчик? Или девочка?

Он выдергивает руку из моих – я и не заметила, как схватилась за него.

– Ты еще осмеливаешься задавать мне вопросы? Ничтожество, льющее отраву в уши благословенной жены!

– Багадур, пожалуйста, я должна… Мальчик или девочка?

Его лицо наливается кровью, а глаза темнеют.

– Назвать меня по имени, будто ты член царской семьи?

Он заносит руку для удара.

Я отшатываюсь. Моя гордость еще не оправилась от утренней пощечины Садики.

Смотрю на Рехетре. Она наверняка мне ответит. За то недолгое время вместе мы, мне кажется, почти подружились.

Словно между нами… какая-то связь.

В горле пересохло. Ноги трясутся. Быть этого не может.

– Рехетре. – Я трясу ее руку. – Благословенная жена, пожалуйста, вы меня слышите?

Багадур тут же оказывается рядом, отпихивая меня от царицы.

– Оставь ее в покое!

Я падаю на спину, пытаясь смягчить падение, оперев руки на занозистую палубу.

Безумие. Никто не может ответить мне на такой простой вопрос.

Рабы.

Я по-крабьи отползаю подальше от Багадура, затем встаю на колени, поднимаюсь и подбегаю к первому гребцу.

– Ребенок Рехетре, – хриплю я, будто пересекла пустыню, чтобы задать свой вопрос. – Мальчик или девочка?

Глаза раба расширяются, он облизывает губы, не сбиваясь с ритма гребли. Затем смотрит на Багадура.

Сообразительный человек мне не ответит.

Я поворачиваюсь к следующему гребцу, но тот переводит взгляд на берег.

С трудом обуздываю свое отчаяние. Глубоко вдыхаю влажный воздух и пытаюсь замедлить биение сердца.

Если моя невозможная догадка верна, то она все еще будет верной, когда Рехетре проснется.

Я подожду. И узнаю.

Возвратившись на свое место у борта, заставляю мысли остановиться, замереть, не превращаться в невозможные, неправдоподобные фантазии.

Мы молча заканчиваем наше путешествие, проплываем мимо погребального храма и входим в гавань. Закат над пустыней раскрашивает пески в цвет пламени, и ковер цвета спелой хурмы простирается от темно-лазурного залива до самого дворца.

Рабы зажигают факелы у воды, спеша встретить прибывший корабль. Мальчик не старше лет десяти ныряет в воду, чтобы за сброшенный канат отвести лодку к каменной набережной.

Двое мужчин помогают Багадуру выбраться из лодки, поднимая его за локти. Он склоняется к одному из них, метнув на меня злобный взгляд, а затем исчезает в темноте за факелами.

Рехетре еще спит.

Но вскоре заботливые руки переносят ее в приготовленный паланкин, будто она не царица, а пациент.

Я сопровождаю ее в тихой поездке до дворца. Я следую за слугами, несущими Рехетре, по пустым нераскрашенным коридорам – скорее всего, мы зашли через задний вход в часть для прислуги – до ее спальни.

Склонив голову, молчу и не мешаюсь под ногами. Позволят ли мне остаться с ней до пробуждения?

Положив царицу на кровать и укрыв ее пушистой лисьей шкурой, рабы выходят из комнаты, кивнув мне, словно теперь забота о ней в моих руках.

Я ставлю стул рядом с кроватью, сажусь и стараюсь уловить на ее лице признаки пробуждения.

Ранний подъем, речная прогулка под палящим солнцем, дневной сон – в итоге я потеряла счет времени. За окном угасают последние лучи солнца, но какое сейчас время года? Как долго длится световой день?

Одно могу сказать точно: я голодная. Наш обед под открытым небом был давным-давно.

Но я не осмеливаюсь попросить кого-то принести мне поесть. Лучше остаться голодной, пока я не узнаю ответ на свой вопрос.

У стула нет спинки. Я сутулюсь, затем плечи устают.

Я сползаю с неудобного сиденья и устраиваюсь на полу, опираясь на деревянную фигуру льва в изголовье кровати царицы.

Время идет, в комнате темнеет. Сначала в тенях пропадают решетчатый стул и стол, уставленный косметикой, затем ковры на полу и скамеечка для ног у кровати, и вскоре я вижу только убывающую луну в окне.

Не испугается ли Рехетре, проснувшись в темной комнате, после того как заснула на корабле?

Я встаю у изножья кровати, давая ей время привыкнуть к моему присутствию.

Но она пробуждается медленно, и я шепчу ей, когда она еще не открыла глаза.

– Багадур?

– Нет, это я. Кепри.

Она пытается сесть, но руки ее не держат.

Я помогаю ей и оседаю на постель рядом с ней.

– Кепри… – Голос обрывается, но она откашливается и снова говорит: – Кепри, позови Багадура. Я не могу уснуть.

Мне жалко ее до слез.

Я хочу за нее бороться.

– Рехетре, вы долго спали. Давайте поговорим, и я помогу. Вам не нужен целитель, вы сильная.

Она качает головой, безмолвно возражая.

Я обнимаю ее одной рукой, как тогда, в храме, когда она плакала у меня на плече.

Тогда я еще не знала.

– Рехетре, мне нужно у вас спросить кое-что. Мне очень жаль об этом говорить, напоминать вам о боли, но это о вашем ребенке.

Она медленно выдыхает.

– Напоминать? Как будто я забыла? – Ее голос срывается на вой в оглушающей темноте. – Каждую минуту. Словно… словно шакалы терзают мое сердце.

Я сглатываю горячий ком в горле.

– Ваш ребенок. Я… прошу прощения, мне не сказали. Это был мальчик? Или девочка?

В лунном свете я вижу, как она смотрит на меня.

– Ренпет. Ее звали Ренпет. В честь богини времени.

Богиня времени. В легких будто не осталось кислорода.

Я вдруг понимаю, что всю жизнь ждала этого момента. Не отдавала себе отчета, но все равно верила. Даже несмотря на неотправленное Письмо в агентство, лежащее в ящике, на уверения Ба, что вопросы не помогут. Я знала, что однажды встречу свою мать.

Но ребенком или взрослым, я и представить не могла, что мы встретимся вот так.

Я дрожу, как ветка в бурном потоке. Чувствую себя пустой и наполненной, разбитой и целой.

И что мне сказать этой молодой девушке – моложе меня – о ребенке, которого она потеряла?

Могу ли я ей объяснить, что я и есть путешественница из сплетенной для нее истории? Что я сбежала в будущее? Что оставила позади не дитя, а свою мать? И вернулась к ней, постарев почти на тридцать лет?

Сможем ли мы возместить пропущенные дни рождения – не как я мечтала в детстве – блестящими посылками и красными бантами, но… как-нибудь?

Я слышу шорох шагов за дверью, и в комнату входит мужчина.

Рехетре замирает в моих объятиях.

Царь пришел за ней?

Хуже. К нам приближается Садики.

– Великая жена. Царь призывает вас к себе.

Она жмется ближе ко мне.

Я держусь за нее крепко, будто ее хотят отвести на казнь.

– Скажите моему мужу, что я больна.

Садики сверлит меня взглядом.

– Он не будет ждать.

Я думала, стражник на стороне Рехетре? Может быть, как раз поэтому он боится, что будет с ней в случае отказа.

Царица поднимает глаза и смотрит прямо на него.

Я редко видела ее такой сосредоточенной.

– Садики. Я не могу больше иметь детей. Я не хочу.

Она говорит надрывно и искренне.

Ее телохранитель моргает, опускает плечи. Черты лица смягчаются жалостью, и он кивает, принимая ее ответ.

– Я передам, что вы больны.

Временное облегчение. Не решение проблемы.

– Но ты. – Он сверлит меня взглядом. – Тебя здесь быть не должно. Иди в свою комнату, немедленно.

Я оглядываюсь на Рехетре. Подождет ли объяснение до утра?

Царица кивает мне, укладываясь обратно в кровать.

Она бледна. Даже если ее болезнь – предлог, выглядит достоверно.

Ночью я подумаю, как лучше ей объяснить ситуацию. Может, я расскажу еще одну историю, которая осторожно направит ее к истине.

Я иду за Садики до двери, медлю в проходе, оглядываюсь на лежащую царицу.

– Рассказчица?

Это слово разбивает мне сердце.

– Да, Благословенная жена?

– Вели позвать Багадура.

Глава 37

Если мы поверим, что красота скрыта в книгах и музыке, то они обманут нас. Красота не в них, она лишь приходит в наш мир с их помощью, и вместе с ней приходит тоска… Потому что книги – только запах неизвестного цветка, эхо не расслышанной мелодии, новости из страны, где мы еще не побывали.

К. С. Льюис

– Кепри, проснись!

Я тут же открываю глаза.

– Что такое?

Они склонилась над узкой кушеткой, где я вчера переодевалась и вечером, по возвращении из покоев Рехетре, уснула.

Еще темно – середина ночи, – но ее лицо освещено факелами из коридора, и я вижу, что она не в порядке. Шок? Испуг?

– Они, что случилось?

– Они идут за тобой!

– Что? – Я смотрю на открытую дверь. – Кто идет? Зачем?

Но топот сандалий из коридора только больше пугает ее. Она ищет глазами, где можно было бы спрятаться, но комната такая маленькая, что укрыться негде.

Вместо этого она прижимается к стене около дверного проема, будто так ее не заметят.

В комнату входят двое вооруженных мужчин и хватают меня под руки.

– Что происходит? – Я пытаюсь вырваться, вглядываюсь в их ничего не выражающие лица.

– Они, что случилось? Куда меня уводят?

Никто не отвечает. Меня тащат из комнаты и вниз по коридору.

Я едва успеваю за их шагами.

Сквозь внутренний сад, погруженный в ночные тени.

Кажется, я слышу, как кто-то плачет?

Снова в неосвещенные коридоры, и вот мы у двойных дверей из орехового дерева.

Словно поджидая нас, двери распахиваются на каменных петлях.

Внутри еще двое стражников охраняют вход.

Меня толкают в тронный зал.

Я сразу замечаю помост в дальнем конце комнаты, на котором стоит трон. Барельефы по бокам трона – красные и синие цвета на желтом фоне – изображают связанных пленников разных побежденных племен.

Во всех углах комнаты горят жаровни. Свет ложится полосами на поверхности и отражается от позолоченных колонн, поддерживающих высокий потолок. Дым благовоний жжет глаза.

У левой стены стоит толпа женщин и плачет навзрыд, будто их пытают.

На золотом троне сидит, должно быть, сам Менкаура в двойной короне Верхнего и Нижнего Египта, в руке цеп и скипетр. По обе стороны от трона стоят нубийцы и обмахивают царя веерами из страусиных перьев. Он выглядит, как ожившая статуя египетского фараона. Он суров или даже зол.

Перед ним стоят двое мужчин спиной ко входу, но Менкаура бросает злой взгляд на меня, и они поворачиваются и расступаются, словно приглашая меня пройти вперед.

Багадур и Садики.

Это все из-за того, что Рехетре не пришла в покои мужа?

Меня предупредили, что будет, если я ослушаюсь. Сейчас изгнание звучит даже заманчиво.

Кроме до боли сильного желания сказать моей матери, что ее дочь найдена, жива.

– Спросите ее, – Садики обращается к царю, но рычит в мою сторону.

Я поднимаю голову, полная решимости ответить на любой вопрос, и иду вперед.

– Спросите ее, как она пыталась похитить царскую жену, а когда это не сработало, убила ее.

Ноги превращаются в воду. Я спотыкаюсь.

– Что?

Все замерли.

Даже женщины у стены прерывают свои завывания.

– Что ты говоришь? – Я всматриваюсь в лицо Садики.

Багадур с отвращением качает головой.

Менкаура склоняется вперед, руки на коленях. Он зол, да, но причина этой злости – потрясение, даже горе.

Голова идет кругом, будто открутилась от шеи.

– Что произошло? Я не понимаю.

Не хочу знать ответ. Я не вынесу.

Багадур поворачивается ко мне.

– Не притворяйся, что не знаешь! Рехетре, благословленная Ра, мертва. И это твоих рук дело.

– Я не… Она мертва? – я едва выдавливаю последнее слово хриплым шепотом.

Не могу дышать.

Я склоняюсь, уперев руки в колени, пытаясь вдохнуть.

Никакого воссоединения семьи. Никаких подарков на дни рождения, совместного веселья.

– Не поддавайтесь на ее уловки, мой господин. Всего лишь нелепое театральное представление. Она не опечалена и не удивлена. – Обвинение Багадура эхом разносится по тронному залу.

Ноги подкашиваются, я падаю на колени.

Плачу по матери, которая меня никогда не знала.

– Рассказчица была последней, кого видели в покоях царицы.

– Нет! – я кричу в темноту. – Нет, она сказала мне послать за целителем. Я сказала об этом слугам в коридоре, когда уходила.

Все еще на коленях, я поднимаю глаза и смотрю на фараона.

– Она хотела… снотворного.

– И ты дала ей его, так ведь? – Голос Багадура холодный, как лед. – Ты украла у меня мешочек, пока мы спали на лодке. Которую ты использовала, чтобы похитить ее. И дала ей все! Достаточно, чтобы убить ее!

Я утираю слезы и вдыхаю, наступая на горло горю и впадая в ярость.

– Когда я уходила, она была еще жива. Она просила снотворного.

Менкаура смотрит на нас, будто стоит перед невозможным выбором.

– Зачем мне ее убивать? – Мой голос дрожит. – Я… я ее любила.

Фараон поворачивается к Садики, как будто тот знает ответ на мой вопрос.

– Не могу сказать наверняка, о божественный Золотой Сокол. Ее нашли на ложе, в руках была чаша, пахнущая ее лекарством.

– И не казалось, что она… ее… заставили?

Садики зло смотрит на меня.

– Нет. Следов борьбы не было. Но ее Рассказчица могла уговорить…

– А может, Багадур оставил ей большую дозу! – Мой голос срывается на крик.

Плакальщицы у стены хранят молчание.

Багадур поднимает руку, словно пытаясь меня заткнуть.

– Чушь! Царица знает необходимую дозу и что будет, если ее превысить. Даже если я и оставил ей больше…

– Намеренно! – Осознание срывается с губ, как будто я выдохнула из легких весь воздух.

Все трое смотрят на меня.

– Она знала, что вы заставите ее… что от нее потребуют родить еще ребенка. Она сказала вам. – Я пальцем указываю на Садики. – Она сказала вам, что не может снова иметь детей, снова пережить потерю, снова отдать кому-то свое сердце…

Я задыхаюсь, слова иссякают.

– Ты обвиняешь меня, Рассказчица? – Садики расправляет плечи, подняв голову.

– Почему нет? Вы все время с ней, словно… словно наседка! Вы наверняка знали, как она страдала, как отчаялась…

– Поэтому ты здесь! Чтобы отвлечь ее историями! – Садики кричит на меня, но я чувствую в его словах горе утраты.

– Ха! – Багадур фыркает. – Отвлечь царицу историями о матери, потерявшей ребенка!

Менкаура склоняется вперед.

– Это так, Рассказчица?

Я перевожу взгляд с одного мужчины на другого.

– Нет. То есть да, но не в этом… Эта история должна была дать надежду…

От ярости царь вскакивает на ноги и смотрит на меня сверху вниз.

– Твоя обязанность – помочь ей забыть о прошлом! Не напоминать, не заставлять снова переживать утрату!

В груди жжет.

– Вы думаете, она может забыть? Что мать способна забыть о смерти своего ребенка? Тогда вы идиот! Женщина не может забыть такую утрату, но может исцелиться. Я пыталась помочь ей! По крайней мере помочь начать жить снова.

Плакальщицы ахают, услышав оскорбление, Садики и Багадур отшатываются от меня, будто сейчас в это место ударит молния.

– Жить, – Менкаура повторяет слово. Я слышу в его голосе грусть, но в основном – презрение.

И впервые я понимаю – почему я не задумалась об этом раньше? – что этот человек – мой отец.

– Жить, – он говорит еще раз. – Что ж, Рассказчица. Ты не справилась.

Я пытаюсь вдохнуть, но воздух застревает между губами и легкими, и я чувствую только полость внутри. Пустоту.

Я склоняю голову, злость покидает мое тело и уходит в плиты пола.

– Да. – Я жмурюсь от боли, от необратимости смерти, от отчаяния, ведь я вновь осталась без матери. – Да. Я не справилась.

Слова просыпаются на пол, как стеклянные шарики, катясь по полу с громким эхо, как признание вины.

– Уведите ее.

Куда или к кому – не знаю и не хочу открывать глаза, чтобы не заплакать.

Меня хватают под руки, и все становится ясно.

Стражники тащат меня из комнаты.

Мне все равно.

– Она должна умереть.

Это говорит Багадур, его взгляд, острый как бритва, на моей шее.

Невероятный вид. Трое мужчин расставлены в яростной симметрии: фараон в центре на возвышении, целитель и телохранитель смотрят сверху вниз на отчаявшуюся, плачущую женщину в руках двух безразличных стражников. У стены плакальщицы с круглыми глазами сбились в кучу и шепчутся о чем-то.

Мы как будто замерли, ожидая, пока художник срисует позы, чтобы раскрасить картину позже.

Мгновение – и Менкаура жестом прогоняет меня прочь, вон.

– Заприте ее. Мне нужно подумать.

Он рассмотрит предложение Багадура казнить меня?

Холод страха в животе дает мне сил, чтобы встать на ноги.

– Вели… – Мой последний шанс протестовать.

Но Менкаура качает головой, садится на трон и отворачивается, оперевшись рукой на подлокотник и склонив на него лоб.

Стражники не ждут, когда он на них посмотрит.

Глава 38

Удивительно, но человек только время от времени уверен, что будет жить вечно… Иногда он понимает это, когда стоит в одиночестве в лесу на закате, и таинственный золотой покой, просвечивающий между и под ветвями деревьев, словно бы шепчет снова и снова слова, которые, как ни пытайся, не расслышать.

Фрэнсис Ходжсон Бёрнетт, «Таинственный сад»

– Я могу идти!

Незачем тащить меня спиной вперед по коридорам дворца.

Мы разворачиваемся в тронной зале, у двойных дверей.

Я не замечаю, по каким коридорам мы идем. Темно и тихо, факелы еще не зажигали. Какая разница, куда меня ведут?

Заприте ее.

В тюрьму? Меня посадят? Подозреваю, что выбора два: помилование или казнь, третьего не дано.

Местоположение тюрьмы начинает меня волновать, когда двое стражников ведут меня вниз по каменным ступеням в почти полную темноту.

Только не вниз.

– Куда? Куда вы меня ведете? – Я сопротивляюсь, как растение, стремящееся к солнцу.

Стражник толкает меня вниз, и я не могу удержаться.

Я падаю, сильно приложившись копчиком о камень. Боль пронзает позвоночник, словно по нему провели ножом с зазубринами.

– Вставай, женщина.

– Я… не могу…

Они поднимают меня и тащат вниз.

Единственное освещение в тоннеле – вспышки перед глазами от боли.

Мы подходим к алькову, спрятанному за стеной, высотой мне по плечи. На потолке танцуют тени.

И тут стражники подхватывают меня на руки и поднимают выше и выше.

«Нет, только не это!» – в ужасе кричит моя поясница, и крик растет и добирается до легких.

– Нет!

Но я уже над их головами, задеваю верх стены, соскальзываю в бездну. Падаю.

С ужасным звуком переломанных костей приземляюсь на каменный пол.

Вою. Сжимаюсь в комок от боли. Лежу, не шевелясь.

Дыши, Келси.

Дыши сквозь боль. Поймай волну. Не дай ей утянуть тебя на дно.

Все еще вижу тени на потолке. Фигуры на стене пещеры.

Настоящие? Или тени? Тени или реальность? Или уже ничего реального не осталось?

Стражники ушли, уже давно, а я лежу, свернувшись, как раковина улитки, прижав колени к груди.

Дрожащий, трясущийся овал света становится ярче, а сверху над ним виднеется темная тень с двумя белыми миндалевидными глазами.

– Тебе больно.

Глаза, лицо склоняется ко мне.

Старик. В руке – масляная терракотовая лампа. Добрый взгляд.

Я молчу.

Он трогает меня за руку, проводит по волосам.

От нежного прикосновения мое самообладание улетучивается. Стон боли превращается в всхлипывание, душевная боль даже сильнее боли физической.

Он утешает меня заботливо, по-отечески.

– Давай, надо встать.

Я качаю головой.

– Я упала. Моя… моя спина…

– Да, но мы не можем позволить тебе лежать, девочка моя, иначе ты никогда не встанешь. Давай садись, вот так. Хорошо. Теперь встаем. Немножко походим.

Он прав.

Спазм проходит. Я двигаюсь.

Мы ходим короткими дистанциями, вся камера оказывается не больше шести метров в длину.

– Лучше? – Он щурится, пытаясь разглядеть мое лицо в свете лампы.

Я стараюсь улыбнуться. Киваю.

– Надо двигаться помаленьку каждый час бодрствования. Иначе никак.

Он ведет меня к стене, помогает сесть. Я медленно и болезненно снижаюсь, затем падаю на пол с небольшого расстояния, но даже так на глазах появляются слезы.

– А теперь… – Он садится рядом. – Как тебя зовут?

– Келс… Кепри. Меня зовут Кепри.

– Ах, новая Рассказчица. И как же поживает царская жена? Все еще ищет забвения в багадуровых лекарствах? – Последнее слово отравлено сарказмом.

– Она мертва. – Моя голова падает на грудь.

Старик вздыхает. К счастью, продолжает молчать.

Позже – не знаю, сколько времени прошло, возможно, я даже поспала – я шепчу вслух мысль, которую не могу распутать в голове.

– Я думала… я думала, самое сложное – справиться со страхом, что меня отвергнут. Что моя работа, моя история… что другие меня невзлюбят, станут избегать. Или высмеивать. Или игнорировать. Я была готова. Готова пойти на этот риск ради красоты истории, чтобы воплотить свою творческую энергию.

Он медленно кивает треугольным подбородком. Мы сидим плечом к плечу.

– Но то, что произошло… это даже не пощечина. Это… провал.

– Ты думала, что можешь ее вылечить.

Я смотрю на его профиль.

– Откуда вы знаете?

Он грустно улыбается – не мне, а куда-то в темноту.

– Потому что я – ее музыкант. – Он вздыхает. – Был ее музыкантом.

Я беру его за руку.

– На чем вы играли?

– На арфе – чтобы успокоить тревоги, и пел – чтобы напомнить о красоте и доброте.

– Да. Я тоже пыталась.

– Получается, мы оба провалились.

Тишина говорит за нас.

В другой жизни Садовник рассказывал мне о риске. Но этот риск – больше, чем я себе представляла.

Теперь я вижу. Даже если художник преодолеет сдержанность и поделится своей работой, обуздает страх, что его творение некачественно и ничего не стоит, сможет принести, показать, подарить ее миру, даже тогда есть шанс, что сама работа собьется с пути. Что песня не утешит, история не излечит, а картина не заговорит. Боль, которую создатель испытывает, когда плод его трудов терпит неудачу, – совсем особенная. Будто ранят не тебя, а твоего ребенка. Тело не твое, но почему-то куда мучительнее.

– Нас обоих повесят? – спрашиваю я, не в силах думать больше о неудаче.

Он не сразу отвечает.

– Может быть.

Как мне ему объяснить? Когда за мной придут, я должна рассказать еще одну историю. Я должна убедить их, что я Ренпет, и Экисибетта забрала меня и вырастила в далекой стране, где время течет по-другому, и девочка может вернуться женщиной. Но как я могу подтвердить свое заявление?

Аллергия на авокадо? Я фыркаю в темноту.

Но есть ли у меня выбор? Эта последняя история может спасти мне жизнь.

За мной приходят много часов спустя. Пожалуй, сейчас утро. Здесь невозможно сказать наверняка. Мой новый друг, Ихи, помогал мне ходить время от времени, поэтому моя спина болит, но функционирует.

Трехногий табурет перекинут через стену. Ножки примотаны к потрескавшемуся сиденью – я не уверена, что конструкция меня выдержит.

– Не думай даже, старик, – предупреждает невидимый голос по ту сторону стены.

Мог бы и не беспокоиться. Ихи даже не встал на ноги.

Я встаю на стул, проверяю на прочность, затем поднимаю верхнюю часть туловища над стеной.

Оборачиваюсь, чтобы кивнуть Ихи в знак благодарности.

Он тускло улыбается в свете лампы, подбадривая меня.

И вот стражники тащат меня через стену и, к большому облегчению, ловят, прежде чем я снова упаду на пол.

Коридоры освещены бледным солнечным светом, будто солнце еще не до конца встало.

Видимо, Менкаура недолго решал, что со мной делать.

Меня возвращают в главный зал и кидают на пол перед троном фараона.

Перед моим отцом.

Кажется, он не спал. Он медленно встает, возвышаясь надо мной.

Я остаюсь на коленях.

– Кепри из Пунта, Рассказчица Рехетре, благословленной Ра, чья ка удалилась на запад, признаю тебя виновной в измене.

Звучит очень плохо.

– Из-за твоих извращенных и опасных историй, царская жена потеряла волю к жизни и покончила с собой. Есть лишь один способ восстановить Маат в Двух царствах.

Маат. Древнеегипетское понятие об истине и справедливости, необходимый баланс, который я нарушила своей неудачей.

– Тебя казнят на рассвете, а тело бросят в воду без погребения.

Отсутствие похорон для египтян самая тяжелая часть наказания, я понимаю. Но казнь? Быть этого не может.

Рассвет? Он ведь уже скоро.

– Божественный царь, позвольте мне рассказать последнюю историю…

– Хватит с нас твоих россказней. – Он жестом приказывает стражам увести меня и идет к трону.

Они набрасываются на меня, как голодные стервятники.

– Стойте! – Я выворачиваюсь из их хватки. – Подождите, вы не понимаете! Она была моей матерью… Рехетре… Вы мой отец!

Менкаура поворачивается ко мне, ощерившись.

– Молчать! Я не стану слушать твои бредни, Рассказчица!

– Я знаю… она была моложе меня… но позвольте объяснить…

Но я уже на полпути из зала, в коридоре, двери закрываются. Я снова провалилась.

Силы покидают меня тут же, тело висит в руках стражников. Тут же встаю снова, вырываясь изо всех сил.

Без толку.

Снова по коридорам. Сквозь внутренний двор.

Я смотрю на белое небо, светлеющее к рассвету. Страх сначала камнем падает в живот, затем бежит по венам, как лава.

Еще один зал, затем сад, который я видела, кажется, миллион дней назад.

Все это очень нечестно. Бесполезная, тщетная затея. Будто я пробежала марафон под палящим солнцем, а финишная прямая исчезла за секунду до того, как я ее достигла.

Дурацкий Сад, подаривший надежду на встречу со мной – настоящей. Перед мысленным взором встают лица Элиота, Агаты Кристи, Баума и даже Садовника, их пустые обещания. Ложно заверяющие, что можно найти истину.

Видит Бог, я это позволила. Я разрешила им заставить меня пройти сквозь Сад, по мосту, оказалась в ужасной ситуации и скоро потеряю все.

В груди горит стыд за мою трусость. Слишком слаба, чтобы познать себя, слишком боязлива, чтобы отказаться.

Слишком хочется принадлежать чему-то.

Меня тащат сквозь невысокую стену к внешней дороге. Пирамиды смотрят на меня, Нил и пустыня на востоке разгораются розоватым огнем, все быстрее, слишком быстро.

И вот само солнце встает над горизонтом, заливает пустыню светом, поджигает позолоченные пирамиды.

Меня кидают на колени перед окровавленным камнем.

В спину упирается нога, толкая меня вперед. Подбородком бьюсь о камень, мои глаза останавливаются на крови с последней казни.

Стражник делает глубокий вдох.

Я тоже дышу, вдыхаю шок и смелость.

Лезвие со свистом рассекает воздух.

И – темнота.

Глава 39

Единственные слова, которыми я мог описать Природу, – это термины из сказок: «очарование», «заклинание», «колдовство»… Дерево дает плоды, потому что это волшебное дерево.

Г. К. Честертон

Темнота.

Холодно и мокро.

Дрожу.

Для рая слишком темно. Для ада – слишком холодно.

Я мертва, но в сознании.

Рука к груди – дышу. Пальцами по шее – сухо. Значит, мокро не потому, что я в крови. Влажный холод проникает в мое тело с земли.

Для Египта слишком много влаги.

Я с усилием открываю глаза, тяжело дыша. Сердце стучит в страхе перед тем, что я могу увидеть.

Вспышка света где-то неподалеку.

Пламя.

Получается, я на краю ада?

И это… полянка перед входом?

– Кей?

Голос зовет из темноты.

– Кей, что случилось? Ты в порядке?

Глубокий, взволнованный голос приближается ко мне.

Вдруг все встает на свои места, и я сажусь прямо, но слишком быстро – из-за головокружения снова опускаюсь на траву у моста, опершись на локоть, и Сэм стоит на коленях рядом, поддерживая меня за плечи.

– Я не умерла, – говорю я, и он смеется, но обеспокоенно – так смеются близкие человека, который начинает видеть призраков.

– Ты не умерла. – Он поднимает мои плечи выше, пока я не переношу вес так, что могу сидеть сама, затем убирает руку. – Что случилось? Ты упала в обморок?

Теперь я смеюсь. «Обморок» – такое случается с хрупкими викторианскими женщинами. «Потеря сознания». А вы попробуйте потерять голову!

Мой смех становится маниакальным и заканчивается истерическим фырканьем.

– Пойдем, давай-ка поднимем тебя с травы.

Я на ногах, в своем платье с цветами вистерии, я жива.

– Тебе стоит что-то съесть. И, может быть, выпить.

– Да. – Всенепременно.

Мы идем к чудесному столу под нависающим дубом. Сэм ставит несколько закусок на изящную фарфоровую тарелку, просит налить бокал красного вина, затем ловит мой взгляд и склоняет голову в сторону скамейки около основания дерева.

Он держит бокал и молчит, пока я ем – соленая икра на тончайших крекерах, огурцы с крем-фреш – не спрашивает, не пытается решить проблему. Умный парень.

Когда я доела последний крекер и выпила залпом вино, он только улыбается.

– Лучше?

– Да.

Я откидываюсь на спинку скамейки. Так устала, что не могу думать. Опять же, невозможно сказать, сколько времени прошло с моего полноценного сна. Сэм никак не отметил мое отсутствие, так что здесь могло пройти лишь несколько минут, как в моем мире, когда я возвращаюсь из Сада.

Неподалеку от нас стол с подарками сияет, как маяк творческой силы. Желтая стена «Террасы ночного кафе» лучится вызывающим зависть великолепием, которому невозможно подражать.

– Не все художники – гении. – Слова выходят из груди со вздохом, как принятие, хотя больше похоже не обвинение. – Я не гений.

Сэм берет меня за руку, обнимает мои холодные пальцы своей теплой ладонью.

– И я тоже.

Я ему не верю – он, в конце концов, в этом Саду, – но это не отвечает на мой главный вопрос.

– Что же дальше?

Он молчит.

Я оглядываю его лицо: грустная улыбка, сочувствие в глазах.

Качаю головой. Он не понимает.

– Одно дело – написать историю, нарисовать, спеть и знать, что ты мог сделать лучше, что творение не оправдало твоих ожиданий, но ты выучил урок – и следующая работа будет лучше предыдущей. Таков провал, это тяжело. Но совершенно другое дело – знать, что ты ограничен. Что твой талант никогда не оправдает твоих ожиданий, желаний. Что ты не гений и не создашь ничего великого.

Слова льются потоком – я не говорила так много с обезглавливания в Египте.

Сэм держит меня за руку, но смотрит в сторону, будто я задела его своими словами.

– Да. – В его согласии слышится затаенная злоба. – Да, это великое разочарование. И я видел художников, уничтожавших очень милые произведения из-за этого разочарования.

Я даю его словам повиснуть в воздухе Сада.

Милые произведения.

Были ли художники, которых упомянул Сэм, обмануты, думая, что их неудавшиеся работы ничего не стоят? Что их следует уничтожить?

Заключался ли обман в убеждении, что только великие творения имеют право на жизнь?

Я создала историю и верила, что она сможет вылечить Рехетре. Я не смогла исцелить ее. Но больно признавать, что я не обладаю талантом, чтобы написать такой рассказ, как бы мне ни хотелось.

– Мы можем делать только то, что в наших силах, – Сэм говорит мягче.

– А если наших сил недостаточно?

– Тогда их недостаточно.

Напротив нашей скамейки мужчины несут на платформу трубы, саксофоны, тромбоны. Вскоре они начинают играть композицию «Chattanooga Choo Choo» в стиле большого джаз-бэнда. Слышны крики одобрения от утонченных гостей, и через пару минут лужайка превращается в импровизированный танцпол.

Розовый рассвет Древнего Египта далеко-далеко. Был ли он настоящим?

Мои родители? Действительно они?

– Подозреваю, ты не потанцуешь? – Сэм говорит тихо, но шутливо.

– Ох, нет. – Я бросаю на него взгляд. – Прошу прощения, я не… я не умею танцевать, да мне и не хочется сейчас.

К столу с едой подходит пара: тучный мужчина в пиджаке, жилете со стоячим воротничком и длинными усами на лице и женщина помоложе, одетая в пастельные цвета. Она тянет его за руку и смеется. Мужчина качает головой и берет в руки тарелку.

– Разумеется. – Сэм опускает руки. – Я просто хотел тебя развеселить.

Женщина у стола умоляет:

– Д., ну пожалуйста, ты никогда не танцуешь со мной!

Ее спутник сосредоточен на еде.

– Прости, милая, ты знаешь, что у меня две левые ноги, я не буду позориться почем зря.

Я наклоняюсь, привлекая их внимание.

– С. с вами потанцует.

Она смотрит на меня, потом на Сэма, глаза загораются.

– Правда?

– Я… – Сэм бросает на меня укоризненный взгляд.

– Иди потанцуй. – Я показываю на вечеринку. – Я в порядке.

Если честно, я не в порядке, но мне нужно переварить случившееся и все, что я узнала.

Мужчина обходит стол с тарелкой в руках, кивая Сэму.

– С удовольствием составлю компанию вашей леди, пока вы меня выручаете.

Я натянуто улыбаюсь.

Сэм вздыхает и встает, женщина радостно вскрикивает.

Мой новый сосед устраивается рядом и принимается уплетать фруктовые тарталетки.

– Меня зовут Д., – представляется он между кусочками вишни с сыром.

– К. Рада знакомству.

– О… К.? Девочка Э., получается?

Вопрос звучит как пощечина. И так было сложно ответить, учитывая, что я звала ее «Ба», хотя она моя приемная мать. Но сейчас?

Я киваю, рассматривая танцоров. Сэм крутит свою партнершу в танце, похожем на свинг. Я бы так не смогла.

– М. как-то подписывала книги у Э. в магазине.

Я стараюсь выпрямиться, приглядеться к женщине, танцующей с Сэмом.

– Да? Я не знала, что у нас устраивали автограф-сессии писательницы.

– Ой, не удивительно. То есть… – Он наклоняется и говорит тихо: – Она не очень известный автор. Просто была местной знаменитостью какое-то время.

Мне сказать, что я думала, что здесь все великие? Не могу себя винить, ведь до этого я встречала звезд вроде Т. С. Элиота, Чарльза Диккенса…

– Ч.! Он… вернулся? – вдруг вопрошаю я.

Как мне объяснить?

– Кто?

– Автор. Эбенезер Скрудж? Дэвид Копперфильд?

Дежавю – так же я объясняла Диккенса своим Писателям будущего.

– Ах, ну конечно. – Д. машет вилкой в направлении танцоров. – Я видел его вон там, он говорил с Р.

Я закрываю глаза. Одной проблемой меньше.

А как же Сад? Я протягиваю руку к ближайшему кустарнику – японскому пиерису. Глянцевые листья отражают свет фонарей над столом в здоровой изумрудной глубине.

Я не уверена, что помогло: путешествие в Древний Египет или то, что я осмелилась принести историю, но, кажется, я восстановила жизнь в Саду.

Теперь осталось восстановить свою жизнь.

Я выполнила все условия. Пошла дальше. Приняла свое призвание. Но я вернулась, не имея ни малейшего понятия, как спасти Книжный, и я не уверена, что смогу жить дальше, зная, что случилось с моими родителями.

– Такой милый магазинчик, как сейчас помню. – Д. снова ест, переходя к тарталетке с голубикой.

Я пытаюсь выудить из своего словарного запаса подходящее определение для этого человека, но в голове пусто. Да и вообще, почему я постоянно пытаюсь контролировать людей ярлыками?

– Да. Да, очень милый. – Пока что. Пока его не съело чудовище Блэкбёрна.

– Фасад в стиле бозар. Очень изящные пропорции.

– Бо?..

– Бозар. От французского Beaux-Art, «изящное искусство». – Он улыбается. – Простите, пожалуйста. Архитекторы постоянно забывают, что не все так же хорошо разбираются в стилях, как мы.

– Вы архитектор?

– Виновен.

Пока что я встречала в Саду писателей, художников, скульпторов и музыкантов. Пожалуй, Ван Гог был прав и я слишком узко понимаю творчество.

Мне всегда нравился фасад Книжной лавки, вдохновленный греческими и римскими зданиями. Я знала, что когда-то он был частью большого комплекса, еще до того, как туда заехал театр. Нужно почитать про бозар, когда буду дома.

При мыслях о доме усталость растекается по рукам и ногам. Веки тяжелеют, рукой стараюсь скрыть зевоту.

Д. смеется.

– Кажется, вы устали за сегодня, девочка моя.

– Пожалуй. Был долгий день.

– Хм-м. Зашли дальше?

– Что? – Я подскакиваю.

Он машет вилкой мне в лицо.

– Выражение у вас такое. Как будто вы зашли дальше и смогли вернуться.

Приоткрыв рот, я пытаюсь найти подходящие слова.

– Все… Все заходят дальше?

– Конечно. Так или иначе. Мы все должны понять.

Понятно.

– К счастью, мы возвращаемся Сюда. – Он кивает в сторону вечеринки. – Иногда мне кажется, что окружить себя творческими единомышленниками – единственный способ справиться со страхом, пережить разочарование.

Я рассматриваю гостей вечера и думаю о Джуди Гарланд, о том, как опасно оставаться в одиночестве.

Сэм и М. бьют ногами, зеркально повторяя движения друг друга, смеются от музыки и от радости быть частью общего танца.

Мы с Д. молча наблюдаем, как вдруг к нам присоединяется кто-то еще. Д. уступает место, и рядом со мной присаживается Садовник.

Д. без слов уходит, как будто встреча была спланирована заранее.

И снова я чувствую, что не могу угадать ничего про этого человека – у него нет даже инициала.

– Могли бы предупредить, – говорю я мягко, но не без горечи.

– Я так и сделал.

Я вздыхаю.

– Это и есть тот самый риск, о котором вы говорили, после того как я наберусь смелости принести подарок?

– В мире много некрасивого. – Его внимание обращено на танцоров и музыку, в противовес его словам.

Дотрагиваюсь до шеи.

– Мне ли не знать.

Он молчит немного, затем качает головой.

– Я говорю не о насилии, хотя в том числе и о нем. Я говорю о противоположности Красоты, о ее противнике. Я говорю о зле. О принятии некрасивого как нормы и об отчаянии, рождающемся в результате.

– Боюсь, я ничего не сделала ради победы над злом. – Я отваживаюсь взглянуть на него.

Он смотрит на свои изношенные тяжелой работой руки, но улыбается.

– Ты сделала все.

– Как? Что именно?

– Твои истории, девочка моя. Все истории… – Он широким жестом показывает на гостей. – Когда вы рассказываете истории, слова искрятся магией, горят огнем. Они творят миры, становятся плотью. Ты борешься со злом, рассказывая ему его место, загоняя его в безрадостную, бессловесную темноту.

– Но… Она мертва. Я не справилась.

– И ты стыдишься неудачи?

Я качаю головой.

– Нет. Больше нет. Мне просто очень грустно.

– В этом и состоит риск. Разочарование в своих возможностях. Принять его сложнее, чем примириться с близорукостью неблагодарного мира.

Меня сводит с ума, что мы говорим о боли, когда перед глазами кружатся танцоры, а бэнд еще играет «Chattanooga Choo Choo», и тем не менее эта смесь из радости и горя – часть моей реальности.

– Я чувствую себя лишь малой частью этой борьбы.

– Это правда. – Он встает, опираясь руками на колени. – Своим творчеством ты вносишь маленький вклад в возрождение жизни. Но мы можем быть маленькими и важными одновременно. Как и многое из лучшего в этом мире.

Я поднимаю взгляд, но он уже уходит по лужайке вдаль.

Музыка стихает, Сэм и его партнерша возвращаются, смеющиеся и разгоряченные.

М. обнимает Сэма, рассыпаясь в благодарностях, затем улетучивается.

Он садится рядом со мной на скамейку вместо Садовника.

– Как ты себя чувствуешь?

Что мне сделать, чтобы выбраться отсюда? Я никогда не покидала Сад по своей воле. Мне нужно удариться обо что-то и потерять сознание?

Если я здесь побуду еще хоть немного, то скоро биться головой не понадобится. Огоньки из фонариков уже танцуют в глазах.

– К.? – Сэм, склоняясь, заглядывает мне в лицо.

– Прости. Устала. Ты был дальше?

Он быстро отворачивается, избегая ответа на мой вопрос.

Я вздыхаю.

– Не рекомендую.

– Не уверен, что этого можно избежать.

– Ты прав. – Я закрываю глаза и слегка отклоняю голову.

– Что теперь?

– Теперь, полагаю, я попытаюсь использовать приобретенный опыт в работе над произведениями, которые мне суждено создать.

Звучит возвышенно. Я не говорю, что скорее всего вернусь домой и опущусь на дно депрессии, размышляя о судьбе своей мертвой матери – мертвых родителей, если точнее, ведь Менкаура давно покинул мир живых, – и о том, как женщина, заботившаяся обо мне всю жизнь, выкрала меня из семьи.

Так что да. Еще и это.

Если бы я только знала, как вернуться.

– Давай прогуляемся. – Сэм встает и протягивает мне руку.

Я пользуюсь его предложением, поднимая на ноги уставшее тело.

– Не соизволите ли пройтись со мной по Саду, сэр? – я спрашиваю, не удерживая истерический смех.

– Бронте?

– Джейн Остин.

– Ах.

Сэм по-рыцарски предлагает мне локоть, и я соглашаюсь, потому что все это очень нелепо.

Мы обходим лужайку по кругу, очерченному мраморными колоннами с плющом. Дружеская тишина бальзамом ложится на сердце.

Мы натыкаемся на Б., улыбчивую бойкую пианистку, рассказавшую нам о моей роли в исчезновении Диккенса.

Бэнд еще на сцене, она же сосредоточенно наблюдает за игрой, отбивая ритм по вазону с серебристым эвкалиптом. Когда мы подходим, Б. переводит взгляд на нас.

– Вы еще будете играть? – спрашиваю я.

– Что? А, может быть. Пока что у них на сцене настоящие таланты. – Она пожимает плечами, говоря искренне, а не выпрашивая комплименты.

– У вас есть талант, – я все равно ее хвалю. – Мне понравилось, как вы играете.

Она щурится на меня, пытаясь понять, правда ли я так думаю.

– Хм. Значит, всем найдется место.

К нам присоединяется незнакомый мне мужчина. Пышные кудрявые волосы, тонкие усы и острая козлиная бородка принадлежат шестнадцатому или семнадцатому веку.

Он смотрит на Сэма.

– Время пришло, – он говорит почти мимоходом, тихо и спокойно.

Б. уходит на звуки музыки.

Сэм бросает взгляд на меня, приоткрыв рот, затем выдыхает и качает головой.

– Я… Я хотел бы остаться с К. Еще немножко.

Внутри все сжимается. Его уводят? Из всех знакомых здесь лишь с ним я чувствую себя легко и свободно.

– Мне жаль, мой друг. Конечно, выбор за тобой. Но ты пойдешь со мной – сейчас или никогда.

Сэм должен пойти дальше? Что произойдет, если он выберет «никогда»?

Мы не узнаем, потому что скульптор переводит взгляд, полный извинений, на меня.

– Я встречу тебя… после.

Он имеет в виду «через пару минут», но там, куда он направляется, пройдут дни или даже недели.

Я киваю и хватаю его за руку:

– Спасибо тебе, – говорю я, и он хмурится. – За заботу, за разговоры.

– Мы скоро увидимся, К.

– Я знаю. – Хотя и имею в виду «я не знаю», но не хочу спорить. Не могу объяснить, почему мне кажется, что мы расстаемся, но я чувствую, что в последний раз брожу по великолепному Саду.

Он сжимает мою руку, затем притягивает меня к себе и целует в щеку.

– Мы скоро увидимся, – шепчет он уверенно мне на ухо.

– Удачи! – Я отстраняюсь с улыбкой.

Я смотрю, как он уходит, как его спина растворяется в бесконечных сумерках, пока широкоплечий силуэт не исчезает совсем.

Тогда я разворачиваюсь, нахожу ближайшую скамейку за вазоном, где стояла Б., и устало плюхаюсь на сиденье снова.

Бэнд уступил место на сцене камерному оркестру. Они играют узнаваемую мелодию – Чайковский.

Я так устала.

Закрою глаза на секундочку.

Глава 40

Что, если ты спал

и тебе

приснился сон.

Ты был в раю

и сорвал странный красивый цветок.

Что, если ты

проснулся

с этим цветком в руке.

Что же тогда?

Сэмюэль Тейлор Кольридж

Я просыпаюсь в холодной постели перед рассветом.

На этот раз я не удивлена.

Не открывая глаз, вдумчиво сканирую свои ощущения.

Какое-то время я поспала, отдохнула. Но глубоко в подсознании еще плавает травма от почти-казни и будто ждет возможности всплыть на поверхность и вонзить в меня зазубренные клыки.

М-да, какой психотерапевт проработает со мной обезглавливание? Я сдерживаю истерический смех, превратившийся в нехорошую привычку.

Что еще?

Грусть, глубокая грусть. Она началась в Саду и сейчас пригвождает меня к постели, как тяжелое одеяло.

Могу ли я остаться тут?

Зависит от дня недели, а от него всего можно ожидать.

Я провела сколько? Почти тридцать шесть часов в Древнем Египте. Из квартиры вышла вечером в среду. Было бы замечательно, если бы время обратилось вспять и я снова могла бы отдохнуть в свой выходной?

Я хватаю телефон, проверяю дату.

Утро четверга.

Учитывая, что чувствую я себя так, будто спала всю ночь, я провела в Египте всего ничего.

Красные кружочки уведомлений подсказывают два пропущенных сообщения и автоответчик.

Сначала проверяю текст, затем сажусь в постели.

Мисс Уиллоби, просим Вас связаться с «АдвантаМед» как можно скорее.

Оба сообщения одинаковые, наверное, сгенерированы автоматически.

Сгорбившись над телефоном, я включаю запись автоответчика.

– Келси, здравствуйте, это доктор Петракис из «АдвантаМед».

Она говорит особым грустным тоном, предназначенным для плохих новостей.

Нет, нет, нет.

– Вынуждена сообщить, что у вашей бабушки был еще один инсульт. Мы перевели ее в крыло интенсивного ухода и наблюдаем за ее состоянием, но вам лучше приехать как только сможете. Спасибо, Келси, до свидания.

Я скидываю одеяло еще до того, как запись закончится. Я впрыгиваю в джинсы и толстовку, смотрюсь в зеркало, провожу по волосам расческой, беру ключи и сбегаю вниз по лестнице всего за две минуты.

Всю поездку меня преследует лишь одна мысль: «Скорее, скорее, скорее».

Бегом к стойке регистрации, неразборчивая подпись в журнале, звонок входной двери, лечу по коридору, спрашивая, где крыло интенсивного ухода, пять или шесть раз жму на кнопку лифта, прежде чем двери открываются.

Наверху, выйдя из лифта, вижу шестиугольную стойку. За ней три медсестры поднимают на меня глаза.

– Элизабет Уиллоби. Где она?

Из-за стола выскальзывает девушка. На вид ей лет шестнадцать, но она наверняка старше.

– Вы – член семьи?

– Да, я ее дочь.

Несмотря на молодой возраст, девушка уже выучилась использовать особую грустную улыбку медиков.

– Элизабет в 7Б. Вы можете зайти.

– Она… как она?

Девушка продолжает грустно улыбаться.

– Ее лечащий врач скоро придет на осмотр, вы сможете с ней поговорить.

До комнаты 7Б десять шагов, а кажется – километр.

Я останавливаюсь у двери, рвано дышу, видя Ба, неподвижно лежащую на кровати в окружении жужжащих машин, трубок и проводов.

В комнате две кровати, но первая, которая ближе к двери, пуста.

Я подхожу к Ба, придвигаю стул от окна и беру ее за руку.

На худом указательном пальце закреплен пульсоксиметр. Я прослеживаю шнурок до экрана, но не могу разобраться в отображающихся цифрах.

– Я здесь, Ба. Это Келси. – Голос срывается в конце, ком в горле растет под стать приближающимся слезам.

Она не открывает глаза, не реагирует на мое присутствие.

Так все и будет? Ба пропадает без предупреждения, без возможности попрощаться? Без шанса расспросить: про Сад, про Египет, про мое происхождение?

Я хочу понять. Мне необходимо понять, кто я, что это значит и почему, почему она так поступила со мной и с Рехетре.

Внезапный приступ злости, затем прилив раскаяния – и вот я наконец плачу.

Она меня любила. Вырастила меня как смогла. Дала мне все что нужно и много больше. Как я могу злиться на нее? Это предательство.

Я понимаю, что хочу не только узнать ответы. Я хочу сказать: «Спасибо». Сказать: «Я люблю тебя».

Но злость никуда не уходит.

– Ба, пожалуйста, проснись. – Я кладу лоб на ее хрупкую руку, и кожа становится мокрой от слез.

Время идет, не обращая внимания на боль.

Обещанный доктор входит в комнату – она тоже кажется младше своей должности. Возможно, я старею.

Женщина представляется, но я не запоминаю имени.

– Как наши дела, Элизабет? – Доктор приступает к делу, касается Ба, проверяет мониторы над ее головой.

Почему меня бесит, когда молодые люди так фамильярничают с Ба?

Доктор без макияжа, тонкие губы сжаты в линию. Она склоняет голову ко мне, собираясь что-то сказать.

– Как вы слышали, ваша мать пережила инсульт.

Я киваю и сглатываю ком в горле.

– Она не приходила в сознание. Мы не можем сказать наверняка, произойдет ли это.

Киваю снова.

– У вас есть вопросы?

Если бы вы только знали…

– Эм… Что вы для нее делаете? То есть какое лечение?

Она снова склоняет голову и некоторое время молчит.

– Вы знаете, Элизабет уже девяносто четыре.

Я вижу, как она считает в голове. У девяностолетней женщины дочка лет тридцати. Я не объясняю. И говорю, что, конечно, знаю, сколько Ба лет.

– Да. И? – спрашиваю я, и она кивает.

Как много мы киваем.

– Мы, конечно, продолжим прописанное ей лечение. Причины прекращать нет. Деменция прогрессирует, и последний инсульт конечно же ускорит процесс. Конечно, это естественно.

Пожалуйста, хватит говорить «конечно».

– Она умирает? Вы это хотите сказать? И она может не прийти в сознание до того, как… это случится?

– Боюсь, положение вещей именно такое. Да.

– Ладно. Окей. Спасибо.

Она обходит кровати и кладет руку мне на плечо.

– Сообщите, если вам что-нибудь понадобится, хорошо?

Я слегка улыбаюсь ее попытке проявить сочувствие.

Она уходит, чтобы уже следующей семье сообщить плохие или обнадеживающие вести.

Я сижу, держа Ба за руку, пока утро за окном превращается в жаркий весенний день, а в коридорах гудят посетители.

Медсестра приходит, проверяет мониторы, улыбается мне и уходит к другому пациенту.

В комнате тихо, стерильно и холодно. Совсем не как у Ба в комнате на нижнем этаже, где висят ее картины и играет музыка. Это нечестно.

По крайней мере, я могу облегчить тишину. Может быть, она меня услышит.

– Я была в Саду, Ба.

Лицо неподвижно.

– Ну и прогулка выдалась. Мне все говорили, что надо зайти дальше, и я пошла. Думаю, ты тоже там была. Возможно, в Древнем Египте?

Рассказать ей о моем приключении?

Укол боли в груди, будто в сердце вгрызаются колючки. Чем ей поможет моя история? Чем они вообще могут помочь, несмотря на возвышенные речи Садовника? Мне не удалось спасти Рехетре, и сплетенные вместе слова точно не спасут Ба.

– Я встретила там кое-кого. В Египте. Молодую мать. Потерявшую ребенка.

Равномерный писк монитора будто колет меня снова и снова. Можно ли убавить громкость? Надо было спросить медсестру.

Что бы сказала мне Ба, если бы услышала про предполагаемое самоубийство Рехетре? Винила бы себя? Или все можно объяснить, а я еще не поняла? И, вероятно, никогда не пойму?

Потери одна за другой ложатся мне на грудь и душат что-то внутри.

Ба.

Рехетре. Моя мать.

Книжная лавка – до Изъятия остались считаные дни.

Даже Сад сам по себе, боюсь, для меня теперь закрыт. Люди, которых я там встретила.

Сэм, скульптор.

Я кладу голову на кровать рядом с рукой Ба и уплываю на волнах памяти.

Утро проходит.

Телефон жужжит, получив обеспокоенное сообщение от Лизы.

Я выхожу из комнаты и звоню ей, извиняясь за исчезновение.

– Я закрою лавку, Келси. – Судя по голосу, Лиза плачет. – Я скоро буду.

Мы не можем себе позволить простаивать полдня, но я не спорю.

Она приезжает через полчаса и со слезами подходит к кровати Ба.

– Мне так жаль, Келси. Она такая… она особенная.

– Да. Так и есть.

Лиза гладит Ба по волосам – я никогда не видела от нее такой нежности.

– Я перед ней в неоплатном долгу за все, что она для меня сделала.

Снова чувствую укол совести, на этот раз – за то, как меня раздражала нелогичная преданность Ба Лизе. Или ее мертвой подруге, маме Лизы. Даже если так, сейчас поведение Ба кажется мне благородным, а не глупым и наивным.

Лиза утирает слезы.

– Надеюсь, я смогу хотя бы сказать спасибо ей еще раз. Она проснется?

– Врачи не могут сказать наверняка. Но, Лиза, она знала, что ты благодарна за все.

Она бросает на меня резкий взгляд, словно я раскрыла какой-то секрет.

Но если Лиза и Ба что-то от меня скрывают, скорее всего мне об этом не узнать.

Как и о всех секретах Ба.

На пороге появляется женщина, она медлит при виде Лизы, но заходит в комнату.

Я узнаю помощницу с этажа, где жила Ба.

– Мисс Уиллоби, здравствуйте. Меня послали…

Она оглядывается на Ба, как будто ей неловко нам мешать.

– Все в порядке. Что случилось?

– Прошу прощения. Просто они решили… освободить ее комнату внизу для новых постояльцев. Она побудет здесь, пока…

– А вы не слишком торопитесь? – Лиза фыркает, скрестив руки на груди.

– Лиза, не переживай. – Я пытаюсь избавиться от напряжения в шее. – Мне нужно что-то сделать? Подписать бумаги?

– Нет. Просто… Когда у вас будет время… ее вещи в комнате…

– Я скоро спущусь.

Она уходит с облегчением на лице.

Лиза качает головой.

– Невероятно.

– Можешь остаться здесь? Я ненадолго, но не хочется оставлять ее одну.

Она смягчается.

– Конечно. Я тебе напишу, если что-то случится.

Я успеваю собрать все вещи Ба в ее прошлой комнате за десять минут. Небольшие репродукции Моне и Сезанна, лампа и колонка. Одежда, ровно сложенная в пастельные квадратики на кровати.

В ящике скрываются томик Вордсворта, старые украшения, фотоальбом – я даже не помню, когда их принесла сюда.

Кладу фотоальбом на кровать к остальным вещам, затем открываю, желая пробежаться по страницам.

Вот молодая Ба у театра «Лицеум» на Бродвее. На борту корабля, придерживает рукой шляпу, чтобы ветер, треплющий волосы, не унес – кажется, это было на островах в Греции.

Я пролистываю страницы. Еще будет время рассмотреть все подробно, сейчас я не хочу задерживаться.

Следующая страница переворачивается, и мое внимание привлекает фотография.

Ба здесь с еще одной женщиной. Фотографии, наверное, лет тридцать: Ба тут выглядит на шестьдесят, а ее спутница – моего возраста. Они улыбаются, стоя рука об руку под вывеской «Открытие!». Это музыкальный магазин «Ритм и чудо» на другой стороне пустого участка.

Сейчас магазином занимается Джерри – если я правильно помню – после того как его мама ушла на пенсию. Должно быть, на фото именно она. Кажется, мы знакомы.

Я склоняюсь над картинкой, рассматриваю черты лица.

Сердце в предчувствии замедляет бег.

Я узнаю ее – и это все меняет.

Глава 41

Мы называем себя в соответствии с нашими решениями, и мы можем найти себе имя, переживая решения – правильные и неправильные – героев и героинь из прочитанных историй.

Мадлен Л’ Энгл

Не могу оставить Ба.

Несмотря на фото, вынутое из альбома и положенное в задний карман.

Почти все вещи из ее комнаты я сложила в багажник, а одежду перенесла в крыло интенсивного ухода.

Лиза ушла, взяв с меня обещание позвонить ей в любое время, если Ба проснется. Она вернулась в магазин до трех дня, чтобы перехватить моих Писателей будущего и отменить занятие. Надо признать, последние несколько недель она держалась молодцом. Может быть, чувствует, что мы можем справиться только с одним кризисом за раз, и мои нервные срывы купируют ее обычное поведение.

Время идет. С каждым часом у меня все больше вопросов, но никаких ответов.

По коридору едет тележка, заставленная подносами с ужином, но не останавливается у двери Ба.

Когда я последний раз ела? При мысли о еде желудок протестует.

Около шести вечера к нам заходит медбрат ночной смены – большой парень с короткой стрижкой и татуировками. Он словно бросает вызов всем, кто не может уложить в голове соответствие между его видом и профессией.

– Вы почти такая же бледная, как она. Келси, так ведь?

– Да. Устала просто.

Он проверяет Ба, но разговаривает со мной.

– Я такое уже видел. Вам надо и о себе заботиться. Наберитесь силы – ради нее.

– Я такое уже слышала.

Медбрат смеется:

– Туше.

– Не хочу, чтобы она проснулась одна. Не хочу упустить шанс…

Он опирается на поручни кровати Ба и смотрит мне в глаза.

– Слушайте, мы постоянно проверяем ее состояние, если она придет в себя, вам тут же сообщат. Что касается шансов… – Он медлит, словно не хочет говорить свободно.

– Продолжайте.

– Хорошо. Она или проснется и будет в сознании некоторое время, или нет. Но вряд ли она проснется на пару минут и покинет нас прежде, чем вы успеете добраться сюда. Кроме того, обычно из комы после инсульта выходят медленно. Речь идет о часах, днях даже. У вас будет время. И вам надо поспать.

Больше всего мне нужно, не считая того, чтобы Ба пришла в себя, отыскать женщину с фотографии, прожигающей дыру в кармане джинсов.

Я вздыхаю.

– Спасибо, что объяснили. Вы очень помогли.

– Идите домой. Вернетесь утром, если захотите. Но о себе надо заботиться.

– Хорошо. Спасибо.

Я жду, пока он уйдет, затем склоняюсь над кроватью и целую Ба в лоб.

– Скоро вернусь. Проснись, пожалуйста, Ба. Ты мне очень нужна.

Через полчаса моя машина припаркована у Книжной лавки, а я иду вниз по Каштановой улице. У пустого участка медлю, заглядываю за ворота, в сгущающуюся темноту.

Затем иду дальше, к музыкальному магазину «Ритм и чудо».

Они закрыты. Неудивительно. Но я должна была попытаться. Я прислоняюсь к стеклянной двери, складываю ладони биноклем и смотрю внутрь.

На стенах висят всевозможные инструменты. Металл барабанной установки отражает уличные фонари.

В глубине магазина из приоткрытой двери льется тонкая полоска света, возможно, там кабинет.

Я стучу по стеклу, пока костяшки не начинают болеть.

В полоске света колышется тень. Там точно кто-то есть.

Стучу снова.

Полоска становится шире. Появляется освещенный со спины силуэт, затем слышен приглушенный окрик:

– Мы закрыты! Приходите завтра с девяти.

– Джерри? – Так ведь его зовут? Мы не разговаривали годы. – Это Келси, соседка из Книжной лавки. Мне нужно с вами поговорить.

Лицо его скрыто тенью, он не двигается.

Сердце сжимается в груди. Не могу больше ждать ответов.

– Пожалуйста… Это очень важно.

И вот он идет ко мне. Хватает ключи из-за прилавка.

Спасибо.

Он открывает дверь, но лишь на щелку.

– Что случилось? Проблемы какие-то? С тем чертовым отелем? – Мне казалось, он выше. На висках проглядывает седина.

– Нет. Я не об этом.

– Я на этих придурков в суд подаю, кстати говоря. Вам тоже бы надо.

– Да. Может быть. Мне надо вам кое-что показать. – Фотография у меня в руке, но света на улице не хватает. – Мы можем зайти внутрь?

Джерри хмурится, смотря на картинку, открывает дверь шире и включает свет.

– До утра нельзя было подождать?

– Нет. Простите. – Я захожу в магазин, жду, когда он повернется, и протягиваю фото. – Вы знаете женщину, которая стоит рядом с моей… с Элизабет?

Он берет у меня снимок, подносит его ближе к свету и щурится, шарит рукой по груди, затем по голове, будто ищет очки для чтения, но затем пожимает плечами.

– Мама моя конечно же.

– Хорошо. У вас… у вас есть ее недавние фотографии?

– Недавние?

– Да, за последние лет пять или десять?

– В чем дело?

Я прикусываю губу.

– У Элизабет снова был инсульт. Ей не очень хорошо. Я нашла эту фотографию в ее комнате, и я знаю, что они с вашей мамой дружили… – Я надеялась, что мне в голову придет что-то дельное, пока я мелю языком, но тщетно.

Джерри пожимает плечами и отворачивается.

– Соболезную.

Вот и все?

Но нет, он идет к левой стене магазина, где между гитар висит коллаж из дешевых рамок. Фотографии, вырезки из газет.

Я спешно иду к нему.

Джерри указывает на заметку с заголовком о передаче музыкального магазина следующему поколению.

– Вот этой лет десять, она тогда ушла на пенсию.

Я делаю шаг вперед, склоняюсь над черно-белой фотографией. Джерри и его мама стоят рядом, как на фотографии у меня в руке, где они стоят вместе с Ба десятилетия спустя.

Сердце заводится как мотор.

Я не сошла с ума.

Я видела эту женщину, маму Джерри, Беатрис, с фотографии в газете. Я видела ее совсем недавно.

В Саду, где она играла на пианино и выглядела как самый счастливый человек на свете.

– Ваша мама была пианисткой? – Я разглядываю улыбку с фотографии. Мне нравилась эта улыбка. Я ей завидовала.

– Она играла в джаз-бэнде какое-то время, давным-давно. Не уверен, что они были хороши. Мама бросила это дело и открыла магазин. Правильно поступила. – Он пожимает плечами. – Хотя мне всегда казалось, что она об этом жалеет.

– И где она? – шепчу я. – Где она сейчас?

Я боюсь услышать ответ. Даже если Ба ничего такого не говорила, Беа, должно быть, давно мертва, погибла и стала призраком, как и все остальные гости Сада.

– Сейчас? – Джерри явно сбит с толку. Смотрит на часы. – Не знаю. Смотрит телевизор, наверное.

Прикрываю глаза и делаю глубокий вдох.

Я знала. Каким-то образом я знала, только увидев фотографию.

Ба бы упомянула о смерти Беатрис.

Но она ничего не говорила.

Отсюда следуют два пункта:

Во-первых, я не единственный живой человек на вечере.

Во-вторых, Сад существует не только для меня.

– Где она живет? Я хочу ее навесить. Можете дать мне ее телефон?

– Не могу понять, почему нельзя было подождать…

– Просто дайте мне ее номер, и я оставлю вас в покое.

Он качает головой.

– Ладно. Как скажете. – Он подходит к заваленному бумагой столу, выуживает листочек и корябает на нем цифры. – Вот, держите.

– Спасибо. Простите за беспокойство.

Не говоря больше ни слова, я убегаю из магазина, достав телефон из кармана раньше, чем за мной захлопнулась дверь.

Один гудок, два, три. Не дышу.

Автоответчик.

Я останавливаюсь у железных ворот в кирпичной стене, сочиняю штук шесть разных сообщений до следующего гудка и все равно не могу подобрать слова.

– Привет, Беа… это Келси Уиллоби, дочь… да. Дочь Элизабет. Из Книжной лавки. Я… Я хотела бы с вами срочно кое-что обсудить. То есть… ничего страшного, но это очень важно. Очень. Можете… перезвонить мне, как будет время?

Я диктую свой номер, вешаю трубку и в голове прокручиваю дурацкое сообщение, которое я оставила на автоответчике. Скорее всего, она помнит меня еще подростком, и по манере речи я не повзрослела.

Перезвонит ли она сразу? Сейчас семь вечера. До скольких люди ее возраста отвечают на звонки?

Что теперь? Дерек, медбрат, сказал бы мне пойти спать. Но я просто буду ворочаться в кровати, перебирая мысли в голове.

Мой взгляд падает на ворота. Недолго думая, я забираю из магазина железный ключ, возвращаюсь, вставляю его в замок и поворачиваю.

Для вечера еще слишком рано, я это знаю. Но почему-то мне кажется, что лучше всего я смогу подумать именно здесь.

Пару минут я брожу по пустырю, проводя рукой по сорнякам, но отдергиваю руку, наткнувшись на шипы. Участок ограждают стены моей лавки и магазина Беатрис, щербатые и плесневелые. Кирпичи стены, прячущей меня от Каштановой улицы, в лучшем состоянии – наверное, они новее. Задняя стена, о которой я никогда не задумывалась, скрыта под ковром из плюща. За ней через узкий переулок небольшой художественный музей, где я была всего пару раз, сияет сейчас в лучах заходящего солнца.

Какая мудрость еще скрыта здесь? Жаль, что моя мраморная скамеечка под магнолией пропала.

С улыбкой пробираюсь сквозь кусты и мусор к месту, где она должна стоять.

Вместо скамейки там стоит загадочная стиральная машина.

Может?.. Почему бы и нет?

Закатив глаза от абсурдности ситуации, я забираюсь на стиралку и устраиваюсь на кнопочках и регуляторах, выставив ноги вперед. Ветка неизвестного куста почти касается моей головы, шелестя листвой на легком ветру.

Вот и я, с одной стороны – книги, с другой – музыка, сзади – картины. Сижу на старой стиральной машине.

Как сюда попала Беа? Была ли она здесь несколько раз, как я? Она всегда в одном и том же мужском костюме с галстуком, как будто для нее это один и тот же вечер. Но ведь и я там всегда в платье с цветами вистерии.

Я помню ее счастливую улыбку за пианино – как ей это удалось? Переживает ли она то же путешествие духа, что и я: преодолевает риск быть отвергнутой, принимает тяжкий труд творчества? Возможно, она тоже разочаровывается в возможностях своих мелодий, сталкивается с ограниченной силой своего таланта?

Прошлой ночью, перед тем как я уснула на деревянной скамейке, Беатрис сказала, что сцена – для по-настоящему талантливых. Кажется, она мне не полностью поверила, когда я уверила ее, что она хорошо играет.

Как она выразилась?

«Значит, всем найдется место».

Это правда?

Я смотрю направо, будто сейчас увижу, как Сэм танцует с М. Она подписала лишь пару книг в Книжной лавке на Каштановой улице. Местная знаменитость, никто и не помнит этой сессии. Была ли она разочарована небольшим количеством читателей? Казалось ли ей, что отсутствие времени, связей или таланта ставило крест на ее творчестве?

И что я о ней думаю? Кажется ли мне, что она должна была сдаться?

А Ван Гог и его «Терраса ночного кафе» в центре стола с подарками в Саду? Ведь он жил в бедности, и до смерти его картины не замечали и не вознаграждали. Кто может знать наверняка, что реакция на наше творчество, которую мы видим, будет единственной?

Солнце заходит за здания на той стороне улицы, начинает холодать. Птица чирикает, словно приветствуя наступающий вечер. Я тянусь к ветке неподалеку, срываю в ладонь мелкие листья, похожие на лепестки цветка, зеленые слезы.

Откуда я – из этого времени или из древней пустыни на берегу Нила – эту загадку мне никогда не разгадать. Все возможное будущее потеряно. И я могу оплакать свое незнание. Но есть один вопрос, на который я могу найти ответ – должна.

Кто я теперь?

И я знаю. Я знала, наверное, всю свою жизнь. Всю свою жизнь я боялась признаться, даже самой себе.

Я творец.

Я рассказчик.

И какая разница, хвалят меня или высмеивают, не замечают или почитают. Даже если я играю в плохом джаз-бэнде или подписываю книги на мероприятии, которое никто не вспомнит.

В борьбе с Блэкбёрном, с налоговой, с Изъятием я позволила себе быть Владельцем историй. Я держалась за магазин, полный историй, но не хотела писать свою. Туристические плакаты шептали мне, вдохновляли меня творить порталы в таинственные места для моих читателей.

Если я что и поняла из моих прогулок в Саду, то вот оно: даже великие творцы не уверены в себе.

Почему-то на ум приходят Селена Мэннинг и ее бестселлер, «Звездный фолиант».

Да, наверное, даже она.

То, как меня раздражал ее успех – еще один показатель, говорящий о том, как важно принимать себя.

Меня заполняет волна чувства, совершенно непохожего на зависть, которую я чувствовала при каждом взгляде на дурную обложку, при каждом упоминании ее имени.

Я ощущаю… симпатию к ней. Будто мы – часть одного содружества и должны поддерживать, воодушевлять друг друга в борьбе за красоту, несмотря на любой риск и разочарование. Даже успех может быть страшным, парализующим, я уверена. Возможно, ей тоже пришлось рискнуть, пожертвовать чем-то и принять, что ее творение вышло не таким, как она себе представляла.

Я поднимаю руку, выпускаю мягкие зеленые листья, смотрю, как они трепещущим дождем падают на землю.

Здесь, в запутанных джунглях на пустыре, между книгами, музыкой, живописью, я чувствую себя частью чего-то большего и великого – частью содружества творцов. Как этот пустой участок воскрес зеленью и травой, так и мы должны трудиться, чтобы открыть людям глаза на Красоту, на рамки, за которыми нас ждет что-то Другое, а не материальная повседневность, затягивающая нас в трясину.

Да, наши с Селеной книги похожи. И да, ее историю раскупили читатели, а моя пропала втуне. Но она мне не враг, не соперник. Потому что в чем-то мы с ней одинаковые.

Во всем, что имеет значение, мы одинаковые.

Я сползаю с края стиральной машины и прыгаю на землю.

Ночь близится. Пустырь все еще пуст.

А мне предстоит еще один телефонный звонок.

Глава 42

И снова в голове зеленые, чудесные мысли. «Почему мы выращиваем розы?» Спроси танцовщицу, почему она танцует, несмотря на уставшие ноги в синяках. Спроси художницу, почему она рисует, писательницу – почему она пишет. Ответ – красота. Не мелочность. Не миловидность. Красота такая насыщенная и реальная, что становится страшно. Красота, у которой есть голос. Красота, зовущая за собой.

Кристин Пурифой, «Садовник»

К тому времени, когда помятая Лиза приходит в магазин на следующее утро, опоздав на полчаса, я уже по уши погрузилась в подготовку мероприятия.

– Поверить не могу. – Ее единственная реакция. Я рассказала ей, что позвонила Роберту прошлой ночью и согласилась присутствовать на вечеринке, которую он проводит у нас на следующей неделе.

Я пожимаю плечами, переворачиваю табличку на двери с «Конец» на «Когда-то, давным-давно».

– Я поняла, что поступаю глупо. И адвокат справится в суде без меня. – Конечно, это не все, но я не готова изливать Лизе душу и объяснять вчерашнее озарение. – Кроме того, может быть, эта встреча станет последним мероприятием Книжной лавки.

Лиза корчит рожу и отворачивается, чтобы закончить выкладывать книги на стол «НОВИНКИ».

Что с ней станется, если – когда – мы в последний раз перевернем табличку стороной «Конец»? Будет ли другой начальник мириться с ее безответственным, но честным отношением к работе?

Мне страшно – не только за Лизу, но и за себя. И грустно, когда я представляю, как кран разрушает мое любимое здание: от фасада в стиле бозар, о котором мне все еще нужно узнать поподробнее, до задней стены бывшей сцены.

Может, не идти в суд – дурачество. Но это решение кажется мне символичным. Манифест моей новообретенной сущности. Я решила спасти себя, а не магазин.

Оставшееся утро провожу в кабинете, переписываясь с ассистентом Роберта о заказе кейтеринга у Анамарии, есть ли рядом место для парковки, где будет выстраиваться очередь, куда можно повесить плакаты, и все в таком духе. Помогает скоротать время в ожидании звонков – из «АдвантаМед» и от Беатрис.

Когда наконец-то телефон жужжит, на экране высвечивается незнакомый номер – значит, не дом престарелых.

– Это Келси?

Я узнаю ее голос. Скрипучий, как у бывших курильщиков, без обиняков, как у женщины из Сада.

– Да, это я. Беа?

– Привет. Давненько не виделись.

– Да, давно.

– Джерри сказал, ты заходила в магазин. Говорит, ты выросла нормальной, а это достижение, учитывая, что тебя растила сумасшедшая.

Она смеется, а я припоминаю, что они с Ба всегда в шутку подначивали друг друга.

Беатрис кашляет, отвернув трубку, затем возвращается.

– Признаю, я была не в восторге. Но ты ее знаешь. Как только она узнала, что стряслось, то не могла отказаться.

В груди что-то обрывается.

– Что именно произошло?

Тишина. Затем нервный смешок.

– Так что да, я удивилась, когда ты мне позвонила. В чем дело?

Я выдыхаю весь воздух из легких и оседаю в компьютерное кресло. В чем дело? С чего вообще начать?

– Мне… мне кажется, мы недавно виделись.

– Да? Я бы тебя не узнала.

– Я вас тоже не узнала тогда. Но потом нашла старое фото вас с Ба и поняла…

Разговор заходит в тупик или, по крайней мере, не туда.

– Вы помните пустырь между Книжной лавкой и «Ритм и чудо»?

– Конечно. Тот еще бардак там был, конечно. Я всегда говорила Лизе там прибраться.

Лиза? Лиза уже тогда работала в магазине? Но нет, я забыла, что старые знакомые так звали Элизабет, давным-давно.

Имя меня отвлекло. Подозревала ли что-то Беа? Почувствовала ли, что я тоже была в Саду?

– Вы там были? На пустыре?

– Ну да. Я только что сказала, что там бардак, помнишь?

– Точно. – Я отталкиваюсь от стола, встаю и начинаю ходить кругами по захламленному кабинету.

– Но я имею в виду, были ли вы там… ночью? Вы не сталкивались ни с чем… необычным?

– Что, с наркотиками? Или наркоманами? Нет, не приходилось. Но все равно, не советовала бы туда ходить ночью.

Могла ли я ошибиться? Не похоже, что она что-то утаивает, подозревает или не хочет отвечать. Но я должна знать наверняка.

– Нет, я не про наркотики. Вы когда-нибудь были на вечере, красивом вечере за воротами?

– Ха! – Уши режет ее саркастический смех. – Если старушка наконец-то прибралась там – замечательно. Но если там и была вечеринка, меня никто не пригласил.

Я оседаю в кресло, опираюсь лбом на руку. Должно быть, я ошиблась. Они так похожи, но Беа не была в Саду. И совсем не похожа на энергичную пианистку.

Но Джерри упомянул, что она играла в джаз-бэнде…

Я качаю головой, вдыхаю, несмотря на беспорядочные мысли.

– В следующую пятницу в Книжном будет вечеринка, если вы хотите прийти. Мероприятие посвящено бестселлеру «Звездный фолиант».

– Этой нудятине? Я дальше первой главы не продвинулась.

Я смеюсь, хотя и разочарована. Неделю назад я бы мстительно радовалась плохому отзыву. Вместо этого я смогла предложить Роберту пригласить Селену Мэннинг к нам, если она пожелает.

– Ну, если вы решите прийти, просто посмотреть на магазин, например, мы будем рады.

– Окей. Береги себя.

Звонок обрывается, и я аккуратно кладу телефон рядом с ноутбуком.

Беатрис знает что-то о моем удочерении. Как мне выудить из нее подробности?

Очень хочется навестить Ба, но утренний звонок в «АдвантаМед» убедил меня, что ее состояние не изменилось, а если бы это случилось, мне сразу же написали бы. Я не могу находится с ней 24/7, до «Звездного вечера», как зовет мероприятие Роберт, и до слушания об Изъятии только семь дней. У меня миллион задач и почти столько же встреч.

Время летит, когда я улаживаю проблемы в магазине, и ползет медленно, когда я сижу у кровати Ба. Как обещал медбрат Дерек, она поправляется медленно, давая надежду на лучший исход.

– Как бы мне хотелось, чтобы ты была с нами, – говорю я ей в четверг. В списке дел осталась только пара пунктов, поэтому я провожу тихий вечер в «АдвантаМед».

Левая рука дрожит – такое часто случается при звуках моего голоса. Правая сторона не движется, но мне говорят, что это неудивительно.

– Роберт Дюма… Ты же его помнишь?.. Он готовится сделать какое-то объявление на вечере. Не думаю, что она придет, автор, она какая-то отшельница или что-то в этом роде, но он расскажет о ней то, чего еще никто не знает. – Я улыбаюсь, силой воли пытаясь заставить слова проникнуть в ее затуманенный разум. – Тебе бы понравилось, да? Разоблачение тайны прямо в твоем магазине.

Пальцы снова подрагивают.

Я беру ее за руку.

– Не беспокойся, я тебе потом все-все расскажу.

В шесть часов вечера пятницы я жду Роберта у дверей магазина. Все на месте, включая развешенные везде плакаты «Скидка 25 % на любой товар» – досрочный старт, если нам потребуется быстро ликвидироваться.

Вечер начнется в семь, мы с Лизой закрыли магазин в пять, чтобы закончить приготовления. Уже начала собираться очередь, многие стоят с изданиями в твердой обложке, видимо ожидая, что их будет кому подписать.

– А я говорила. – Лиза тычет пальцем в вереницу людей снаружи.

– Ну-ну, мы еще посмотрим. Пока что они сюда приходят с книгами, которые купили где-то еще.

– Хм. – Лиза пожимает плечами. – По крайней мере они знают, где мы находимся.

Мы обе игнорируем очевидное: после сегодняшнего заседания суда хорошие продажи могут нам не помочь.

Я просматриваю Книжную лавку, проверяя и перепроверяя каждую мелочь. Центральные столы в основном отделе на сегодня отправились в подсобку. Теперь там стоит большой прилавок с тысячью новеньких копий «Звездного фолианта» в мягкой обложке.

В дальней части магазина, вверх по небольшой лестнице на бывшую сцену, Анамария приготовила столики с простыми закусками – нарезанные спирали рулетиков с индейкой на подложке из салатных листьев, песочное печенье, обсыпанное синим сахаром под цвет обложки книги. Роберт не раскошеливался на пиршество, учитывая, что мероприятие бесплатное и вход свободный, но все равно это хороший заработок для Анамарии, и с его стороны очень мило разрешить мне выбрать, где заказать еду.

Роберт приходит одновременно с Оливией и Саанви, которых я наняла на вечер, чтобы помочь за кассой.

Да, большие надежды на хорошую прибыль. Посмотрим.

Девочки хихикают и радуются возможности поучаствовать в таком ярком мероприятии.

Роберт выглядит стильно: на нем костюм цвета морской волны и белая рубашка с расстегнутым воротником. Он осматривает стол, плакаты, закуски.

– Все просто отлично, Келси. Надеюсь, вечер будет для вас успешным.

– И вам того же. Жду вашего заявления. – Я смотрю на дверь. – Я даже думала, может, ваш сюрприз – сама писательница?

Он улыбается и подмигивает.

– Что-то в этом духе. Но вам придется подождать вместе со всеми.

Оказывается, что «все» – довольно много народу. Когда Лиза открывает двери в семь вечера, очередь кажется бесконечной.

Магазин заполняют гости – будем надеяться, покупатели – кто-то один, кто-то приходит парами, я даже вижу несколько больших групп. Оказывается, это книжные клубы, читавшие «Звездный фолиант» вместе.

Я облокачиваюсь на перила сцены в дальней части магазина, над головами толпы, разглядывающей книги на столах и полках, и улыбаюсь.

В чем-то наш вечер похож на Сад. Меня это радует.

Даже Чарльз Диккенс вернулся на свое место в рамке над «БРИТАНСКОЙ ЛИТЕРАТУРОЙ».

Ах, если бы Ба была здесь! Все как в старые добрые времена, когда знаменитые писатели раздавали здесь автографы. Мы чествуем книги, писательство, истории, поражающие воображение и открывающие новые миры.

Я – часть этого праздника. Я преодолела мелочную зависть к Селене Мэннинг и ее книге, получившей признание, несмотря на все трудности. Но что важнее, я начала признавать, что я тоже – творец.

Все новые читатели заходят в магазин. Мы избавились на сегодня от колокольчика, иначе он свел бы нас с ума, хотя гул воодушевленных разговоров мог бы его заглушить.

Последним заходит высокий и широкоплечий мужчина, и грудь пронзает ностальгия по нашим разговорам с Сэмом-скульптором.

Он останавливается у двери и рассматривает магазин. Видит Лизу и Саанви за прилавком, затем вытягивается немного, пытаясь заглянуть сквозь прикрытые двери в мой кабинет.

Его походка мне знакома – я щурюсь, пытаясь разглядеть получше.

Дверь снова открывается. Мужчина отступает, пропуская вперед нового посетителя.

Остин.

Я смотрю на часы. Он предложил прийти заранее и помочь с последними приготовлениями. Ну, спасибо.

Спускаюсь по лестнице и в толпу, петляя ко входу. Остин наверняка предполагает, что я буду его выглядывать, и ждет меня там.

Я протискиваюсь мимо последней группы болтающих участников книжного клуба и оказываюсь на пустом пятачке рядом с дверью.

И торможу, настолько удивленная происходящим, что у меня начинает гореть лицо.

Мужчина рядом с Остином не просто похож на моего знакомого.

– Сэм? – Я умудряюсь прикрыть отвисшую челюсть, покачав головой. – Что?.. Каким… Сэм?

Он улыбается. Затем смеется.

– Привет, К. Рад тебя снова видеть.

Глава 43

Дерево стояло перед ним, его дерево, полностью законченное. Если так можно было сказать о живом дереве с распускавшимися листьями, растущими ветками, гнувшимися на ветру – Ниггл столько раз чувствовал его, нечасто мог запечатлеть. Он смотрел на дерево, а затем поднял руки и простер их вверх.

– Это подарок! – сказал он. Ниггл имел в виду творчество и плод своего труда, но слово использовал в прямом значении.

Из «Лист кисти Ниггля», Дж. Р. Р. Толкин

Гул разговоров стихает до неразличимого фонового шума.

Я стою раскрыв рот, не находя слов.

Остин, стоящий рядом с Сэмом, смотрит то на него, то на меня.

– Келси, прости, что слегка опоздал. Работа задержала…

– Что? Ах, Остин. Привет, да, без проблем. – Я смотрю на Сэма.

Остин поворачивается к нему, протягивает руку:

– Привет, меня зовут Остин.

Сэм все еще улыбается мне, поэтому он не сразу отвечает на приветствие.

– Сэмюэль де Лука. Приятно познакомиться.

Сэмюэль.

Остин встает в боевую стойку.

– И откуда ты знаешь Келси?

Он смеется.

– Долгая история. Спроси лучше Келси. – Сэм выделяет последнее слово, ведь впервые он зовет меня настоящим именем. – Она рассказчик.

В груди рождается сияние и вырывается наружу в виде теплой улыбки.

– О, поверь мне, я знаю.

Я бросаю резкий взгляд на Остина.

Сэм хмурится в ответ на его сарказм.

Очевидно, что Остин считает стремление рассказывать истории самой дурацкой чертой моего характера.

В тишине он смотрит на него, на меня, пожимает плечами.

– Простите.

Не могу думать про мнение Остина – я организовываю вечеринку, а еще у меня в магазине материализовался воображаемый скульптор.

Хочу задать ему тысячу вопросов. Но без Остина.

– Думаю, я поброжу по магазину, – говорит Сэм. Он кивает Остину на прощание и смотрит на меня красноречивым взглядом.

Я сглатываю бабочек в животе.

– Я найду тебя. Скоро.

Он уходит и на секунду, проходя мимо меня, обхватывает мою руку.

Я слежу за тем, как он грациозно движется через толпу, несмотря на свой размер.

Остин стоит рядом.

– Он выглядит как профессиональный футболист.

– Он скульптор.

Остин смеется.

– Правда? Не принял бы его за «творческую личность».

Сэм берет книгу в мягкой обложке с прилавка и переворачивает, чтобы прочитать заднюю обложку.

– А меня?

Остин оборачивается ко мне.

– Меня. Ты бы принял меня за «творческую личность»?

– Конечно. Ты сделала то дерево, и вообще. – Он показывает на папье-маше дерево из «Хоббита». – И я тебе говорю, у тебя талант…

– Я хочу писать книги.

– Окей, пиши. Всем нужно хобби.

Он не неправ. Хобби – это хорошо. Нет ничего постыдного в том, чтобы ходить на работу днем и в свободное время писать и заниматься творчеством, так ведь?

Почему же его слова меня так задели?

Потому что он тебя не понимает.

Ответ вырисовывается на холсте моего мозга, и я не знаю, как я не догадалась раньше.

И потому что ты встретила кого-то, кто понял.

Да.

Кого-то… настоящего. Живого. Сейчас.

– Остин, ты хочешь здесь находиться?

Он хмурится.

– Ты про вечеринку? Я же извинился за опоздание…

– Нет, я не про время. Я имею в виду, по-настоящему, хочешь ли ты здесь находиться? Только честно.

Он вздыхает и оглядывает магазин.

– Ты знаешь, что я не особо люблю книги, Келси. Но я хочу тебя поддержать.

Я улыбаюсь и беру его за руку.

– Очень мило с твоей стороны, Остин. Я ценю это, правда. Но мне кажется, что мы… Идем в разные стороны, понимаешь? У нас разные ценности. Наши интересы…

Он выдергивает руку.

– Ты со мной расстаешься?

Я прикусываю губу, сомневаясь. Время не подходящее, я не продумала свой выбор, учитывая все, что происходит в моей жизни. В кризис лучше не принимать радикальных решений, так ведь?

Я перевожу взгляд на Сэма – он поднялся на сцену в дальней части магазина и каким-то образом уже разговорился с Анамарией.

Она смеется в ответ на его реплику, запрокинув голову.

– Да. – Я снова обращаюсь к Остину. – Да, мы расстаемся. Прости. Мне кажется, у нас ничего не выйдет.

Он двигает челюстью, сжав губы, и смотрит, куда смотрела я – на Сэма.

– Я все понял.

– Нет, я не…

Я прерываюсь. Потому что все так и есть. В какой-то мере.

– Удачи во всем, Келси. – Он вежлив, хотя на лице совершенно другое выражение. – Увидимся, полагаю.

Мы оба знаем, что никогда больше не встретимся.

Я притягиваю его и быстро обнимаю.

– Береги себя, Остин.

Плечи напряжены. Он отстраняется, кивает и уходит через входную дверь на Каштановую улицу, где заходящее солнце на секунду подсвечивает его светлые волосы. И вот – он уходит вверх по улице, по направлению к будущему отелю.

Я не теряю ни минуты, хотя толпа не расступается вокруг меня, как это было с Сэмом. Мне приходится протискиваться в дальнюю часть зала и бежать по ступенькам.

Сэм замечает меня, завершает разговор с Анамарией и полностью поворачивается ко мне.

За его спиной Анамария понимающе улыбается и поднимает брови.

Я иду к нему быстрее, чем дозволено приличиями, и осознаю это только когда мои руки обвивают его шею.

Он медлит лишь мгновение, затем обнимает меня в ответ, пряча лицо в моих волосах.

– Келси.

Я отстраняюсь, чувствуя, как румянец ползет вверх по шее.

Сэм все еще держит меня в объятиях.

– Где мы можем поговорить? Или… Конечно, сейчас не лучшее время…

– Нет! Не могу ждать. – Я осматриваю помещение, но все углы и закоулки заняты роящимися покупателями.

Роберт еще не выступал, но он сказал, что начнет в восемь.

– Сюда. – Я хватаю его за руку, тяну его к металлической двери слева от сцены. Она всегда открыта в часы работы на случай пожара.

Я толкаю дверь, проскальзываю в переулок за магазином, иду дальше к пожарной лестнице, заканчивающейся в полуметре над моей головой.

– Сможешь их спустить?

Сэм одной рукой раздвигает лестницу и поднимается за мной наверх.

Вскоре мы оказываемся на крыше и, не говоря ни слова, идем к восточной стороне, выходящей на пустырь.

Почти закат, время между времен, но мы видим только сорняки.

Я хватаюсь за парапет и делаю глубокий вдох. Откуда бы начать?

– Отсюда его не видно. Всегда так выглядит. Только трава.

– Я знаю. – Сэм клонит голову вправо. – Видел вот оттуда. С той крыши.

Справа от нас сияют белые камни Центрального художественного музея.

– С крыши музея?

Он кивает.

– Я там работаю.

– Как такое возможно, Сэм? Я ничего не понимаю. Откуда ты знал, где меня искать?

Он облокачивается на парапет, устремив взгляд на зелень внизу.

– На самом деле я нашел тебя несколько месяцев назад.

Я молчу. Очевидно, нужно объяснение. С тех пор, как я впервые вошла в Сад, прошло меньше трех недель.

– Я забрел в Книжную лавку три месяца назад в свой обеденный перерыв, просто искал что почитать. А тут ты, болтаешь и смеешься с какими-то подростками, рядом с тем невероятным деревом. Я чуть не рухнул.

– Почему ты ничего не сказал?

Сэм отталкивается от парапета и смеется глубоким, широким смехом.

– Я сказал. Оправился от удивления, что ты, оказывается, настоящий человек, и сказал: «Привет». Я думал, ты тоже будешь в шоке.

Я качаю головой.

– Я тебя не узнала?

– Ты сказала: «Могу я вам чем-нибудь помочь?» Так вежливо, у меня дыхание перехватило.

– Я не… Как такое возможно? – Я пытаюсь сложить пазл в голове, но кусочки не подходят друг к другу.

– Да, я об этом думал с тех пор, как мы встретились у двери сегодня вечером. Тогда я подумал, что ты двойник женщины из Сада или ты не можешь вспомнить проведенное там время, хотя я все помнил. Я возвращался раз в несколько недель, просто ходил по залу, пока не попадусь тебе на глаза, но ты меня не узнавала ни разу. Но сегодня…

– Последний раз я видела тебя в Саду неделю назад, когда тебя увели… дальше.

– Для меня с того момента прошло полгода.

Мы оба молчим, глядя на темнеющий пустой участок, осознавая невозможное.

– Время там течет по-другому, – я констатирую. Это единственное объяснение нашему несовпадению.

– Да.

– Беатрис. – Я вспоминаю о неловком звонке от бывшей владелицы «Ритм и чудо».

– Не знаю, кто это.

– По-моему, знаешь. Джазовая пианистка, с которой мы говорили в саду. Она называла себя Б.

– Она тоже из… сейчас?

Я указываю на стену здания напротив.

– Беатрис открыла музыкальный магазин, вот здесь.

– Ух ты. Ты поговорила с ней после того, как вы встретились там? – Он кивает на джунгли внизу.

– Да. Она не поняла, о чем я. Но может быть…

– Может быть, для нее мы еще не встретились. Пока нет.

– Что все это значит? Почему… и как? Я пытаюсь разобраться.

Сэм смеется.

– Я шесть месяцев пытался понять, но таки и не нашел ответа.

– Ты не возвращался в Сад?

– Нет. С последней нашей встречи… Грубо говоря, с тех пор у меня травма.

Я дотрагиваюсь до шеи, в ушах звенит острие лезвия, разрезающего египетский воздух.

– Понимаю.

– Я думал – потом. Когда я попал обратно, я вспомнил, что нашел тебя на земле, на краю Сада. Ты тогда только что вернулась издалека?

– Чудом.

Сэм оборачивается ко мне, протягивает руки.

Я делаю шаг.

Его руки ложатся мне на спину, заключая в уютные, знакомые объятия.

– Я хочу услышать, что с тобой произошло.

Я киваю.

– Взаимно. Потом. – Мой взгляд снова обращается к пустырю. – Как думаешь, мы еще туда попадем?

– Не знаю. С той ночи мне почему-то кажется, что мое время там вышло. Как будто уже случилось все, что должно произойти.

– У меня такое же ощущение. Я все думаю о словах Беатрис.

Он выпускает меня из объятий, но вместо этого берет за руки и ждет.

– Она говорила про свой талант, как она не дотягивает до других музыкантов в Саду, но она сказала: «Всем найдется место».

– Хм-м.

– Я всегда считала, что мне нужно быть гением или что-то в этом духе, великим литературным талантом поколения, чтобы без чувства вины писать те истории, которые я хочу рассказать.

– А сейчас?

– А сейчас я поняла, что большинство людей могут себя выразить творчески только как хобби. Редко кому удается жить – или выживать – плодами своего искусства.

– Я тоже об этом задумывался. – Сэм кивает в сторону музея. – Я работаю посреди огромного множества талантов и не заметил, как стал ненавидеть свои непризнанные работы. Я думал, что если начну продавать их за гроши, то предам искусство.

Ветер крепчает, солнце садится, мы оба опираемся на парапет. Я скрещиваю руки на груди, пытаясь отгородиться от прохладного воздуха.

– Я как-то встретил столяра на местной ярмарке. Он считал себя счастливейшим человеком, потому что каждый день вырезал свои фигурки и продавал их людям, а те ставили их на каминные полки и крылечки. Теперь я понимаю, что даже если его работы никогда не будут в музее Метрополитен – хотя, может быть, это его мечта – он может и должен быть горд тем, что люди радуются, видя его работы у себя дома.

Сэм проводит рукой по волосам и вздыхает.

– Прошлым вечером я ел в «El Tio Sombrero». Там ходил человек с гитарой и играл для парочек на свидании и семей с маленькими детьми, пока те ели буррито и чипсы с сальсой. Я думаю, он никогда не выступит на сцене Карнеги-холла.

– Точно! – я киваю, собирая мысли воедино. – Может, ему бы хотелось, но ему не хватает таланта или обстоятельства его жизни сложились таким образом. Но в этом нет ничего страшного.

– И как нам жить с этим разочарованием? Как мы должны радоваться работе, зная, что она не получает – и, может быть, никогда не получит – желаемого отклика? – Сэм сжимает руки в кулак. – Я знаю, что мог бы зарабатывать этим на жизнь, но тогда пришлось бы работать быстрее, не так качественно, как я мог бы, или, по крайней мере, не сходить с ума в стремлении к недостижимому идеалу. Как так жить и не чувствовать, что продаешься, что ты рабочая лошадка?

– Не знаю. Может быть, никак. Хотя, мне кажется, всегда есть разница между замыслом и исполнением. Мы должны решить, хотим ли мы продолжать творить. Можем ли мы рискнуть и примириться с результатом, перестать жить разочарованиями и терзаниями, не сожалеть и не завидовать, если нас не признают гениями. И все равно всегда творить.

Сэм разжимает кулаки и делает глубокий вздох, не сводя глаз с музея.

Я проверяю время на часах – до выступления Роберта всего несколько минут. Мне надо пускаться.

– Одно я знаю точно, Сэм.

Он облокачивается на парапет и смотрит на меня.

– Потребность мира в красоте больше, чем могут обеспечить Метрополитен-музей и Карнеги-холл, гораздо, гораздо больше. Красота нужна на каждой каминной полке, за каждой тарелкой чипсов и сальсы. И невоспетые герои, которые предоставляют эту красоту, и есть герои настоящие.

Он улыбается.

– Очень красиво, Келси. Тебе стоит стать писателем.

Я ухмыляюсь и бью его по руке.

В ответ Сэм притягивает меня к себе и, положив руку мне на затылок, целует меня так страстно, что дух захватывает и ноги подводят меня.

Прикрываю глаза и отвечаю на поцелуй – первое доказательство, что рожденная в Саду связь может продолжиться здесь, сейчас.

Ветер усиливается, раздувая мои волосы вокруг его головы, будто мы оказались в своем мире на двоих, и тепла между нами достаточно, чтобы согреться.

Резкое «Эй!» разносится по крыше.

Лиза стоит у двери, ведущей в мою квартиру.

– Чего это вы там делаете? – Она закатывает глаза. – Как будто я не вижу. Роберт сказал, что готов начинать и что ты не захочешь пропустить представление.

Глава 44

Задача любого искусства – подарить нам представление об упорядоченности жизни, навязав ей порядок.

Т. С. Элиот

Мы с Сэмом пересекаем крышу и спускаемся за Лизой в мою квартиру.

Сэм оглядывает мою комнату в закатной полутьме.

К счастью, я прибралась.

Мы спускаемся по второму пролету вниз.

Лиза хватает меня за руку, прежде чем я могу уйти к толпе.

– Слушай, пару минут назад заходила соседка.

– Какая?

– Из музыкального магазина, мама Джерри-зануды?

– Беа?

– Ага. Спрашивала про заброшенный участок между нами. Кажется, она там что-то потеряла, не знаю. Я дала ей ключ и сказала поискать самой, если это так важно. Надеюсь, ты не злишься. Солнце уже почти зашло, не думаю, что ей стоило тебя дожидаться.

Я смотрю на Сэма, а тот уже смеется.

За окном последние солнечные лучи исчезают за магазинами на той стороне улицы, на момент оставляя Каштановую улицу в волшебных сумерках.

– Все хорошо, Лиза. Спасибо.

Мы проходим дальше и присоединяемся к толпе.

Роберт уже на сцене в дальней части магазина. Его харизма волнами расходится по помещению: разговоры затихают, головы поворачиваются к нему.

Мы с Сэмом стоим позади. Я чувствую его за спиной, как якорь, успокаивающий меня.

Роберт ищет кого-то в море голов.

Я поднимаю руку, обозначая свое присутствие.

Он смотрит мне в глаза, улыбается и переводит внимание на аудиторию в целом.

– Добрый вечер, друзья! Рады вас видеть на этом празднике. Меня зову Роберт Дюма, я являюсь главным редактором издательства «Sparrow books». Именно там вышла книга, о которой мы будем сегодня говорить.

Из толпы доносятся крики и возгласы, раздается общий смех.

– Как вы знаете, мы празднуем пятьдесят тысяч проданных копий «Звездного фолианта» и выход мягкой обложки. Надеюсь, вы планируете ее купить. Это станет для нас отличным подарком! – улыбается Роберт.

Его предложение встречено более громким смехом.

Мне нравится атмосфера вечера. В магазине столько людей, все в праздничном настроении – это моя мечта.

Почему же я не сразу согласилась провести мероприятие? Моя зависть была необоснованной. Я могу оценить хорошую книгу, и не важно, кто ее автор. В сочинении историй нет победивших и проигравших. Успех Селены Мэннинг не означает мой провал. Может, я даже прочту ее роман.

– Мы здесь для того, чтобы чествовать, – продолжает Роберт. – Но не совсем для того, чтобы чествовать выход книги. Мы собрались, чтобы почтить силу Историй. Силу слов… – Он смеется. – Слова теряют свою магию в последнее время, не так ли? Опустите столик в самолете и найдете рекламный буклет. Закройте дверь туалета и увидите надписи на обратной стороне.

Толпа смеется вместе с ним.

– Слова, всюду слова, они кричат, красуются, хвастают, просят внимания и признания. Мы живем в сумасшедшем, шумном мире, где слова теряют хватку. Но наши любимые истории – они возвращают себе силу слов.

Раздаются аплодисменты, хотя, мне кажется, публика не ожидала столько философии.

– Но я обещал вам кое-что, так ведь?

Еще возгласы. Кто-то кричит: «Покажите ее!». Все смеются.

Роберт поднимает руку.

– Боюсь, что сюрприз не в этом. Селена Мэннинг сегодня не с нами.

Толпа разочарованно гудит, но тут и там видны улыбки.

– Когда сиквел в таком случае? – кто-то кричит.

Роберт качает головой.

– Давайте не будем забегать вперед. Или вы хотите и дальше угадывать…

Все смеются, но шум стихает.

– Как вы знаете, Селена Мэннинг не соглашалась ни на какие интервью. Литературное сообщество много спекулировало, почему. Мэннинг – псевдоним успешного писателя, решившего попробовать себя в новом жанре? Она охраняет свое право на частную жизнь, поэтому не хочет, чтобы ее узнавали и преследовали на улице? Я даже слышал версию, в которой ее не существует – а роман написан за девяносто секунд искусственным интеллектом!

Сэм склоняется ко мне и шепчет:

– Если эту книжку написал ИИ, тебе конец.

Я корчу ему рожу и шепчу в ответ:

– Да ну? Слышал когда-нибудь о 3D-принтерах, мистер скульптор?

Веселый гул нарастает вокруг нас.

Роберт тянет кота за хвост, ходя вокруг да около, как будто он сам – рассказчик.

– Хорошо, хорошо, – Он смеется, будто бы наконец-то сдался под напором толпы, а не сам пообещал раскрыть тайну. – Правда вот в чем: хоть «Sparrow books» и опубликовал замечательный роман полгода назад, породив феномен и вызвав вопросы о личности автора… мы сами не знаем, кто автор этой книги!

Ух ты. Селена действительно затворница. У нее какой-то особый договор с издательством? Если так, то Роберт, кажется, скоро раскроет ее вторую личность.

Он поднимает книжку в мягкой обложке над головой.

– Да, Селена Мэннинг – это псевдоним. Прошу прощения у всех настоящих Селен Мэннинг, которым теперь приходится отбиваться от фанатов. Мы сами выдумали это имя. – Он открывает книгу. – Вот манускрипт, оказавшийся у меня на столе полгода назад.

Он начинает читать – я полагаю, с первой главы.

Толпа притихает, как дети в детском саду, слушающие чтение воспитательницы.

Слова… подождите, какого?..

Челюсть падает на пол, сердце бешено стучит и вдруг замедляется. Кровь горит в венах.

Книга не просто похожа на мою рукопись.

Это. Моя. История.

– Что такое? – Сэм за плечи поворачивает меня к себе. – Что-то не так?

Я смотрю вниз. Оказывается, я вцепилась в его руку до белых костяшек.

Качаю головой, коротко и напряженно, выпускаю его из хватки.

Роберт еще читает. Каждое слово мне знакомо.

Нет, не каждое – имена персонажей другие. И название магазина тоже не мое.

Как будто кто-то нашел мою рукопись и сплагиатил весь текст, поменяв лишь несколько деталей, как будто это поможет ей – или ему? – остаться вне подозрений.

Роберт заканчивает читать первый абзац.

Раздаются жидкие аплодисменты, но зрители явно ждут объяснений.

Как и я.

Роберт улыбается всем с высоты.

– Конечно, как и вы все, я был заинтригован. Не мог оторваться от текста следующие два часа. Я понял, что хочу напечатать эту рукопись. Но была одна проблема.

Он позволяет театральной паузе зависнуть в воздухе.

Воздух в моих в легких твердеет.

– Манускрипт был не подписан. Ни имени автора, ни обратного адреса, ничего. Только текст. – Роберт наклоняется и берет лист бумаги, который ему подает невидимый помощник. – Все, что было – первая страница. – Он машет листом, затем начинает читать: – «Бобби». – Он обводит толпу взглядом. – Это я.

Вежливые смешки.

– «Бобби, тебе точно понравится эта книга, хочу, чтобы ты первый ее опубликовал».

Слышны растерянные перешептывания.

– Ни подписи, – повторяет Роберт. – Ни обратного адреса. Мы до сих пор не знаем, кто написал «Звездный фолиант».

– Как можно опубликовать книгу без согласия автора? – кричит кто-то.

Роберт смеется.

– О, поверьте, этим вопросом занималась целая команда адвокатов. Все в порядке, уверяю вас. Все отчисления лежат на отдельном счете и ждут, когда автор объявится.

Тут и там люди поднимают руки.

Справа, у стены с фресками, девочка-подросток прыгает и машет рукой, крича: «Я! Я это написала!»

Все смеются над нелепым предположением, но теперь, кажется, весь книжный кричит и пытается привлечь внимание.

– Нет, я это написал!

– Нет, это была я!

– Переведите мне деньги сегодня же!

Но я молчу. Ноги приросли к полу, мысли движутся медленно, как сквозь болото.

Как такое может быть?

Роберт ждет, пока все нашутятся, потом снова привлекает всеобщее внимание.

– Все не так просто, друзья мои. Как в любой сказке, у нас есть хрустальная туфелька, подходящая только нашей прекрасной писательнице. И, кроме меня, об этой туфельке никто не знает.

Сэм обнимает меня за плечи.

– Келси, ты дрожишь. Ты больна?

– Я… Это… – Я смотрю Сэму в лицо. Губы немеют.

– И пока мы не узнаем, кому принадлежит эта туфелька… – говорит Роберт.

Я делаю шаг вперед, вырываясь из рук Сэма.

– Мне, – хриплю я, тихо, так что меня слышат только люди неподалеку.

Но все они оборачиваются и пялятся на меня.

Я поднимаю голову, делаю глубокий вздох. Смотрю на Роберта.

– Это я, – я говорю громче.

Все оборачиваются, будто чувствуя, что я серьезна.

– Хрустальная туфелька принадлежит мне, мистер Дюма. Я написала эту книгу.

Роберт щурится, вопросительно наклонив голову.

– Келси?

Я неуверенно делаю шаг вперед. Затем еще один.

Толпа расступается передо мной.

Я прохожу половину пути до сцены, когда Роберт поднимает руку, улыбаясь толпе.

– Друзья, это Келси Уиллоби, хозяйка чудесной Книжной лавки на Каштановой улице. Как только я посетил этот магазин после прочтения «Звездного фолианта», я знал, что праздник нужно устроить тут…

– Одри Фостер.

Я выкрикиваю имя из центра зала, где всегда стоял стол с табличкой НОВИНКИ.

Роберт замолкает. Приоткрывает рот. Смотрит на меня, будто видит впервые.

– Главная героиня. Когда я писала книгу, ее звали Одри Фостер. И магазин назывался «Книжный подвальчик». Название – вы его тоже поменяли. Книга называлась «Дом сновидений».

Справа от меня кто-то хихикает.

– Да. – Я оборачиваюсь на звук. – Пожалуй, «Звездный фолиант» звучит лучше.

Как будто кто-то убавил громкость в целом магазине. Слышится только жужжание галогеновых ламп под потолком.

– Келси, я не понимаю…

В кармане вибрирует телефон.

Он должен быть в авиарежиме, и позвонить мне могут только несколько номеров.

Я достаю телефон, смотрю на экран и дрожащей рукой подношу телефон к уху.

– Да?

– Келси? Это Дженни из «АдвантаМед». Элизабет проснулась. Просит позвать тебя.

Глава 45

Можешь представить себе, каково это, когда ты королевских кровей, но с тобой обращаются, как с прислугой? Когда ты дочь истинного короля, но вынуждена скрываться, не имея возможности вернуться в свою страну? Можете себе представить, каково это, когда ты предназначена для трона, но никто даже не назовет тебя по настоящему имени?

Конечно, можете.

Из «Становиться собой», Стейси Элдридж

Лиза уверяет меня, что она, Саанви и Оливия справятся за кассой с очередью из посетителей, уносящих домой «Звездный фолиант» в мягкой обложке и полные руки других находок.

Сэм предлагает подвести меня и настаивает на своем. Кажется, должно быть неловко, но ощущается естественно.

Что странно, так это Роберт Дюма, сидящий на заднем сиденье и бормочущий «невероятно» и «удивительно».

– Теперь понятно, – говорит он, передавая мне листок бумаги, – почему Книжная лавка напомнила мне магазин из «Звездного фолианта».

Писали второпях, почерк мелкий и сжатый, потому что ее уже мучил артрит, но разобрать еще можно. И узнать автора.

«Бобби, тебе точно понравится эта книга, хочу, чтобы ты первый ее опубликовал».

Ба послала Роберту Дюма мою рукопись.

Неудивительно, что я не смогла найти ее, несмотря на отчаянные поиски по всей квартире, в ящике столика в форме половинки луны с подарочными наборами.

– Но почему она не подписалась? – Я передаю страницу Роберту. – Почему она не сказала мне ничего?

Он качает головой, разделяя мое недоумение.

– А она… Ее разум…

– Да. Да, у нее проблемы с памятью… Может, она забыла.

Сэм съезжает на дорогу, ведущую в «АдвантаМед».

– Может, она не хотела, чтобы ты расстраивалась, если книгу не опубликуют.

Я делаю глубокий вдох.

– Она знала, как я… резко… реагирую на критику. Так что да. Тоже вариант.

– Келси, я должен тебя предупредить, нужно будет уладить несколько юридических формальностей, прежде чем…

Я отмахиваюсь.

– Это неважно. Сейчас мне нужно увидеть Ба.

– Конечно, прошу прощения. Я рад слышать, что Элизабет лучше.

Мои мысли будто застыли, пока мы едем в «АдвантаМед». В голове не укладывается открытие – слишком невероятно, даже после месяца невероятных происшествий.

– Могу я увидеть… книгу?

Роберт передает мне издание.

Трясущимися руками я открываю книгу на случайной главе и начинаю читать отрывок. Затем еще один и еще.

Я захлопываю книгу и возвращаю Роберту, не в силах продолжать.

– Ну? – Сэм поглядывает на меня, затем обратно на дорогу.

– Да. Она моя.

Когда мы наконец попадаем в «АдвантаМед», расписываемся в журнале и проходим через входную дверь, Сэм и Роберт ждут в коридоре.

Я благодарно киваю и иду в комнату 7Б, залитую флуоресцентным светом, несмотря на то, что на улице почти темно.

Ба слегка поворачивает голову на звук.

Она улыбается ясно, хоть и слабо, уголки губ ползут вверх с левой стороны лица и тянутся вниз с правой.

Она приподнимает руку на кровати, но роняет ее.

– Ба, – я подлетаю, беру ее ладонь в свою, – тебе не холодно? Ты холодная.

Я натягиваю одеяло, прикрывавшее ноги, ей до талии.

– Келси.

– Я здесь, Ба. Я рада, что ты проснулась. Рада видеть твою улыбку.

Она снова пытается улыбнуться, но получается не очень.

Я все приму.

Я придвигаю стул к кровати, сажусь, не выпуская ее ладонь из руки.

Она моргает пару раз и закрывает глаза, но если она и заснула, то только на пару мгновений. Затем она снова поворачивает голову и смотрит на меня.

Хочется посидеть с ней, рассказать все, что я хотела, пока не поздно. Но Роберт и Сэм ждут по ту сторону двери, и для начала надо разобраться с этим.

– Ба, кое-кто хочет с тобой встретиться. Такая… ситуация вышла… Ты помнишь Роберта Дюма?

Странно спрашивать, помнит ли она старую дружбу сразу после пробуждения из комы.

Однако она кивает и пытается заговорить. Сглатывает и пытается снова. Слова собираются в левой части рта.

– У них с Мелиндой родился ребенок недавно. Девочка.

Роберту глубоко за шестьдесят – полагаю, ее разум сейчас в прошлом.

– Он снаружи, пришел с тобой встретиться. Он хочет задать тебе один вопрос.

– Хорошо. – Слово звучит так по-детски, без возражений, у меня слезы наворачиваются.

– Скоро вернусь.

Я привожу Роберта и заодно Сэма.

Хочу, чтобы он познакомился с Ба. Я думаю, мы с Сэмом неизбежны. Он будет для меня важен, и я хожу, чтобы они были представлены.

Но Роберт уже у ее кровати, берет ее за руку.

– Элизабет, дорогая, как много времени прошло.

– Да? – Она смотрит то на Роберта, то на меня. – Я не знаю.

Роберт обращается ко мне:

– Может, сейчас не самое подходящее…

– Нет, все в порядке. Я… я не знаю, сколько еще…

Он хмурится, но поворачивается к Ба, затем вытаскивает лист из портфеля.

– Элизабет, ты узнаешь это письмо?

Ее глаза скользят по странице, не фокусируясь.

– Она без очков. – Меня внезапно захлестывает виной. – Вы правы, время не самое…

– Ты ее напечатал? – Ба смотрит не на лист, а на Роберта.

Он снова складывает страницу в портфель.

– Что напечатал, Элизабет?

Ба водит глазами по комнате, пока не находит меня.

– Книгу Келси. Про Книжный. Она говорит, не напечатают, но я знала, что тебе понравится. Поэтому я тебе ее прислала.

Вздох облегчения разносится по комнате.

Роберт похлопывает Ба по руке.

– Да, дорогая, мы ее издали. Она всем очень понравилась.

Сэм кладет ладонь мне на плечо, теплый и нежный вес успокаивает лучше слов.

– Это хорошо, Бобби. Ты же ей заплатишь? За историю?

Роберт смеется.

– О да. Мы ей заплатим.

Ба приподнимает руку, ищет что-то пальцами в воздухе.

Я протискиваюсь мимо Роберта и снова беру ее за руку.

– Келси?

– Да, Ба? – Ее лицо расплывается в моих слезах.

– Ты с деньгами осторожнее.

Я смеюсь.

– Обещаю.

– Можешь ей помочь. Но немного.

Смотрю на Роберта, затем на Сэма.

– Помочь кому, Ба?

Она хмурится, затем ее левая сторона ползет вниз, повторяя за правой, тронутой инсультом:

– Конечно, Лизе. – Она расстроена, как будто я не понимаю.

Я вздыхаю, стараюсь улыбнуться. Даже сейчас, несмотря на все произошедшее, она думает, как помочь женщине, ничем не заслужившей такое отношение.

– Хорошо, я помогу ей.

– Немного.

– Нет, немного.

Она снова кладет голову на подушку и закрывает глаза.

– Хорошо. Она была такой маленькой. Совсем еще девочкой.

Не могу никак ответить ей. Когда Лиза начала работать в Книжном, она была уже далеко не «девочкой». С другой стороны, Ба же знала ее намного раньше, еще до того, как умерла мама Лизы – близкая подруга Ба.

– Тебе надо отдохнуть. Не надо говорить, хорошо?

Сэм и Роберт ушли, но кто-то стоит в комнате с нами.

– Радостно видеть ее в сознании, правда? – Узкие губы врача сложены в улыбке.

Я встаю.

– Как она себя чувствует? Что это значит?

Доктор говорит тихо и стоит так, чтобы Ба ее не услышала.

– Шансы были высоки, последние дни она медленно приходила в себя. Но, как вы видите, инсульт не прошел бесследно, и сил у нее немного.

Я делаю глубокий вдох.

– Сколько еще? Скажите прямо.

Врач сочувственно кивает головой.

– Счет идет на недели, не месяцы.

Недели.

– Хорошо. Спасибо.

Она проверяет мониторы, спрашивает о чем-то Ба, затем идет к выходу.

– Не бойтесь ее утомить. Она уснет, когда захочет. Можете оставаться, сколько хотите.

Когда она уходит, Ба снова тянет меня за руку.

– Не сердись на нее.

– На кого? На доктора? Она замечательная.

Ба качает головой на подушке.

– Лиза. На Лизу не сердись.

У нее какая-то идея-фикс. Меня раздражает, что Ба не может сосредоточиться на себе. Или на мне, если честно.

– Лиза в порядке, Ба, не волнуйся.

Она снова слабо улыбается.

– Хорошо, хорошо. Вы обе будете в порядке, когда я умру.

– Не говори так. Доктор говорит, у нас еще есть время.

– Хорошо. – Снова эта детская интонация. Она кивает. – Но когда-нибудь. У вас будет все в порядке. Ты ей нужна, Келси, девочка моя. – Она сжимает мои пальцы. – А девочке всегда нужна ее мама.

Глава 46

Мэри жила долго, но никогда не забывала то самое первое утро, когда ее сад начал расти.

Из «Таинственный сад», Фрэнсис Ходжсон Бёрнетт

Доктор права: Ба уснет, когда захочет.

И, видимо, она хочет уснуть сразу же после своего двусмысленного заявления.

Я выхожу в коридор на ватных ногах.

Сэм встает с пластикового кресла в коридоре.

– Келси, мне заехать за тобой позже? Увести домой?

– Нет. – Я пытаюсь сосредоточиться на его лице. – Нет, я еду в Книжный. Сейчас.

Первые несколько минут поездки Роберт болтает о туре, интервью и прочем – я не могу уследить за его мыслями.

Он понимает, что я не отвечаю, и тоже умолкает.

Сэм берет меня за руку.

Я чувствую, как он смотрит на меня – наверное, беспокоится.

Должно быть, они думают, что я переживаю новообретенную и невероятную популярность.

Но на самом деле в моей голове только последние слова Ба перед тем, как она заснула.

Сэм паркуется рядом с Книжным.

– Хочешь, я останусь? – спрашивает он с надеждой на лице.

– Завтра? – Я всматриваюсь в его глаза. – Мне нужно… Сможешь зайти завтра?

– Конечно. – Он притягивает меня к себе, целует в щеку.

Роберт выбирается с заднего сиденья в темноту.

– Я тоже завтра напишу, Келси. Нам есть о чем поговорить.

– Да. Хорошо. Спасибо.

Вечер закончился, посетители ушли, входная дверь заперта.

Но свет еще горит.

Лиза здесь. Она склонилась над стойкой и что-то пишет.

Я стучу по стеклу.

Она поднимает голову, видит меня и улыбается.

Спешит обойти прилавок, идет к двери и открывает ее.

Как только Лиза видит мое лицо, улыбка пропадает.

– Что случилось? Я думала, она проснулась, ей лучше…

– Да. Все так. Она еще слаба, но в сознании. Инсульт затронул правую сторону. Руку. Лицо.

Я хожу вокруг да около, не в силах сказать необходимое.

Сколько? Сколько Лизе лет?

Сорок три. Ей сорок три года.

Мозг отказывается считать. Я настаиваю.

Сорок три минус двадцать девять.

Боже мой. Четырнадцать.

Моложе, чем Саанви, чем Оливия.

Очередное невероятное открытие, хотя и не такое невероятное, как горюющая мать в Древнем Египте. И все сразу ясно. Непоколебимое желание Ба помочь Лизе, несмотря на ее ненадежность и отсутствие навыков. Преданность Лизы, несоизмеримая с простой преданностью работодателю.

– Лиза.

Она снова идет за кассу – вернуться к работе.

Услышав свое имя, она поворачивается, улыбается, затем тормозит. Улыбка исчезает. Она хватается за прилавок.

Лиза знает.

И она знает, что я знаю.

С головы до ног меня обливает холодом. В сердце ворочается непонятное чувство.

Я думаю о Рехетре, давным-давно скорбящей о потерянном ребенке.

И о Лизе, сейчас предо мной, как она полжизни провела на вечеринках. Будто пытаясь забыть.

Но всегда возвращаясь в Книжную лавку. Снова и снова.

Я медленно выдыхаю, пытаюсь найти голос, слова, силы.

Лиза сверлит меня взглядом, ища что-то, спрашивая. Пытаясь отчаянно что-то найти.

– Лиза.

Все, что у меня выходит сказать, и даже эти два слога выходят полузадушенным всхлипом.

Я на нетвердых ногах делаю шаг к ней.

Ее глаза расширяются, как от страха, будто я держу оружие, способное ее уничтожить.

Может, так и есть.

– Ты… ты была совсем ребенком…

Она съеживается, хватается за прилавок, склонив голову, и плечи ее трясутся в немых рыданиях.

– Я не знала. – Еще один шаг навстречу. – Откуда мне было знать?

Лиза молчит, не смотрит на меня. Она вся дрожит.

– Почему ты мне не сказала? Ни ты, ни Ба – почему?

Она резко поднимает голову.

– А зачем? У тебя была мама. Замечательная мама!

Я подхожу к ней.

Хочется до нее дотронуться, как-то установить контакт, но у меня голова идет кругом от растерянности, злости и от чего-то похожего на надежду и страх одновременно.

То же самое я чувствовала с Рехетре, но я все не так поняла, так ведь? Столько ложных предположений. Я не могу снова ошибиться, просто не могу.

Я царапаю шею, пытаясь избавиться от напряжения в мышцах.

– Я не понимаю. Как? Почему?

Она проводит ладонями по лицу и поднимает на меня глаза.

– Мама и Элизабет так дружили. Хотя мама была моложе на пятнадцать лет. Ну ты знаешь.

Я киваю.

– Меня даже назвали в честь нее.

Почему я об этом не догадалась? Лиза – сокращение от «Элизабет».

– Да. И когда… я забеременела…

Я напрягаюсь.

Лиза, должно быть, читает мысли.

– Нет, ничего страшного, просто… просто мальчик из школы, глупая ошибка, правда. Но мама только-только узнала свой диагноз. Ей оставалось жить несколько месяцев. А мне было всего лишь… – Она замолкает.

– Четырнадцать. Тебе было четырнадцать.

Она кивает с новыми слезами на глазах.

– Я не знала, что делать. Моя мама – она так хотела мне помочь, пока могла. – Голос обрывается задушенным всхлипом. – Я превратила ее последние месяцы в кошмар.

– Нет, Лиза, я уверена, что это не так. Она любила тебя, хотела для тебя только лучшего.

Лиза качает головой, крепко сжав губы, затем громко выдыхает.

– Мы знали, что я не могу оставить ребенка. – Она смотрит мне в глаза. – Я не могла оставить… тебя.

Я понимаю, что тоже плачу.

– Мы хотели найти идеальных приемных родителей. Но времени не было, а я ничего не знала, не понимала, как все устроить.

Она прижимает ладонь ко лбу.

– И когда мы уже отчаялись, Элизабет предложила помощь. Я подумала сначала, что тебе будет тяжело – она была уже в возрасте. Но она придумала «Ба». И не только мама – я тоже всегда любила Элизабет. Я думала, что так смогу быть к тебе поближе, навещать иногда. И потом, наконец, когда я повзрослела и была готова встретиться с тобой, она разрешила мне здесь работать…

– Я не понимаю, почему вы ничего мне не говорили.

Лиза зло смеется.

– Серьезно? Ты меня видела?

– Я не…

– Келси, я жила на улице. У меня нет денег. Я много пью – слишком много, если честно. У меня нет образования, не было ни одной нормальной работы, кроме этой. – Она указывает на Книжный позади нее. – Я взяла с Элизабет обещание не говорить тебе. Ты и сама сказала. Ты не хотела бы знать маму, которая от тебя отказалась. Зачем мне говорить тебе правду?

Я всегда чувствовала некоторое превосходство над Лизой, но сейчас вдруг вижу всю ее жизнь в новом свете.

За каждой чужой болью прячется история, правда? История ждет, чтобы ее рассказали, поняли.

Чтобы ее искупили.

– Зачем? Потому что это правда. – Я сокращаю расстояние между нами. Беру ее за руку и держу, пока она не смотрит мне в глаза. – Потому что ты моя мама.

Эпилог

МЕСТОПОЛОЖЕНИЕ: С УЛИЦЫ

Отель «Белая орхидея» под завязку набит гостями, которые все еще наслаждаются месяцем мероприятий, посвященных открытию, и лучшим сервисом. Гостиница и примыкающий к ней конференц-центр простираются на три квартала на юге бывшей Каштановой улицы, занимая и территорию магазинов, и проезжую часть.

Если прохожий решит заглянуть внутрь, сквозь стеклянные стены фасада, или уловит вид фойе между лопастями вращающейся двери, то решит, что отель одновременно и чудо современной архитектуры, и отблеск золотого века.

Витиеватые скульптуры отлично сочетаются с арочными окнами, дверями с лепниной и большими помещениями.

Свидетельство прогресса посреди уважительного кивка прошлому.

ВНУТРИ – УВИДЕННОЕ:

Внутренний дизайн гармонирует с внешним: широкая мраморная лестница спускается в фойе, залитый закатным светом из высоких окон атриум.

Музыка невидимого пианино доносится откуда-то за деревьями в горшках и кожаными креслами, кажется, или из входа в Райский бар. Это что, «С днем рождения»?

Но каким бы милым ни был интерьер отеля «Белая орхидея», его гости и туристы уже протоптали метафорические дорожки к дальней части отеля в поисках чего-то необычного.

Чего-то чудесного.

Может быть, даже немножко волшебного…

«С днем рож-день-я те-бя»

Аплодисменты и крики перекрывают последние строчки песни, и я придерживаю волосы одной рукой, наклоняясь, чтобы задуть свечи на возвышающемся трехъярусном торте. По белому крему вверх и вниз ползут изумрудные щупальца плюща.

На мой тридцатый день рождения Анамария превзошла саму себя.

Я улыбаюсь ей, пока дым развеивается, и шепчу: «Спасибо».

Она улыбается в ответ из-за круглого столика рядом со своим внуком, а также Вильямом и Сарой, бывшими владельцами «С иголочки».

На самом деле – я оглядываю наше местоположение – магазин пластинок был вот здесь, где сейчас беспорядочно расставлены двенадцать столиков под лимонными деревьями в каменных вазонах, на фоне живой стены каскадом спадающей зелени, меж горшков с бугенвиллеей и астильбой. Журчание фонтана дополняет гул разговоров.

Все это озаряет теплым светом паутина маленьких фонариков в форме шара.

Я долго искала эти гирлянды.

Они стали «вишенкой на торте» для этого «сада» внутри отеля.

С металлической дуги, служащей входом в обеденную зону, свисает овальная табличка: «Таинственный сад».

– Мы будем есть торт или так и будем на него смотреть? – шепчет голос мне в ухо, пока рука обнимает меня за талию.

Я откидываю голову на широкую грудь Сэма.

– С днем рождения, милая.

Я улыбаюсь, прикрыв глаза.

– Кстати, мне жаль, но я забыл купить тебе подарок.

– Очень смешно. – Я поднимаю левую руку и бриллиантовое кольцо ловит свет гирлянд. – Я думаю, мне повезло на подарки в этом году. Может, тридцать лет – не так и плохо.

– Хорошо. – Он заканчивает реплику поцелуем.

Мои Писатели за дальним столиком поднимают шум и улюлюкают.

Сэм отмахивается:

– Ой, кончайте уже.

Я переименовала этих ребят и присоединившуюся в этом году группу. Теперь они не Писатели будущего – незачем ждать, пока их творчество признают или оценят.

Нет, мы все – Писатели настоящего.

Они считают имя дурацким.

Чудо, на самом деле, что эта группа все еще пробирается каждый вторник и четверг сквозь платяной шкаф, рассказывает истории и подбадривает друг друга.

Я смотрю на Книжную лавку на Каштановой улице. Она все еще стоит. Внутри отеля «Белая орхидея».

Невозможное стечение обстоятельств.

Сэм говорит, что я сочинила фантастическую историю, когда делала презентацию для городской администрации, а затем – для Национального реестра исторических достопримечательностей. Это история о старом театре, переродившемся в книжный, где подписывали книги знаменитые авторы и некоторые местные сочинители, и о фасаде в стиле бозар работы известного во всем мире архитектора. Комиссию удалось убедить, что магазину нужно присвоить статус исторического памятника, и администрация не смогла изъять его в целях экономического развития.

Когда оппортунист Чарльз Даймонд Блэкбёрн услышал новости, он решил проблему гениально и предложил встроить магазин внутрь отеля.

То, чему я так противилась, вобрало меня в себя и стало ответом.

Бизнесу на пользу, как говорит Блэкбёрн, что хозяйка лавки – Селена Мэннинг.

Шумиха вокруг хрустальной туфельки в виде бестселлера и посетители отеля обеспечили нас клиентами, и проблемы с деньгами остались в прошлом.

И да, авторский гонорар тоже помог. Но хотя воображение и может оплатить счета, я поняла, что мы не должны этого требовать. Меня пару месяцев беспокоило такое легкое решение всех проблем в стиле deus ex machina[12] – но в конце концов деньги от «Звездного фолианта» не понадобились, чтобы вдохнуть в Книжную лавку новую жизнь.

Я отложила большую сумму на наш медовый месяц – путешествие вокруг света по всем местам с моих туристических плакатов. В первую очередь – в Египет.

Пустой участок еще стоит, нетронутый, за дальней стеной. Этот сад у магазина занимает место «С иголочки» и обслуживается киоском Анамарии, где она продает выпечку и кофе. Выручка перекрывает потери, которые отель нанес «Глазунье».

Я смеюсь, вспоминая идею Остина открыть здесь кафе. Когда он пару недель назад заходил представить свою новую девушку, он убедил ее, что это все был его замысел.

– Иди. – Анамария отгоняет меня от торта. – Иди поболтай со всеми. Я его нарежу.

– Спасибо. – Я приобнимаю ее. – Я боялась, что Сэм начнет его руками есть.

– Я готов.

Анамария шутливо бьет Сэма в грудь, затем сосредотачивается на сервировке торта.

Ко мне подходит еще один друг и обнимает.

– Спасибо за песню, Беа.

Бывшая владелица «Ритм и чудо» аккомпанировала на фортепиано, пока гости пели «С днем рождения», но я знаю, что она будет играть еще.

– Всегда пожалуйста, дорогая. – Беатрис проводит рукой по коротким седым волосам. – Подожди, я только начала. У меня в запасе моя любимая, мы репетировали ее сама знаешь с кем. – Она драматично подмигивает.

«Сама знаешь кто» – это великий Билл Эванс, джазовый пианист двадцатого века и учитель Беатрис в Саду.

Мы видимся раз в неделю на вечере, который я и Сэм устраиваем для всех творческих людей нашего района: мы вместе едим, смеемся и поддерживаем друг друга. Без сообщества невозможно пережить риск быть отвергнутым, разочарование, неудачи, щедро отдавая свое время и силы работе и не требуя взамен ничего. С верой в то, что творчество – это дар, а не товар.

Анамария отдает мне первый кусочек торта и спрашивает:

– Твоя мама придет?

Такой простой вопрос даже спустя месяцы заставляет меня вздрогнуть.

– Здесь, я здесь!

Лиза бежит ко мне – ее почти не видно за большой красной коробкой с блестящим розовым бантом – и целует в щеку.

За этот странный год мы перешли от рабочих отношений к дружеским, и сейчас я считаю ее чем-то вроде старшей сестры. Не уверена, что когда-нибудь действительно буду звать ее мамой. Но мы и не должны определять эти отношения. Я ее полюбила. И узнала, что все это время, может быть, странно, сдержанно, виня себя за все, она всегда меня любила.

Я пока не решила, хочу ли я найти своего отца.

Анамария раздает торт, Беа начинает играть «Autumn leaves» на пианино, и гости отеля, проходя мимо, смотрят на нашу вечеринку и улыбаются.

Я отхожу в сторону, чтобы понаблюдать.

Мои знакомые, мое содружество, моя семья в невозможном саду, созданном моими руками, хотя все это должно было кануть в Лету.

У входной двери в Книжную лавку установлены бронзовая табличка и плакат в акриловой рамке. На плакате – старая фотография Театра на Каштановой улице, Книжная лавка и красивая Ба в возрасте лет тридцати. На ней богемное платье, волосы заплетены в косички, и все в таком духе.

Я настояла на табличке, посвящающей Книжный магазин и прилегающий к нему сад женщине, которая меня любила и меня вырастила. Я скучаю по ней каждый день.

А другой Сад?

О, конечно же мы заглядывали туда, все трое, болтали и смеялись с великими. Хотя мы сами не гении. Разницы никакой нет.

Даже несмотря на оглушительный успех первой книги, я снова замаралась сомнением и страхом, пытаясь сочинить ожидаемый сиквел. Боясь, что у меня не получится.

Я поняла кое-что. Для любого творца, неважно, талантливого или нет, каждая новая работа – это выбор: отвергнуть магию или принять ее.

Принять – не как принимают в объятия друзей. Нет, так хватаются за соломинку, проведя ночь, качаясь на волнах в открытом море. Так бегут к воде после дня, проведенного в пустыне.

Иногда магию отвергают. И тогда художник умирает.

Разумеется, не физически. Но что-то в глубине души, где долгое время создавался творец, умолкает, засыпает и больше не просыпается.

Почему так происходит – спросишь ты. Почему кто-то отказывается от спасательной шлюпки, выливает живую воду в песок?

Потому что магия пугает.

Для творца, то есть для художника, рассказчика, певца или поэта, танцора или скульптора, магия – это нечто дикое и неизвестное и потому внушающее ужас.

Потому что магия несет жизнь, но точно так же и смерть. Это сирены, поющие прекрасные песни, пока мы бросаемся на скалы. Это бег на свет, который может оказаться приближающимся поездом.

Смерть ожидает и отвергнувших, и принявших, так что же делать художнику?

В этом и состоит выбор. Какую бы красоту мы ни преследовали, нужно выбирать. Продолжать на берегу, безопасно, как хобби – зайти в воду по ноги, раскрашивать в рамках, выдавать ожидаемый результат.

Или отдаться отчаянной жажде и броситься в бушующее море, даже как любитель-любовник.

И если ты думаешь, что выбора можно избежать, то знай, что избегание – тоже выбор.

Но я тороплю события.

Потому что прежде, чем творцу приходится сделать выбор, наступает момент тишины. Стыдно признаться, но некоторых приходится уговаривать дольше. Но момент выбора наступает так или иначе, и перед нами оказываются две судьбы. Две дороги сквозь желтый осенний лес[13]… или тетрадку с желтой обложкой, или желтеющие ключи из слоновой кости, или палитру с оттенками желтого.

Желтый. Цвет трусости.

Или цвет солнца.

Тебе решать.

Notes

1

Оммаж (от фр. hommage – признательность, дань уважения) в искусстве – это работа-подражание и жест уважения другому художнику.

2

Круглое пирожное на палочке.

3

Ферментированный напиток, который готовят из чая, сахара, дрожжей и бактерий.

4

Тостонес – обжаренные ломтики бананов, эмпанады – пирожки из пшеничной муки, обжаренные в масле.

5

Адобо – соус из специй и уксуса, в котором обваливают уже готовое блюдо. Юка, известный также как маниок или кассава – растение, корнеплод которого после приготовления напоминает картошку.

6

Говядина по-бургундски – блюдо французской кухни, тушенная в винном соусе говядина; бифштекс по-татарски – мелко рубленная сырая говядина с желтком и специями.

7

Популярные в шестидесятых танцевальное движение и мелодия.

8

Прошу прощения, прошу прощения! Не знаю, где была моя голова! (франц.)

9

Типичные для французской кухни открытые пироги из песочного или любого другого теста.

10

Русский синодальный перевод.

11

Хеопс, Хефрен, Микерин – греческое написание имен, долгое время употреблявшееся в русскоязычных текстах о Египте. Сейчас используются обе формы.

12

Неожиданная, ничем не обоснованная счастливая развязка.

13

Непрямая цитата из стихотворения Роберта Фроста «Неизбранная дорога».

Content

Трейси Хигли
Сумеречный Сад

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Эпилог

Notes