Винцент Шикула

ОРНАМЕНТ

Памяти Нины Михайловны Шульгиной (1925–2017)

1

Порой сюда долетают странные звуки, многие из них кажутся мне нереальными, даже такое впечатление, что я их просто выдумал. Дом с трех сторон окружен лесом, откуда доносится птичье пение (минуту назад оно стихло), шум и гул ветра в кронах деревьев, топот диких животных. В ясные ночи слышен крик оленя, чавканье и хрюканье кабанов, что приходят поваляться в грязи болотистой Фифрперской долины.

Я стою в саду, передо мной на широких террасах, укрепленных каменными стенами, которые вполне достойны внимания любителя старинных сооружений, простираются виноградники. Виноградники спускаются к городу, можно было бы сказать, что они окружают его, если бы за юго-восточной частью, не обнесенной городским валом и потому растянувшейся шире других, не открывалась равнина с зелеными лентами полей, с акациевыми рощами и фруктовыми садами, разбросанными вблизи хуторов и деревень, с купами деревьев, прудами, множеством тропинок и дорог, теряющихся за горизонтом. Город бывает окутан дымом, иногда изморосью, а иногда обыкновенным туманом; порой видны только башни или кресты церквей.

Вечером загораются огни. Сначала они очень слабые, но по мере приближения ночи становятся ярче. И мне часто кажется, будто внизу подо мною лежит зеленоватый аквариум.

Когда совсем стемнеет, я ухожу в комнату, где у меня, — поскольку я никогда не застилаю, — разостлана постель, и готовлюсь ко сну. Вместо ужина — только стакан чаю или молока, которым запиваю белергал или другое лекарство, иногда, прежде чем забраться в постель, съедаю кусочек сахара. На тумбочке рядом со мной лежит стопка книг, но в последнее время читаю очень мало, да и то лишь для того, чтобы почувствовать усталость. Когда начинают слипаться глаза, откладываю книгу, гашу свет и тихонько говорю себе. «Я должен заснуть!» Но именно тогда мне приходит что-нибудь на ум, что-нибудь такое, о чем я весь день не мог вспомнить, к примеру, что я обещал своему приятелю какую-то мелочь, а недавно, вчера, он снова мне о ней напомнил, поскольку он тоже кому-то ее пообещал, и тот постоянно спрашивает, когда же он ее принесет, для меня эта вещь не имеет ни значения, ни важности, важность ее только в том, что с ней связано обещание, которое я дал таким непрямым способом кому-то дальнему, может, я с этим человеком совсем и не знаком, однако знаю, что упомянутая вещичка ему нужна, что ею я принесу ему радость. Приходится вставать, приходится эту вещичку искать, поскольку до утра я мог бы снова о ней забыть. И сон улетучивается. Я снова забираюсь в постель, но сон уже ничем не приманить. Ворочаюсь с боку на бок, раздумываю, нет ли у меня еще какого-нибудь дела, которое я мог бы сейчас, ночью, сделать. Дел у меня много, они тут же лезут в голову одно за другим, но для них мне нужен дневной свет или хотя бы еще кто-то из тех, с кем я хотел бы о каждом из них поговорить. Если бы можно было встретиться с ними всеми одновременно и сразу же обсудить и решить каждый вопрос! Если бы у меня был телефон, и не приходилось бы ждать, не приходилось бы даже набирать номер, а можно было просто спросить и тут же получить ответ. «Доктор, вы не знаете, почему у меня звенит в ухе?»

Правда, почему у меня так часто, даже постоянно, звенит в ухе? И что интересно, только в правом, и тон меняется, сначала повыше, потом через секунду снижается. Когда я ложусь спать, у меня звенит в ухе. Когда встаю, снова звенит. А днем, бывает, вспомню об этом, подумаю про себя: «Почему у меня не звенит в ухе?» И тут же начинается. Или иногда ночью просыпаюсь от какого-то писка, шуршанья, постукивания. Приподнимаю голову и прислушиваюсь. Комната залита лунным светом. Ничто не движется. Огонь в печи давно погас. Может, кто-то стоит снаружи, какой-нибудь поздний гость, пришел сообщить мне что-то важное или хочет о чем-то спросить? Вдруг что-то случилось? Наверняка кто-то стоит у двери, не может дождаться, когда я открою и впущу его в дом. Я встаю и бегу в соседнее помещение. «Стучался кто-то?» Ответа не слышно. Лишь какое-то время спустя доносится короткий, не очень громкий звук, однако непонятно, откуда он исходит. Как будто кто-то что-то отстриг. Что это может быть? Проверяю дверь, не забыл ли я ее вечером закрыть на замок. Закрыто. Звук повторяется и действительно напоминает мне щелканье портновских ножниц. В последнее время я живу один и ножницами совсем не пользуюсь, наверное, уже больше года даже в руках их не держал. Начинаю искать и вскоре нахожу. Щелкаю. Тут же слышен ответ. Значит, я не ошибался. Бегу назад в постель, однако знаю, что звуки придут за мной. Я спасаюсь только тем, что всю ночь напролет щелкаю ножницами.

Воскресенье. Воздух свеж, солнце только начинает припекать. Снова у меня звенит в ухе. К двум прежним тонам добавился еще один, и от этой примитивной музыки никак не избавиться. Будто у меня где-то, даже не знаю где, на каком-то футбольном матче, заложило уши, и позднее, сейчас, в эту минуту, я снова слышу гомон, крик, ругань, звуки гимна, смех, и все это сливается в одно целое, превращается в шум, да и тот постепенно теряется, остается лишь отзвук, мотив, мотивчик, которым толпа поддразнивала команду гостей: «Ко-ме-та-а-а, ко-ме-та-а-а…» Я мог бы попробовать петь, насвистывать, декламировать, разговаривать с кем-нибудь, слушать музыку или даже сам, если бы имел к этому способности, сочинять ее, правда, но все равно не избавился бы от этого мотива, потому что он уже не где-то снаружи, приходит не извне, он во мне и может в любую минуту возникнуть, может разбудить, когда я сплю, перекричать, когда кричу, может снова и снова мучить меня своей назойливостью, примитивной простотой. А вы ничего не слышите?

Внизу, в городе, живет бывший нотариус — о нем потом пойдет речь — и он говаривал: «Причину каждой болезни лучше всех может определить сам пациент. Меня, к примеру, беспокоит желчный пузырь, потому что в молодости я часто обжирался…»

Почему я об этом упоминаю? Пока мне ни на какую болезнь жаловаться не приходится. Бессонницу, головную боль я болезнями не считаю. Голова может разболеться и от солнца. Если я время от времени ссылаюсь на чужое мнение, на чужую мысль, прошу за это извинения; может, эта мысль мне чем-то понравилась (а другим может и не понравиться), потому я ее и записал. Точно так же я могу упомянуть и то, что вчера после обеда слегка моросило, а к вечеру снова прояснилось, или что в прошлом году уродилось много яблок. То есть, я вовсе не болен. Зато довольно часто чувствую усталость, особенно в послеобеденные часы, меня охватывает рассеянность, сонливость. Я хожу и ничего вокруг не замечаю. Кто-то обращается ко мне, а у меня его слова пролетают мимо ушей. А потом долгое время спустя переспрашиваю, о чем он говорил. Иду по улице и порой вдруг не могу вспомнить, куда направляюсь.

Как-то раз останавливает меня незнакомый человек и шепчет на ухо: «Послушайте, Матей Гоз, а вы порядочная свинья!»

Я готовлюсь к долгому разговору. Мужчина выпячивает нижнюю губу, на ней блестит слюна. Собирается в меня плюнуть. Потом отворачивается, идет прочь и сплевывает через несколько шагов. Я стою на тротуаре, оглядываюсь кругом и жду объяснения. Потом решаю, что это наверняка какой-то хулиган, надо бы его догнать или ударить сразу же на месте.

Иду дальше, нехотя отвечаю на фальшивые улыбки и приветствия знакомых (в таком маленьком городке знакомых полным-полно), может, загляну в ближайшую пивную, может, напьюсь. Но человека этого все никак не могу забыть! Сначала утешаюсь тем, что он, вероятно, меня с кем-то спутал. Черт! И что толку все время об этом думать? Надо смотреть на этот случай так, словно я его просто выдумал.

Однако, чтобы было ясно: меня зовут Матей Гоз. Мне тридцать восемь лет, а это возраст, когда человек уже может быть порядочной свиньей.

Я мог бы рассказать всю свою историю, и она бы стала свидетельством против меня. И я мог бы рассказать ее снова, и любой человек счел бы меня образцом для подражания. На улице каждый улыбнулся бы мне: «Матей Гоз, вы — святой человек! Рад пожать вам руку».

При этом я — все тот же Матей Гоз. Я иду по улице и в зависимости от того, какое у меня настроение, отвечаю на все эти глупые и фальшивые приветствия знакомых, направо и налево машу шляпой. Может быть, сегодня напьюсь.

Я живу здесь без малого двадцать лет, и сейчас вдруг начинаю сам себя спрашивать: что я тут делаю? Для чего я тут? Почему я тут поселился? Знаю точно, что, если бы двадцать лет назад нашлась койка в каком-нибудь из братиславских общежитий, никто бы меня здесь сегодня и не знал. Возможно, я был бы учителем в родном селе и учил бы детей своих бывших одноклассников и приятелей. Я отношусь к числу людей, которым нужна перспектива, таким надо постоянно видеть что-то впереди, и это что-то — не какая-нибудь ерунда, на которую можно махнуть рукой, а нечто серьезное и важное. Мне это особенно нужно потому, что я хочу оправдать свое существование, хочу быть уверенным в том, что оно не выглядит смешным, никчемным, никому не нужным. Скажем, кто-то в один прекрасный день захочет построить дом. Он, как и все, ходит на работу, слушается начальников, гоняет подчиненных, в свободную минуту может выпить кофе, почитать газету, поругаться со знакомыми, может делать что угодно — но все равно это будет человек, который хочет построить дом.

В связи с этим приведу случай из детства. Когда мне было лет шесть или семь, отец взял меня с собой на богомолье в Мариенталь[1]. Мы встали рано утром, все собрались в церкви, где священник отслужил за нас Святую Мессу. Для меня крестный ход начался тогда, когда смолк орган, и старички, что стояли на коленях у бокового алтаря, поднялись и затянули хриплыми голосами: «Услышьте истовый глас…» Министрант с крестом двинулся вперед, за ним шли дети, молодежь, потом мужчины, женщины, все хлынули наружу. Музыканты ожидали на улице. Я подбежал к ним. Дядюшка Гашпарович сначала как-то неуверенно, но потом все смелее стал бить в барабан. Он хотел отогнать меня к остальным детям, но у меня здесь был защитник — мой отец. Тем временем рассвело. В кронах лип затеяли свару воробьи. Воздух был чист, чувствовалось, что скоро осень. Вся улица была заполнена богомольцами, пение усиливалось, а музыка его перекрывала. Тогда я, наверное, не понимал — то ли музыка перекрывает пение, то ли голоса перекрывают музыку, это было неважно. Ведь значение пения и музыки, в сущности, состояло в одном и том же, они создавали единое целое. Неожиданно из дома выскочила моя мама, она бежала за процессией и, словно желая перекричать все это шумящее стадо, голосила во все горло: «Не забудьте зайти к Бубничу, я заказала у него для Матея сапоги!» Сегодня мне смешно об этом вспоминать. Что значили мои сапоги для других богомольцев? Ничего. А я нес их, каждую минуту перекидывая с одного плеча на другое, радовался им. Все пели и пели, музыка их сопровождала; мой отец играл на эуфониуме[2], ему некогда было смотреть под ноги, и он наступил на какого-то нищего, развалившегося у дороги, но и это не имело значения, так же, как и мои сапоги. Не знаю, однако, что почувствовал тогда этот нищий. Кроме него самого никто этого знать не мог. Правда, тогда я тоже не очень-то о нем беспокоился. Думал, что все это богомолье устроили только ради моих сапог.

Хочу еще кое-что вспомнить. Было у нас поле, очень узкое, его пересекал ручеек, который даже летом не высыхал, и в ручеек осыпалась земля. Однажды отец посадил там иву, она принялась и через несколько лет превратилась в рослое дерево с красивой кроной, гибкими ветвями, из них можно было плести хлыстики, и с сильными корнями, которые схватывали почву, и дальше она уже не осыпалась. Потом мы отдали поле в сельхозкооператив. Поля стали другими, иву вырубили. Отец уже старый, пенсия у него маленькая, и он ездит подрабатывать в город. Работает сторожем на одном заводе. Однажды я слышал, как он рассказывал: «Было у меня поле, через него протекал ручеек. И посадил я там иву…» И по его лицу я видел, что эта ива для него значила.

Таких примеров я мог бы привести целую кучу! Только зачем? Зачем все это вспоминать. Я чувствую себя очень усталым, и город меня утомляет, утомляет одним своим видом, особенно новыми кварталами окраин. Улицы широкие, дома один от другого на одинаковом расстоянии и почти ничем не отличаются. Балконы, решетки, водосточные трубы — все окрашено в кричащие цвета. Человеку, который очутился здесь впервые, может невольно прийти на ум, что местные жители только недавно открыли для себя краски. Нет, нельзя сказать, что речь идет о чем-то новом, о новом материале с еще малоизученными свойствами. Эти люди словно сроду ни о каких красках не слыхивали. В этом нет ни крупицы здравого смысла. Они, словно малые дети, вдруг начинают все разрисовывать. Город богатый, но человек приезжий, заглянув сюда впервые, может этого и не заметить. В глаза ему бросится строгость, даже какая-то напыщенность. Однажды случилось, что какой-то подвыпивший ротный, а может, старший ротный забрел в эти ряды из домов-коробок, остановился в конце улицы, огляделся и воскликнул: «Какой генерал все это придумал?»

Действительно, из окон смотрят расплывшиеся, надутые лица, словно спрашивая: «Чего тебе тут надо? Что ты тут делаешь?» Человек поскорее уходит на более неказистые, обшарпанные улицы, где его встречает нарочитая бедность, но и здесь одно только притворство. Старые жители города занимались виноградарством, из года в год горбатились с мотыгой в руках, не имея времени на отдых. Здесь можно увидеть множество скрюченных и других по-разному ущербных людей, некоторые — такие уже с рождения, поскольку и предки их были ущербными, придурковатыми или хроническими алкоголиками. Разница между новыми, приехавшими сюда жителями, и старыми, коренными, лишь в том, что одни кичатся, словно даже хотят похвастаться: «Глядите, мы только что здесь поселились, а сколько уже смогли сделать!» Другие свое богатство скрывают и никогда не бывают довольны жизнью. Когда-то по домам ходили налоговые инспекторы, заглядывали в погреба, в кладовки, в амбары, даже на чердаки забирались, и все-таки им никогда не удавалось узнать, сколько в этом крае производят вина. Налоги тут мерили «на глазок». Но после войны нашлись мозги, перехитрившие этих плутов. Государство установило на виноград высокие цены, и тут они попались, принесли весь урожай на закупочные пункты. Так повторялось несколько раз, потом цены упали. Но государственные чиновники уже знали, каков может быть урожай и каких можно требовать поставок. А когда среди виноградарей из года в год стало расти недовольство, начали их агитировать вступать в кооперативы. Те сначала сопротивлялись, но потом поняли, что все напрасно, поскольку у государства нервы покрепче, чем у них. Некоторые из них быстро поседели, двоих-троих хватил удар, остальные добровольно, но затаив злобу и сжав кулаки, вступили в кооператив, приспособились к новым веяниям и к новым порядкам. Каждый мог оставить за собой приусадебный участок, он-то и стал, понятное дело, средоточием его интересов. И приезжий человек снова бы сильно удивился, узнав, сколько вина можно получить даже с такого клочка земли. Он бы решил, что это какое-то чудо, и расхваливал бы нашего виноградаря по всему свету. А наш человек понял, что много земли ему и не надо, было бы достаточно воды, сахара и дрожжей. «Винограда будет столько, сколько Бог даст, а вина — сколько мы захотим!» Пусть приходят любые дегустаторы, пусть пробуют — они все равно не поймут, что имеют дело с обманом. Но будем откровенны: если в этом крае и есть что-то настоящее, то, по всей видимости (в лето Господне 1964) — это вода.

2

Двадцать лет назад я был студентом. Квартиру в Братиславе найти не удалось и поэтому пришлось ездить на учебу из дома, но эти поездки меня очень утомляли. Кто-то посоветовал мне поискать комнату в этом городке, мол, так можно сократить дорогу хотя бы наполовину. Вот я и приехал сюда и после долгого хождения нашел мансарду у пани Хадаликовой, вдовы какого-то кровельщика, что упал с церковной колокольни. Она была сестрой пани Барборы Пиргачовой, владелицы портновской мастерской на Ветреной улице. Хозяйка была очень склочная и немного жадная. Правда, с ней я никаких дел не имел и почти не разговаривал. По первым числам исправно платил за комнату, и на этом наше общение заканчивалось. Денег хозяйка брала немного, поскольку и сама мансарда была плохонькая, со щелястыми стенами, и зимой здесь было холодновато. Зато вид из окна открывался довольно интересный. Я мог смотреть на дорогу, по которой сновали люди, проезжали повозки, часто видел и лошадей, а автомобили — намного реже, поскольку это место было в стороне от главной дороги и от площади. По другую сторону улицы располагался городской парк, там я мог гулять когда угодно, но бывал там редко. Наверное, только несколько раз, когда дома не было спичек или надо было узнать, который час, я подходил к садовнику и в этом случае перекидывался с ним парой слов. Это был дедуля с деревянной ногой, однако держался он молодцом и, когда было нужно, мог погнаться за мальчишками и каждый раз, мне на удивление, кого-нибудь ловил. Зимой он в парк не ходил, но время от времени меня навещал, при этом всегда что-нибудь приносил, то пирожки, то бутылку вина, а как-то раз фасолевый суп. От него я узнал, что через две улицы, в корчме, перед которой стоит газовый фонарь, работает его дочь, и если я буду проходить мимо, то могу к ней как-нибудь заглянуть. В первый раз мы отправились туда вместе. Потом я захаживал и один, и мы с дедулей всегда там встречались. Пани Ярка — так звали его дочь — питала ко мне симпатию, и я извлекал из этого определенную выгоду. Выгода была уже в том, что она меня знала. Никаких знакомых у меня здесь не было, и я был рад, что могу хоть с кем-то поговорить, и если нужны были деньги, а из дома еще не прислали, она всегда понемногу одалживала. Иногда я приходил ей помочь — каждый раз находилась какая-нибудь работа — протереть столы, накачать пива; иной раз целый вечер помогал собирать пустые кружки. А пани Ярка не желала принимать от меня помощь даром. Она прощала мои мелкие долги: если я пытался их вернуть, она только усмехалась и прилюдно, даже при дедуле и при своем муже, целовала меня: «Мы квиты!»

Прошел год, другой, третий, моя учеба уже заканчивалась, а я здесь по-прежнему почти ни с кем не был знаком. Встречался только с квартирной хозяйкой, с дедулей и его дочерью, с их родными, в том числе — с Иренкой. Собственно, Иренка была лишь дальняя родственница, сообразно с этим к ней в доме дедули и относились. Ее как-то не очень привечали, скорее напротив, даже совсем — напротив, буквально терпеть не могли и повсюду о ней злословили. Даже и он, дедуля, который приходился Иренке дедом двоюродным или троюродным, разносил по городу, что у внучки острый нос и заячьи уши. Несколько раз она приходила к нему с плачем и упреками, но он от этих слухов открещивался, говоря, что все это пустые выдумки, а особенно — что слухи пошли от него, ведь он никогда ее ушей не видел, поскольку они всегда так аккуратно прикрыты волосами. И гладил ее по голове. Но когда она уходила, дедуля громко хохотал, говоря, что все-таки не ошибался, однако не сказал девочке правду, не желая ее еще больше расстраивать. А однажды на Рождество, будучи слегка в подпитии, кричал на нее и швырнул на пол дешевые сигареты, которые она положила ему под елку.

Должен признаться, поначалу я не понимал, почему Иренка в такой немилости, и когда только мог, заступался за нее. Она была очень хорошенькая. На ее немного застывшем лице всегда гуляла улыбка, которая, казалось, не исчезала, даже когда плакала, наоборот, становилась еще заметнее, как будто она хотела сказать: разве я виновата в том, что у меня такое миленькое личико? Когда Иренка шагала — словно струна, гордо неся голову, то носом, слегка приподнятым вверх, словно не просто дышала, а еще и на ходу нюхала воздух. Каждому она нравилась. Ну, если не каждому, то, по крайней мере, многим, а если не многим, то хотя бы некоторым, достаточно и того, что она нравилась мне. Держалась она высокомерно, но к ее высокомерию легко можно было привыкнуть. Ее мама была еще более высокомерной. Улыбалась пренебрежительной улыбкой, не совсем такой, как у Иренки, но немного похожей. Нужно все же подчеркнуть, что это не выглядело так, будто дочь унаследовала улыбку от матери, скорее наоборот, мать как будто подсмотрела улыбку у дочери. К счастью, улыбалась она редко. Но бывало, улыбнется, а потом забудет стереть с лица улыбку, тогда мне становилось как-то неловко, и я отводил глаза в сторону. Если уж я заговорил про маму, надо упомянуть и отца, потому что он был из них самый высокомерный. Настолько высокомерный, что уже и высокомерным, собственно говоря, не был. Что-то бормотал себе под нос и к людям относился добродушно, сердечно, хотя все в его поведении так и кричало: я такой замечательный, что один только взгляд на меня должен вас радовать.

Встречался я с Иренкой каждый день. Мы вместе ездили в Братиславу. Я учился в университете, она была студенткой консерватории. Я носил ее футляр со скрипкой, она носила только сумочку и всегда поглядывала на меня свысока. Пани Ярка каждый раз, завидев меня с ней, мне выговаривала. Но я подружился с Иренкой настолько, что она, если бы захотела, могла бы мною командовать. Конечно, она это и делала, особенно, если рядом были свидетели. А иногда, когда мы были одни, поучала меня, повторяя, что я не должен сутулиться, держаться прямо, что на улице не следует слишком громко кашлять, что время от времени мне нужно менять галстук, а то люди подумают, будто он у меня один-единственный. Как-то раз она заметила, что мне надо ушить зимнее пальто, к тому же хорошо бы сдать его в чистку, потому что на нем масляное пятно. Мне это было немного неприятно, даже очень неприятно, прямо краска в лицо бросилась. Я хотел рассказать ей об одном случае, но потом раздумал. Расскажу сейчас. Дело было накануне Рождества, мы закололи свинью, и не знаю как — на плите загорелся вытопленный жир. У мамы не нашлось под рукой ничего другого, она схватила мое зимнее пальто и накрыла им кастрюлю; огонь она загасила, но пальто немного попортилось, ей пришлось заменить подкладку и отнести его в чистку. Потом оно опять выглядело как новое, но через несколько дней масляное пятно появилось снова, на нем почему-то скапливалось больше пыли, я мог его хоть сто раз чистить, а пятно все появлялось.

Итак, с Иренкой я уже подружился, она уже успела меня воспитать и, такого воспитанного, пригласила в гости. Они жили неподалеку от футбольного поля, до комнат доносились крики болельщиков, особенно летом, когда открывали окна, слышны были смелые, энергичные выражения, иной раз даже слишком смелые, порой совсем острые, прямо-таки боевые. До этого слышать их я не мог, поскольку шел в гости в первый раз. В прихожей мне пришлось переобуться, что было для меня недобрым знаком. Нас встретила бабушка, близорукая старушка, которая была там и за кухарку, и за прислугу, в общем, домохозяйка. Иренка с ней расцеловалась, а от меня — как мне показалось — ожидали, что я поцелую у бабушки руку. Я этого не сделал, пусть они меня простят.

Квартира была шикарная, старомодная и богато обставленная, мебель, сразу видно, дорогая, с разнообразными полочками, заставленными рюмками и бокалами, керамикой и фарфоровыми статуэтками; кругом сплошь вазочки, горшочки с цветами, салфеточки, скатерти с бахромой, пол, натертый до блеска, красивый ковер, чистота, роскошь, богатство. Иренка привела меня в свою комнату, которая была немного меньше остальных, а потому более уютная, там все было под рукой. Мебель здесь стояла разная, доминировал барочный столик с бронзовыми ключиками, на столике полно книг, нот, нотных тетрадей, старинная чернильница, по обе стороны которой располагались вазочки из черной керамики, в одной — карандаши, в другой — букетик засушенных цветов. Я подошел к окну и похвалил вид, оттуда перешел к книжным полочкам, полистал книжку-другую, потом мое внимание снова привлекли статуэтки — действительно, где был хоть малейший свободный кусочек поверхности, везде были расставлены куколки, трубочисты, девочки с разрисованными корзинками, матросы, гусары, жуки, мушки. На маленьком диванчике, на стульях, даже на полу — повсюду были разложены подушки, какие-то меховые подстилки и подстилочки, сделанные, наверное, из старых шуб, детских шубок и конвертов, словом — кругом сплошь тепло и уют. Пока я вот так разглядывал комнату, Иренка сбегала переодеться в домашнее кимоно, вернулась вся сияющая и принесла граммофон, опустила его на пол, встала рядом на колени, покрутила ручку, и комнату наполнил старческий дребезжащий тенор: «Цветет ли еще липка в чистом поле…»

Потом подошла к радиоле и из-за цветастой занавесочки вытащила пластинку, кажется, Вивальди. Да! Точно помню. Потом она прочитала мне краткую лекцию, причем не только о Вивальди, но и о музыке вообще, о современной и о старинной, и о совсем старой. Долго рассказывала мне о Гвидо д’Ареццо[3]и его музыкальной нотации, разучила со мной гимн Ut queat lanis resonare fibris…[4], называла имена Орландо ди Лассо[5] и Джованни Пьерлуиджи да Палестрины[6].

Упомянула Иренка и папу Григория Великого[7], который распорядился приковать золотыми цепями в римской базилике Antifonarius cento. Объяснила мне, что такое дискант, а что — фобурдон. Потом снова вернулась к Палестрине, поскольку умела это имя выговаривать. — О, эти прекрасные антифоны, о, эти великолепные хоралы, секвенции, тропы, гимны, тот, кто их слышал, никогда не забудет, да и как же иначе? Ведь даже хулиганы, даже мальчишки коммунистические, которые стыдятся того, что всего несколько лет назад ходили прислуживать на мессе, тоже тайком напевают Um angeli et archangeli, um tronis et Dominationibus[8]… Косятся с подозрением друг на друга и глупо ухмыляются…

Тут в комнату вошел Иренкин отец и, протянув к нам обе руки, приветствовал нас низким бархатным голосом: — Ах, ах! Наверняка — однокашник! Добро пожаловать! Почему же ты ничем его не угостишь?

Он мигом принес бутылку и стаканчики, налил и только когда мы чокнулись, подал мне руку, и я представился.

— Какой милый человек, — похвалил он меня. — Ну, развлекайтесь!

Я просидел у них до позднего вечера. Но чтобы понапрасну не тянуть, рассказывая об этом, скажу сразу: дело кончилось плохо. Сначала я немного стеснялся, но потом осмелел, а, осмелев, сам не знаю, как и когда, выпил у них весь «Курвуазье» или что там за коньяк это был. Может, просто бутылка была интересная, а коньяк самый обыкновенный, предположу даже, что это был самый обычный ром. Одно точно — бутылку я опустошил. С тех пор прошло без малого двадцать лет, но меня бы нисколько не удивило, если бы Иренка или ее отец, или кто-нибудь из их семьи вспомнили обо мне в эти невеселые времена: «Да, интересно, а Матей Гоз, ну знаете, тот пьянчуга, что выхлестал у нас весь „Курвуазье“, чем теперь занимается?»

Простите, друзья, я как раз вспоминаю о вас.

3

Под окнами шагала улица, и днем, и ночью были слышны шаги. Сколько шагов! Некоторые громкие, словно прохожий хотел забраться прямо ко мне в комнату, другие — тихие, будто человек шел, не желая меня беспокоить, некоторые — тихие и поспешные, по ним можно было судить о том, что прохожий старается идти осторожно, но не ради меня или подобных мне людей, а ради самого себя, будто боится привлечь к себе внимание, будто кто-то за ним следит и может увидеть, на какую улицу он завернет, в какое окно постучится. Как-то ночью, точнее, уже почти на рассвете, я проснулся, и мне почудилось, что внизу кто-то ходит, он даже остановился у входной двери, нажал на ручку, проверяя, заперто ли. Кто это может быть? Я встал и подошел к окну. На улице никого не было. Ну, думаю, все равно скоро утро, не буду ложиться спать, включу свет и что-нибудь почитаю. Могу почитать и в постели. Но через минуту слышу шаги, кажется, те же самые, что и раньше. Снова подхожу к окну. Внизу стоит какой-то мужчина или парень, легко одетый, ни шапки, ни плаща, хотя на улице наверняка холодно. И смотрит в мое окно. Конечно, это показалось мне странным. Думаю: если открою окно, может быть, он испугается и уйдет. Но он так и стоит на том же месте и смотрит наверх. Мне ему сказать нечего. И он ничего не говорит, а сам я не могу догадаться, что ему от меня надо.

— Послушайте, хотите зайти? — спрашиваю я.

К моему удивлению тот отвечает:

— Да, я пришел к вам.

Быстро одеваюсь и бегу ему отворить.

Через минуту он уже в моей комнате. Это низенький мужчина, как я прикинул, примерно моего возраста, но потом оказалось, что он почти на десять лет старше. На нем серый летний костюм, хотя уже осень, и на улице бывает по-настоящему холодно. Он явно дня три не брился. Волосы у него были черные, густые, но нечесаные и, пожалуй, немного грязноватые. Вид не самый лучший. Однако выглядит он беззащитно, даже немного комично, что, видимо, сознает и сам, все время робко улыбаясь.

— Меня зовут Йожо Патуц, — сказал он сквозь зубы. И снял очки, которые запотели, как только он вошел в комнату. Глаза его немного сощурились, по обе стороны носа от роговой оправы остались маленькие вмятинки, мужчина хмурился и улыбался. Протерев очки носовым платком и надев их снова, он сообщил, что его послал ко мне один мой знакомый, у которого он довольно долго жил, но теперь уже жить там не может, и именно поэтому мой знакомый направил его сюда. И что он хочет, чтобы я ему помог.

— А чем? Чем я могу вам помочь?

— Сейчас объясню. Но сначала хочу предупредить, что ваш знакомый, — возможно, вы этому и не поверите, просил меня не сообщать вам его имени. И мне бы не хотелось… Конечно, речь идет об осторожности, а с моей стороны, и это вам скорее всего покажется странным, речь идет о соблюдении обязательства. Именно! И мне было бы жаль, если бы вы истолковали это как-то иначе.

— Так в чем же дело?

— Признаюсь, что сейчас, когда я, наконец, здесь и должен высказать свое предложение или просьбу, у меня такое чувство, что речь, собственно, не обо мне, ведь вы мне, собственно, уже помогли, впустив в дом… — Он взглянул на свою одежду и снова улыбнулся. — На улице мне было немного зябко. Могу вас заверить, — продолжил он, — что если бы вы не согласились с моим предложением, я нисколько бы этому не удивился. Однако я нахожусь как бы на полпути и не могу не рассказать вам о своем положении, иначе все это дело показалось бы еще более странным, и вы этот мой ночной визит вряд ли смогли бы себе объяснить.

Я посмотрел на часы. А он снова снял с носа очки и снова стал их протирать.

— Садитесь! — я предложил ему стул. — Я все еще не пойму, что вам от меня надо.

— Я хотел бы у вас жить.

— У меня? — это меня удивило. — Ведь это не моя квартира. Я думал, вам что-нибудь другое нужно, ну, деньги, например.

Он прикрыл глаза, на мгновение сжав веки. Потом снова взглянул мне в лицо и промолвил. — Мне квартира нужна.

— Квартира? Да тут нет никакой проблемы, — проговорил я, оживившись, будто хотел показать, что для меня бог знает как важно помочь ему. — Да я найду вам комнат, сколько захотите.

— Вы меня, наверно, не понимаете, — заметил он и улыбнулся. — Найти комнату было бы легко, если бы речь шла о вас, для меня же это немного сложнее. Потому я и сказал вам с самого начала, что вы не обязаны с моим предложением соглашаться.

— Вы, что же — больны?

— Не болен.

Я огляделся по сторонам. Разговор становился мне неприятен, я уже жалел о том, что впустил человека в дом. И хотел как-то ему на это намекнуть.

— Квартира-то не бог весть какая. Комнатка маленькая, зимой холодно. Интересно, однако, действительно ли дело обстоит так серьезно, что вы не можете раскрыть мне имя того моего знакомого?

Он покрутил головой.

— Не понимаю. — Потом я подумал, что, может быть, и не нужна ему никакая квартира, что он просто мошенник, который придумал такую отговорку, чтобы проникнуть в дом, но пока не хочет выдавать настоящую причину своего прихода. И спросил: — А денег, денег вам, случайно, не надо?

Этим вопросом я его смутил. — Вы ведь меня даже не знаете, — промолвил он. — В данный момент я хотел бы просто выспаться.

— Где вы работаете? — поинтересовался я.

— Нигде, — отвечал он, и было видно, что и ему становится не по себе.

— Ну, где-то же вы должны работать.

— Нигде я не работаю.

— Уволились?

— Не уволился.

— Как это — нигде не работаете, вас не уволили, на что же вы тогда живете?

Он нахмурил брови. — Зачем об этом говорить? Хочу еще раз сказать: мне действительно очень жаль, что я таким странным образом испортил вам ночь. Этого бы не случилось, если бы ваш знакомый не посоветовал мне зайти к вам и рассказать о своем затруднительном положении. Но вам может показаться, будто я хочу навязаться любой ценой.

— Когда вы приехали сюда?

— Вчера.

— А где ночевали?

— Нигде. — Он помолчал и продолжил. — Приехал поздно вечером, попытался открыть входную дверь, но она была заперта. Тогда я пошел в парк и какое-то время там прогуливался. Потом снова пришел сюда, стал ходить под окнами, пока вы не позвали меня в дом.

— И что же, вы действительно ради меня, только ради меня приехали? — я все еще не мог поверить.

— Не ради вас, ради себя я приехал.

— И вас послал мой знакомый?

Он кивнул.

— Кто-то из моих родных?

— Нет, думаю, он вам не родня.

— Где же ваши вещи? — поинтересовался я.

Он глянул вбок, словно что-то ища, но тут же посмотрел мне в лицо. — У меня с собой ничего нет. Кроме этого портфеля. — И переложил его из одной руки в другую.

— Да вы, собственно, кто? — задал я прямой вопрос.

— Я священник.

— Вы что-то натворили? — помолчав, спросил я.

— Нет, ничего я не натворил. — И добавил как-то небрежно: — Я из тюрьмы сбежал.

Я ожидал, что он продолжит.

Но он словно забыл обо мне. И начал говорить, помолчав несколько секунд, даже почти минуту. — Я, собственно, даже не сбежал. Закрывали монастырь, а меня там не было. Я был дома, приехал погостить. Мои предстоятели и коллеги наверняка на меня сердятся, как бы это объяснить… У меня дома мама и брат. И я подумал: если сейчас их не повидать, потом уже не удастся. Каждый день звонили по телефону, кто-то из краевого начальства нас предупреждал. Именно поэтому я хотел к ним съездить, а пока был дома, кто-то все это и организовал. Лучше бы я тоже там остался. Сам не знаю, почему туда не пошел, почему о себе не заявил. Знаете, брат у меня — калека. И глупо было бы с ним не попрощаться. Ночным поездом поехал назад, но когда уже собирался выходить, ко мне подбежал какой-то парнишка и сказал: «Святой отец, бегите!» Я его даже как следует не рассмотрел. Потом носильщик мне шепнул: «Пан патер, быстро садитесь в поезд и поезжайте дальше». И я сел. А теперь вот скрываюсь.

Он поднял голову, посмотрел в окно, потихоньку начинало светать.

Кто свел нас вместе, который из моих знакомых — а в этом повествовании он, возможно, останется неизвестным — решил, что я должен с ним встретиться? Объявится ли однажды кто-нибудь, объяснит ли, почему он вспомнил именно обо мне? Кто мне настолько доверял, кто меня так высоко ценил? Может, это был один из тех людей, которых я прежде не замечал, не знал или знал только в лицо; меня вдруг стали останавливать, улыбаться, мне порой приходилось оглядываться и смотреть, кто шагает за мной, кто рядом, кто по другой стороне улицы. И я сам себя спрашивал: почему они улыбаются? Что такого обо мне знают?

Помню мужчину, который примерно через месяц после появления Патуца остановил меня — прежде я никогда его не видел. Он пожал мне руку и сказал: — Сегодня я говорил с вашим братом.

— С моим братом? — я озадаченно поглядел на него. — Вы, наверно, меня с кем-то путаете.

Он улыбнулся, пожал мне руку и ушел.

Квартирная хозяйка несколько раз подзывала меня, расспрашивала о том — о сем, хотела узнать о нем больше, чем знал я сам.

— Это мой приятель, — сказал я ей.

— Знаю, — кивнула она. — Только он здесь уже давно, а в домовой книге не записан.

— Его и не нужно записывать. Он скоро уедет, — пообещал я. — Он нездоров, пока не может ходить на работу. Я его задержал, поскольку он хочет мне помочь. Знаете, я начал писать дипломную работу. Разумеется, я за него доплачу.

Хозяйку это успокоило, и Йожо, с которым я тем временем перешел на «ты», мне, действительно, в чем-то помогал или, по крайней мере, давал советы.

После появления Йожо я немного изменился. Закопался в свои учебники и в свободное время размышлял о вещах, которые прежде меня не интересовали. Я перенял от него некоторые слова и выражения, начал рассуждать более трезво, научился более точно формулировать свои мысли. Заметил я это лишь позднее, в разговорах с некоторыми своими однокашниками и на экзаменах, заметил, что они чаще обращают на меня внимание и слушают с большим интересом. Правда, должен признаться, что порой у меня возникало ощущение, что, собственно, говорю все это не я сам, что моими устами говорит Йожо Патуц, а я только повторяю услышанное. Он был старше, а значит, опытнее меня, но облик и образ жизни говорили о его молодости и производили на меня и на других людей впечатление чего-то свежего, радостного. Во время бесед с ним у меня не раз возникало чувство, будто во мне просыпаются какие-то настроения, знакомые с мальчишеских лет, я ощущал присутствие волшебной атмосферы детства, когда у человека не было никаких обязанностей, и он просто ради забавы, а может, и из шалости придумывал себе развлечения, в невинной беспечности валялся у прогретой солнцем воды, наблюдая за полетом синей стрекозки или большой стрекозы-коромысла, похожей на вертолет. Или бегал босиком по траве, из-под ног выпрыгивали маленькие лягушата, их было там столько, что они так и брызгали из влажных кочек во все стороны, а я не мог удержаться от смеха.

Йожо сохранил в себе мальчишескую простоту и веселость. В компании с ним невозможно было скучать. Если разговор затихал, Йожо мог легко и непринужденно его оживить. Он умел говорить интересно даже о самых обычных вещах. Если молчал, то и тогда человек чувствовал себя с ним хорошо, само его молчание несло в себе зародыш будущей мысли. Еще не зная, что он скажет, я уже заранее этому радовался. Йожо любил шутить. Говорил: — Давай рассказывать анекдоты! — И вспоминал что-нибудь старое, чему не улыбнулся бы даже школьник. Но из его уст это звучало так, будто он предлагал: «Давай попьем чаю!» Чай мы пили каждый день, и это никогда нам не надоедало.

— Давай расскажем еще раз тот же самый анекдот! — говорил он, и мы оба принимались смеяться, а порой эта фраза создавала такое приподнятое настроение, что сами собой появлялись какие-то умные и вдохновляющие идеи.

Но почему он не раскрыл мне имя того моего знакомого? Неужели не доверял мне? Только недавно я узнал от своей бывшей хозяйки, что каждый день, когда я уходил на учебу, он служил дома святую мессу. Она, якобы, следила за ним через замочную скважину. Почему же она не сказала мне об этом еще тогда? Почему он сам мне об этом не говорил? Его оскорбляло мое безбожие? Да, я вовсе не был набожным, за целый год ни разу не перекрестился, даже когда однажды перед экзаменом забрел в церковь и остановился в дверях, то ничего не воспринимал, ни о чем не думал.

У Йожо были мама и брат. Он часто о них говорил, но никогда не навещал. Мама — уже старая и болезненная, все необходимое приходилось добывать Рудольфу — так звали брата Йожо. Добывать-то он добывал, это знал в деревне каждый, но чтобы за это он пользовался признанием и уважением — такого сказать нельзя. Что касается ума — тут Рудко мог бы потягаться с любым, но попробуй он подобное сделать — этот любой наверняка бы обиделся. Ум — не главное, чем отличался брат Йожко. Что касается работы — и в этом он был молодцом, правда, не для всякой работы годился, а только для работы с конем, старым и ленивым, но к хозяину привычным. Занимался он с этим конем извозом — не то чтобы бревна возить, а так, обычным извозом, а лучше — совсем легким. И еще много чего умел. Мог нож наточить, мог ножиками и долотом из дерева что угодно вырезать, мог и цимбалы настроить, и на флейте сыграть. Что ж флейта, хорошо, когда на ней играют, но и это было не главное, чем отличался брат Йожо. Главное — то, что у него был горб. Этот горб или, по-другому, куриная грудь, и решил его судьбу: Рудко остался дома при коне, а Йожо, наделенный красноречием и звучным голосом, ушел в монастырь.

У Йожо были и другие, более дальние родственники, но из них упомяну пока только Эву. Это была его двоюродная сестра, она писала ему один-два раза в месяц, а иногда вкладывала в конверт и небольшую сумму денег. Их никогда не было много, но Йожо жил скромно, и мог довольствоваться такой маленькой суммой. Письма приходили на мое имя. Я знал Эвин почерк, и поэтому никогда их не распечатывал.

У меня тоже не было лишних денег, я не мог ими разбрасываться, но по сравнению с Йожо мне жилось намного лучше. Я получал стипендию, время от времени что-то присылали из дома. Иногда я помогал в корчме, обычно в выходные по вечерам, и пани Ярка, когда заведение закрывалось, всегда мне в карман совала какую-нибудь денежку. Когда ей привозили уголь, она приходила ко мне и просила перекидать его в подвал. Одежда моя при этом сильно пачкалась, зато и платила она больше, чем за работу в выходные дни. Деньги, полученные из этих источников, я экономил, покупал дешевую одежду, питался в студенческих столовых и в корчме, курил дешевый табак, пил только пиво — его, а часто и табак, пани Ярка давала мне даром.

Йожо начал учить меня французскому языку, мне хотелось его как-нибудь отблагодарить, и у меня это получилось, правда, не совсем так, как я себе представлял. Однажды я принес ему зимнее пальто, оно было коричневое или бежевое, какого-то неопределенного цвета между коричневым и бежевым, наверное, оно мне понравилось, иначе я не стал бы его покупать. Но Йожо отказался его взять, говоря, что был бы мне слишком обязан. Если уж мне так хочется — это он сам предложил — я мог бы подарить ему свое серое, поношенное, которое мне и так было велико. Довод показался мне смешным, поскольку Йожо был еще ниже ростом. В конце концов, я согласился с тем, что с его стороны было разумно отказаться от нового пальто, ведь он почти не выходил из дома, а я бывал на людях каждый день. Больше всего меня обрадовало, что Иренке это пальто понравилось. Она похвалила его, но я только махнул рукой, что должно было означать, мол, пальто самое обычное, нечего о нем и говорить.

Бывало, когда мы лежали с ним на кроватях, я спрашивал его снова и снова: — Может, скажешь, кто тебе посоветовал прийти именно ко мне?

Он улыбался: — Хочешь уже меня выгнать?

— Нет, этого я не говорил. Но мне бы хотелось знать…

Дело было ночью. На улице орали кошки. Мы глядели друг другу в глаза, а кошки завывали все жалобнее.

— Не могу. Может быть, потом, в другой раз.

— Когда — в другой раз?

— Положись на время!

Но я так и не смог узнать, как он ко мне попал, кто его ко мне послал.

Позднее я купил себе и ему калоши, ботинки показались мне слишком дороги. Я надевал их каждый день, но, конечно, особенно радовался им, когда шел дождь. Йожо выходил из комнаты лишь изредка, обычно — вечером, после того, как на улицах стихал шум, в окнах зажигался свет, а перед корчмой, где работала пани Ярка, включали газовый фонарь. Тогда он выходил в сад подышать свежим воздухом. Только однажды он позволил мне уговорить себя выйти на улицу; мы шли узкими переулками и добрались до окраины города, до того самого холма, на котором я живу теперь, обошли кругом дом, и нам показалось, что здесь царит какая-то странная тишина. В саду мы нашли несколько подмерзших яблок. Я порой представляю себе Йожо, как он ходит под деревьями и ищет яблоки. В свете луны блестит резиновая калоша. На обратном пути мы прошли через площадь, она была почти пуста, лишь кое-где впереди появлялся пьяный прохожий и, словно испугавшись нас, быстро сворачивал куда-нибудь в переулок или в подъезд, и там что-то громко бормотал себе под нос.

4

Да, я изменился. Стал меньше бездельничать и больше думать об учебе и о своих обязанностях. Домой, к родителям, я ездил редко, оправдываясь тем, что должен много заниматься. Шел последний год учебы в университете, надо было потихоньку начать собирать материал для дипломной работы. А если из дома приходило письмо, оно меня всегда как-то расстраивало, выбивало из колеи. Родители вступили в сельхозкооператив и с тех пор постоянно на что-нибудь жаловались. Собственно, жаловался только отец, ему все время казалось, что его обижают. Мама писала мне длинные письма, но не жаловалась, наоборот, каждый раз кого-то проклинала. Правда, уже через пару дней я об этих письмах забывал.

Повторю еще раз: я изменился, но это не означает, что я перестал быть веселым, как прежде, наоборот, Йожо мой веселый нрав еще более поощрял. Вот, скажем, сижу я над книгами, а он ни с того, ни с сего спрашивает: — А ты когда-нибудь видел башню из бульбы?

— Нет, не видел.

Он смеется. — Когда будешь на поле, встань посреди грядок с бульбой и смотри оттуда на башню.

Минуту спустя: — Почему же ты не смеешься?

— Над чем тут смеяться? — Я все же слегка улыбнулся. — Анекдот-то старый, с бородой. К тому же это неправильно с точки зрения грамматики.

— Почему? — Он немного подумал над этим замечанием, потом махнул рукой и сказал: — Много ты понимаешь!

Потом он пользовался этой фразой в разных ситуациях. Как-то раз мы варили кофе, и я советовал ему положить в чашку сначала кусок сахара, и только потом сыпать кофе; он засмеялся и сказал:

— Больно ты хорошо в этом разбираешься!

В другой раз он хотел повесить на стену картинку, залез на стул, держа в руке гвозди, и попросил меня подать молоток. Я подал ему топорик. Он взглянул на меня и сказал:

— Больно ты хорошо в этом разбираешься!

Йожо утверждал, что пойдет снег, а я — что на небе ясно, и никакого снега не будет. Он смотрел на меня: — Слушай, больно ты хорошо в этом разбираешься!

Я мог бы привести много таких примеров. Со временем эта фраза распространилась среди моих однокашников, ее можно было услышать в коридорах, в учебных классах, во время лекций. Если какой-нибудь профессор произносил длинную и пустопорожнюю речь, кто-нибудь из слушателей потихоньку бормотал: — Больно ты хорошо в этом разбираешься!

Парни пошли в уборную, и кто-то сказал своему приятелю: — Осторожно, штанину не обмочи!

На что тот отвечал: — Больно ты хорошо в этом разбираешься!

Йожо давно уже забыл про эту фразу, я тоже перестал ее употреблять, но в братиславских вузах, в парках, на улице, в кафе — повсюду разносилось: — Больно ты хорошо в этом разбираешься!

Наверное, некоторые из моих однокашников еще и сегодня радуют или злят своих друзей этим невинным и когда-то, по крайней мере, для нас, остроумным замечанием: — Больно ты хорошо в этом разбираешься! Начальник говорит это своему подчиненному, подчиненный — ворчит за спиной своего патрона: — Больно ты хорошо в этом разбираешься! А кто-то, возможно, смотрит дома телевизор, слушает выступление какого-нибудь политика и вдруг прыскает: — Больно ты хорошо в этом разбираешься! — И выключает телевизор.

5

Так он и жил у меня. С улицы к нам доносился шум, смех, разговоры. Поначалу его это очень нервировало. Порой он ни с того ни с сего бросался к дверям, наводя страх и на меня. Днем и ночью мы слышали шаги, иногда громкие, словно прохожий хотел вломиться прямо к нам в комнату, иногда тихие, будто кто-то шел, не желая никого побеспокоить, а иной раз — тихие и поспешные, по которым можно было понять, что прохожий не хочет привлекать к себе внимание, что никто не должен знать, в какой двор он зайдет, в какое окно постучит. Но в другой раз могли топать чуть ли не по лестнице, а Йожо только приподнимал голову и не двигался с места. А заметив, что я прислушиваюсь с еще большей, чем у него, тревогой, смеялся.

Несколько раз он хотел пойти со мной вечером прогуляться. Я не соглашался, но когда потом возвращался домой, приходилось рассказывать ему, что видел и с кем встречался. Ему были интересны любые мелочи. О своих знакомых я должен был говорить подробно, не забывая, как они были одеты, где живут и даже, как будто мы вместе с ним собирались зайти к ним в гости — по каким улицам лучше туда добираться. Я нарисовал план города, по вечерам дополнял его, обозначал на нем важные места, а когда уже нечего было исправлять или улучшать, мы сидели над ним, и я по каждой улице, даже по каждому заметному дому давал ему подробные пояснения. И когда мы оба все это выучили назубок, то снова попытались, сначала теоретически, пробраться к городским стенам, вдоль которых можно было пройти почти ко всем отдаленным закоулкам города. Поскольку мы планировали осуществить эти вылазки ночью, то никаких препятствий перед нами не возникало, достаточно было сбежать вниз по лестнице во двор, минутку постоять и прислушаться, потом открыть ворота и выйти. Однако ходили мы только в сад, где нас никто не мог ни увидеть, ни услышать, и все-таки старались разговаривать почти шепотом. Но репетиции нам вскоре надоели. Все равно эти вылазки происходили только в наших головах — так почему бы не запланировать их на какое-то другое время, скажем, на полдень, чтобы в этом было больше азарта. Я снова взялся за изучение того, что в городке, в том или ином его квартале происходит днем, куда устремляются торговцы, кто рассиживается в корчме, а кто целый день бродит по улицам и с какой целью. Разумеется, мы и не думали, что будем единственными в городе, кто занимается такими делами. А когда все было готово, мы попробовали выбраться сначала в безопасные, а потом и в менее безопасные места; мы могли остановиться перед почтой, перед банком, даже перед ратушей, могли бы осмотреть, если бы он не был заколочен досками, памятник Урбану Боршу, прославленному мастеру, резчику и бондарю, пройти мимо него и выйти из города через северные ворота, на которых видна надпись:

ЕСЛИ ГОСПОДЬ НЕ СТЕРЕЖЕТ ГОРОД, НАПРАСНО БДЯТ ЕГО СТРАЖИ!

Должен напомнить, что помимо этих развлечений у меня было и немало обязанностей, о них я тоже не забывал, просто не мог себе этого позволить, поскольку учился на последнем курсе и собирал материал для дипломной работы. Не говорю, что это было тяжело. Из университетской библиотеки я принес все произведения Мартина Кукучина[9] и прочитал их так внимательно, что его влияние, а, возможно, и влияние календарей Общества Святого Войтеха, куда посылали статьи Радлинский, Пештонь, Юр Коза-Матейов, оставили свой след и на том, что я сейчас пишу, хотя я всячески это маскирую. Хочу подчеркнуть, что Ласкомерского[10], поскольку и он может тут многим померещиться, я до сих пор как следует и не прочитал.

А из дому приходили невеселые вести. У отца возникли сложности с кооперативом, поскольку молодые разбежались в город. Кто-то написал на воротах кладбища: Мертвые, вставайте, молодым работать неохота!

Какое-то время упорно пропагандировали глубокую вспашку. Отец, не сильно разбиравшийся в земледелии, распорядился распахать бывший военный аэродром, который до и после войны служил сельчанам пастбищем, пастбище называлось Телячье, так вот на Телячьем он и хотел испытать пропагандируемый передовой метод. При вспашке вывернули из земли камни, мелкие, крупные и большие валуны, которые невозможно было сдвинуть с места. Туда начали приходить мужчины, женщины, учителя с детьми, комсомольцы в синих блузах, рабочие с фабрик, служащие — все собирали их и втихомолку посмеивались: Это уж точно — телячья глупость. Отец распорядился привезти несколько центнеров гороха и наперед радовался, что там уродится, по меньшей мере, столько же, сколько было засеяно. Хотите — верьте, хотите нет — не уродилось даже столько. Правда, год был засушливый, а кроме того, туда повадились ходить зайцы, которые караулили каждый росток. Засуха и зайцы отцу очень навредили. В деревне на него ополчились, все твердили: пусть лучше бы аэродром оставался аэродромом или продолжал служить пастбищем. Несколько сельчан отправились в краевой комитет (в районном у отца были связи), подали там жалобу: дескать, так и так, нам в кооперативе нравится, только вот товарищ Гоз нам не нравится, поскольку товарищ Гоз разбирается в гвоздях и в духовой музыке, и говорите нам что угодно и как угодно, но мы будем стоять на своем — в сельском хозяйстве товарищ Гоз не разбирается. Товарищ Гоз — наш человек, поэтому ничего плохого мы сказать не хотим, мы его любим, особенно когда по воскресным дням он командует пожарными или когда на Первое мая что-нибудь нам на трубе сыграет. Честь ему за это и хвала! Но кооператив — это же другое дело, товарищи, согласитесь!

Из маминых писем я узнал, что у отца в краевом комитете положение довольно шаткое. Домой меня не тянуло, а каждое такое письмо еще больше портило мне настроение. Мама почти каждый раз жаловалась, так что порой казалось, будто вся деревня ее обижает. Она хотела с каждым разобраться по справедливости, и хотя эти стычки были лишь воображаемыми, ее письма вызывали у меня беспокойство и уныние. Если я долго не появлялся дома, она посылала мне яблоки и топленое сало, и мы все это дружно съедали.

Позднее, когда Йожо уже у меня не жил, а я работал и даже женился, то каждый раз, если на ужин случался хлеб с салом, я вспоминал своего тогдашнего приятеля, в памяти оживали дни, проведенные вместе с ним, обрывки разговоров, громкий смех, полыхание огня в печке, где до поздней ночи сохранялось тепло, шум в трубе и гул ветра, напиравшего на крыши и закрытые ворота, шаги прохожих, скрип калитки, через которую проходили в парк. После этих воспоминаний меня каждый раз охватывала тоска, часто длившаяся по нескольку дней. И сейчас, думая об этом, я чувствую внутри какую-то дрожь и не знаю, не знаю, смогу ли всю эту историю спокойно рассказать…

Но пока я все еще студент. Живу с Йожо, дружу с Иренкой. Хотя, по правде сказать, с Иренкой с определенного времени дружу как-то меньше. Никто и не знает, как я ее люблю. Сам не могу в это поверить. Да, даже как-то нехорошо с моей стороны! Ведь еще недавно я почти каждый день носил за ней на учебу и с учебы скрипочку, и любой мог бы мне позавидовать, что такая девушка с милым личиком весело топает рядом со мной, а многие из тех, кто ездит на автобусе, мог бы подумать, что не Иренка, а я — музыкант, настоящий скрипач. Куда там! Мой отец у нас дома, в деревенском духовом оркестре, наверное, играет лучше всех, и хотя меня он тоже понемногу учил, я все-таки пошел не в него, хотя в духовом оркестре иногда играл. Однако на скрипочке играть не умею. Но меня все равно уже пару раз окликали на улице:

— Молодой человек, извините, вы на свадьбе не сыграете? Знаете, мы хотим цыганскую музыку заказать. Крестному хотим потрафить.

— А я разве цыган?

— Вы же скрипку носите.

— Скрипку и вы можете носить.

— А раз вы не цыган и играть не умеете, зачем тогда скрипку носите?

И теперь я вдруг стал ходить без скрипочки, где же моя Иренка? В самом деле, где она? Сколько уже времени я ее не видел. Сам уже раза два ходил на концерты, думал, встречу ее там. Однако понапрасну я разглядывал скрипочки, альты, виолончели и контрабасы, понапрасну озирался по сторонам, Иренки на концерте не было. И как же это нехорошо с ее стороны! Ведь если уж я ее так долго не искал, она могла хотя бы прийти на концерт, должна была все-таки догадаться, как мне ее все это время не хватало. Да, нехорошо с ее стороны! Будь я женщиной, я бы на концерт пошел, это ведь женщину не может унизить… Нехорошо все-таки!

Я ехал домой на ночном автобусе и все оглядывался, не увижу ли где-нибудь скрипочку. Где же ты, скрипочка? Где же ты, мой остренький носик, мои веснушечки?

Негодница, ты что, не могла прийти на концерт? Я вот на концерт иду, а ты нет? И не стыдно? Как можно так позабыть мужчину, даже если он тебя порой забывал, а ведь это могло тебе только показаться, Иренка, я вовсе тебя не забыл. Боже мой, ведь сколько раз я себя чувствовал здесь совершенно потерянным. Сам не знаю, когда, как и почему я забрел сюда. Когда я был маленьким, то бегал вблизи родного дома, а теперь брожу повсюду, брожу и разыскиваю тебя — то в филармонии, то в театре, ищу тебя глазами на братиславских улицах и в переулках, в автобусе и на автобусных остановках. Разве я тебя чем-то обидел? Скажи мне, Иренка, чем, ведь я любого могу обидеть, часто так развлекаюсь. Но разве кто-нибудь знает, в какой я пустоте живу, как тоскую, как читаю по ночам «Капитал» Маркса, хотя мне ближе Энгельс, «Набожные излияния», «В окопах Сталинграда» и «О сапожнике Матоуше»[11]… А концерт был такой замечательный…

Йожо был старше и опытнее меня, но иногда казался мне очень наивным, годы, проведенные в монастыре, не могли не оставить в нем следа. О девушках не хотел даже слышать. Как только я начинал такой разговор, он сразу же меня прерывал:

— Зачем ты об этом говоришь? Знаешь ведь, что я теолог.

Он начал меня учить, как я уже упоминал, французскому языку, с неделю мне нравилось, но потом я предложил ему бросить это дело. Он попытался было снова заинтересовать меня, но я выразительно похлопал рукой по своему Кукучину. Книг была порядочная стопка. Тогда он вызвался помочь мне писать дипломную работу. Нельзя же было отказываться от такой инициативы. Мне хотелось как-то его за это отблагодарить, хотя он повторял, что не я ему, а он мне будет обязан до самой смерти. Денег, как бы я ни старался экономить, все равно не было. Правда, пару крон Йожо все-таки принес, но они мигом разлетелись. Мои доходы оставались такими же, как раньше. Я получал стипендию, время от времени мне присылали что-то из дома, но этого едва хватало.

Потом он все-таки дал мне одно поручение: навестить его семью. Должен признаться, что сам несколько раз предлагал ему это сделать. Говорил, что все равно редко бываю дома, вот и поеду, повидаю родителей, а заодно по дороге туда или обратно выйду в Трнаве и загляну в Бруски.

— Нет, мы живем не в Брусках, там только дядя живет, но, наверно, было бы лучше зайти к нему, это не так рискованно.

— Как хочешь. Могу зайти и туда, и сюда.

— Нет-нет, — запротестовал он. — Достаточно будет, если навестишь только дядю.

6

Как-то раз в воскресенье, это было в начале декабря, уже подмораживало, что, однако, не могло меня остановить, я одолжил у хозяйки велосипед, и айда в Бруски! Сначала я покатил в направлении городского стадиона, где, как вы знаете, жила Иренка, после обеда я должен был с ней встретиться, но теперь хотел сказать ей, что прийти не смогу. Для визита было еще слишком рано, но я и не намеревался у них задерживаться, даже заходить к ним не собирался, только подъехал к дому и стал звякать велосипедным звонком до тех пор, пока не открылось окно; из него выглянула бабушка и сказала, что все еще спят, а если мне что-то надо, то придется зайти позже.

— Позже не могу, очень спешу, — отвечал я. — Мне надо с Иренкой поговорить, хочу сказать ей кое-что важное.

Разумеется, послеобеденной встрече я не придавал слишком уж большого значения и заехал лишь для того, чтобы Иренка не могла потом сказать, будто я не сдержал слова. Но не имело смысла все это объяснять старушке. Нет чтобы похвалить меня за то, что я так рано встаю, она еще и злится, даже от меня этого не скрывая. — Ох, совсем вы ее затиранили. Девочке покоя от вас нет. Никакого! Не сердитесь, но ради вас я ее будить не стану. Вчера она была в гостях у своей подружки, пришла домой поздно. Наверняка устала. Не стану ее будить, совесть мне не позволит. Может, передать ей что-нибудь хотите?

Я немного подумал. — Нет, ничего передавать не надо. Только привет от меня!

Я вежливо, если она это так восприняла, хотя думаю, что нет, поклонился и укатил прочь. Снова я им не угодил! Весь день теперь будут вздыхать, охать, причитать и говорить лишь о том, какой я невоспитанный. Иренке будет что послушать.

Через два часа я уже добрался до Брусок. Йожо объяснил мне все, что было нужно, и я бы должен был знать, где живет его дядя, но когда очутился на месте, все здесь показалось мне перевернутым наоборот: что должно было быть в конце деревни, оказалось в ее начале, а что должно было быть в начале, находилось посередине, и хочешь — не хочешь, а пришлось спрыгнуть с велосипеда и спросить у прохожего: — Извините, вы не знаете, где тут живет пан Врабель?

— Которого это Врабеля вы ищете? — мужчина остановился и раскинул руки, словно собираясь меня обнять. Похоже, я получу от него обстоятельный ответ.

— Если вы ищете Йозефа, так он живет тута! — он указал рукой. — Я его хорошо знаю, это мой сосед. А еще я знаю Имриха, канальщика, что ходил колодцы копать, а теперь, как стали в деревнях водопроводы устраивать, мотается возле водопроводчиков, у них всегда подзаработать можно. Конечно, такого человека каждый знает.

— Ага, Имрихом его зовут. Можете мне сказать, как к нему пройти?

— Ну, неужели я такой мелочи для вас не сделаю? Да любой мальчишка мог бы вам услужить. Если кто спрашивает Врабеля, его тут же к канальщику посылают, что вовсе не удивительно, поскольку человек, который в колодцах разбирается, был когда-то нарасхват. Я как-то раз сам выкопал себе колодец, но Имро пришел поглядеть, как я там, на дне, ковыряюсь, а воду, еще грязную, попробовал и не мог ею нахвалиться. Но не подумайте, что больше и угостить его было нечем! Ведь на такой случай всегда закуска найдется, а уж в вине у нас никогда недостатка не было. Я бы и сам вас к нему отвел. Но вот, глядите! В конце улицы голубой домик, и еще куча камней перед ним, там был когда-то позорный столб, его недавно снесли. Я сам его своротил бульдозером, поскольку секретарь здешнего комитета сказал, что нам позориться не из-за чего, разве только из-за этого столба, и что такие памятники культуры нам тут не нужны. А теперь все на меня злятся, даже сам секретарь. Видите тот голубой домик? Возле этого домика проходной двор, вы через него пройдете к церкви. Спросите любого, где живет канальщик, колодезник, и сами увидите, что каждый это знает.

— Спасибо, спасибо.

— Не за что. Погодите, еще хочу сказать — если там во дворе случаем кого-нибудь встретите, не обращайте внимания, идите себе, через этот двор все ходят, как через эту улицу.

— Еще раз спасибо.

Я направляюсь к дому, мимо которого, как мне было сказано, можно свободно проходить, и добираюсь до церкви. — Извините, пожалуйста, — спрашиваю я, следуя совету. — Не знаете, где тут живет Имрих Врабель?

Подбегают две женщины, кажется, тоже очень разговорчивые.

— Колодезника ищете? — говорит одна из них. — Вам надо церковь обойти, а там будет такой утоптанный лужок, по нему всегда ребятня носится. Так вот пройдете через этот лужок и увидите дом со щитом.

— Да вы сразу его узнаете, — вторит ей другая. — Имро Врабель, поскольку не был пьяницей, как вышел из такачовско-миклошовичовских батраков, так за свои деньги выкупил строение, совсем было запустелое, скинул с него крышу и, хоть оно тут и не привычно было, достроил еще один этаж.

— Богач, должно быть…

— Да-да, — подтвердили они со смехом. — Самый что ни на есть богач, если высотой дома богатство мерить. А если шириной, да еще и земли прибавить, то здесь и побогаче будут.

— То есть, значит, не богач.

Они снова громко расхохотались. Тут подбежала еще одна, видимо тоже хотела посмеяться. — Про кого это вы спрашиваете?

— Про Врабеля — канальщика, который еще колодцы рыть ходил.

— Про Врабеля? Люди добрые?! У вас что, водопровод до сих пор не провели?

— Значит, если воды захотите набрать, вам аж на колодец надо идти?

— Ведь у них и колодца еще нету. Они, видно, дом только строят.

— Дом, дом? О-хо-хо! Да как же они известь гасить будут, если воды-то нету?

— Ну, ладно! Всего вам хорошего! — и я двинулся дальше, а следом еще долго раздавался смех.

Дом принадлежит к числу самых старых построек в Брусках. Когда-то его фасад был на другой стороне, о чем свидетельствует и окно первого этажа, пробитое с этой стороны дополнительно. Из окна виден церковный луг, который из года в год выкашивал причетник, давая за это священнику молоко. Иногда он и Врабелю приносил немного молока, поскольку тот взялся стеречь луг, чтобы его не вытаптывали. Однако теперь в деревне своего священника нет, лишь по воскресеньям сюда забегает один молодой и, как говорят деревенские, шальной, из соседней деревни. Время от времени он заглядывает и на неделе, оттараторить службу на свадьбе или похоронах. Только из-за этого причетник не забросил бы луг, но в хлеву уже нет коров, а значит, незачем сушить сено и укладывать его на зиму. Когда-то через луг нельзя было даже пройти, а теперь — пожалуйста, хоть вся деревня может по нему топтаться. Только Врабель время от времени ворчит. Выходит из дома, а дети, которые когда-то его боялись, не убегают, а лишь перестают кричать, но игру продолжают. Однако порой он увлекается, бежит за ними и по привычке раздает кому попало подзатыльники. Дети только переглядываются, но потом играют все-таки чуть тише.

Вот и сейчас Врабель спускается по деревянной лестнице со второго этажа, выходит через распахнутые двери на улицу, а дети, наверное, уже настороже, еще не знают, в каком он настроении.

— Добрый день! — здороваюсь я. — Вы — пан Врабель? — Я сразу же ищу место, куда можно поставить велосипед, и только сейчас чувствую, как промерз по дороге, захотелось поскорее попасть в дом.

Он поглядел на луг и только потом на меня. — Что вам нужно?

Но увидев, что я не намерен уходить сразу, сказав лишь пару слов, разрешает закатить велосипед во двор.

Так я и делаю. По пути мы говорим с ним о том, что уже похолодало, что погода для велосипеда не самая подходящая, вчера уже и снежинки летали.

— Ну что ж?! — восклицает он. — Рождество и так будет белым. С чем таким хорошим вы к нам пожаловали?

— Пожалуй, что и с хорошим. Для меня хорошо уже то, что я попал прямо к обеду.

Он усмехнулся. — Что? К обеду? Мы уже отобедали. Но найдется что-нибудь и для вас. Большой беды в том не будет, если мы вас накормим.

Потом оглядел меня, наверное, подумав, что после этих слов уже следовало бы пригласить меня в дом. Но все еще сомневался. Лишь немного погодя решился и промолвил: — Заходите! — Сделав несколько шагов, в дверях он снова остановился. Нужно же было узнать, кого он ведет в дом. — Вы даже не представились, — оборачивается он ко мне.

— Забыл. — Я тут же протягиваю руку. — Я — Гоз. Возможно, вам эта фамилия еще не встречалась.

— Гоз, Гоз… — размышляет он. — Не могу припомнить. И что? — спрашивает он немного погодя. — С чем же вы к нам пришли?

Таиться уже незачем, и я говорю: — С приветом. Я привез вам привет.

Я шарю в кармане, там лежит письмо от Йожо.

— Привет? А от кого? — Он явно не привык получать приветы, а потому смотрит на меня очень внимательно, так внимательно, что даже отступает на шаг назад. Кажется, я произвожу на него плохое впечатление. — Кто это передает мне привет?

— Ваш племянник.

— Племянник? — меряет он меня с ног до головы. — Это который? Уж не Йожо ли?

— Он самый, Йожо, — я подаю ему письмо.

Но он все равно мне не доверяет. И продолжает сверлить меня взглядом. — И что? Откуда вы его знаете?

— Он живет у меня. Но нам обязательно говорить на улице?

— Ага! Извините! — Он еще раз меня оглядывает.

На кухне он показывает конверт женщинам. — Говорят, от Йожо! Вот! Какое-то письмо! Как же это вас зовут? — не забывает он и про меня.

— Матей Гоз, — снова представляюсь я. — Надеюсь, я вас не напугал.

Старик уже начал читать. Женщины, словно не расслышав вопрос, принялись расспрашивать меня. — Что с ним? Что вы знаете про Йожо?

— Ничего, все в порядке, — отвечает старик. — Пишет, что живет хорошо, — он смотрит на меня, желая удостовериться, что читает правильно.

— Да, он неплохо живет.

Эва, я сразу назову ее по имени, стоит у стола и разводит руками, не зная, как бы получше отблагодарить меня за эту весть. Старая хозяйка просит дать ей платок, видимо, опасаясь, что того гляди заплачет. Они расспрашивают меня обо всем. Из рук в руки тянут письмо, каждый хочет прочитать его сам. Я отвечаю одному, двоим, а то и троим одновременно.

Эвина мать немного поплакала, потом вспомнила, что надо бы меня чем-нибудь угостить. Спросила, обедал ли я, и, получив неопределенный ответ, стала снова накрывать на стол и носить еду. Но потом решила, что кухня годится лишь для своих, а гостю следует обедать в комнате, и меня погнали туда. В комнате только сейчас затопили. И хотя я ничего не сказал, все трое стали уверять меня, что это помещение очень быстро прогревается.

Эва взяла корзину и побежала за углем. По дороге заглянула на кухню и шепнула матери, чем еще можно меня угостить. Но той слушать было некогда, она бегала то с кастрюлей, то с тарелками. Суп был горячий, но хозяйка еще раз его подогрела, сказав, что сама любит, когда суп аж в желудке кипит.

— И не забудьте подсолить! — все напоминала она, хотя суп был уже доеден.

— И пирог-то такой простой! В следующий раз, как узнаю, что вы придете, получше приготовлю! — говорила она, давая мне понять, что я всегда буду у них желанным гостем.

Эва пришла с углем. Мне показалось, что, пробыв минуту на улице, она еще больше похорошела. Ее отец не хотел даже вставать из-за стола. Видимо, считал, что, приходясь Йожо дядей, он должен уделять мне внимания больше, чем другие, должен или говорить сам, или слушать меня. Вставал он только один раз, да и то не вышел из комнаты, а распорядился, чтобы жена налила вино не из маленькой, крайней бочки, а из большой, что стоит посередине, которую они собираются в феврале перелить. Когда старик снова уселся за стол, то и ему, и мне было ясно, что ни в каком другом месте обо мне не позаботились бы лучше.

Обед длился долго, поскольку мне приходилось во время него много пить и много говорить. Тем временем к ним пришел еще один гость, некий Гергович, тоже канальщик, из-за которого нам пришлось сменить тему. Он был старше Эвиного отца, зато в нем было много жизненной энергии. На первый взгляд он не выглядел общительным, его живость проявлялась в том, что все, о чем говорили другие, он слушал очень внимательно, и если надо было кивнуть, кивал раньше остальных и с той же готовностью мотал головой, если ему что-то не нравилось. Несколько раз, если говорили что-то смешное, он прыскал от смеха и говорил: — Та-ак! — Время от времени издавал нечто протяжное: — О-ой-да-а! — А раза два-три даже весь как-то передергивался и бил об пол обеими ногами, при этом раздавался звук, не содержавший никаких слогов.

Больше всех разговаривал Эвин отец. Он хотел, чтобы я узнал хоть что-нибудь об их селе. Говорил медленно, обстоятельно, время от времени подчеркивая то или иное слово. Одну мысль от другой не отделял, и то, что можно было бы сказать кратко, связывал в обширное целое.

— Это село, то есть — Бруски, известно в мире винодельческом, хотя на винных бутылках вы не увидите ни одной этикетки, которая носила бы его название, но все же известно оно потому, что в прошлом жило бурной и достойной зависти жизнью, то есть — завидной, если мы примем в расчет другие села, и бурной, если сравним то, что было, что имеем теперь и чего можем ожидать. На каждом шагу стояла корчма, и чужак, забредший сюда — а мы знаем, что таких людей было предостаточно — прибыл к нам будто нарочно, чтобы промотать свое имущество. Наш человек, напротив, если что-то скопил, не просвистывал, не спускал все на попойки и на карты, в кабак не ходил, а только дома посиживал, о виноградарстве и об иных полезных предметах возвышенно размышлял, пил из своего и не зависел от чужой лозы, что следует уже из вышесказанного; вина и фруктов, а также иных даров земли родится здесь в избытке. Наши местные ездили в Прешпорок[12] и в Вену продавать груши-маслянки, груши-выпивалки и шемендзии, в которых много извести, и потому они такие лежкие, однако больше всего возили виноград: страпак, кошут, цирифандель. И еще одну особенность следует упомянуть, особенность, про которую вы, человек молодой, наверняка даже и не слышали. Здесь, в этом селе, стал процветать, и, можно сказать, расцвел промысел перьевой — речь идет не о стальных перьях или карандашах, а о пере гусином и утином — и вам, человеку умному и здравомыслящему, это должно или могло бы показаться странным, поскольку в ближайших окрестностях нет ни реки, ни пруда, ни даже приличного ручья, а каждый — я, он, и сосед Герговича — держит только кур, а их перо ценности не имеет…

Гергович улыбнулся и сказал: — Сосед, расскажи ему о Никелихе, может, его это заинтересует.

Эвин отец поглядел на меня, и я кивнул.

— Расскажу, расскажу, — он тоже кивнул. — Я как раз про это и начал.

— Когда-то давно жила в Брусках некая Уйгелиха, жена Якуба Уйгели, которого все звали Никель — не как металл, а наподобие выражения «ни кола», «ни капусты», поскольку был он человеком бедным, и ему негде было даже капусту посадить. Дети множились, каждый год прибывало по одному, сам он только за голову хватался, а жена заставляла их почаще молиться, чтобы хоть на время молитвы оставляли ее в покое. Только как-то раз один из них вдруг прервал молитву и закричал: «Мама, скорее дай мне поесть, меня черт искушает!» Это дитя, бедняжка, такой усердной молитвой даже черта к себе приманило. «Что же я тебе дам, коли нет ничего?!» — говорит Уйгелиха. «Мама, ты должна мне дать», — твердит ребенок и топает ногами. Тут и остальные перестали молиться, и в хате уже не стало слышно людской речи, а только ойканье, визг и крики: «Ты должна, должна, должна…» Она перепугалась. «Раз должна, значит должна», — говорит. «Если уж вы так долго терпели, потерпите еще немножко! А ты, черт, прочь отсюда!» Взяла платок, вышла в поле, а черт следил за ней, да только ему нечем было ее соблазнить, поскольку случилось это в ту пору, когда на поле нет еще ни фасоли, ни картошки. Была бы фасоль, другое дело! Из-за горстки фасоли и Господь Бог не прогневался бы! Вот пошла она дальше, шла и шла, пока не пришла в богатую деревню, — сразу же поняла, что деревня богатая, поскольку дома были большие и при каждом — деревянные ворота, крестьяне все гордые и друг с другом не разговаривали. Недолго думая, открыла она ворота и заглянула во двор, нет ли там собаки, потом подошла к дверям и начала молиться. Из кухни вышел мужик, с минуту смотрел на нее, потом вынес из дома небольшой полотняный мешок. Никелиха взяла его, ощупала и заглянула внутрь. «Он же пустой!» — промолвила она, глядя на крестьянина.

Тот удивился. «И что? Разве я должен был туда чего-то насыпать? Чего? И за что? Молитва, — объяснял он ей, — она как орнамент по краю ниши, где фигурка Богородицы стоит, вон у того маленького домика».

Он указал ей на этот дом. «Каменщик, когда закончил постройку, предложил еще и орнамент сделать. За дом плату взял, но орнамент нарисовал задаром. Если хочешь, собери эти перья!» — он показал на двор, где было полно гусиных перьев.

Стала она собирать. Вечером подошла к крестьянину и протянула ему мешочек, но тот только взвесил его в руке и глянул, достаточно ли набито. «Хорошо ты насобирала, — похвалил он. — Можешь оставить перья себе».

Уйгелиха подумала, что крестьянин шутит. Но скоро поняла, что он говорит серьезно и стала голосить.

«А ты что хотела? — удивился крестьянин. — Если дам тебе больше, мне доброе дело зачтется. Если меньше — поступлю несправедливо. А так — даю все, в чем была твоя работа, и чего ты сейчас больше всего достойна».

Хотела она с мужиком поспорить, но тот уже снова вернулся на кухню, не пожелал тратить на нее время.

Вышла она на улицу, стала останавливать прохожих и жаловаться на то, как мужик ее обманул. Предлагала им перья, но те лишь усмехались: «На что? На что они нам? Пера у нас и так достаточно».

Пошла она по пыльной дороге, не оглядываясь по сторонам, и не заметила, что приближалась ночь. Только когда совсем уже стемнело, свернула с дороги и стала искать ночлег в зеленом жите, откуда веяло холодом, думала укрыться в нем на ночь. «Замерзну я тут», — запричитала она.

Вдруг поблизости что-то зашуршало. Показался черт, он снова напал на ее след.

«Будешь замерзать — я тебя согрею!» — посулил он.

Та поскорее закрыла от него лицо.

«Слышь, — говорит черт. — Отдай мне это перо!»

Сняла она туфлю и — хлоп черта по лбу. Замахнулась второй раз, тот испугался и убежал.

Но так и не было ей покоя до самого утра. Понапрасну перекладывала она мешочек с места на место, понапрасну прикрывалась платком, все равно колотила ее дрожь. Когда стало светать, Уйгелиха слегка потянулась и отправилась дальше.

«Не купите ли перо?» — спрашивала она, как вчера.

Все крутили головой.

Пришла она, наконец, в такой край, где, как и у нас, нет ни реки, ни пруда, виден лишь ручей, да и что за ручей, если в нем вода не журчит? Один овражек да сухой песок. Заходит она в деревню, озирается кругом и только диву дается: «Люди добрые, ведь у вас тут ни единого гуся нет!»

«Один есть, даже два», — отозвался мужик, который сидел возле дома и грелся на солнце. Он сломал ногу и не мог работать. «Два гуся у нас, да и с теми хлопот не оберешься. То и дело надо им воды подливать, а пока я туда на одной ноге доскачу… Да что говорить! Позавчера вот налетела туча, да только громыхнуло разок, а всю воду на Завар вылило, это где много лип перед церковью. А у нас только ветерком повеяло. Сушь. Сами видите… Если и зацветет какая былинка, так пчела с нее даже пыльцы не соберет».

«И так каждый год? Каждый год у вас такая беда случается?»

«Как же, каждый год?! В прошлом году акация хорошо цвела. Я как первый раз качал, так от каждой семьи по двенадцать кило меду получил. Все время новые рамы вставлял, чтобы пчелам было на чем строить, потому, если они не строят, им и взяток приносить неохота. И воску я набрал порядочно. А в нынешнем году — ничего. Только роятся да роятся. Видите вот, это я с дерева упал, когда за роем тянулся. У вас-то дождики случаются?»

«У нас, как здесь. Только на снег и дождь уповаем».

«Ну, вот видите, видите. В прошлом-то году всякое растеньице цвело, повсюду жужжание, на каждом цветке по пчеле сидело. А нынче? И говорить нечего. Да! А вы что, в гости к кому-то приехали?»

«Какое там! Я в первый раз тут».

«И что же, что в первый? Сегодня в первый, а завтра может быть и не в первый».

«Сама не знаю, как я здесь очутилась».

«Да просто. Шли по дороге, и пришли прямиком сюда».

«Вы почти угадали. Вчера я вышла из дому, а сегодня не знаю, иду ли я все еще оттуда или уже туда, назад, иду».

«Ну и ну! Вы, значит, и вправду дороге доверились? А я и не знал, что умею так хорошо угадывать. А откуда же? Откуда вы пришли?»

«Издалека, издалека».

«Издалека? Эта загадка уже потруднее. Мне-то из-за больной ноги даже отсюда до вас далеко, хотя между нами расстояние метра в два. Хотел бы заглянуть в вашу котомку, да видите — не могу. Как встану, так каждый раз в ней немного дергает», — он слегка погладил ногу.

«Болит?»

«Сейчас уже не так. Но если бы надо было встать, то пришлось бы мне изрядно посмеяться. Больше всего смеюсь, когда на одной ноге скачу. Даже подумать тошно. Достаточно до середины двора добраться, и меня уже пот прошибает».

«Надо, чтобы вам кто-нибудь шершня поймал, — посоветовала она. — Шершень, когда ужалит, боль на другое место переходит, и человек ее потом уже не чувствует».

«Шершень, говорите? Вполне возможно. Только тогда бы мне целый рой понадобился. Из левой ноги, как по проводам, по всему телу боль расходится. Жало у шершня для меня слабовато будет. Одно еще плохо — к жалам я привычный».

«И давно? Давно вы уже так-то маетесь?»

«Четвертый день. Но дни сейчас все длиннее, а значит — намного дольше. Да! А что это вы несете в своей котомке?»

«Перо. Я перо продаю».

«Перо? Нужный товар! Как раз тут, у соседей, дочь замуж собралась, а им нечем даже подушку ей набить. Если у вас что-нибудь осталось, загляните к ним!»

«Лучше бы вы надо мной не шутили! Я ведь тоже всякое пережила».

«Да что вы? Думаете, я с каждым встречным попусту разговор заведу? Если у кого нога болит, тому уж не до шуток. Эх, жаль, не могу вас проводить! Скажите им хотя бы, что я вас послал!»

«Скажу, скажу. А собаки там нет?»

«Да что собака, коли она привязана?! Крикните: перо! Они тут же выйдут вас встретить».

«Ну, я пойду. Большое вам спасибо!»

«Не за что. Это я не вам, а им услугу оказал».

Она направилась к воротам. Сначала осторожно заглянула во двор, опасаясь, что собаку мог кто-нибудь спустить или что у нее цепь слишком длинная. Потом крикнула несмело: «Хозяйка! Перо! Перо продаю!»

Из конуры вылезла собака и лениво залаяла.

Привязана!

«Перо! Перо купите!» — закричала она смелее.

Из-за двери высунулась женская голова, потом вторая, а за ней и третья.

«Что это она кричит? — спросила первая. — Я уже плохо слышу. Борка, сбегай, узнай, что ее к нам привело. Может, она что-то важное передать хочет! Или ей приспичило, хочет у нас присесть. Покажи ей, где уборная, и пусть не торопится! У нас, женщин, больше понятия, чем у какого-нибудь недотепы-мужика!»

«Перо продаю!» — донеслось от ворот.

«Слышала, Борка? Перо, говорит! Не иначе, ее к нам кто-то послал».

Женщины подбежали к ней.

«А сколько у вас тут? — спрашивает средняя. — Дочка вот все торопит — замуж, да замуж! А нам-то подготовиться надо».

«Мама!» — девушка чуть зарделась.

«Ах! Еще такая молоденькая? Жалко этакую веточку в воду бросать!» — вздохнула Уйгелиха. Она скинула котомку и развязала мешочек.

«А оно не старое?» — засомневалась старшая. Видно было, что в пере она разбирается. Она ощупала его, стараясь размять пальцами. «Раз как-то заглянула я в подушку, почему это она такая легонькая и тонкая, и нашла там горсточку куриных перышек, да и те уже в труху рассыпались».

«Бабушка!»

«Только представьте себе! Уже вторая внучка замуж собирается. Бог даст, еще и правнуков дождусь. Так что?» — обратилась она к своим. — «Все берем! Только, кажется, этого будет маловато!»

«Мало? Так я еще могу принести» — предложила Никелиха.

«Если принесете, то милости просим!» — ответила средняя. — «А сейчас заходите в дом, перо нужно пересыпать и мешочек вам вернуть».

Так они и сделали. Мешочек ей вернули и за перо заплатили по справедливости. Раз речь идет о замужестве внучки или дочери, так уж гроши считать не приходится! Потом еще теплым кофе и хлебом с маслом ее угостили. А когда она доела, вышли все три ее проводить, и каждая по отдельности пожелала ей счастливого пути.

Мужик со сломанной ногой тем временем вздремнул, и теперь проснулся. Никелиха ушла уже на порядочное расстояние, но голос у него был сильный, и, приложив руки ко рту, он во все горло закричал: «Всего вам хорошего, кумушка! Разве я не говорил, что вас там приветят? Прав я был. Еще и счастья вам желают, столько счастья, что я бы с радостью с вами побежал, пошел бы с вами куда угодно. Слышите меня?» — крикнул он еще громче. «Если бы эта дурацкая нога не болела… Ведь не то смешно, что я скачу, а то, что сам над собой смеюсь».

Она несколько раз помахала ему рукой.

С той поры повсюду, где проходила, собирала она перышки и складывала их в мешочек, который подарил ей тот крестьянин. Часто она ходила просто так, побродить, ее тянуло к селам, где был достаток воды гусиные перышки, разносимые ветром, цепляются там за бугристую землю. Осенью, когда небо бывает ясным, из дворов и огородов, из фруктовых садов, отовсюду улетают припозднившиеся стайки певчих птиц, на лугах цветут безвременники, не напасшиеся досыта коровы возвращаются в сырые холодные хлева, где хозяин бросит им немного сена или кукурузных листьев, она ходила по деревням и спрашивала у хозяек: «У вас перо есть?»

«А сколько? Сколько бы вы хотели?»

«Ну, сколько?! Хотя бы на две подушки. Но если будет меньше, то мне и того хватит».

«Заходите!»

«Ах, какая вы добрая! Люди вам наверняка завидуют, раз вы по первой просьбе помочь готовы».

«Ну, вам я еще не помогла. Да и даром давать не собираюсь».

«Все равно, все равно. Вы к людям добры. Что себе, то и другим желаете. Такую женщину ценить надо, уважение ей оказывать».

«Как хорошо вы это сказали! Лучше уж я на свой счет ваши слова не приму, а то Господь меня накажет».

«Не накажет. За что же наказывать? Я долго уже среди людей хожу, знаю, что полагается, а что нет».

«И правда! Я вас и на прошлой неделе видела, вы целую перину несли».

«Две перины я тогда несла. Вот, видите! И снова я здесь!»

«Зачем вам столько пера? У вас что, семья такая большая?»

«Да, и семья большая. Семь дочерей в избе теснятся, сидят вокруг стола, перо щиплют и смеются, потому что одна другой краше, и это их веселит. Муж у меня маленький, но ловкий. Работы найти не смог, так начал трещотки делать. И я каждому объясняю, что у нас все время и Рождество, и Пасха. У других людей праздники чередуются: перед Рождеством они перо щиплют, а перед Пасхой трещотки крутят. А у нас оба праздника сразу, и так круглый год».

«Да уж, да уж».

«Вот куплю я перо, девки его пощиплют, а я потом продавать иду».

«В самом деле? И кто же все это покупает?»

«Трудно ли догадаться? Каждому хочется перинкой прикрыться, милая хозяюшка. Даже земля на Рождество белую шубку просит. А человеку вдвойне зябко, у него уже летом по телу мурашки бегают. Вот ему и хочется хотя бы в постели согреться».

«А выгодная это торговля?»

«Хозяюшка, да ведь дело не в выгоде, а в том, что людям холодно!»

«Вижу, какая вы мудрая. Все можете объяснить. Расскажите-ка еще раз про ваши трещотки, чтобы я и мужа могла этим повеселить!»

«Могу сказать лишь то, что их муж мой мастерит. Накануне Пасхи, бывает, бреду куда-нибудь ночью и как замечу церковного сторожа или мальчишку какого-нибудь, что так важно крутят трещотки, так засмеюсь и говорю — крути, крути! У меня дома твоя трещотка все равно раньше затрещала».

Да, вот так затейливо умела Уйгелиха с людьми поговорить, каждого могла речами и улыбкой к себе расположить, потому удача к ней и шла. Семь дочерей вырастила, они тоже перьевщицами стали. Пришли на очередь внучки и правнучки, потом близкие и дальние родственницы, множество женщин торговало пером и сейчас еще торгует. «Но их с каждым годом все меньше, поскольку меньше стало и кукурузы», — так говорил один крестьянин, которому пришлось вступить в кооператив, и это был ни кто иной, как Гергович, поскольку он тоже знает, что гусю нужна не только вода, но и трава, и кукуруза.

Гергович внимательно слушал и наверняка не ожидал такого быстрого конца, а тем более того, что и его имя будет вплетено в повествование. Он прижмурился, вытянул губы, видимо, собираясь рассмеяться, но перед тем набрал слишком много воздуха и уже не смог его удержать, с силой выдохнул, да так, что в носу засвистело и наверное даже зачесалось, поскольку он тут же стал свой нос тереть.

— Не смейся, — предупредил его Эвин отец. — Хотя бы перед чужим человеком воздержись.

Тот как будто хотел послушаться, состроил сокрушенную гримасу, но тем временем снова глубоко вдохнул, воздух и смех просились из него наружу, и он принялся дергаться в разные стороны и сипеть, изо рта у него выходили сначала неартикулированные звуки, постепенно они формировались в сухое «х», к которому примешивался и отзвук какого-то гласного, вроде некоего неполноценного «и», но нельзя сказать, что из этого возникал слог, а если и возникал, то какой-то очень размытый. Гергович снова вдохнул, но легкие уже не приняли воздух, и последовал долгий, мучительный кашель.

Он встал со стула, обеими руками схватился за стол, ногами уперся в пол и глядел на нас, выпучив глаза, словно просил, чтобы мы не смеялись, хотя наш смех был пока лишь тихим звуковым фоном. Он ворвался в нашу мелодию, и это было поистине великолепное вступление солирующего инструмента, он прошелся в стаккато штрихами по всем тонам четвертитонового ряда, выбежал в трехчастную октаву, проделал несколько фистульных мелодических па, а мы сопровождали его веселым незатейливым портаменто. Эвин отец дернулся и выпустил из себя целую стайку удивительных звуковых эффектов, но лишь для того, чтобы побудить своего ослабевшего приятеля к еще большему усилию. Дядюшка Гергович хрипел, не в силах выбраться из какого-то неимоверно высокого тона, движением стаккато он хотел сбежать на более низкие позиции, но голос не желал его слушаться, вновь и вновь подпрыгивая до трехчастной октавы. Он сел на корточки и принялся бить кулаками по коленям, а когда и это не помогло, медленно выпрямился, принял благородную, даже угрожающую позу, мощным движением вскинул голову и с этого неимоверно высокого тона взлетел еще на квинту выше.

Эвин отец так и подпрыгивал на стуле, но теперь из него вырывался уже не смех, а сипение. Мы с Эвой прочистили горло здоровым кашлем, Эвина мать убежала прокашляться на кухню. Гергович, шатаясь, походил по комнате, потом нашел свой стул и осторожно сел. Несколько раз он с силой выдохнул. Когда ему немного полегчало, он оглядел всех нас и покивал головой: — Да уж, задали вы мне жару!

Эвин отец взял со стола бутылку и хотел долить в стаканы, но, обессилев от смеха, вынужден был поставить ее назад.

— Дядюшка, долго жить будете, — сказала Эва.

— Но однажды его кондрашка хватит, — добавил ее отец.

8

Из Брусок я возвращался почти затемно. Было к тому же и холодно, а оделся я не бог весть как. К счастью, Эва связала для Йожо свитер, и все уговаривали меня надеть его, что я под конец и сделал. В Эвин зеленый рюкзак нагрузили гостинцев для Йожо и для меня, рюкзак я повесил на велосипед, Эвина мама тем временем подложила туда завернутые в газету и бумажные пакеты пирожки, кусок сала они тоже приберегли и готовы были пожертвовать им ради Йожо, Эва добавила к свитеру еще и шарф, им я тоже сразу обмотал себе шею, положили и кусок хлеба, мол, на счастье, пару яиц упаковали в носки, которые дядя посылал для Йожо, к носкам приложили бритвенные лезвия, хотя по-моему их было у нас в доме предостаточно, ну а женщины стали нахваливать яблоки и сливы из своего сада и предлагали мне взять их хотя бы понемножку, чтобы Йожо попробовал, ну и я, конечно, тоже.

Я попробовал их еще по дороге. И пирожки попробовал, хотя не было сказано, что они и для меня, может, им показалось, будто я свою долю и так уже съел. Пирожки были вкусные, со сливовым повидлом, разумеется — домашним, хорошо, что я попробовал, поскольку те, у них на столе, были с творогом. С повидлом вкуснее. Для Йожо собрали получше — конечно, он ведь их родственник, а я всего лишь его приятель. Проводили меня очень тепло, все вышли сначала во двор, потом на улицу, и там пришлось выпить с ними еще по рюмке сливовицы. — Это на дорожку. Чтобы вы не замерзли.

Под конец все меня обнимали. А Эва еще и поцеловала. — Вы уж как-нибудь нашему Йожо помогите. Потерпите, покуда можете, да и потом ему помогайте…

Я уже хотел сесть на велосипед, но Эва вызвалась меня немного проводить.

Никто не возражал. Напротив, старшим показалось, что так оно и должно быть.

Мы зашагали рядом, я шел пешком и толкал свой велосипед. Поначалу беседа не клеилась, но потом мы разговорились. Эва спрашивала меня, как я отношусь к Йожо, привык ли я к нему и не боюсь ли, что вдруг что-нибудь случится, его станут искать, придут ко мне, и у меня будут неприятности. Я отвечал, что не боюсь, ведь Йожо ничего плохого не сделал, по крайней мере — ничего, за что его могли бы осудить. А со мной, со мной-то что может произойти? В конце концов, если бы что-то и случилось, я же студент, человек легкомысленный, завожу знакомства то с одним, то с другим. В чем меня можно упрекнуть? С учебой порядок, также я весьма активен в Чехословацком союзе молодежи, где что-то происходит — там и я, выступаю, дискутирую, на собраниях и на лекциях, везде, где нужно. И отец мой — тоже человек не маленький, вернее, до недавних пор таким был, а в нашей деревне — вообще самый большой, у него много знакомых и в районе, и в крае. Сейчас авторитет у него немного упал, но не настолько, чтобы за меня, в случае чего, он не смог бы заступиться. Авторитет упал, но знакомые-то остались. Но об этом лучше не говорить. Хочу только сказать, что я всем доволен. И с Йожо мне живется неплохо.

— Он же такой замечательный, — я заметил, что ее особенно обрадовали мои последние слова.

— Я знала, что он вам понравится, — она взяла меня за локоть и даже немного наклонилась, словно хотела на меня опереться, но, сделав несколько шагов, снова пошла в полуметре от меня.

— Почему?! Вы знали, что он живет у меня?

— Нет, откуда я могла знать. Я узнала позже, когда он уже несколько дней жил у вас. И я сразу же была уверена, что вы быстро к нему привыкнете. Хочу только спросить, квартира — и, скажем, что касается хозяйки — надежная?

— Думаю, да. А можно и мне кое о чем спросить?

— Конечно. Спрашивайте о чем угодно.

— Кто послал Йожо ко мне? От кого он узнал, что ему можно будет у меня пожить?

— А разве нельзя? Вы ведь говорили, что можно…

— Можно. Но кто ему это предложил?

— Разве не вы? Вы же должны были на это согласиться.

— Я и согласился. Но кто ему обо мне рассказал? Кто посоветовал прийти ко мне?

С минуту она удивленно глядела на меня. — Я не знаю. Это же вы должны знать. Он вам не сказал?

— До сих пор так и не сказал. Сначала говорил, что после расскажет, но так до сих пор ничего и не сказал. Вернее, кое-что сказал, — я сразу поправился, — но не сказал только, кто его ко мне послал. Я даже на него за это сержусь.

Она снова глянула на меня с удивлением, а потом и с опаской.

Я улыбнулся ей: — И кто же его ко мне прислал? Вы, в самом деле, не знаете?

— В самом деле, не знаю, — она глядела на меня испуганно.

Я наклонился к ней, и мы довольно долго смотрели друг другу в глаза. — Если вы не знаете, то я тем более не знаю. — Я хотел ее успокоить и погладил по щеке. — Но за меня вам бояться не надо! И за Йожо!

Погладил ее по щеке еще раз, а потом сел на велосипед и весело помчался вперед.

Я действительно ехал домой в веселом настроении. Правда, мне было немного зябко, а потом стало просто холодно. Ветер щипал мне лицо. Домой я приехал продрогший до костей.

А Йожо, само собой разумеется, спал. Мне не хотелось его будить. Хоть я и привез столько пирожков. А еще и мед. Яблоки и бутылку молока, кусок сала, и, кажется, четвертушку курицы. Свет такого не видывал, вдруг сразу столько вкусностей! Надеюсь, до утра все это не испортится! Но на всякий случай я вывесил самые ненадежные продукты за окно. С минуту я подумывал, не разбудить ли его, но уже сам был вымотан. Езда на велосипеде все-таки была очень утомительной. И я предпочел поскорее забраться в постель…

А утром он меня разбудил. — Вставай! Когда ты приехал? А я и не слышал. Тебе на учебу пора! Расскажи хотя бы вкратце, как там было?!

Я успел рассказать обо всем действительно лишь вкратце. Наспех умылся, схватил пару пирожков и яблок и поспешил на автобус.

9

Я думал, что люблю Иренку, просто не знаю, как, но вдруг между нами все развеялось, лопнуло, будто пузырь. Вот именно, будто пузырь. Сейчас объясню. С ней случилась неприятная вещь, кому-то она показалась бы смешной, но для нее была неприятной, поэтому расскажу об этом серьезно, настолько, насколько смогу. Иренка должна была идти на занятие, но накануне что-то праздновала и не успела подготовиться. А без подготовки в класс войти не решалась. Она бегала по всей консерватории, хотела проиграть где-нибудь задание, но все классы были заняты. Она бросилась к сторожу. — Пан сторож, вы должны мне помочь.

— Да что ты говоришь? — обрадовался сторож. — Помочь такой ласточке, ах! Какая приятная весть!

— У меня есть только двадцать минут, — торопила она. Переступая с ноги на ногу, гремела футляром со скрипкой «Амати» (это было написано на табличке в резонансном корпусе), скрипкой известной итальянской фирмы и смычком с натянутым белым конским волосом, с колодкой из эбенового дерева с перламутровыми вставками. — Пан сторож, никто другой меня не может спасти!

— Да-да-да! Таких молодых ласточек спасать я люблю. Только двадцать минут — это маловато, — промолвил сторож разочарованно. Потом взял ее за локоть и отвел в сторонку. Что там, в восемнадцатой аудитории?

— Там занятие.

— В шестой и в восьмой… Знаете что? — воскликнул сторож. — Ступайте в двенадцатую, там Ярко Штейнекер, мой земляк. Скажите ему только: «Что это с вашей Горной Стредой? Вчера на турнире в Кракованах играли, так все вас побили, даже Малженицы». Как-нибудь к нему подкатитесь, вы же это умеете.

Иренка побежала туда.

Но возле Ярко стоит профессор-чех, очень рассерженный. — Цо ви тут хотитэ? — закричал он на Иренку. — Уж уходитэ вэн!

Перепуганная, она выбежала в коридор, помчалась вниз по лестнице и остановилась только в цокольном этаже. Остановилась и прислушалась. Откуда-то доносился Романс фа-мажор Моцарта. Какая красивая музыка! — подумала Иренка. Она открыла двери котельной, а там репетирует один молодой цыган. Разложил на куче угля ноты и упражняется, вернее, играет, играет, хмурит брови и покачивает головой. Вот он перестал хмуриться, наклонил голову, совсем набок, смотрит на гриф; между левой рукой и глазами словно завибрировали невидимые волокна. Тоны были тихие и чистые, таким было и его лицо, по нему было видно, что в музыканте музыки намного больше, чем это может показать обычная скрипка. Закончив игру, он глубоко вздохнул и облизнул нижнюю губу. Потом провел пальцем по струнам и поклонился Иренке.

— Деметрик, миленький, я бы хотела тут немножко поупражняться.

— Ну, нет, никак нельзя, — отвечал тот. — У меня как раз лучше всего стало получаться.

— А мне бы только гаммы и этюды проиграть.

— Ой, если уж гаммы для тебя трудны, да еще и этюды… Что, я тебя не знаю?

— Ну, Деметрик! — она подмигнула ему и стала доставать скрипку. — Не бойся, в следующий раз я тоже тебе помогу.

— Знаю я эту помощь! — ворчал цыган. — Все только мудрят да мудрят… Раз у тебя голова дубовая, не надо было на музыку идти.

Но Иренка его уже не слушала. Он немного побренчал на скрипке возле нее, потом умолк.

На занятие Иренка опоздала. Еще в дверях она заметила, что профессор злится. Быстро сняла пальто и повесила его на вешалку, а скрипку, портфель, все, что было у нее с собой, положила на стул. Достала из футляра зачетку и подала ее профессору. Взяла пюпитр, поставила его посреди аудитории и положила на него ноты.

— Быстрее, быстрее, — подгонял ее профессор.

Она уже держала инструмент, но еще наскоро вытащила из кармана носовой платок и отерла вспотевшие пальцы. Указательным пальцем правой руки она провела по струнам: ми-ля-ре-соль, каждая струна отозвалась по отдельности. Потом приложила смычок, снова отозвались квинты, на этот раз созвучные: ми-ля, ми-ре, ми-соль, ре-соль. Она сыграла гамму. — Еще раз! Быстрее! — Она послушно повторила. Сыграла гамму еще раз, без ошибки. Больше всего она боялась за этюды, но до них дело не дошло, поскольку профессора больше интересовало исполнение пьесы. Эту часть Иренка отработала, а значит, все должно было закончиться хорошо.

Но не тут-то было. Играет она, играет, и вдруг смычок начинает скрипеть, скрипит и скрипит. Это заметил и профессор. — Почему ты не натрешь его канифолью?

Иренка бросилась к футляру, стала искать канифоль, а канифоли нет. Куда она могла деться? Профессор стукнул кулаком по фортепьяно, отозвался диссонансный аккорд, а после него — множество аликвотных тонов. Неожиданно запустился маятник метронома и начал боязливо тикать. — Профессор, у меня ее кто-то украл!

Но тот разозлился еще больше. — Кто ее мог у тебя украсть? Иренка уже не в первый раз приходила на занятие без канифоли. И сейчас его терпение лопнуло. Он схватил ее за плечо и вытолкал вон, выкинул вслед за ней ноты, портфель, футляр и пальто, вдогонку полетела по ошибке и его шляпа.

В слезах Иренка побежала вниз по лестнице, прямо в котельную, но там уже никого не было. Она бросилась к сторожу. — Пан сторож, где моя канифоль?

Тот ей посочувствовал. — Ласточка моя, я твою канифоль в глаза не видел.

Она помчалась дальше. Хотела успеть на автобус, на половину двенадцатого, чтобы поскорее попасть домой и пожаловаться родителям. И тут на бегу замечает в городском парке цыгана, который репетировал в котельной. — Эй, Деметр! — крикнула она ему. — Отдавай мою канифоль!

— Канифоль? А я тут при чем?

— Отдавай, отдавай! А если не отдашь, я в комитет ЧСМ[13] заявлю.

— Заявляй, если хочешь! Ты, видать, от своих гамм совсем тю-тю!

— Ну, подожди! Не будешь больше воровать!

— А тебе уже кто-нибудь затрещину на улице давал?

Но она не испугалась. Выхватила у него футляр и прямо на улице открыла. — Ага! Вот же она! Я ее только сегодня утром купила!

Цыган сделал удивленные глаза, будто никогда в жизни не видел канифоли. — Откуда она там могла взяться? Ты, наверно, сама ее по ошибке в мой футляр положила.

— Не ври, не ври!

— Ой! А я думаю, что это там так гремит? — он хлопнул себя по лбу.

— Мошенник! Погоди! Я на тебя пожалуюсь!

А он начал смеяться. — Ты меня разозлить хотела, потому-то я тебя и провел. А я — что ты на это скажешь?

— Вор! Значит, признаешься!

Сначала он смеялся через силу, а потом стал прямо за живот хвататься. — Ой, не могу, лопну! Ой, давай, всем пожалуйся! А я — что ты на это скажешь?

Вот как-то так рассказала мне Иренка эту историю, по крайней мере — мне кажется, что так. Если бы кто-то захотел со мной поспорить, я не стал бы настаивать на своем. В конце концов «как-то так» не значит — «в точности так».

10

Я поехал навестить родителей. Давно уже скучал и по маме, и по отцу. Но отец говорил со мной только о своем положении. Ему все время казалось, что все его обижают.

Я сказал ему: — Папа, ну и наплюйте на них!

Он мне: — Это не так-то просто, сынок!

И опять стал жаловаться.

Я снова ему сказал: — Так и наплюйте на них!

Но отец был мудрее: — Так и они на тебя наплюют!

Я привез из дома несколько бутылок вина и зельц. Иной раз достаточно лишь упомянуть о таких вещах, как настроение у человека сразу поднимается. Каждый вечер я нарезал к этому еще пару луковиц, и мы с Йожо с аппетитом принимались за еду.

Я был с Иренкой на концерте Краковской филармонии. Исполняли Чайковского и Шимановского. Мне очень понравилось, но и там я вспомнил о еде. После концерта хотел зайти с Иренкой на наш факультетский бал, но по дороге мы поругались. И никуда не пошли! Поодиночке добрели до автобуса и по пути домой не разговаривали. Ну и пусть! Пусть она, наконец, поймет, что уже начинает действовать мне на нервы. Даже не знаю, почему я с ней еще вожусь.

— Если мы кого-то любим, — говорил я Йожо, — мы можем все ему простить. — Я пододвинул к нему на клочке бумаги зельц, чтобы он не давился одним хлебом с луком. — Мы прощаем его особенно в том случае, если еще не узнали как следует, и наши отношения еще не успели достаточно окрепнуть. Позднее мы смотрим на любовь уже более трезво, намного трезвее, чем сами себе можем признаться. В разговорах на эту тему люди высказывают противоположные мнения. Одни ссылаются больше на разум, другие — на чувства. Некоторые считают, что когда речь идет об отношениях между людьми, то не следует отделять друг от друга эти два понятия. Тот, кто слишком полагается на свои чувства, скорее позволил бы себе грубость, если бы узнал, что его жена целуется с чужим мужиком или, например… Не дай бог! Он бы с ней сразу развелся.

Йожо улыбнулся. Он начал говорить с набитым ртом, но потом сделал глоток. — Что с того, если кто-то глуп и в своей глупости любит меня? Я могу этому радоваться, а могу и огорчаться. Другой же — умен, но не чувствует ко мне ничего. Я окликну его — а он и не повернется, ему не интересно, кто с ним заговорил. Улыбнусь ему — а он покажет мне язык. Попрошу дать мне руку — а он сделает кукиш. И мудрый, и глупый может любить, и тот, и другой может ненавидеть; но мудрый всегда стоит выше глупого, поскольку способен судить о том, что диктуется разумом, а что — сердцем. Любовь — понятие широкое и трудноизмеримое, одна лишь мера здесь известна: люби ближнего твоего, как самого себя. А если ты не любишь себя, как тогда можешь любить других? Любить — значит не только чувствовать, любить — это еще и думать. — И он вдруг быстрым движением выхватил у меня из-под носа последний кусок зельца. Рассмеялся и сказал: — А я — что ты на это скажешь?

Потом это разлетелось повсюду.

Одна девушка должна была сдавать экзамен по какому-то очень важному предмету, но нигде не могла достать учебник, и денег на него не было. Пошла она в магазин, долго искала, а потом — цап его, и в сумку. Ушла, не заплатив. А я — что они на это скажут?!

Некий болван захотел прославиться, украл у своего приятеля стихотворение и опубликовал под своим именем. А я — что он на это скажет?!

Какой-то проныра взбаламутил компанию молодых ребят, наобещал им, что вместе с ними и с несколькими высокопоставленными товарищами создаст оппозиционную партию. Позанимал у них небольшие суммы денег, которые потом не вернул, однако все раскрылось, и он вынужден был за свои дела оправдываться перед общим собранием. — А я — что они на это скажут?!

Его исключили из института, а вместе с ним и нескольких оппозиционеров.

И сегодня меня бы нисколько не удивило, если бы кто-нибудь из наших политиков или хозяйственников выступил на телевидении и нагло засмеялся нам в глаза: — А я — что вы на это скажете!

Я разыскал Иренку. Точнее, ее даже искать не пришлось, я просто ее подождал. — Слушай, девочка, зачем нам друг на друга злиться? Пойдем, прогуляемся и во время прогулки все обсудим.

И мы пошли. За южной окраиной города, неподалеку от сельскохозяйственных построек, откуда всегда несло навозом и еще незнамо чем, потому что рядом была еще и городская свалка, на которой постоянно что-то горело, я вспомнил ее однокашника и, не обращая внимания на дым, начал рассказывать ей о том, что эта несчастная фраза натворила. Она сначала и не поняла, о чем речь. Я поцеловал ее и произнес: — А я — что ты на это скажешь? — Она засмеялась и как раз в этот момент, я даже боюсь это сказать, возле ее ноздри заблестел пузырь, который тут же и лопнул. Иренка вытащила носовой платок, но он уже не понадобился.

Я сделал вид, будто ничего не заметил, но Иренка неизвестно почему стала злиться, даже пару раз стукнула меня кулаком по спине. Я засмеялся, убеждая ее, что такая ерунда с каждым может случиться. Но она отвернулась и зашагала прочь.

Человеку свойственно забывать, повторял я снова и снова. Но Иренка была уже далеко от меня. Тепло и радость жизни улетучились. В один прекрасный день я пришел к их дому, нажал на звонок, мне открыл хорошо одетый молодой человек и сказал: — Тебе здесь делать нечего. Она не хочет тебя видеть.

Но неожиданно я стал по Иренке скучать. Раньше я это как-то не очень сознавал, но сейчас, после такой размолвки, мне ее постоянно не хватало. Я все время говорил себе, может быть, она мне где-нибудь встретится, но это все никак, никак не случалось! Ни на улице, ни на автобусной остановке, ни в автобусе, ни даже перед консерваторией, хотя я торчал там изо дня в день, как будто мне делать было нечего.

Проклятье, что же я натворил! Хотя в действительности я ничем ее не обидел. Только посмеялся, когда у нее был насморк и чуть-чуть заблестело под носом.

Ну и что?! Конечно, я мог бы и не смеяться! Но почему бы и нет, у меня же не было насморка или простуды, у меня пузыря под носом еще никто не видел, нечему было и лопаться, в чем же я тогда виноват? Ведь это я должен был оскорбиться: если у тебя в носу сопля, нечего на свидание ходить, тоже, воспитательница нашлась! И музыке нечего учиться! И скрипку не надо было тебе покупать! Как же это ты учиться хочешь? А если бы это случилось с тобой на концерте? Бац — под носом лопнул пузырь, и тут же во всей Словацкой филармонии, во всей Редуте, свет погас. А я почему-то во всем виноват.

Раз нос заложило — лучше на скрипке не играть. Что, если брызнет на струны или на смычок? Тут и шершавая канифоль не поможет.

Эх, проклятье, ну что же я наделал! Даже как-то немного жаль, немного жаль. Да нет, просто зло берет. Ведь мы и не поругались вовсе, все это выглядело скорее как шутка, а вместо меня к ним уже начал ходить какой-то болван. Кто знает, может он и раньше к ним ходил? Да еще такой прилизанный! Наверняка каждый день рубашку и галстук меняет. Ну и пусть! Ты сама так решила. Захочу — и сам с тобой расплююсь…

11

Мне вдруг снова захотелось поехать в Бруски. Однако Йожо с этим не соглашался.

— Ну почему бы и нет? Ведь я только заглянуть хочу. По крайней мере, тебя потом проинформирую.

Но он и слушать не хотел. А меня это злило. Сначала сам меня посылает, а когда я уже познакомился, и меня даже пригласили, он вдруг не желает. Мне было немного обидно. Разве я хотел, чтобы он ко мне приехал и жил тут у меня тайком? Он ведь даже в домовой книге не записан! Если кто-нибудь узнает, у нас будут неприятности, у меня и у моей хозяйки. А еще он до сих пор так и не сказал, кто его ко мне послал, кто посоветовал, чтобы он заявился именно ко мне. Не нравятся мне такие секреты, ведь я тоже рискую. И все из-за него! Черт побери, черт вас побери, черт бы вас всех побрал! Ты часом не влюблен в собственную двоюродную сестру? Если да, не надо было учиться на священника, выбрал бы себе другую профессию, дяде надо было выучить тебя колодцы копать, каналы выкладывать, канальщики-то сейчас, наверно, и зарабатывают хорошо, раз кругом все осушается, регулируется, мелиорируется, повсюду прокладываются водоотводные трубы, каждый вонючий ручеек отделывают камнем. И тогда не надо было бы скрываться, мог бы на себя зарабатывать, разве я тебе указывал, что ты должен, а чего не должен, что ты можешь, а чего не можешь делать? Если бы не я, кто бы тебя тут приютил?

Мне снова хотелось поехать в Бруски, хотелось встретиться с его двоюродной сестрой, сказать ей, что между мной и Йожо начали возникать какие-то недоразумения. Правда, это были не бог весть какие недоразумения. Просто мы даже о мелочах говорили как-то раздраженно. А ведь я мог бы и выставить его вон или всего лишь намекнуть квартирной хозяйке, чтобы это сделала она. А мог бы поехать в Бруски и против его воли, мне же не надо было ни от кого прятаться.

Я давно не встречался с Иренкой, и мне вдруг показалось, что я, пожалуй, могу найти понимание у Эвы. И показалось даже, что мы с ней, хотя и виделись всего раз, уже немного подружились. Разве я не имею на это права? Каждому хочется найти у кого-то понимание. И я мог быть уверен, что мы с ней подружимся, хотя тогда еще не предполагал, как усложню себе этим жизнь.

Поездка в Бруски вовсе не была делом случайным. Я долго к ней готовился. Еще не познакомившись с Эвой, я уже знал, что навещу ее. Не нужно воспринимать мои слова буквально, ведь речь шла не только о ней. Правда, Йожо о своей двоюродной сестре мне много рассказывал, но по одним рассказам, пусть даже самым живым и интересным, нельзя о каком бы то ни было человеке составить полное представление, представить себе его образ в деталях, особенно если речь идет о таком утонченном и непростом создании, как Эва.

Порой я вспоминаю этот период (который начался с появления Йожо) и обнаруживаю, что он оставил в моей памяти гораздо более живые впечатления, чем все другие, до и после него. События, которым сегодня я приписываю определенную закономерность и последовательность, развивались не так уж стремительно. Некоторые из них я мог бы спокойно опустить или поменять местами, и никто бы не заметил ошибки. Я отправился в Бруски и был убежден, что Йожо все-таки этим порадую. Правда, к этому доброму намерению примешивалась и некая другая, корыстная цель, но и она не могла быть дурной, по крайней мере, не настолько, чтобы причинить кому-то вред. Ничего подобного я не замышлял. Наверное, мне просто было любопытно, хотелось поближе познакомиться с миром, о котором я так часто слышал. Точно так же нам порой хочется прикоснуться к каким-то предметам, свойства которых нам известны, но нас тянет потрогать их своими руками. Раньше я думал об Эве, лишь связывая ее с Йожо. Но теперь решил с ней встретиться, хоть и не собирался влезать в их жизнь. Не знаю, удалось ли мне это на самом деле. Правда, между Эвой и Йожо были родственные отношения, но все равно мне кажется, что в этих отношениях я многое испортил.

Ко всему этому прибавились и другие заботы. Квартирная хозяйка заявила, что нам нужно разморозить колодец, поскольку вода в нем замерзла. Мы долго размораживали его горячей водой, но мороз стоял крепкий, и мы боялись, как бы не лопнул железный водяной насос или труба. Даже умыться было нечем. Хозяйка упрекала нас в том, что мы совсем ей не помогаем, и только что не плакала. Я тоже из-за всего этого переживал. И стал уговаривать Патуца: — Йожко, ну, пожалуйста, не мог бы ты сам это починить? Мне уже действительно пора ехать в университет.

— Попробую. Только нагрей мне еще кастрюлю воды.

Я быстренько нагрел воды и — слава богу! Колодец не лопнул, и водяной насос был в порядке, только еще какое-то время в нем постукивали кусочки льда. Пока я был на занятиях, Йожо отвернул вентиль на колодезной трубе и смазал его, а потом на радостях от того, что колодец заработал, обвязал насос ржаной соломой, и теперь колодец заработал — ого-го как! Покуда меня видишь, слепоты не бойся!

Йожо поначалу не сказал мне ничего, но на второй день после того, как он обвязывал колодец, пожаловался: — Матё, у меня ужасно болит рука, я всю ночь не спал. Когда я обвязывал насос соломой, то залез на самый верх, на деревянную крышку, а на крышке была наледь, и я поскользнулся. Думал, поболит-поболит и само пройдет, но сейчас стало еще хуже. Всю ночь не спал, вот, посмотри на мою руку, Матё, она к утру вся посинела.

Я глянул на его руку. — Вот черт, выглядит паршиво, тебе к врачу надо.

— К какому врачу? Видишь, рука распухла, но у меня все время такое ощущение, будто в локте торчит что-то, хотя я только слегка поскользнулся, но упал прямо на локоть. И как будто у меня здесь, возле локтя, какое-то тупое стальное перо засело, оно вибрирует и бьет прямо по мозгам.

— Ах ты, дьявол! Что же нам делать?

— Не знаю, Матё.

— Йожко, ведь мне нужно идти на занятия.

— Матё, ну, пожалуйста, посмотри на мою руку… На занятия я, конечно, не пошел. И долго размышлял, что же делать.

Решил, что надо пойти к участковому врачу. Осторожно объяснил ему, при этом еще и осторожно наврал, что ко мне приехал в гости родственник и что у него, видимо, сломана рука в локте и, наверно, от локтя откололся кусочек. Сказал и о том, что сам я — всего лишь бедный студент.

Врач этот был евреем. Или немцем. По акценту мне показалось, что он — венгр. Но может быть — и венгр, и еврей. Он был человек пожилой и со студентом держался вежливо. Наверняка это был венгр, хотя и с немецкой фамилией. А может — еврей и христианин…

Сначала он немного подумал, просчитывая в голове свое будущее на ближайшее время, потом сказал: — Приходите со своим родственником в восемь тридцать, приходите к половине девятого!

В восемь тридцать! И мы пришли! Рука у Йожо распухла уже до толщины ноги. Однако там был не только участковый врач, там сидело еще четверо. И все пятеро смотрели на руку Йожо.

— Покажите ее!

А потом: — Руку нам придется разрезать. Там у вас осколок кости. Мы сделаем вам укол, но все равно будет немного больно. Потом мы наложим вам гипс, не бойтесь, гипс — это совсем не больно, под ним только чешется. Как будто у вас чесотка, а вы не можете под гипсом почесаться. Гипс — это не больно, но рука у вас еще поболит. Мы удалим у вас осколок кости. И еще вам придется принимать пенициллин, поскольку рука очень опухла. Почему же вы раньше не пришли?

Тишина. Не в больнице, а в частном доме. Четыре врача. Спокойно. Небольшое хирургическое вмешательство. Один из них точным и осторожным движением вынул осколок кости, три пары глаз внимательно за ним следили.

Потом они сами, без медсестер, развели гипс и наложили на руку шину.

Налепили гипс и перевязали руку бинтом, дали и пенициллин, и еще какие-то таблетки. Таблетки тоже бывают разные!

Тогда там собрались старые, порядочные врачи, которые, возможно, и не знали новейших лекарств, зато помнили о врачебной чести и обладали чем-то еще, что есть в человеке, который, если надо, на фронте, солдатской пилой может отрезать кусок ноги или кости, а если нет выбора, то сам этой пилой пилит, долбит чужую кость, чтобы только товарища, несчастного солдата, спасти, хотя бы ради самого себя.

Приближалось Рождество. Я договорился с несколькими приятелями из университета поехать на лыжную турбазу под Розсутцом, но в последнюю минуту передумал и сказал им, что поеду домой.

Я пригласил с собой и Йожо, хотя заранее знал, что тот откажется. Он попросил меня купить ему хлеб и чай, а сам решил отметить праздник в одиночестве.

— Я не брошу тебя. Лучше тоже здесь останусь.

— Нет, на это я не согласен. Тебе полагается быть дома. А обо мне не беспокойся. Рождество и так будет чудесным.

Я уехал один. И хотя сказал, что поеду прямиком к родителям, но вышел из поезда в Трнаве, чтобы навестить Эву. Меня снова встретили с радостью и не имели бы ничего против, останься я у них на все праздники. Я обещал приехать потом, на день святого Штефана, и действительно приехал. Мне хотелось утаить эти поездки от Йожо, но они послали ему со мной рождественские подарки — рубашку и свитер.

Эва сказала, что сама как-нибудь приедет нас повидать. Что, если, скажем, на Сильвестра? Конечно, было бы хорошо, но я не знаю, обрадовался ли бы этому Йожо. Не думаю, что у нас опасно, но все-таки нужно проявлять осторожность. Она повторила еще более настойчиво, что очень хотела бы повидать Йожо. И что никто об этом не узнает. Да и кто может ею заинтересоваться? Йожо ведь родился не в Брусках, а в соседнем селе. Мне-то все равно, я даже с удовольствием позвал бы ее к нам в гости, но за Йожо решать не могу, сначала надо спросить у него. Это ее еще больше раззадорило. Сказала, что обойдется. Йожо наверняка примет ее, даже если она приедет без спроса.

— Не говорите ерунды, — одернул нас Эвин отец. — Не будите лихо, пока оно тихо. Если мы тут начнем придумывать… — Он не закончил. Посмотрел на Эву, потом на меня, я отвел взгляд, но понял, что он хочет намекнуть, чтобы я вел себя осторожнее.

Эва пошла меня провожать. На автобусной остановке сказала, что ей не обязательно видеться с Йожо именно на Сильвестра. Этот праздник она упомянула только потому, что тогда у нее не будет никаких дел. А приехать можно и после Нового года. Или в конце января, а то и на Громницы. А до той поры мы, возможно, еще увидимся.

Я кивнул ей — конечно, увидимся. Накануне Нового года я поеду домой и могу опять к ним заехать. Но тут же спросил, не покажутся ли такие частые визиты кому-нибудь подозрительными.

— Даже не беспокойтесь, приезжайте! Или, — предложила она, — если не хотите ехать в Бруски, можем встретиться в Трнаве.

— Это было бы отлично. Нужно только точно договориться.

— Я вам сообщу. Не хотелось бы, правда, писать слишком много писем. Я дам адрес в Трнаве.

Она достала из сумки блокнот, нашла ручку и нацарапала в блокноте свое имя и еще какие-то каракули, действительно каракули, поскольку уже нужно было садиться в поезд.

Мы огляделись по сторонам. Это было в канун праздников. И мы наскоро поцеловались.

После праздников мне пришлось отдать Йожо свитер. И еще кое-какие подарки. Может быть, и от меня, о чем я не хотел бы упоминать. И подарок от моей мамы, которой я вскользь намекнул, что живу уже не один, а со мной еще и друг. И мама, собирая меня, положила гостинцев больше, чем обычно: — Возьми и для друга! Передай ему привет и скажи, что это от твоей мамы! Сынок, всегда заводи только хороших друзей! Посмотри на своего отца, его ведь каждый пнуть норовит! А за что, сынок, за что? Раньше-то не пинали. А теперь расхрабрились, все расхрабрились. Ты и не представляешь, как нас тут пинают. Особенно отца. А когда наш отец кому навредил? Мы же скоро на самом дне окажемся, мы же бедные как церковные мыши! Никогда ничего у нас не было, да и не будет! Но ты, мой мальчик, если найдешь себе друга, да хоть приятеля, окажи ему внимание, всегда поделись, поделись даже малым! Вот так научись поступать. Всегда имей только хороших друзей!.. Если даже и нет у тебя ничего, кроме сухой корки, научись и коркой делиться. Даже если одна корка, все равно — пополам!

Наш отец, твой дедушка, был порядочным человеком. А мама была еще лучше, потому что, когда в конце Первой мировой войны умирала, уже на смертном одре приподнялась и сказала: — Дети, наверное, у меня вас было много. Только я в этом не виновата, такая уж я была! Со мной тоже привелось прощаться на смертном одре вашему деду, раненному солдату Первой мировой, мама овдовела, но и она прощалась сразу после войны с нами так: наш Густо, ваш брат, слюбился в соседнем селе, где одни протестанты, с молодой девушкой, перед тем, как его призвали. Остался после него ребенок! Мы католики, а ребенка он завел с лютеранкой. Но когда вы будете делить имущество, если будет что делить, не забудьте и о нем. Позаботьтесь о нем! Если у тебя совсем ничего нет, подари хоть солдатскую шапку. Пусть достанется тому, кому полагается. А шапку полагается отдать младшему.

12

Оговорил я Иренку, ей-богу, оговорил. Чего я только ни наболтал, чтобы объяснить, почему мы расстались, хотя достаточно было сказать, что я познакомился с Эвой. Правда, не могу утверждать, что между Эвой и мной сразу же возникло нечто сильное и прочное, конечно, нет, все развивалось постепенно, как это обычно бывает; одни отношения ослабевают, другие зарождаются, человек даже не замечает решающего момента, хотя задним числом рассуждает о нем с умным видом. Часто такого решающего момента и вовсе нет. Достаточно и того, что я уже не бегал с Иренкиной скрипкой, вместо меня бегал кто-то другой, а я ему, наверное, немного завидовал. Что тут такого? Почему бы в этом не сознаться? Я смеюсь над Иренкой, но при этом смеюсь и над самим собой, ведь все, что с ней связано, в том числе все смешные и наивные истории, которые я сегодня вспоминаю, а порой кажется, что и придумываю, хотя, может, они и случились только для того, чтобы сегодня я вплел их в свое повествование — все это было мне близко, принадлежало мне так же, как и ей. Мой тогдашний смех был не таким, как сейчас, в нем ощущалась радость, радость от того, что какая-то девушка, которой я небезразличен, колотит меня кулаком по спине или кончиком смычка тюкает меня по голове и говорит: «Прекрати смеяться!» И я мог радоваться уже тому, что не смеюсь. Разве этого недостаточно? Если я и был наивным, то не стыжусь в этом признаться.

Это был мир, в котором часто упоминалась Голландская школа, Мангейм, Вена, «Могучая кучка», знаменитый валторнист Пунто Штих, все крутилось вокруг Бетховена и Моцарта, залетал туда и Скрябин, но на него вешали ярлык метафизика и формалиста. «Русский и метафизик?» — недоумевал Иренкин отец. — «Интересно, что это у него за музыкальная метафизика!»

Чайковский был здесь как дома. Его концерт для скрипки с оркестром и Торжественная увертюра «1812 год» звучали почти каждое воскресенье. На стадионе стоял гул. Футбольная общественность подбадривала игроков или ругала судей, и в эти звуки вливались знакомые аккорды. Когда болельщики особенно расходились, гремел весь оркестр, вступала группа духовых военного оркестра, звучал старый царский гимн. Да, так оно и было. Я мог бы упомянуть и песенку «Цветет ли еще липка в чистом поле…» И это действительно было бы смешно. Но к чему так мучиться? У меня впереди еще много чего, на все хватит времени. Если захочу, могу и посмеяться, могу послушать и музыку, и пение. Сколько раз я еще призову на помощь Иренку!

Но Эву я буду вспоминать чаще. Ведь и с Йожо мы часто о ней говорим. Она сказала мне, что приедет нас повидать, и мы оба стали готовиться к ее визиту. Йожо постирал рубашку и носки, тщательно почистил щеткой и погладил брюки, даже жирное пятно с моего, а теперь уже с его зимнего пальто ненадолго исчезло. Комната изменилась до неузнаваемости. Мы отмыли пол, потом я сбегал к хозяйке и одолжил ковер, которым мы хотели прикрыть прожженное пятно у печки — память о ком? О мастере-жестянщике? Хозяйка говорила, что это была его комната, но в том, что он прожег пол, жестянщик никогда не хотел признаваться. Пусть покоится в мире! Из корчмы я принес аспарагус в горшке, и мы долго гадали, куда его поставить, потом пришла хозяйка, водрузила его на высокий гардероб, прислонила к нему образок с каким-то малоизвестным у нас святым, которого ни один из нас не мог идентифицировать, по обе стороны поставила подсвечники, и гардероб превратился в домашний алтарь. С этой минуты мы стали разговаривать чуть тише, как какие-нибудь мастера, что реставрируют в церкви икону, или как во время богослужения разговаривают причетник с министрантом.

На другой день было воскресенье. Мы побрились, а потом каждую минуту по очереди ходили в прихожую, где висело зеркало, хотели в него посмотреться, причем ни разу возле него не встретились, словно ходили туда по секрету друг от друга. Хозяйка подарила нам полную миску яблок. Мы поблагодарили, и я сказал, что сбегаю еще в корчму, куплю бутылку вина.

— Нет, вино не покупайте! — стала отговаривать нас хозяйка.

Она побежала к себе и принесла бутылку паленки. — Попробуйте — принялась она угощать нас.

Мы попробовали, потом похвалили: алкоголь ударил нам в нос, а у Йожо даже на миг перехватило дыхание и на глаза навернулись слезы. — Крепкая, прямо экразит! — хохотала хозяйка.

— Крепкая, — подтвердил я.

Когда она ушла, мы хвалили уже меньше, я говорил Йожо, что напиток этот слова доброго не стоит, нечего было за него и благодарить. Хозяйка нас объегорила. Завтра придет еще, будет требовать деньги. Йожо сказал, что эта паленка чем-то отдает. Я угадал: — Отрубями.

Мы выпили еще по рюмочке, потом я пошел прогуляться, чтобы Йожо хоть минуту побыл в тишине, чтобы хоть в воскресенье он мог спокойно помолиться.

Я отправился на площадь Борша. Было холодно, летали редкие снежинки. Автобус подъехал, но Эва из него не вышла. Плохое начало! Теперь могу дожидаться здесь хоть до Судного дня. На улице торчать не буду, пойду где-нибудь присяду. Неподалеку отсюда недавно открыли новое кафе, пани Ярка должна была получить там место, но кто-то у нее его перехватил. Пойду, загляну туда. Завтра или послезавтра скажу пани Ярке, что ей не о чем жалеть. Или лучше вернуться, сказать Йожо, что пока ничего нового? Пусть сам догадается. Сегодня воскресенье, он может спокойно помолиться. Утром выпил стаканчик, и теперь ему наверняка приятно предаваться благим размышлениям. Он мог бы пока и мессу отслужить. Действительно! Кто знает, чем он занимается, когда меня нет дома? Может, он проводит богослужения? Надо будет раздобыть какого-нибудь церковного вина, пусть попробует отслужить мессу. А я буду при нем домашним причетником. Хорошо звучит: Матей Гоз, домашний причетник.

Кафе оказалось закрыто. Этого можно было ожидать. Я в сердцах машу рукой или делаю нечто подобное… Да мог бы и рукой махнуть, если бы захотел. Все это происходило уже давно. Человек не может помнить всякую ерунду. Иногда мне кажется, что я все выдумываю, и мне это вполне по душе. Но тогда кафе было на самом деле закрыто, и досадно было, что придется дожидаться на улице. Я побрел к Боршу и стал внимательно изучать расписание автобусов, хотя уже смотрел его на неделе. Ничего не поделаешь, надо ждать следующего автобуса. Это время мне следовало бы чем-то заполнить, я мог бы рассказать о том, как падал снег, но сейчас мне кажется, что снега было мало. Я не говорю о старом, старого снега достаточно, нет, я говорю о новом, о том снеге, который шел в тот момент или тем временем идти перестал. Город был весь белый, и люди, спешившие в церковь, были одеты по-праздничному. Некоторые стояли снаружи. Всегда найдутся такие, что стоят у Господа Бога в дверях, хотят иметь с ним хорошие отношения, хотят услышать слово Божье, но в то же время хотят видеть и то, что творится на улице, а если кто-то нуждается в помощи, ну, скажем, не может завести машину, он тут же обращает свой взор на храм, и слуги Божьи подходят, помогают подтолкнуть. Потом обтирают руки платками, вынутыми из праздничных брюк, и возвращаются, чтобы попрощаться с Господом Богом, поскольку тем временем из репродуктора над главным входом раздается Ite missa est! Эти слова адресованы всей площади. Народ крестится и спешит за стол, к мясному супу. Причетник, звонарь, казначей и несколько самых набожных выходят из церкви последними, каждый уносит домой громничную свечку. Городок благоухает ладаном, но люди очень осторожно вдыхают в себя воздух, никто не хочет простудиться.

Мимо Борша плетется заспанный цыган, наверняка всю ночь играл на свадьбе. Цыган боится громнички.

Вот уже и следующий автобус. Прихожане из пригородов (маленький городок тоже имеет свои пригороды) напирают, словно собираясь опрокинуть автобус, то здесь, то там мелькают над головами свечки, толпа как будто поджидает и собирается поколотить тех, кто выходит. Эва не приехала. Приедет уже после обеда? Нет, вряд ли. Я слегка сердит. Было бы даже неестественно, если бы я хоть немного не рассердился. Быть сердитым в такой ситуации полагается. Иду сообщить Йожо, как обстоят дела. Его ведь это касается больше, чем меня. Не надо, чтобы он видел на моем лице слишком уж большое разочарование. Приезд Эвы ничего для меня не значит. Я ничего особенного от него и не ожидал. Так ему и скажу. Эва собиралась приехать к нему, а не ко мне. А может, она еще и приедет. Вполне вероятно, что приедет.

Подойдя к окну, я свистнул, но Йожо не услышал меня или не пожелал услышать. Я взбежал наверх. Он вышел на лестницу с молитвенником в руке.

— Не приехала?

Я кручу головой. Что тут говорить. Йожо спешит назад в комнату, наверняка хочет помолиться. Я иду за ним. Надо бы чего-нибудь съесть. Хотелось бы съесть чего-нибудь теплого. Только вот мы сегодня ничего не готовили. Из-за этого визита забыли про еду. Пойду к пани Ярке. — Что у вас сегодня на обед?

Видите, как бегут вперед мысли? Сегодня — тогда и сегодня — сегодня. В данный момент. Тогда мне захотелось говяжьего супа, а сегодня могу сказать, какой у него был вкус. Вкус, обусловленный моим многолетним опытом, и вкус как естественное свойство говяжьего супа, по которому даже слепой может отличить его от фасолевого. Когда я ем говяжий суп, то чувствую у себя во рту нечто говяжье. Мне представляется образ, я не утверждаю, что всякий раз, но все же — образ коровы, которая могла бы еще долго давать молоко и произвести на свет миленьких теляток. Я смотрю на теляток, и в моих глазах появляется что-то телячье. Я мог бы повернуть это по-другому и сказать, что телятки смотрят на меня, однако читателю уже наверняка опротивело мое нахальство, поэтому поворачиваюсь, я мог бы сказать — к нему, если бы читатель не принял это за оскорбление, лучше скажу — поворачиваюсь к себе, погружаюсь в себя, хочу найти в себе себя прошлого и себя будущего, себя в свойствах, себя в своем зрении, себя в мыслях и делах. Скажу так: У Матея Гоза вся его история еще впереди. Он будет смеяться, будет негодовать, невзначай кого-нибудь пнет или будет жаловаться, что кто-то пнул его. Не знает он одного — удастся ли ему когда-нибудь поумнеть. Матей Гоз уже пожил на этом свете. Он не стар, но и не очень молод. Про ум его никто не спрашивал, но ему вдруг захотелось узнать, как обстоят дела с его умом. Но не будем обгонять события! «Если хочешь быть достойным человеком, — говаривал мой отец, — никогда не забывай о своем детстве!». Или: «Не забывай, что твоя фамилия — Гоз!» Ага! Знаем, чего мы должны держаться! Матей Гоз! Сыночек! Единственный! Внучек! «Не забудьте зайти к Бубничу, я заказала у него для Матея сапоги!» Матей Гоз в сапогах. Матей Гоз без сапог. Матей Гоз — как горн, который придает торжественность любому студенческому собранию. Матей Гоз в казенных резиновых сапогах на строительстве «Трассы молодежи». Матей Гоз в университете. Дома. В парке. На улице. В 1953 году от Рождества Христова на празднике Громницы в 85-ти шагах от памятника Урбану Воршу, заколоченного досками. 172 метра над уровнем моря. Точное время: 12.45. Шел снег. Взгляд издалека: 1970 год от Рождества Христова, 2-го апреля, в 15.25. Моросило. Завтра, а сегодня — это уже вчера (это надо понимать так, что писатель просидел над этими строчками несколько дней), настоящий февральский день, метель и сугробы. Сегодня: 4-го апреля 1970 года, 9.48. 25-я годовщина освобождения Братиславы, ясный солнечный день. На улице снега по колено.

Я сказал (семнадцать лет назад), что пойду к пани Ярке, но перед этим забежал еще раз на площадь Борша посмотреть, не приехала ли Эва автобусом в 12.45. Не приехала. Оттуда я отправился по улице Купецкого до Ветерной, заглянуть в корчму, не работает ли, случайно, в свою смену пани Ярка. Ее не было. В корчме, поскольку люди не любят сбегать с воскресного домашнего обеда, было всего пять-шесть посетителей. Коллеге Ярки некого было обслуживать. Ей хотелось со мной посплетничать, но я был очень голоден и нетерпеливо переминался с ноги на ногу, намекая, что мне некогда. Она сказала, что пани Ярка точит на меня зуб, сердится за тот аспарагус, который я позаимствовал у них несколько дней назад.

— Да я вам его верну.

— Ну, да. Только пани Ярка сказала, что без ее разрешения я не должна была ничего вам давать, вы, говорит, и так ничего не заслуживаете, потому что ходите сюда только когда вам что-нибудь нужно.

— А когда мне еще ходить? Когда мне ничего не нужно, я сижу дома и занимаюсь.

— Ну, да. Только пани Ярка сказала, что раньше вам тоже надо было заниматься, но тогда вы все-таки находили время. Через несколько месяцев закончите учебу и потом, говорит, ни с кем и знаться не захотите.

— Я пойду к ней.

— Погодите! Я хотела вам еще передать, что пани Ярка сказала… — но тут ей пришлось обслужить посетителя. Заодно она спросила и у меня, не хочу ли я пива, я ответил, что нет, но еще немного постоял, чтобы не выглядело так, будто я убегаю из-за ее болтовни. И обрадовался, что мужчине, который нас прервал, захотелось выпить пива и рюмку водки возле барной стойки. Он спросил у корчмарки что-то, о чем я узнал только то, что этого чего-то было достаточно.

Мужчина: — Ну, и как, было оно? Было?

Корчмарка глянула на меня и промолвила: — Сколько нам его надо было, столько мы и взяли.

Много они взяли или мало, этого я уже не узнал, но распрощался с ними сердечно, так что обоим должно было быть понятно, как я за них рад.

Пани Ярка ругать меня не стала. У нее было хорошее настроение, что я сразу же заметил. Завтра по календарю — Блажей, у дедули будут именины. Ярка хотела отмечать их уже сегодня, но дедуля — ни в какую.

— И правда! Завтра же Блажей. А я совсем было забыл.

— Можете даже и не говорить! Про дедулю вы забыли, а про других-то нет. — Она тут же поправилась. — Про всех вы забываете. Для вас никого на свете нету, одна только эта к… — она произнесла только первую букву, а я должен был додумать остальное.

Дедуля — он уже пообедал и прочищал себе уши, в этот самый момент как раз меняя ватку — сразу же понял, о чем речь, он чуть приподнялся, втянул в себя воздух, потом обеими руками схватился за уши и писклявым голосом закончил слово: — …урва.

Пани Ярка расхохоталась.

— Я тебе удивляюсь! — сердился ее муж.

Бабушка мыла посуду и мокрой тряпкой влепила дедуле затрещину.

Яркин муж тоже обратился к нему: — У вас же уши еще больше, — сказал он.

— Больше, чем у кого? — спросил дедуля.

Яркин муж только покачал головой. Потом повернулся ко мне и предложил пойти с ним в комнату, сыграть в карты.

— Дедуля, так как же быть с именинами? — не оставляла его в покое Ярка.

— Блажей будет только завтра.

Ярка уверяла, что другие люди празднуют именины или дни рождения на день раньше, но дедуля сказал, что это его именины — ему и решать. Не будет же он праздновать Блажея на Громницы. Каждый должен знать, что полагается, а что нет. Выпить мы можем и сегодня, но два праздника смешивать не будем.

Мы перешли в комнату. Яркина мать поставила передо мной тарелку говяжьего супа. Мне показалось, что в нем сварили много овощей, особенно моркови, и поэтому суп был сладковатым, кому-то это могло бы и не понравиться, но мне морковь вполне по вкусу. Хуже, если в суп положат слишком много сельдерея или кусок деревянистой кольраби, или половину капустной головки, что щедрые хозяйки порой себе позволяют, а Матей Гоз или кто-нибудь другой, кто в таких вещах разбирается, вдруг найдет эту капустную головку, даже если хозяйка суп ему процедила, крутит ее на тарелке, перебирает ложкой капустные листья, чтобы найти там кочерыжку и сказать: — Послушайте, вот это вы мне в суп не кладите. — Такому едоку, конечно, трудно угодить, если сам он не хочет, чтобы ему угодили. К счастью, Матей Гоз не столь придирчив. Смешно было бы считать такое свойство характера придирчивостью. И удивляться этому не следует, как не следует удивляться астроному, который не может довольствоваться видом Венеры или Туманности Андромеды, а хочет наблюдать за всеми звездами и созвездиями, огнями и огнищами, туманностями и туманами, хочет знать и то, чем небосвод приправлен. А Матей Гоз хочет увидеть кочерыжку. Это не очень-то умно, но и не слишком глупо, через кочерыжку мы можем потихоньку перейти к корню или ближе к семени, в котором заключено будущее капустной головки и даже возможное будущее будущих семян. Поумнеть мы не поумнели. Все выглядит так, будто я никак не могу доесть предложенный мне воскресный суп или никак не могу замолчать то, что сегодня уже 4-е апреля 1970 года. Утром светило солнце, а после обеда снова идет снег. Природа сама может над собой посмеяться, а если не получается иначе, посмеется с моей помощью. Так легко мне было говорить о громничном воскресенье семнадцатилетней давности, легко уже и потому, что обычные будни бывают порой более воскресными, чем воскресенье. Устрою себе воскресенье, когда захочу. Кто-то испортил мне воскресенье. А я не могу представить себе жизни без воскресений. В воскресенье общегосударственная трудовая смена. Воскресенье перенесли на какой-то другой день, скажем, на вторник. Я не был в воскресенье на занятиях. Почему ты не пришел в воскресенье на занятия? Я не мог прийти, поскольку было воскресенье. А мы уже не воскресничаем. Однажды в воскресенье мать Ярки угостила меня воскресным супом. Она угостила меня и говядиной с картошкой. Столько предложений лезет ко мне на бумагу, нужно как следует постараться, чтобы отбиться от них. Бабушка говорила: — Если хотите, я дам вам мяса с хреном. А если хотите, могу вам дать мяса с картошкой и к нему немного капусты. — Дайте мне, что хотите! Немного хрена, кусок мяса и немного капусты. А если найдете на кухне еще чего-нибудь, что можно съесть, положите и это, поскольку мне надо поскорее закончить этот абзац. Я мог бы напридумывать множество всяких блюд, но человек я скромный, слишком уж у чужих людей не нахальничаю и не распоряжаюсь, мол, дайте мне еще того, да еще этого.

Я уже пообедал, мог бы поблагодарить и уйти, если бы Яркиному мужу, как обычно, не захотелось сыграть в карты. Потом к нам подсел дедуля, а вслед за ним и пани Ярка. Но сначала она включила радио, чтобы нам было весело и чтобы добавить игре живости. Целый час мы слушали духовую музыку, песни и марши Карела Вацека, Кмоха, Валдауфа и Карола Падивого. Вот это да! Целый час, а может, всю жизнь. Я еще как следует и не родился, а отец уже играл мне на эуфониуме. Я закричал, и он, не зная, как еще проявить свою радость, приложил к губам мундштук и искал терцию для духовых, а мама — ну, мама — это мама, — она забыла про боль, видя, как мужчины радуются. Каждый отец думает, что у него родился необыкновенный ребенок; мой тоже; ему хотелось это необыкновенное во мне как можно раньше пробудить, выманить из меня наружу и показать миру; он часто присаживался на корточки или склонялся возле колыбели и играл, играл, а из инструмента, словно из какого-то волшебного клубка, разматывались желтые и розовые волокна, они вытягивались из сверкающего инструмента, на который падал из окна солнечный свет, он ломался, переливался искрами, мама смеялась, а бабушка за жужжащей прялкой пела: «… Она вся во шелку-у-у, ой, платье длинно на моей милой из шелку-у-у…» Ноги мои стали крепче, я уже мог, — правда, если бабушка забывала запереть на крючок калитку, — убежать на гумно, где для меня каждый раз падало на тропинку пять-шесть медовых груш; я быстро подбирал их и спешил дальше; ящерка грелась на солнце; у хомяка из-за щек брызгало зерно; сквозь пшеничные колосья с поля видна была раскачанная, разволнованная, разгоряченная, развеселенная колоколами Трнава, куда женщины из Цифера, Болераза, Горних и Дольних Орешан, Модранки, Завара, Траковиц — из всех этих деревень приезжали продавать белое и желтое полотно, расшитое желтыми и розовыми нитками.

Однако отец понял, что духовик из меня не получится. Понапрасну он заставлял меня петь и пытался поддержать меня терцией, я съезжал на кварту и карабкался еще выше, если голос меня не слушался, отскакивал назад; хорошо шли у меня дела в пентатонике, я запросто проскакивал хиатус, прялка жужжала, бабушка хлопала в ладоши, а мама смеялась. Яркин муж: — Масть! — Дедуля собрался объявить пики, но сначала ему пришлось оглянуться, поскольку его жена, Яркина мать, лицо мне постороннее, хотя я по дружбе называю ее бабушка, несмотря на то, что тем самым вношу в повествование сумятицу, неожиданно у меня оказываются две бабушки, одна родная, другая неродная, разбила на кухне рюмку. Пока она выметает осколки, я могу поговорить о том, как отец начал быть мною недоволен; он просил, приказывал, льстил и угрожал, что вправит мне мозги, вобьет терцию мне в голову, приму и терцию или приму и сексту, желтую и розовую нитку; желтую — петь, розовую — слушать, радоваться, что два цвета обнимаются, ведь это так легко, это сможет и мама, и бабушка, хотя одна мешает заправку, а другая крутит веретено, пение вьется: «…Она вся во шелку-у-у, ой, платье длинно на моей милой из шелку-у-у…» Бабушка, она уже вымела осколки, пришла к нам в комнату и спросила, не хочет ли кто из нас бисквит. Сегодня, 5-го апреля 1970 года, я бы от бисквита не отказался, но тогда у меня в желудке был порядочный кусок говядины и штук шесть вареных картофелин, поэтому я попросил налить мне вина, чтобы дедуля и Яркин муж могли со мной чокнуться, и чтобы мне было о чем спустя годы вспомнить. Но какой же у меня тут беспорядок. Все время впутываю сюда сегодняшний день, мне его тоже хотелось бы расшить нитками, словно я все еще только играю или словно даже спустя годы все еще хочу поступать наперекор своему отцу. Отец говорил: «Сосредоточься, малый!» И я действительно сосредоточивался. Начинаю: «…Она вся во шелку-у-у…» Бабушка вступает с прялкой. Яркин муж кричит: «Масть!» Мама и пани Ярка начинают смеяться. Яркина мать на радостях бросает на пол еще одну рюмку. Только отец все никак не может включиться в эту полифонию со своим инструментом. Он рассердится на нас или недовольно произнесет: «Давайте-ка все это бросим!» Но ведь у нас здесь сюжет в самом разгаре, с ним что-то нужно делать. Лучше вложим эту фразу в уста кого-нибудь другого.

Пани Ярка: — Давайте-ка все это бросим! Лучше пойдем проведаем Йожко Патуца.

Сейчас-то мне все равно, но тогда я этих слов испугался. Испугался, потому что пани Ярка произнесла их как нечто само собой разумеющееся, а все члены ее семьи точно так же их и восприняли. И сразу же стали собираться. Дедуля пристегнул деревянную ногу и сердито скакал из комнаты на кухню и обратно, ругая всех, поскольку не мог найти свою парадную шляпу. Бабушка спросила: — Я возьму этот бисквит?

Яркин муж вскинулся на нее: — Дайте-ка его сюда! Я его во двор выкину!

Дедуля уже нашел шляпу, снял с вешалки палку и был готов к выходу. — Пошли! — скомандовал он.

Получается, что вместо Эвы я приведу к Йожо всю эту честную компанию? Я намекнул им, что Йожо это может и не понравиться. Но никто меня не слушал.

А ведь действительно! Йожо очень перепугался. Кроме меня он знал только дедулю и пани Ярку. Вслед за ними ввалился Яркин муж, бросаясь ему в глаза своей зубастой улыбкой. Мне даже не пришлось их друг другу представлять.

Йожо извинился за то, что держит в руке огрызок, он как раз доедал яблоко.

— Огрызок? — рассмеялся Яркин муж. — Я же у вас его не отбираю. Разве нет? — повернулся он ко мне.

— Пан Патуцик, вот, пожалуйста! — бабушка поставила на стол тарелку с нарезанным бисквитом.

— Да идите вы с этим! — говорил Яркин муж. — Бутылку надо было принести.

— А вы не взяли? — дернулся дедуля.

— Тебе-то больше всех надо, — цыкнула на него бабушка.

— Ей-богу, я ей врежу! — замахнулся тот палкой.

Я хотел было объяснить Йожо, что я их сюда не тянул, они просто за мной увязались, прямо-таки даже притащили меня сюда. Но он и так успокоился. Достал самогонку, потом побежал к хозяйке одолжить рюмки, поскольку у нас их было всего три. И вскоре вернулся.

За ним по пятам шла и хозяйка. В руке у нее была кружка. Яркин муж заглянул в нее. — Что это вы хлещете? — поинтересовался он у хозяйки.

Прозвучало это грубо, но хозяйка не обиделась. — Глотните-ка чуток! — она сунула кружку ему под нос.

— Чай?

Она кивнула.

Дедуля сказал: — Плесните-ка ей туда!

Йожо плеснул ей в кружку немного самогонки.

Вскоре все мы развеселились. Точнее так: веселые мы уже пришли, а теперь совсем уж разгулялись. Дедуля махал над нашими головами палкой, хотел нас как-нибудь утихомирить. — Помолчите минуту! Хочу рассказать вам один случай.

— А я расскажу анекдот, — требовала слова и хозяйка.

— Имейте же совесть, — не поддавался дедуля. — Я хочу рассказать вам один случай. Когда закончу, тогда и вы можете говорить, что захочется. Ну, слушайте! — и он начал чесать в затылке. — Вот нелегкая! Я уже и забыл!

— Дедуля, вспоминайте, — подбадривала его пани Ярка.

— Хм! — ухмыльнулась бабушка. — И сказать-то ему нечего, а он слово берет.

— Дедуля, сосредоточьтесь! — продолжала подбадривать его пани Ярка.

— Хватит! — отрезал дедуля. — Когда мне было… Это неважно, достаточно того, что было это давно. Иду я, и вдруг навстречу лиса. Была у нас тогда собака, так я натравил ее на лису, а она ее и схватила. Собака была не маленькая, а такая порядочная, маленькая бы с лисой не справилась. Хотел я об этом написать, но все мне советовали поручить это дело кому-нибудь другому. Хорошо. Оделся я и пошел. Ну, раз я оделся, это значит — пошел в Братиславу. Прихожу в одну редакцию, говорю: так и так, моя собака задушила лису, хочу, чтобы вы напечатали про это в газете, поскольку про лису каждому интересно почитать. Ведь сколько поговорок про нее. А они, мол, в этом ничего такого нет. Как же нет? Я же говорю: моя собака задушила лису. Они — а что тут такого? Ну, ничего, раз вы такие умные. Скажите еще, что я все это выдумал. И такие люди хотят еще что-то написать? Ведь уже одного того достаточно, что я пришел в Братиславу пешком. Читай после этого газеты!

— А что дальше?

— Что?

— Что было дальше?

— Ничего. Я хотел только, чтоб вы знали, что я им сказал.

— Вот дурень! — бабушка глянула на него с упреком.

— И ведь что всего интереснее… — он хотел добавить что-то еще, но Ярка его прервала.

— Погодите, дедуля, сейчас очередь другого.

— Я расскажу вам анекдот, — вызвалась хозяйка.

— Йожко, попробуйте этот бисквит, — бабушка принялась угощать Йожо своей стряпней.

— Чего боитесь? — повернулся к нему и Яркин муж. Он потянулся к тарелке, взял кусок пирога и мигом его проглотил.

— Ах, да какой же он желтенький, — заметила хозяйка. Она сразу оживилась. — Это от свежих яиц! — и уставилась на тарелку.

Бабушка подтвердила.

А хозяйка: — Я должна это попробовать.

Вместе с ней протянул руку к тарелке и Йожо.

— А-я-яй, какой вкусный! — нахваливала хозяйка. — Это вы сами испекли?

Бабушка снова кивнула. — Такого вкусного бисквита я давно не едала, — призналась хозяйка в надежде взять еще один кусочек.

— Матько, плесни мне еще немного! — толкнул меня в бок дедуля.

— Ты уж и так налакался, — отозвалась бабушка, но дедуля не обращал внимания.

Хозяйка подсела к ней и стала говорить о бисквите. Бабушка слушала ее вполуха, примечая и то, что говорили остальные. Когда тарелка опустела, она потянулась за ней, собрала с нее крошки и бросила себе в рот.

Пани Ярка наклонилась ко мне, хотела вместе со мной спеть. Я стал отговариваться, а тем временем нас опередил ее муж. Бабушка сперва хмурилась, не понятно, отчего — то ли от пения своего зятя, то ли от речей хозяйки. Иногда она кивала головой, но хозяйка не могла быть уверена в том, что это относится к ней, поэтому вскоре повернулась к Яркиному мужу и поддержала его пение гнусавой терцией. Загудел и дедуля. Бабушку это насторожило, правда, лишь на несколько секунд, а потом она смеялась вместе с остальными. Дедуля все больше оживлялся. Когда пришла очередь его любимой песни, он отстегнул деревянную ногу и стал ею дубасить по нашему домашнему алтарю. Бабушка вырвала у него ногу и — бац ему по спине. Но даже это его не остановило. Он принялся колотить по гардеробу обеими руками, а когда песня закончилась, затянул ее снова: «Дверь моя кленовая, отворись сама…»

Когда они уходили, все было перевернуто вверх дном. Ярка успокаивала Йожо: — Не бойтесь, Йожко, ваша двоюродная сестричка приедет в другой раз.

— Пускай пока другую себе найдет, — отозвался ее муж. — А что такого? — повернулся он ко мне.

— Это мои мальчики, — прижимала нас к груди хозяйка. Она смеялась, и изо рта у нее разило тухлыми отрубями.

13

Эва приехала навестить нас после Громниц. Я как раз разговаривал во дворе с хозяйкой, когда кто-то — мы оба сразу же это заметили, но не могли знать, что это она, Эва, — повернул ручку, а поскольку было закрыто на ключ, то постучал в ворота. Я пошел открывать.

— Добрый день! — поздоровалась Эва. Она стала снимать перчатку, видимо, хотела подать мне руку, но я вдруг начал сыпать словами и энергично жестикулировать, так что мы даже не смогли как следует поприветствовать друг друга. Потом мне пришло на ум, что наверняка выгляжу глупо, так егозя и ойкая перед ней, ведь она приехала не ко мне, а к Йожо. К счастью, она тоже была рада, смеялась, не обращала внимания на то, что я говорю, и не искала в моих словах и фразах какого-то смысла. Наконец, я слегка опомнился: — Заходи, пожалуйста!

Хозяйка все еще стояла во дворе. Эва не знала, надо ли к ней подходить, но увидев, что я не подхожу, только поздоровалась, кивнула головой и пошла дальше. В прихожей она остановилась, потянула носом и спросила: — Чем это у вас тут несет?

Я объяснил ей, что хозяйка держит под лестницей бочонок с квашеной капустой, но Эва уже заметила Йожо и побежала к нему вверх по лестнице. Я прошел мимо них в комнату. Они радостно жали друг другу руки. Потом зашли вслед за мной, Эва хотела поздороваться еще раз; подходила то к одному, то к другому, заполнив собой всю комнату. Йожо она говорила: — Ты здесь, как на каникулах! — Потом обратилась ко мне и стала выговаривать, почему я ее не встретил.

— Ты же должна была приехать раньше, а на сегодня мы не договаривались.

— Ладно, ничего, — смягчилась она. — Главное, что я вас нашла.

Она сняла пальто и снова принялась носиться по комнате. Вскоре обнаружила, что наш стол стоит прямо в проходе, и нам пришлось срочно его переставлять. Через минуту мы уже двигали домашний алтарь. Больше всех старалась Эва, поскольку мы сначала не понимали, чего она от нас хочет.

— Боже мой! — вздыхала она. — Сколько же работы с этими недотепами-мужчинами!

Через полчаса мы сидели возле печки, оглядываясь кругом, но улучшать уже было нечего. Комната показалась нам более просторной и уютной.

— Ой, а ведь я вам столько всего привезла! — спохватилась Эва и снова вскочила. Она поставила на стол сумку, достала из нее сначала рубашку, потом яблоки, пирог, два лимона. — А это послал Рудо. — Она вытащила банку меда.

Йожо встал. — Рудо? А как у него дела?

— В прошлом году работал в сельхозкооперативе. Сейчас всю зиму сидит дома и никого не слушается.

Йожо взял у нее банку и стал смотреть на мед, в котором виднелись кусочки пчелиного воска. — Может, он плохо себя чувствует. Его не слишком работой нагружают?

Эва отвечала, что нет, в кооперативе никто особенно не надрывается. Йожо открыл банку, сунул туда палец и облизнул.

Эва глядела на него; и когда он облизнул палец, сделала глоток вместе с ним. Некоторое время он морщился, будто у него во рту что-то щипало. Потом облизнул губы, достал носовой платок и вытер им рот и подбородок.

— Сколько же у него ульев? — спросил он.

— Шесть. Точнее, уже только два, четыре он продал.

— А на флейте играет? — продолжал расспрашивать о брате Йожо.

— Да. Играет, — отвечала Эва. — У него новая флейта. Я заходила к вашим, и на праздники тоже, но его не было дома, пошел с мужиками по деревне играть. Мама все так же, — говорила она о матери Йожо. — Летом ей было немного лучше. Два раза ходила на виноградник, в Чинишек, лозы подвязать. Но потом с трудом до дому добрела.

Заметив, что я закуриваю сигарету, она в шутку попросила угостить и ее. Йожо удивленно спросил: — Ты куришь?

— Не курю. Но сейчас хочу попробовать. — И действительно взяла сигарету и прикурила от моей спички.

Беседа продолжалась. Эва рассказала, что два года назад решила поступить на заочное обучение и теперь готовится к экзаменам. Хотела взять с собой учебники, но забыла. Жаль! Могла бы позаниматься в поезде и в Трнаве на вокзале, пока ждала автобус. — Ну, ничего, — заметила она. — Час или два меня все равно не спасли бы.

Вечером я отправился ее провожать. Йожо шел за нами до самых ворот. Эва долго с ним прощалась и все время повторяла, чтобы он был осторожен. Говорила, что позднее, возможно, в мае или в июне снова приедет нас повидать. Выберет какое-нибудь неприметное время, так что нам не стоит бояться ее визита.

— Правда, до той поры Матей Гоз еще поедет навестить родителей и наверняка заглянет к нам, — сказала она.

Мы все втроем над этим посмеялись. Она еще раз пожала Йожо руку и два раза поцеловала.

Мы вышли на улицу, и Йожо запер за нами ворота. Я очень отчетливо услышал скрип ключа, но, как будто не веря своим ушам, оглянулся, не знаю почему, у меня было ощущение, будто он смотрит нам вслед, и от этого ощущения я долго не мог избавиться. Даже когда мы свернули на соседнюю улицу.

— Йожо тут в безопасности? — спросила она, когда мы отошли довольно далеко от дома.

— Думаю, да. Квартирная хозяйка считает его моим приятелем и убеждена, что в обозримом будущем он отсюда уедет. Кроме нее и еще двух-трех знакомых, за которых я могу поручиться, — я имел в виду дедулю и его семейство, — его тут никто не знает.

Когда мы проходили мимо парка, с нами поздоровался какой-то знакомый.

Она вернулась к прежней теме. — Знаешь, я все-таки немного боюсь. Йожо может показаться хозяйке подозрительным. Если она ничего о нем не знает, рано или поздно захочет что-нибудь узнать. При нем я не хотела об этом говорить. Но судя по тому, что вы сегодня рассказали, мне кажется, это место для него совсем не идеальное. Наверно, он и сам это понимает. Жить почти в самом центре города неразумно! Думаю, это с его стороны явное легкомыслие…

— Нет-нет, бояться пока не стоит. Он спокойно может пожить тут до весны. Я ведь тоже не собираюсь оставаться здесь надолго, только до конца учебного года. А тем временем мы обязательно что-нибудь придумаем. Может быть, стоит сказать об этом квартирной хозяйке прямо. Так, мол, и так обстоят наши дела. Сначала ей все покоя не давало, кто это живет у ее квартиранта. А меня уже так и подмывало ей рассказать. Но она вдруг перестала им интересоваться. Не знаю, в чем тут причина. Я думал, Йожо сам ей все объяснил, но она говорит, нет, вот я и удивляюсь, с чего бы ей так перемениться. В последнее время стала тщательнее запирать ворота, особенно по вечерам, раза два, а то и три сходит, проверит, не забыла ли их запереть.

Я свернул на тропинку, по которой до вокзала не более четырехсот метров. Мне нравилось гулять здесь с Иренкой — посмотри на эту аллею! Когда деревья в листве, она похожа на туннель. Хоть днем тут иди, а того, кто идет тебе навстречу, заметишь, только когда он с тобой поравняется.

Она ничего на это не ответила. А сделав несколько шагов, взглянула на меня. — Он здесь действительно в безопасности?

— Пока да. Я же говорю, кроме меня, хозяйки и двух-трех знакомых о нем никто не знает. Ворота обычно заперты. В случае чего, можно убежать через сад. Даже во двор не надо выходить, в сад можно пройти через квартиру хозяйки. — Последние слова я проговорил наспех, на ум мне пришло нечто другое, более важное. Замедлив шаг, я и ни с того, ни с сего, взял ее за локоть. Она удивленно взглянула на меня. Я остановился и обнял ее за плечи. И тут же подумал, что она наверняка будет сопротивляться, а я как-нибудь отшучусь.

Но она ничего не говорила. Только смотрела серьезно и задумчиво. Я засмеялся и еще крепче обхватил ее. Тогда она тоже улыбнулась, и это добавило мне смелости, хотя ее улыбку можно было понимать по-разному.

— Мы могли бы еще немного пройтись — предложил я, но она напомнила мне, что скоро ее поезд. Она боялась на него опоздать, но я стал уверять, что идти нам не больше получаса, успеем как раз вовремя. Она согласилась, и сразу стало веселее, мы прибавили шагу. Мне захотелось выразить свою радость как-нибудь еще, и я прижался к ее плечу, а потом, поскольку она не возражала, взял ее под руку. Шли мы, однако, как-то неравномерно; то почти бежали, то медленно брели, поддерживая друг друга. Эва пыталась продолжить разговор, снова расспрашивала про Йожо, но я отвечал очень коротко, одной-двумя фразами, стараясь говорить так, чтобы она не могла уточнить предыдущий вопрос. Потом я вдруг не удержался и начал ее целовать. По ней не было видно, что она удивлена, но и что она от этого в восторге, тоже нельзя было сказать. Ведь я целовал ее и раньше. Она вообще вела себя сдержанно, а теперь казалась еще более сдержанной. И напомнила про поезд, на который не хотела бы опоздать. Мы двинулись дальше, но я продолжал стискивать ее локоть, пожимать руку, перебирать ее пальцы и при этом все повторял, что сам себе кажусь смешным. Она молчала. А у меня как раз теперь начал развязываться язык, вдруг захотелось все ей про себя рассказать, в надежде, что смогу таким образом завоевать ее расположение. Но потом сообразил, что сегодня мне это не удастся, просто не успею многого о себе рассказать, поэтому я остановился и начал снова ее целовать. На этот раз она показалась мне более податливой. Я почувствовал ее руки на своих плечах, обхватил ее покрепче, пальцами она вцепилась в мое пальто, но длилось это недолго, она тут же от меня отстранилась. Мы снова пошли вперед. Через несколько шагов я сказал ей: — Если мы с тобой еще раз встретимся, я обязательно с тобой пересплю! — Она молча шла рядом со мной. Я так и не понял, какие чувства вызвали в ней мои слова.

Поезда пришлось ждать еще несколько минут. Я предложил проводить ее дальше, до Трнавы, но она покрутила головой. Эва выглядела серьезной и задумчивой, а я снова разговорился, захотелось еще что-нибудь ей наскоро рассказать. Она заулыбалась, и я был рад, что удалось ее развеселить. — Вот видишь, надо было мне все-таки с тобой поехать. Ездить со мной — одно удовольствие. В каникулы обязательно с тобой куда-нибудь выберусь. А путешествовать пешком или на велосипеде я люблю еще больше, чем на поезде. Летом буду приезжать к вам каждый день. От нас до Трнавы всего ничего, а оттуда до вас и вообще два шага.

— И отсюда до нас недалеко. Если бы ходил прямой автобус, я бы меньше, чем за час доехала до дому. Да что я об этом говорю? Ты же эту дорогу уже проезжал. Не было бы так холодно, я тоже могла бы приехать на велосипеде. Это мой любимый вид спорта.

— Правда? И мой тоже. Вот увидишь, как-нибудь я к вам прикачу. Но могу и раньше приехать, конечно, если ты меня пригласишь. Когда я был у вас в прошлый раз, мне показалось, что твой отец на меня сердится.

— Тебе это действительно только показалось.

— Нам надо чаще встречаться. Поеду в следующий раз домой, обязательно загляну к вам.

— Смотри, поезд уже подходит! Но сначала признайся, что все, о чем ты сегодня говорил, было не всерьез.

— В последнюю минуту я должен взять свои слова назад? Да я ничего такого и не говорил. А хотелось бы сказать намного больше. Нет, правда, я должен поехать с тобой!

— Не надо. Я предпочитаю ездить одна. До свидания! — она подала мне руку, но расставаться с ней мне не хотелось. — Буду ждать тебя в субботу.

— Но ты не можешь запретить мне поехать сейчас.

— Не могу, если ты поедешь сам по себе, но ведь у тебя даже билета нет. Всего хорошего! — она зашла в вагон. И вскоре показалась в окне. Она смеялась.

Смеялся и я. Поезд тронулся. Я замахал ей рукой. И действительно сам себе казался смешным.

Снова все шло по-прежнему. Ледяной ветер мчался по улицам, свистел в ветках деревьев и телефонных проводах, стучал в ворота и бился в окна, наскакивал на прохожих, возле молочной подхватил пустой бидон и долго катал его; насыпал в него снегу. Но в комнате было тепло, стоял аромат чая, и нам не хотелось даже выглядывать на улицу. В такие минуты человек невольно вспоминает о чем-то далеком, что в другое время вряд ли бы вспомнилось; на ум ему приходит кто-то, кто, может быть, уже умер, но сейчас хоть на минуту оживает вновь, а то, что он, может быть, когда-то сказал, сейчас обретает совсем иной смысл, и даже люди, с которыми мы никогда и словом не перемолвились мимо которых проходили, не замечая, в такие минуты кажутся нам настолько близкими, что даже спустя годы мы можем их вызвать в своих мыслях из небытия, так же обстоит дело и с многими другими вещами, на которые мы когда-то не хотели обращать внимание, не заметили, когда и куда они подевались, а теперь пытаемся до них дотянуться.

Часто я думал об Эве.

Мне хотелось признаться в этом Йожо, но я опасался, что мой слишком большой интерес к его двоюродной сестре он истолкует по-своему, и это приведет к недоразумениям и ссорам. Эва занимала в его жизни важное место. Отношения между ними, — ведь Йожо никогда ни с одной женщиной не встречался, — были такими особыми, что я порой чувствовал себя третьим лишним. От этого ощущения меня не могло избавить даже расположение Эвы ко мне, тогда еще, возможно, напускное. Ничего плохого пока еще не случилось, но я уже предчувствовал, что рано или поздно Йожо станет мешать мне, а я буду мешать ему.

14

Лучше бы мне было не расставаться с Иренкой! С тех пор как мы перестали с ней дружить, я не был ни на одном концерте. Нужно было бы подождать ее возле автобуса и все еще раз объяснить: послушай, девочка, не глупи, ты же прекрасно знаешь, что между нами ничего такого не произошло. А я уже по ночам не сплю… Хотя это неправда. Зачем мне ее обманывать? Я думаю о ней все меньше и меньше, зато все чаще думаю об Эве. Йожо про это не знает. А я не хочу ничего скрывать от Йожо, Эва, всего тебе хорошего! Меня ведь ждет дипломная работа. Зачем мне еще подружки? Но я со всем справлюсь. Вспомню о чем-то далеком, что в другое время вряд ли бы вспомнилось.

А потом вечером, да и в следующие дни, когда на улице дул ветер и швырял в форточки снег, а в комнате уютно попыхивала печка, и стоял аромат липового чая, мне хотелось поговорить с Йожо об Эве; чем чаще мы о ней говорили, тем интереснее казались нам эти разговоры, иной раз уже после полуночи или перед рассветом Йожо приходилось закрывать наши дебаты: — Надо ложиться спать. Боже ты мой! Я совсем забыл про французские слова, а ты хотел перечитать еще раз «Рыжую телку»…

Но разговаривали мы и потом, в постелях, с выключенным светом. Я говорил Йожо, что, наверное, пора мне уже собрать воедино все свои записи по Кукучину. На это потребуются одна-две недели, потом возьму взаймы у кого-нибудь пишущую машинку…

Тут мне пришло на ум, что, наверное, Эва тоже умеет печатать на машинке и могла бы мне помочь, но вслух я это не сказал. Вместо этого намекнул Йожо, что не отказался бы и от его помощи: — У меня уже все продумано, но, кажется, недостает какой-то изюминки. Профессор, наверно, будет доволен, но не знаю, получится ли заинтересовать его моей работой всерьез. Сейчас мне даже кажется, что сама тема не очень-то мне подходит. Лучше было бы выбрать что-нибудь из межвоенной литературы.

Йожо сам предложил свою помощь: — Если ты мне в этом хоть немного доверяешь, возможно, я буду тебе чем-то полезен. Кое в чем помогу. Я же все равно от нечего делать твоего Кукучина вместо тебя перечитал.

— Знаешь, пожалуй, я бы от твоей помощи не отказался. Любая идея, пусть самая крохотная, мне бы пригодилась. А то кажется, что в моих рассуждениях нет никакой изюминки. Может, достаточно было бы что-то изменить в форме, как-то немного приукрасить.

— Завтра и начнем, — сказал Йожо. — Покуда меня видишь, слепоты не бойся!

Но мы так и не начали. Поскольку утром мне нужно было идти на занятия, а потом, кто знает, что на меня нашло? Я отправился на главный железнодорожный вокзал, сел в поезд и поехал в Трнаву. Мне вдруг захотелось встретиться с Эвой.

Уже в поезде я сообразил, что сделал ошибку, Йожо наверняка на меня рассердится, ведь я не предупредил его, хотя дал себе слово ничего от него не скрывать. Но разве я утром мог знать, что в обед мне захочется уехать, да еще именно в Трнаву? Я действительно этого не знал, так ему, наверное, и объясню, скажу прямо, что мне захотелось увидеть Эву. Только вряд ли ему это понравится. Иногда даже кажется, что он немного ревнует. Ну и пусть! Какое мне дело, я же не собираюсь быть каким-то преподобным святошей, могу встречаться с кем захочу!

В Трнаве я с Эвой не встретился, хотя вечером долго стоял возле института, где она училась, время от времени отходил и бродил неподалеку по переулкам, но всякий раз, когда из здания кучками высыпались студенты, снова приближался к дверям и с тоской глядел на каждую группку: может быть, это ее соученицы! Может быть, это тоже заочницы.

Я уже продрог, а потому поспешил на железнодорожный вокзал, сел в прокуренном зале ожидания, но и там меня колотила дрожь. Я пошел в вокзальный ресторан и заказал себе чай с ромом.

И это меня согрело! Но только я немного пришел в себя, как заметил за окном на остановке автобус, автобусы ведь останавливаются в некоторых местах прямо возле железнодорожного вокзала, что весьма разумно, люди хотят успеть пересесть с поезда на автобус или с автобуса на поезд. Это, конечно, не везде, но в Трнаве так оно и было! Вскоре должен был подойти мой обратный поезд до Братиславы, но тут как раз подъехал автобус, привез и вытряхнул из себя пассажиров, а на остановке его ожидали промерзшие люди, которые, в свою очередь, хотели в него войти, и я вдруг очутился среди них, сунул кондуктору мелочь и сказал: — До Брусок!

Но дома я Эву не застал. Она ушла заниматься к подруге, как сказала, поздоровавшись со мной, ее мама.

Я слегка погрустнел и хотел спросить, где живет эта подруга, ведь искать-то я умею, наверняка найду и их.

Но сперва Эвина мать хотела порасспросить про Йожо, а порасспросив, сказала, что здесь, дома, канальщики, то есть, ее муж, Эвин отец, да еще дядюшка Гергович, два лучших колодезника в трнавском крае, на всей трнавской равнине, и что я мог бы пока посидеть с ними. А Эва придет с минуты на минуту.

На улице уже темнело. А канальщики сидели за кувшином горячего красного вина. Дядюшка Гергович пригласил меня к столу, опередив Эвиного отца: — Иди-ка сюда, приятель! Иди, выпей с нами горяченького! Когда ты был тут в прошлый раз, мы еще говорили про эту Уйгелиху, про орнаменты и трещотки и про то, как черт хотел ее изнасиловать, когда она продавала перо, ей-богу, мы тогда от души похохотали!

— А что с ней такое?

— Да ничего. Но мы тогда здорово посмеялись. Иди, выпей с нами. Горячего. Ведь на дворе-то холод.

Налили и мне горячего. Хорошо было с ними посидеть, но я все равно то и дело оглядывался, ожидая, когда же появится Эва. Меня уверяли, что она вот-вот придет, но ее все не было. А уже истекало время, когда я еще успевал на последний автобус до Трнавы, а оттуда — на поезд до Братиславы. А оттуда?..

В конце концов, пришлось с ними распрощаться. Эву я так и не повидал. Попросил только передать ей привет от Йожо и от меня.

Мать Эвы выбежала за мной на улицу, держа что-то в руках.

— Возьмите, зимние груши! На дорожку! И Йожо угостите!..

Йожо на меня рассердился. Рассердился за то, что ночью его разбудил; я был немного навеселе и хотел рассказать ему о своих ночных приключениях, но он только нехотя открыл глаза и проворчал, что даже ночью ему нет от меня покоя.

Утром я был не в настроении. Болела голова, во рту пересохло. Проснувшись, тут же глянул в кувшин для воды, но он был пуст, и я с раздражением напомнил Йожо, что как только вода кончается, нужно приносить ее снова. Однако Йожо был раздражен еще больше, что я заметил только позже, а сейчас, хмуро глянув на него, побежал с кувшином вниз по лестнице. Когда я вернулся, окно в комнате было распахнуто настежь, и то, что он так поторопился с проветриванием, меня разозлило: ага! Хочет намекнуть мне, что прекрасно знает, где я был ночью. В комнате разило вином, хотя окно было открыто. Ну и что! Стоит ли из-за этого ссориться! Я ведь привез ему груши.

Два дня мы не разговаривали. Меня это огорчало, но сдаваться я не хотел. А он свою злость не выражал открыто, не показывал мне, что сердится, наоборот, делал вид, будто между нами ничего не произошло, и это было хуже всего.

Я знал, что он держит что-то в себе, и при этом на все, что ни скажу, реагирует раздраженно, хотя его раздражение почти никак не проявлялось.

— Что ты на меня сердишься, Йожо? Я же ездил к Эве, правда, так с ней и не встретился. Зимние груши тебе от них привез.

— Кто тебе сказал, что я сержусь?

Но и в следующие дни все так же чувствовалось его раздражение.

— Йожо, ты, кажется, действительно на меня сердишься. Почему?

В тот же день я снова поехал к Эве.

15

Яркин отец заболел. Эта новость передавалась из уст в уста, об этом говорили по всему городу, и было бы неудивительно, если бы кто-нибудь из дедулиных знакомых, который был менее информирован и судил бы только по тому, с какой скоростью распространяется новость, пришел к выводу, что старик уже дышит на ладан. Правда, дедуля к смерти пока не готовился, но все равно не стоило недооценивать его болезнь, поскольку он не принадлежал к числу людей, которые из-за любого пустяка ложатся в постель. Ему было шестьдесят шесть лет, и для своего возраста он выглядел еще очень свежо. Ни о какой старческой дряхлости не было и речи. Встречаясь с другими мужиками — а он любил компанию младших по возрасту — он не забывал спросить: — Ну, как вы? Как ваше здоровьице?

Он всегда улыбался, а это означало, что с его здоровьем пока все в порядке. Правда, особенно по утрам, просто даже каждое утро, как только он просыпался, его начинал душить тяжелый, долгий кашель, но это было лишь следствием длительного курения. Гриппом, ангиной, или другой обычной, очень распространенной среди людей хворью он никогда не болел. Мужики иногда в шутку говорили, что его охраняет и оказывает ему протекцию сам Святой Блажей.

Он не был набожным, но на Блажея — а мы знаем, что у него именины — заходил в церковь, пан священник подносил ему к подбородку свечку, и он крестился, не потому, что верил в чудо, по крайней мере, не в то, которое такому религиозному действу приписывают и которое, по мнению некоторых наивных верующих, через неделю, через месяц, в близком или отдаленном будущем должно быть явлено; для него ничего не могло быть чудеснее, чем тот момент, когда он подошел к ступеням главного алтаря и опустился, даже буквально бросился на пол, поскольку деревянная нога вдруг стала мешать ему и казалась здесь чем-то неприличным, грубым и в храме совсем неуместным. Он выпрямился, глубоко вздохнул, голова с седыми, коротко подстриженными волосами слегка наклонилась к левому плечу, глаза, наверное, потому, что перед этим он на несколько секунд задержал дыхание, заблестели; пан священник не нашел в них ни намека на смирение или просьбу.

Пан священник, чтобы заполнить время ожидания и намекнуть на то, что он, если захочет, может и отсрочить чудо, поднял правую руку, медленным вертикальным движением разделил пространство, из которого глядело на него дедулино лицо, озаренное пламенем свечей, — взгляды их встретились, в них можно было прочесть, что оба осознают происходящее, понимают его необычность и уникальность, и — горизонтальным движением он завершил крест, — что лишь это благословение является истинным благословением. Когда дедуля вышел из церкви, он все еще был взволнован, улыбался и благодарил мужиков, которые один за другим жали ему руку, желали изобилия вина, хлеба и здоровья. Вышел и пан священник, похлопал его по плечу и сказал: — Дедуля, у вас такое крепкое здоровье, что сам Святой Блажей мог бы вам позавидовать.

Те, кто стоял неподалеку, согласно кивали головами, но по ним было заметно, что эти слова не очень-то их радуют. Нет, они не завидовали дедулиному здоровью, им было не по душе лишь то, что пан священник уделяет слишком много внимания человеку, который приходит в церковь всего раз в год. Но сам дедуля был доволен. Все вокруг казалось ему радостным, дружелюбным, чистым. Он был в центре всего происходящего, но это было само собой разумеющимся и не должно было никого удивлять, ведь только он один в городке носил имя Святого Блажея.

Но в этом году на самые именины он заболел. Еще утром с ним было все в порядке, однако после обеда на него навалилась усталость, разболелась голова, а потом и спина. К вечеру, когда вот-вот должны были прибыть с поздравлениями гости, ему пришлось прилечь. Он говорил, что ничего страшного нет, просто надо как следует выспаться, а завтра все снова будет в порядке. Но и на следующий день он вынужден был остаться в постели. Дедуля решил, что у него грипп, и дня через четыре это пройдет, но потом боль переместилась в ногу, и он испугался, что пролежит так всю весну. Он ворочался под периной и скрипел зубами от злости. Больше всего он злился на своего патрона. Не должен был Святой Блажей так его подводить. Мужики будут смеяться, придут, чтобы подтрунивать над дедулей. Жене, да и всей семье, он приказал никого чужого в дом не пускать, пусть сообщат всем знакомым, что никаких гостей он не принимает. Однако на улице было холодно, и людям не очень-то хотелось ходить в гости. И это разозлило дедулю еще больше. Целыми днями он поглощал горячее вино и чай, в который понемножку добавлял ром. На тумбочке у него лежали книги: «Спартак», «Граф Монте-Кристо» и «О сапожнике Матоуше», но читать не хотелось.

В таком печальном расположении застала его Иренка. Дедуля хотел было сразу же на нее прикрикнуть, но заметил, что у нее с собой футляр со скрипкой. Она шла на занятия и хотела у них погреться. Наконец-то он получил возможность узнать, действительно ли его племянница что-то умеет или она носит скрипку только для видимости. Да, уже несколько раз ему приходило в голову проэкзаменовать ее. — Видишь, Иренка, — пожаловался он, — дядюшка твой болеет. Хорошо, если бы ты что-нибудь ему сыграла!

Он думал, Иренка будет отнекиваться, но та: — Сейчас, дедуля, сейчас. Только немного пальцы согрею.

Такой готовности он от нее не ожидал. Через минуту она уже держала инструмент; проводила смычком по струнам, левой рукой крутила колки, один, второй, третий, все, сколько их там есть.

Дедуля не спускал с нее глаз. Кажется, наконец, он узнает, разбирается ли его племянница в скрипке. Посмотрим, посмотрим. Она закончила настраивать. Облизнула губы и нечаянно хлюпнула носом. А может, просто втянула в себя воздух, чтобы набраться смелости. Но даже за такое совсем маленькое нарушение этикета, да вовсе и не нарушение, она хотела извиниться, взглянула на дедулю и стыдливо улыбнулась. А он, словно желая показать, что сморкание — вещь вполне естественная, хлюпнул носом еще сильнее, а потом вытащил из-под подушки носовой платок и громко высморкался. Иренка снова приложила смычок к струнам, крепко сжала губы и немного прикрыла глаза. Дедуля затаил дыхание. Неожиданно она ударила смычком так мощно, что дедуля даже подскочил, испугавшись, что Иренка того гляди перережет смычком струны. Столько энергии ему еще не приходилось видеть ни у одного музыканта. Мелодию, — ведь мелодия-то не главное, — он даже не воспринимал, его ухо не могло уловить такую лавину нот, он подмечал только движения Иренки, и даже по ним можно было определить, что его племянница — настоящий мастер. Хотел он того или нет, но Иренка вызвала у него восхищение. Она покачивала головой из стороны в сторону, потом всем телом наклонилась вперед, словно падая, но затем снова выпрямилась, ее лицо светлело, а пальцы бегали по струнам так, что дедуле казалось, будто она хочет из скрипки что-то вытряхнуть. Иренка встала на цыпочки, ее носик победно устремился вверх. Ах! Вот это музыка так музыка! Только глупый человек не может в полной мере такое оценить. Глупый думает, что на скрипке только цыган умеет играть: сделает брень-брень, потом проведет смычком и снова начинает бренькать, потому что знает: глупому бреньканье нравится. Иренка тоже могла бы обвести своего дядюшку вокруг пальца, но она — нет: она ценит его по достоинству.

Дедуля захлопал в ладоши. — Ты самая ловкая моя племянница, — воскликнул он. Потом он сообразил, что племянница у него всего одна и добавил: — Будь у меня хоть десять племянниц, ты все равно была бы самая ловкая.

Иренка счастлива и, не зная, как показать радость от дедулиной похвалы, снова прикладывает к струнам смычок, проводит им, и к тому тягучему, что выходит из скрипки, примешивается и бреньканье; словно за ней стоит еще какой-то другой музыкант; чья-то чужая рука пришла к ней на помощь; и вправду, у Иренки вдруг словно оказалось много пальцев, некоторые пальцы ведут себя серьезно, другие весело, шаловливо скачут по струнам; из инструмента выходит столько гармонии, столько разнообразных неожиданных ритмов, что дедуля не может скрыть волнения, он начинает подпрыгивать в постели и кричит: — Довольно! Ты уже победила, поскольку ты — виртуоз и мастер. Даже если бы ты ни до, ни после сегодняшнего дня больше ничего не сыграла, ты — мастер и не поздоровится тому, кто вздумает это отрицать!

Иренка бросилась к нему на кровать, стала его обнимать, целовать и орошать слезами. Когда она ушла, дедуля созвал домашних. — Эта девочка стала совсем умной! — заявил он. — Я позвал вас, поскольку хочу сообщить, что с этой минуты беру свою племянницу под защиту. Я буду звать ее: талант! Никто не смеет ее обижать! Учтите это все!

Пани Ярка засмеялась, но дедуля ее тут же одернул. — В моих словах нет ничего смешного! — строго сказал он.

— Я вам удивляюсь! — покрутил головой Яркин муж.

Дедуля, сверкая глазами, облизывал губы, размахивал руками и, не переставая, вертелся в постели. — Это талант! И можете хоть лопнуть со злости!

— Ага, сейчас! — ухмыльнулась бабушка.

— Сейчас так все и лопнем! — расхрабрилась пани Ярка. — Столько проучившись, могла бы и лучше играть.

— Лучше, чем кто? — поинтересовался дедуля.

— Да о чем тут говорить! — взвизгнула бабушка. — Будто никто больше на скрипке пиликать не умеет!

Дедуля все больше распалялся. — Давайте, давайте! Злитесь себе на здоровье! Лопайтесь, как ядовитые пузырьки! А я своего мнения не изменю! Поняли? Не изменю! — И он снова захлопал в ладоши.

— Ну да! — засмеялся Яркин муж, однако было заметно, что и он рассердился. — Не измените? Вы его уже изменили. Раньше ругали ее, а теперь вдруг расхваливать стали.

— Раньше, раньше! Не важно, что я говорил раньше, важно, что теперь говорю. Злитесь на здоровье! Чпок! Чпок! Лопайтесь, как пузырьки! — продолжал он хлопать в ладоши. — Злитесь себе!

— Можете к ней даже переехать, если хотите, — поддразнивала его пани Ярка.

— Переехать не перееду, а правду вам каждый день говорить буду! Правда есть правда! На гармонике или на пианино — там этот тон видишь, но на скрипке, на этой струне, где ты его найдешь? Для этого уши нужны! Дурачье! Раньше вы над ней смеялись, а теперь завидовать ей будете.

— Он наклюкался, — рассудила бабушка. — Оставим его в покое!

Так и шло день за днем. Дедуля стал Иренку просто обожать. Всем рассказывал о ее таланте. И был убежден, что она унаследовала его от матери, поскольку у свояка даже голоса порядочного не было, не говоря о слухе.

— Уши у него солидные, — рассказывал о нем дедуля. — Уши солидные, а в музыке ничего не понимает. Только щеки раздувает. Скажите на милость, что такому человеку щеки раздувать? Хорошо. Раздувай, раз уж у тебя такие щеки. Прямо полыхают. Однажды я его встретил, так чуть было не сгорел, стоя с ним рядом. Экий ты красный, того гляди яйцо снесешь. А он уж и квохтать начал. Ну и тип! Раз квохчешь, сиди дома! А он раскудахтался! Чуть было на меня не обиделся.

Но Иренке он ничего этого не говорил. Знал, что я с ней рассорился, и хотел нас снова свести вместе. Каждый день передавал мне, чтобы я к нему зашел.

Ярка мне его просьбу передавала, но всякий раз добавляла: — Не слушайте его! И к нему не ходите! Нам всем его жалко, но, с другой стороны, злит, что он постоянно ищет повод для ссор и сплетен.

Вскоре дедуля понял, что не может положиться на дочь, поэтому написал мне записку и послал по почте.

Общегосударственный траур. Концерт переносится. Иренка и Блажей.

Этот день мне действительно не подходил. Я зашел в корчму и попросил пани Ярку извиниться за меня.

Та была очень рада, что я обратился к ней. — Правильно делаете, — сказала пани Ярка. — Она умеет подлизаться, вот и к нему тоже как-то подлизалась, а он теперь готов перед каждым ею хвастаться. Не переживайте, я все устрою.

Но на следующий день пришло еще одно письмо.

Общегосударственный траур. Концерт переносится. Иренка и Блажей.

16

Это происходило в марте. Действительно был объявлен общегосударственный траур. Умер президент. Кроме того, неподалеку на кирпичном заводе вспыхнул пожар, двое рабочих получили тяжелые травмы и ожоги, один из них скончался по дороге в больницу, второй умер в больнице.

Настроение было мрачное. Неизвестно, что опечалило жителей города больше — смерть государственного деятеля или несчастье на кирпичном заводе.

По городскому радио передавали траурную музыку. Я боролся с унылым настроением, поскольку должен был сделать одно важное дело. У меня не хватало необходимого зачета по основному предмету, и из учебной части уже два раза напоминали, что мне нужно привести свои дела в порядок. От моего профессора снисхождения ждать не приходилось. Но один из младших преподавателей, который был не особенно умен, зато имел связи, пообещал замолвить за меня словечко, если я выполню — баш на баш — одно условие: помогу ему с переездом на новую квартиру; уже тогда можно было предполагать, что он далеко пойдет. Я пришел на условленное место, но человек, с которым мы еще несколько дней назад вполне понимали друг друга и могли легко договориться, вдруг стал недосягаем, пропал из поля зрения; оказалось, что он переехал на день раньше, чем было договорено, и ни один из его соседей не мог сказать, куда именно. Я спрашивал про него и в университете, но там знали только его старый адрес. Ничего не поделаешь. Я утешался мыслью, что, возможно, с ним в обозримом будущем еще встречусь, а если нет, попробую его разыскать и еще раз обратиться к его преподавательской совести.

Довольный собой я вернулся домой, где меня ожидала печеная картошка, которой, в свою очередь, дожидался Йожо и как раз в этот момент дождался; я бы не удивился, если бы мой приход его не обрадовал, ведь то, что он съел бы один, пришлось теперь делить на двоих. Я стал рассказывать о том, что творится в городе — повсюду полно флагов, черных полотнищ, на улицах не увидишь ни одного веселого лица. У памятника павшим стоит почетный караул. О траурной музыке нечего было и говорить, она то и дело пробиралась в нашу комнату, звучала скорбно, надрывно и строго. Траурные марши Бетховена и Верди я и сейчас мог бы насвистеть, в моей памяти сохранилась даже последовательность вступления отдельных инструментов, если бы передо мной оказался какой-нибудь оркестр, и я был уверен, что никто не станет упрекать меня в излишней самонадеянности, я мог бы спокойно все это продирижировать. На Симфонию си минор Чайковского, хоть я ее тоже слышал много раз, — не забывайте, что я сын обыкновенного деревенского эуфониста — не замахнулся бы. Надеюсь, никто из уважаемых и чтимых мною музыкантов не возмутится, если я признаюсь, что мартовские дни 1953 года вдохновили и меня на творчество, я сочинил траурный марш, собственно, только мелодию траурного марша, хотел подарить его Иренке, но потом мне пришла в голову мысль, что лучше было бы порадовать своего отца, я послал ему ноты по почте и в ближайший приезд в родную деревню уже имел возможность — а отец успел тем временем транспонировать его в другую тональность, гармонизировать и аранжировать для духовых инструментов — прослушать свое произведение в исполнении бывшего церковного, а в 1953 году — духового оркестра пожарных и оборонно-спортивного общества.

Я мог бы записать и трио, только это было бы излишне, даже необразованный человек сразу бы заметил, что в мелодию вплетена народная песня «Мать моя, мать моя за двумя горами…» Пьеска от этого никак не пострадала, скорее наоборот, можно сказать, что это добавило ей выразительности. Потом, когда умирала какая-нибудь тетушка, и ее близкие приходили к капельмейстеру заказать музыку, они не забывали подчеркнуть: — При входе на кладбище сыграйте ту песенку! Наша мама это заслужила!

Вечером, хотя я и передавал дедуле, что не приду, да и он заранее сообщил мне, что семейный концерт переносится, я изменил свое решение и отправился к нему. Он уже чувствовал себя хорошо. Мне даже показалось, что и выглядит он лучше, чем когда-либо прежде. Дедуля лежал в постели и слушал радио. Он меня немного побранил, обозвал прохвостом и негодяем, не забыл упомянуть, что я не стою всего того, что у них выпил и съел и в будущем еще выпью и съем. В конце концов, он объявил, что все мне прощает. И стал рассказывать об Иренке, о ее таланте, о том, как она приходит поиграть ему. — Не какие-то там дешевые мелодии, а порядочную музыку. Цыган такие тонкие тона на скрипке и не нащупал бы, поскольку не может иметь в своих пальцах такого чувства.

Я даже начал жалеть, что не встретился с Иренкой. Ярка была в Братиславе, вернулась домой с последним автобусом. И мы втроем, по-мужски, сели играть в преферанс. Бабушка нас обслуживала. Мы немного выпили. Если я говорю — немного, это означает достаточно, не хочу называть более точного количества.

Когда я вышел от них, было уже за полночь, на улице стояла ветреная погода. Ветер, возможно, и не был таким уж сильным, но я шел по Ветреной улице, а там всегда дует; летом, когда повсюду тихо, ветерок не повеет, листик на дереве не шелохнется, на Ветреной, вдруг ни с того, ни с сего, задребезжат оконные стекла, или начнет откуда-то свистеть, и люди озираются, не понимая, откуда взялся этот звук, им не приходит в голову, что это обыкновенный сквозняк; он нашел где-то щелку и, как начинающий флейтист, которому удалось поймать тон, но удержать его на той же высоте не получается, терпеливо продувает ее. Но в тот вечер этих звуков было много. Ветер продувал множество щелей и гнусавых печных труб, свистел в кронах уличных деревьев, черешен и ив, скрипел воротами и громыхал жестью крыш. Временами мощным натиском он пытался продуть и прочистить улицу, как басовую трубу, но получалось только легкое дуновение; так органист включает самый сильный регистр и нажимает на педаль, но внезапно обнаруживает, что слабые мехи не дадут столько воздуха, чтобы в такой объемной трубе возникла непрерывная воздушная струя, басовый тон, который должен сотрясти церковные своды, поэтому он поспешно меняет регистр, откликается фагот или бассетгорн, плачущий, а потом радостный гобой, подключаются смычковые, музыка потечет плавно, постепенно будет слабеть и совсем стихнет; и стихла бы, если бы не запала одна из клавиш, органист не может сразу ее найти, звучит чье-то неуверенное, боязливое пение, различные звуки и шепот, шарканье шагов, тиканье часов, строгание дерева, шорох шершавых или туго натянутых веревок, частота колебаний которых так низка, что нам почти не верится, будто своими слабыми, басовыми тонами они могут заглушить звон колоколов. Уличные фонари были завешены черной тканью; ветер трепал ее, и по улице мелькали причудливые тени. Я то и дело оглядывался. Казалось, за мной кто-то идет. И действительно, кто-то спешил вслед за мной, наверняка, пьяный, поскольку что-то бормочет и размахивает руками. Вот он уже почти поравнялся со мной, протянул руку, однако мне, хоть я тоже навеселе, не хочется на улице, да еще в ночную пору, затевать дискуссию с пьяным человеком, и я побрел дальше.

Прохожу несколько шагов и, оказавшись снова под фонарем, останавливаюсь, присматриваюсь к нему, его лицо кажется мне знакомым, наверняка я его где-то видел. — Что тебе надо? — спрашиваю я, но он, запыхавшись от быстрой ходьбы, не может сразу ответить.

Я хлопаю его по плечу, он слегка отшатывается, но не похоже, что от испуга. — Не знаете, что объявлен общегосударственный траур? — дышит он мне в лицо водочным перегаром.

— А вы? — улыбаюсь я ему и снова хлопаю по плечу. — Кто вам сказал, что мне весело?

Мы смотрим друг другу в глаза, а потом обнимаемся. — Ну вот! Уже поздно. Давайте-ка расстанемся по-хорошему! — Но прежде, чем я от него отстранился, ему, видимо, надоела моя фамильярность, и он грубо отталкивает меня.

— Ну-ну! — грожу я ему. — Это мне уже не нравится.

— А почему ты смеешься? Не знаешь, кто умер?

— А ты?

— Какое тебе до меня дело?

— Чего?

— Ничего!

— ?

— Почему ты мне тычешь?

— А ты?

— Я?

— И ты тоже.

— Я спрашиваю, кто умер.

— Двое мужиков с кирпичного завода.

— Да, и эти двое тоже, — согласился он. — Почему ты на меня налетаешь? — он снова стал смягчаться. — Почему мы, футболисты, должны вот так собачиться?

Где я его видел? Никак не могу вспомнить. А ведь наверняка откуда-то его знаю. — Я не футболист — отрезал я.

— Хочешь, чтобы я тебе разок вмазал?

— Снова за свое? — я сжал кулак и сунул ему под нос.

Он не боится. Отступает на шаг назад и злобно меряет меня с ног до головы.

— Ей-богу, сейчас как врежу! Говоришь, не знаешь меня! Ну-ка, повтори! Если не знаешь Герибана, так сегодня живым до дому не дойдешь!

— Герибан?! — я сразу оживился. В моей голове мигом промелькнуло все, что я о нем знаю. У нас в деревне каждый был хорошо знаком с Герибаном. Что до меня, то я вспоминаю о нем только по-доброму. Хотя знаю, что многие до сих пор его ругают. Он уехал от нас, поскольку в деревне все его боялись, и почти никто не водил с ним дружбы. Вести о нем доходили до нас и потом. Может, он и был широко одарен, но немного ленив. Карьеру начал делать после войны, повсюду трубил о том, что был партизаном и во время войны многое пережил. Но у нас все знали, что его партизанская деятельность заключалась в том, что он воровал и у нескольких крестьян спалил зерно. После войны он вел бурную политическую жизнь. Сначала был демократом, потом стал коммунистом. Ходил по деревням и повсюду произносил речи о победе трудящихся, об экономическом и культурном развитии, о мастерах высоких урожаев, обо всем, что было тогда в моде, и этим зарабатывал себе хлеб насущный. Было известно, что он везде все вынюхивал и шпионил. Мотался вокруг монастырей, расспрашивал про воспитанников, про то, что они едят на обед и когда ложатся спать, не пропустил ни одной процессии богомольцев, ни одной воскресной проповеди. Интересовался и монахинями. Посещал их в трудовых лагерях (позднее эти лагеря стали называть домами милосердия). Кто-то по деревне о нем разносил слухи, сельчане перешептывались о разных секретных операциях, кое-где еще и добавляли от себя, а где-то всего до конца не знали. До их ушей дошло, что Войтех Герибан в каком-то монастыре — лагере — доме милосердия — взбесился из-за какой-то песни, которую спел монастырский хор во время торжественного собрания. Песня была вполне невинной. Запев в каждом куплете исполняли две молодые сестры-викентианки, одна из них была автором песни, за что потом понесла примерное наказание.

Аллилуйя, едет к нам

сам товарищ Герибан…

Два вторых стиха я не помню. Затем следовал припев. Хор:

Наша репа знатна,

Богу ты приятна,

коли сестры тебя убирали…

Частушка была очень задорная. Слова у меня вылетели из головы, но мотив вспомнился даже спустя годы и так привязался, что не случись все это на улице и не будь наша встреча столь неожиданной, я наверняка напел бы его Герибану.

— Пан Герибан, не может быть, как же я вас сразу не узнал! — Я снова хлопаю его по плечу, присматриваюсь к нему, радуюсь, только что не ахаю от радости. — Какая неожиданность! Мне бы и в голову не пришло, что я могу вас здесь встретить.

— Лучше расскажи, как ты тут оказался?! И говори мне «ты»! Я тебя уже два раза видел на улице, и каждый раз ты куда-то от меня ускользал. Черт, думаю! Этот парень от меня прячется! Пойду-ка я за ним и набью ему морду. Раз не узнаешь Герибана, ничего другого ты не заслуживаешь. Слышал я, папашу твоего с должности спихнули. Так ему и надо! Советовал я ему, как нужно дела делать, да он не послушался. Олух! Что с таким дураком поделаешь? Посмотрим, какие прохвосты будут теперь в деревне верховодить. Подождем чуток, а потом снова порядок наведем. Слышал уже, что случилось с Турановичем?

— С каким Турановичем?

— Так ты не знаешь, что случилось с Турановичем? Эге-ге! Не представляешь, сколько он мне крови попортил. Счастье его, что сдох. Я человек не мстительный, но…

— Это какой же Туранович? Тот, что капусту возил?

— Тот самый. Я же о капусте и говорю. Еще на Святого Леонарда я с ним виделся в Кракованах, а через два дня он повесился.

— Прямо не верится. Куклик?

— Ну да! Куклик! И хватит со мной об этом болтать! Сдох — значит сдох. По крайней мере, мне не пришлось его придушить. Он ведь за моей женой ухлестывал. Сговорились меня повесить. Ну, ты скажи! Разве я кого обидел? А они уж и веревку для меня припасли. Вот ей-богу! Они между собой советовались, а я их подслушал. Повесить меня хотели, словно свинью или собаку. А вот видишь, на него же все и повернулось. Чем же ты тут занимаешься, если ничего не знаешь?

— Откуда мне про такие вещи узнавать?

— Откуда? Если кто-то повесился, это быстро разносится. Домой-то не ездишь?

— Недавно там был. Сейчас работы много. Учусь в университете и хочу уже как-то закончить.

— Да знаю. Папаша мне твой говорил, когда я с ним встретился. Знаешь, а меня туда как-то не тянет. Страшно мне эта деревня опротивела. Одни дубины крестьянские! Уже и нет у них ничего, а все равно носы задирают. — Одной рукой он поднял воротник, второй дернул меня за рукав. — Пойдем, выпьем по стаканчику!

— Куда? Везде уже позакрывали. Да и сам говоришь, что общегосударственный траур. Погоди! Не тряси меня! Может, как-нибудь в другой раз выпьем.

— Снова хочешь от меня улизнуть.

Я прошел с ним две улицы. Узнал, что он два года жил в Подолинце, а недавно переехал сюда. И во что бы то ни стало хотел показать мне свою семью и квартиру. Я пообещал, что как-нибудь зайду к нему.

— Не забудь! — кричал он мне вслед.

Я вышел на площадь Борша. Она была совершенно пуста. Возле кафе темно. Проходя мимо церкви, я заметил, что в нише, где висит миссионерский крест, сгорбилась какая-то старуха, может, молилась, а может, от кого-то пряталась. Я остановился. Мне показалось, что она сжалась еще больше. Хотел спросить, не нужно ли ей чего. Но она на меня взглянула, быстро перекрестилась и ушла.

Я двинулся дальше, и снова меня охватила тоска. Прошел на Главную площадь. От памятника павшим, между двумя рядами приспущенных флагов шли двое пьяных и, обнявшись за плечи, пели охрипшими голосами:

Раз японский император нас позвал на среду,

Ласточкины гнезда подали к обеду…

Но город стоял темный и хмурый. Уличные фонари были завешены черной тканью, а перед памятником на высоких подставках пылали и чадили факелы…

17

Утром я хотел поговорить с Йожо о своих ночных впечатлениях, но его это совсем не заинтересовало.

Я даже расстроился. И какая муха его укусила? Может, он думает, что я опять ездил повидать Эву? Вчера-то как раз нет, ну а если бы и да?

Раз не хочет ничего знать, ничего ему и не скажу.

Я сделал глупость. Причем уже давно. Наверное тогда, в тот вечер, когда пришел домой поздно, а может, уже несколько раз, когда пытался сблизиться с Эвой и, казалось, уже с ней сблизился, но хотел утаить это от Йожо. А разве он от меня ничего не утаивал? Я ведь мог в первый же день, в первую же ночь выставить его вон, не впустить в свою квартиру, но не сделал этого, потому что к человеку, даже незнакомому, всегда проявлял искренний интерес.

На братиславской Рыбной площади, где на углу напротив городской пивоварни громыхал трамвай, ржали лошади, разливался аромат солода, пива, овса и аммиака, кричали селянки из Загорья: купите капусту, мушмулу купите! Тетенька, не помните меня? Однажды возле синагоги я дал вам мушмулу… Да, там, там, где я когда-то ходил, в синагогу и на могилу раввина, которая была неподалеку, и всегда оставлял там камешек. Нет печальнее человека, чем словак, подолгу стоящий перед синагогой, нет печальнее человека, чем вечно странствующий словак…

Lauda Sion salvatorem

lauda major et pastorem[14]

Я не понимал этих слов, но они вызывали во мне представление о чем-то ужасном, ужаснее детства, ужаснее юности, ужаснее и чудовищнее, чем самые совершенные казармы, с которыми не сравнится даже самый чудовищный монастырь.

У иезуитов я проглотил облатку. Но иной раз я проглатывал ее у францисканцев, и почти всегда она сначала прилеплялась мне к нёбу, Иисус не хотел идти в меня и почти всегда прилеплялся мне к нёбу, потому что из моего желудка на него скалил зубы Люцифер. А моя совесть, особенно ее светское вместилище, работала тогда, как самый совершенный насос.

Главная автостоянка была тогда у Авиона, то есть, на Американской площади. Там в корчме продавали пиво и ром. Или чай с ромом. Для голодных — суп из потрохов с соленым рогаликом или с твердой соленой соломкой. Иногда и соевые орешки, чтобы это дало детям хоть небольшое представление о том, что на свете существует и нечто такое, как арахисовые орешки. А какой был тогда аромат у апельсина! Да и цвет был другой. Цвет у апельсина был тогда намного апельсиновее.

Я съедал суп из потрохов и почти всегда находил в нем фасоль, а если суп был фасолевый, то каждый раз находил там потроха, выпивал чай с ромом, а потом со вкусом потрохов и рома во рту садился в вечно переполненный автобус, где мне был знаком каждый чужой запах и пот. И даже чужие бедра. Как-то раз, когда на меня слишком навалилась одна женщина, я ущипнул ее за бедро, поскольку она была миловидная. На нёбе все еще облатка, а после нее или вслед за ней — суп с потрохами, Иисус уже спит. Руки мои блуждают, получишь от меня щипок! А я еще и улыбаюсь, ей и невдомек, что это я ее ущипнул.

Потом я выхожу из автобуса и иду вдоль дощатого посеревшего забора, на котором даже в ночные часы под усыпанным звездами небом белеет: СМЕРТЬ СИОНИСТАМ!

Я невольно отшатываюсь от забора и иду посередине улицы. Но до сих пор помню человека, который намалевал эту надпись. До сих пор вижу, как он стоит там с кистью в руке: сознательные люди и ночью несут службу!

В автобусе я слышал такой разговор:

— Знаешь, что такое «русский автобус»?

— Не знаю.

— Это стальной трос, за который отвечают крайние в роте. Когда конвойный крикнет: «Трос взять!», крайние нагибаются и берут трос. Правые с края хватают трос правой рукой, а левые — левой, тут же хватают его и передние, и задние. Все разом! Конвойный все проверит, а потом ищет ключик. Как найдет ключик, запирает роту религиозных фанатиков стальным тросом, связывает людей тело к телу, так что аж земля дрожит, когда такой «русский автобус» шагает на лесоповал.

А эсэсовцы, выпучив глаза, смотрят на это из-за железных тюремных решеток и кричат: «Ми так человека не мучийт! Ми только бум и баста! Не мучийт человека, не мучийт человека! Эсэсовцы не мучийт человека! Только бум-бум и баста!»

Я рассказал об этом Йожо, но он мне в ответ только свое: — Покуда меня видишь, слепоты не бойся! — Что это должно означать? Будто я какой-нибудь круглый дурак. А сам-то он кто? Тогда почему скрывается? К тому же у меня. Только проблемы мне создает. Если бы не сбежал от полиции под названием «госбезопасность», может, был бы на свободе. Ведь сколько молодых мужчин из монастырей госбезопасность забрала и ничего плохого им не сделала. Ведь те, кто их стережет, это же все-таки тоже наши люди. Они, возможно, такие, как мой отец, или похожи на него. Почему Йожо скрывается и скрывается именно у меня? Да притом на меня же иногда и сердится, хотя это у меня из-за него одни неприятности.

Квартирная хозяйка снова выпытывает, когда мой родственник от меня съедет.

— Не волнуйтесь, уже скоро.

— Но когда же?

— Не волнуйтесь, уже скоро.

Как-то раз я спросил Йожо: — Почему ты не дашь себя посадить?

Он на это: — Я не преступник.

— Тогда почему тебя преследуют?

— Потому что скрываюсь. А скрываюсь лишь потому, что я не преступник. Я всего лишь священник. Меня никто не судил. Потому что не за что было. Как могут посадить человека, если он ничего не сделал? Они даже не говорят, что посадят, на это у них действительно нет права, говорят, что нас изолируют, поскольку мы религиозные фанатики. Но меня не нужно изолировать. Я религиозный фанатик, которого не нужно изолировать. Я сам себя изолирую, чтобы случайно не причинить кому-нибудь вреда. Почему я должен сидеть без суда среди громил и убийц, если я никому не причинил вреда? Я лишь хотел быть благочестивым, хотел служить людям. Могу ли я служить им в тюрьме? Я хотел быть Петром. Петр, ты камень, иди и раскинь свои сети, предложи людям рыбу и, если предложишь разумно, даже врата ада не одолеют твои рыбачьи сети.

Хм, но откуда же тут взялся Герибан? Что он тут делает? С каких пор тут живет? Кажется, я обещал его навестить. Может, сходить к нему? Йожо все равно не хочет со мной разговаривать, так почему бы и нет, почему бы и не навестить Войтеха, своего земляка?

Что, если действительно зайти к нему?

Войтех! Я ведь знал и твоего отца, Якуба Герибана.

Я нарочно упомянул твоего отца, порядочного человека. Как будто хотел внушить читателю мысль, что все, о чем шепчутся люди, ложь. Как будто хотел сказать, что Якуб Герибан не мог иметь плохого сына. Земляк ты мой! Сколько раз мне хотелось выругаться, но я предпочитал прикинуться дурачком, старался не видеть в тебе плохое, а то, что мне нравилось — замечать вдвойне. Я человек осторожный. Не годится резкими словами сердить начальство, не годится сердить приятеля. Говорю себе, говорю, но ты не узнаешь, серьезно я говорю или нет, хвалю я кого-то или с грязью мешаю. Для каждой мысли мне нужно много слов, чтобы между ними могло что-то прошмыгнуть. Не стоит говорить слишком понятно, по крайней мере — о серьезных вещах. Умный выберет для себя из того, что есть, а глупый подождет. Я встретил тебя на улице так же, как повстречал недавно — мы потолковали о том, что писали в газетах. Трнава выиграла матч, этого можно было ожидать. Несколько ненормальных сплавляются на плоту вниз по Вагу, каждый день об этом пишут, отнимают время у себя и у читателей. Советский режиссер попробовал чехословацкие шпикачки, порадуемся за него! Но вот уже сентябрь, днем солнечно, ночью ясно и холодно, сентябрь 1970 года. Мы засолили немного грибов, насушили слив. Смотрим из окна на скворцов, снующих по небу и по веткам деревьев. Нам интересно, что напишут в газетах сегодня, завтра и послезавтра.

Но не будем опережать время! Вернемся к марту 1953 года, когда я пришел к тебе в первый раз. Вы как раз куда-то собирались. Девочки были уже принаряжены. У старшей в волосах был красный бант, у младшей — розовый. Обе поглядывали на меня с недоверием. Ты сказал приветливо: — Мы идем в гости с поздравлениями!

А я был рад, что не пришлось делать вид, будто я собирался уделить тебе всего пару минут. Но ты хотел оказать мне гостеприимство хотя бы наскоро, и потому пригласил меня в комнату. — Йожка, — обратился ты к жене, но не спешил открыть дверь, и пани Йожка успела взять со стола и сунуть в шкаф кучу неглаженого белья, а остальное, детскую рубашечку и пару носовых платков еще держала в руке, мне даже показалось, будто она собирается вытереть ими стол.

— Это мой приятель, — представил ты меня. Она улыбнулась и сначала протянула мне белье, которое тут же взяла одна из девочек, и только потом мы пожали друг другу руки.

Было заметно, что она недовольна своим видом, потому что все время сновала туда-сюда и, наконец, сказала, что ей пора привести себя в порядок.

А ты между тем успел разлить по стопкам, кажется, сливовицу, и произнес: — Ну, будь здоров!

Мы втроем выпили, Йожка убежала, а мне пришло в голову, что и у Йожо были несколько дней назад именины, а мы забыли отметить. Ты снова упомянул, что два года жил в Подолинце и по тому, с каким кислым видом ты это говорил, я понял, что тебе там не нравилось. Или ты был не в духе оттого, что я выбрал для визита такую неподходящую минуту? Ну, будем здоровы! Дальше все пошло само собой. За несколько минут мы успели выпить по пять или шесть стопок, а ты за это время нисколько не изменился, порой только ронял, что вы идете поздравить какого-то знакомого, но каждый раз ты махал рукой, явно давая мне понять, что это всего лишь неприятная обязанность. Но девочкам не терпелось пойти в гости, особенно младшая не могла дождаться, когда я, наконец, уйду.

Когда она стала уж слишком надоедать, ты нагнулся к ней: — Иди к мамочке!

Мне показалось, она послушалась тебя неохотно. — Не сердись, Матей, — повторил ты, не знаю в который уже раз. — Я действительно должен пойти поздравить этого своего знакомого.

— Само собой! Из-за чего тут сердиться?! — Я хотел было уйти, но тут в комнату вошла девочка, которую мы только минуту назад выпроводили, у нее развязалась туфелька. Я наклонился и туфельку ей завязал. И почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо. Девочка следила за моими пальцами. Выпрямившись, я поймал твой взгляд, и было в нем нечто, чего я раньше не замечал. Как будто ты хотел выразить мне благодарность за маленькую услугу твоей дочке. Ты улыбнулся и дочке, и мне. Я сказал, что хотел бы попрощаться с твоей женой, но ты отмахнулся, заметив, что она переодевается и вызвался меня проводить. Ты отпер дверь, и прежде, чем мы вышли, на лестнице зажегся свет. Этажом ниже кто-то отчитывал ребенка, некоторые слова слышались вполне разборчиво. Улыбка, которая еще не совсем сошла с твоего лица, обозначилась более явно, словно ты только что заглянул в чужую квартиру, и все тебе там было знакомо, люди, речи и обстановка. Ты остановился, схватил меня за локоть и с минуту смотрел мне в лицо. Я был уверен, что ты ждешь от меня ответного приглашения зайти ко мне в гости, и всячески старался этого избежать, поэтому принялся спешно придумывать отговорку. — У меня так много дел, — сокрушенно вздохнул я и для большей верности снова упомянул про дипломную работу. Мне уже показалось, что ты начнешь меня упрекать, но вдруг ты понизил голос и спросил, не нуждаюсь ли я в чем. Я бы не удивился, если бы ты при этом стал озираться по сторонам. В полутьме зрачки твои расширились, а голос обрел неестественное звучание. — Если бы тебе случайно было что-то нужно…

Если бы меня не приводил в замешательство твой взгляд, я бы рассмеялся. Но вместо этого только покрутил головой. Над нами скрипнула дверь.

Катаринка выбежала в коридор. — Папочка, мама спрашивает, ты не знаешь, где расческа?

Ты не ответил ей. Наклонился ко мне, почти касаясь меня своим лбом. Ты ничего не говорил, только одной рукой стискивал мой локоть, а второй — плечо. — Ничего не хочешь мне сказать? — впился ты в меня глазами.

Я недоуменно смотрел на тебя. Потом ты покрутил головой и неожиданно зашагал вверх по лестнице. Но прежде чем зайти в свою квартиру, ты оглянулся и снова покрутил головой.

Вечерело. Я возвращался от Герибана. На улицах постепенно стихал шум, продавцы закрывали магазины, прохожие спешили в кафе, в пивные, в кино, в обшарпанные подъезды. Город был чист, высушен и продут ветром, от снега не осталось и следа. Дни бывали солнечные, но воздух все никак не согревался. Ночи стояли холодные, порой даже с морозцами. В прежние годы у дедули в парке уже были обрезаны деревья и декоративные кусты, но в этом году — ничего, он только сулил Святому Блажею, что нынешние именины не забудет. Еще хорошо, что из постели кое-как выкарабкался, два дня подряд я уже видел, как он трусит по парку, хотелось его окликнуть, но я был уверен, что он и так подойдет и бросит мне в окно камешек, но он — нет, даже не подождал, исчез раньше, чем я решился помахать ему рукой. Неужели он намерен и дальше на меня дуться? Я-то думал, мы уже помирились, а он вот как, стал меня избегать.

Собственно говоря, я направлялся к дедуле, но мне пришло в голову, что заодно можно было бы выполнить обещанное Герибану, а от Герибана я хотел сразу же побежать к дедуле. Но как-то это у меня не вышло. Герибан совсем сбил меня с толку, испортил мне весь вечер. Он вел себя так неестественно, что было очень не по себе. Что это он хотел мне сказать, когда вышел проводить меня? Неужели он вел себя так странно под действием алкоголя? Черт, от этого чокнутого всего можно ожидать!.. Он будто хотел намекнуть, что знает обо мне такое, чего другие не знают. Нужно сказать Йожо, что если… Войтех! Ты ко мне так просто не подберешься! Хорошо хоть, что есть отговорка. Эта проклятая дипломная работа! Ей-богу, Кукучин уже стал действовать мне на нервы. Как бы хотелось поскорее все это скинуть. Скоро Пасха, поеду домой, снова можно будет заехать в Бруски. Да! Нам написала Эва: «…Как вы поживаете? У вас все так же несет квашеной капустой? Принесите туда сосновых поленьев, говорят, они поглощают дурные запахи…» На следующей неделе сдам дипломную работу и сразу же отправлюсь к Эве. Но сначала надо бы поговорить с Йожо, а то, кажется, он уже начинает подозревать меня в том, что я с ней встречаюсь или хотел бы встречаться, или что-то затеваю у него за спиной. Наверняка он давно уже заметил, что мне нравится о ней говорить. Ну и что такого? Почему бы мне с ней и не встречаться? Почему бы и ему не отнестись к этому спокойно? В конце концов, если рассудить, я имею право делать, что захочу, и не обязан ни перед кем исповедоваться.

18

По пятницам я всегда спешил в университет, потому что там меня ожидало письмо от Эвы. Мне не следовало бы этим слишком хвастаться, поскольку ее письма хоть и были адресованы мне, предназначались и Йожо. Но я из-за этого не расстраивался и с готовностью отвечал Эве: на одно ее письмо приходилось моих пять. Правда! Каждое мое письмо: куча слов! Выбери, что тебе нравится, построй из этого, что хочешь! Мне всякий раз хотелось произвести впечатление. Писал обо всем и ни о чем, критиковал театральные спектакли и концерты, оценивал выставки, поучал философов, журил поэтов, порой и сам поддавался минутному вдохновению и пробовал сочинять стихи, но в следующем письме сам над собой насмехался; я выдумывал, что умею рисовать и писать картины, что разбираюсь в астрономии, обладаю языковым чутьем, знаю, что такое марь и заболонь, не боюсь использовать такие слова, как пойма, окопник, лужанки, гарь, выселки, слова, которые в прошлом играли важную роль в топонимии этого края. Я писал все, что мне хотелось. Командовал словами, а иногда слова командовали мной. Я знаю, что между словами «строить» и «творить» огромная разница, но между «строением» и «сторожкой» часто разница лишь в размерах. Мы построим самое большое строение, дом, государство, церковь, монастырь… Построим стену, которую невозможно сдвинуть, туннель, сквозь который ничего не увидишь, мост, который не зашатается ни под какой тяжестью… Мы построим часовню, сторожку, скульптуру и картину… Построим, застроим, перестроим… Напишем роман! Сначала: по-, потом стро-, и уже готово: -им! Легко им строить! Построим сторожку, и врата ада ее не одолеют! Погоди, достроишься ты у меня! Строить и защищать свою родину будь готов! Мы живем на улице Молодых Строителей. Построим новую систему хозяйствования, перестроим мышление людей, застроим окно и будем смотреть… Выйду из сторожки, достану увеличительное стекло: мир передо мной затуманился. Надо поскорее о чем-нибудь вспомнить. Несколько Эвиных фраз: «Как вы поживаете? У вас все так же несет квашеной капустой? Принесите туда сосновых поленьев, говорят, они поглощают дурные запахи…» Мне снова есть о чем написать. «Милая Эва! Пару дней назад умер президент, а сразу после этого был день Святого Йозефа. Я поругался с Йожо. И очень жалею об этом. Мне необходимо тебя повидать. Я доберусь до Брусок раньше, чем это письмо. Хочу с тобой поговорить. В Брусках или в Трнаве, все равно. Какой-то Лабуда поехал в Татры отдохнуть, и родители велели ему сразу же после приезда написать. Он написал: Горы здесь зеленые — Лабуда. Твой отец — человек вспыльчивый. Когда-то (при капитализме) вы выкармливали черного поросенка, у которого в голове стала расти опухоль, потому вы повезли его в Трнаву на рынок. Кто же такого поросенка купит? И вы повезли его назад. Отец рассердился, схватил поросенка за ноги или за уши и — шварк, скинул его с воза, так что тот с горки вниз покатился. Шкварки ваши — поминай, как звали! Вот мне и веселее стало. Не сержусь на Йожо, да и он, наверно, на меня не сердится, но у меня постоянно такое чувство, будто он в чем-то меня подозревает. Наверно, думает, что я с тобой встречаюсь. Иногда я тоже так думаю; я встречаюсь с Эвой, хожу с ней, рядом с ней, при ней, езжу на поезде, смеюсь, сочиняю письма и снова смеюсь… Сижу в вокзальном ресторане, где продают холодный фасолевый суп, в окно видно распушившуюся ветёлку, на ней качаются воробьи, они танцуют над дощатым забором, с которого еще не облезла надпись „Смерть сионистам!“ Уже несколько раз спрашивали про меня в университете: Этот парень не еврей? Я не еврей, но рядом с нами была пашня Самуэля Нахтигаля, он смотрел на меня в детстве. А воробьи — просто так. Я еду, а Эва об этом не знает. Да! Ведь и Йожо — и он? — говорил, что напишет стихотворение. Стихи, хоть сейчас и весна, будут холодными, поскольку все кругом будет засыпано снегом. Откуда-то куда-то поедет поезд и застрянет в сугробах. Герой (мы говорим об эпическом стихотворении) выглянет из поезда и спросит: почему мы стоим? Потом выйдет и побредет по глубокому снегу к локомотиву. Машинист злится из-за того, что на станции отправления забыл купить сигареты, и что у них осталось мало угля, ругает кочегара, хотя знает, что в нехватке угля (и сигарет у машиниста) кочегар вовсе не повинен. Но тот особо и не переживает. Смеется, похлопывает приятеля по плечу, угощает его табачком, вспоминает прежние поездки и товарищей, старые вагоны и локомотивы, „болдуины“ и „гитлеровки“[15], в которых ехали на восток, на запад, на север, на юг… Братец ты мой! — обнимает он машиниста. Покуда меня видишь, слепоты не бойся! Герой уже почти возле паровоза, но тут его кто-то окликает: Почему вы вышли? Кондуктор! Хочу узнать, что делается снаружи. Пути замело. Сегодня мы дальше не двинемся. Так и будем здесь торчать? Чего мы ждем? Давайте снег отгребать! Надо дождаться военных. И, кроме того, у нас всего одна лопата. Было бы достаточно отгрести возле стрелок… Возле стрелок, возле стрелок?! — он не желает, чтобы кто-то его поучал. — Вы что, железнодорожник? Нет, — признается герой. Он хочет поговорить с кондуктором по-дружески, рассказывает, что давно не был дома, должен навестить семью и уже завтра вернуться назад. Кондуктор с минуту слушает, потом говорит: пройдите в вагон! Герой продолжает: у меня дома брат. Может, даже еще и сестра. Не знаю. Давно дома не был. Кондуктор кивает. Видно, что он привык к таким разговорам. Смотрите, другие кондукторы уже недовольны тем, что я тут с вами болтаю! Герой озирается. Действительно, вокруг просто тьма кондукторов, ему не верится, что все они из одного этого поезда. Снаружи довольно светло, однако все кондукторы мигают фонариками, подают друг другу сигналы, которых герой не понимает. Пройдите в вагон! — кричит кондуктор. — Зачем? Вы же сами говорите, что сегодня поезд дальше не пойдет. Пойдет или нет, это не ваше дело. Такой ответ человеку не по душе. А чье же? Чье это дело? Думаете, мне все равно, когда я приеду домой? Немедленно пройдите в вагон! Не пройду. Неспешно приближаются другие кондукторы, сверлят героя глазами, хотят во что бы то ни стало загнать его в вагон. Один из них ухмыляется и злорадно посвистывает. Вдали кто-то машет флажком. Что они, собственно, замышляют? Можно на таких людей положиться? Герой вдруг понимает, что им не очень-то важно, попадет он домой или нет, пожалуй, они бы даже предпочли, чтобы не попал. Он несется по сугробам, двое или трое бросаются ему вдогонку, но вскоре возвращаются. Герой бежит дальше. Оставим его, пусть себе бежит. Стихотворение или сказка еще не закончились».

Все это я написал Эве в письме. Но письмо не отправил. А снова поехал в Бруски.

Эва повела меня к брату Йожо. Он жил не в Брусках, а в соседней деревне. Раньше она мне частенько о нем говорила, знал я его и по рассказам Йожо, а потому встретиться с ним мне было интересно. Но в последний момент пришло в голову, что это не просто интерес, а какое-то навязчивое любопытство, которое в других людях мне бы наверняка не понравилось. Захотелось даже отказаться от этого посещения. Но Эва сказала, что, наверное, будет хорошо, если я познакомлюсь с Рудо, может, он что-нибудь через меня передаст для Йожо. Ну, нет, Йожо об этом знать не надо!

Когда я в первый раз пришел в патуцовский дом, Рудо не мог даже догадываться, кого привела к ним Эва. Ему это было как будто безразлично. Он сидел за столом и что-то читал. На миг поднял голову, и, не вставая, посмотрел, кто вошел. Потом снова склонился над книгой, пересчитал страницы, которые ему еще надо было прочитать, и только тогда встал, как бы в знак приветствия. Я думал, надо будет ему представиться, но он был из не тех, кто спешит каждому человеку сразу же пожать руку и узнать, как его зовут. С минуту он глядел на Эву, потом повернулся ко мне, улыбнулся и подмигнул, словно желая показать, что заметил меня, знает, что я тут.

— Рудо, кто это пришел? — послышалось с кровати. На одеяло в красную полоску высунулась костлявая рука с длинными пальцами.

— Опять любопытничаете, все вам знать надо. — Он слегка мотнул головой и снова подмигнул, на этот раз Эве.

— Юлка, это ты?

— Какая еще Юлка? Пусть только попробует прийти, увидите, как я ее отсюда вымету! — Он взял со стола хлопушку для мух и с силой замахнулся, будто действительно хотел кого-то ударить.

Эва подошла к кровати. — Крестная, это я.

— Ой! Эвочка! Навестить меня пришла?

— Как вы себя чувствуете?

— Плохо, Эвочка, плохо, — пожаловалась она. — Просто мочи моей нет. Каждый день меня этот человек изводит, по весне, видно, и помру уже.

— Это вы-то помрете?! — насмехался над ней Рудо. — Да вас хоронить некому будет. Вы последняя уйдете.

— Вот, слышишь? — вздохнула она. — И так он со мной каждый день. Только глаза утром открою, а он уж и подкусывает.

— А вы их и не закрываете, — отвечал Рудо. — Все время только ко мне и цепляетесь. Все время вам что-нибудь нужно. Даже ночью. Думаете, мне спать не хочется? А она все кричит, злится. На поводке бы меня водила. Ага! Вот вам, фигу!

— Как это ты разговариваешь? — возмутилась Эва. — Разве так с больным человеком разговаривают?

— Эвочка, милая, если увидишься с Йожко, все ему расскажи. И если умру, все равно расскажи. Как он мне… Вот хоть сегодня. Кидался в меня. — И она начала плакать.

— Ну, подожди же! — погрозила ему Эва.

— Думаешь, я боюсь? — смеялся ей в глаза Рудо. — Все время братом меня пугает. Да разве он ее не знает? Она же с самой войны так жалуется. Не слушайте ее! Если есть, кому ее слушать, она заводится надолго. Постоянно она устает, только рот у нее не устает. Да, вот хоть сегодня, чистил я картошку, так она все про нее выспрашивала, не мерзлая ли. Нет, говорю, четыре раза ей повторил. А она снова и снова. Ну, я ей одну и бросил, чтобы сама поглядела.

— Хоть бы не рассказывал, — заметила Эва.

— Не смеши! У нее же ничего такого нет. Привыкла плакать, вот и плачет. А мне все время это слушать? У нее ни на что сил нет. Даже сесть не может. Когда хочет сесть, всегда меня зовет, чтобы я подошел помочь. А сегодня и без меня села, потому что разозлилась и хотела эту картошку мне назад кинуть.

— Бесстыжие твои глаза! — вскрикнула старушка и, позабывшись или словно желая подтвердить слова Рудо, приподнялась, а потом всем телом перекинулась вперед. По обе стороны ее лица свисали седые космы, глаза горели злобой, губы искривились, и из ее уст полился поток ядовитых слов и ругательств.

— И кто тут бесстыжий! — он глянул на мать, ожидая продолжения, потом сел за стол и стал поигрывать хлопушкой.

Старушка снова расплакалась. Эва наклонилась к ней, погладила по волосам, а потом осторожно повалила на подушку.

Я по-прежнему стоял в дверях, некому было предложить мне сесть. Не зная, как вести себя при таком разговоре, я хотел было намекнуть Эве, что нам пора убираться отсюда.

Немного успокоившись, старуха снова приподняла голову, посмотрела на меня и спросила: — Эвочка, а кто этот человек?

Рудо направил в ее сторону хлопушку и слегка погрозил ею.

— Это мой приятель, — отвечала Эва.

Потом Рудо жестом пригласил меня присесть и не обращать внимания на старуху. Я сел.

Рудо чувствовал себя неловко, и все время оборачивался ко мне, словно стыдясь за свою мать или ожидая поддержки. Когда ему уже стало невмоготу, он поднялся, вынул из шкафа флейту и прежде чем начать играть, снова подмигнул мне и лукаво улыбнулся. Он выдул из инструмента несколько писклявых тонов. Больная ненадолго утихла. Она заворочалась в постели, и поскольку сын не переставал играть, начала медленно приподнимать голову, так что я мог разглядеть ее лицо, которое своим выражением напомнило мне Йожо, когда на нем не было очков; не знаю, почему, она остановила взгляд именно на мне, показалось даже, что старушка сейчас засмеется, но она снова легла и стала причитать. Я был в растерянности. А ты наверняка это заметила. Обратившись к Рудо, ты принялась упрекать его в черствости, но он тебя не слушал. И продолжал играть.

Мать Йожо ненадолго прервала свой плач и снова спросила: — Эвочка, кто этот человек?

Ответа она не получила, поскольку в центре внимания был теперь Рудо.

Старуха рассвирепела. Над красно-полосатым одеялом снова появилось осунувшееся лицо, ее недобрый взгляд опять устремился сначала на меня, а потом уперся в Рудо, но тот не стал обращать на нее внимания. Тогда она сжала кулаки и начала давиться ядовитыми словами: она выхаркивала и выплевывала их, брызжа слюной, но ее слова производили обратное действие: чем злее они были, тем радостнее звучала мелодия флейты. Вдруг во взгляде матери промелькнуло злобное желание попрекнуть сына его горбом, который когда-то сама породила, а теперь готова была навсегда выблевать из себя через уста, но она тут же испугалась собственной мысли, не высказала ее, а только завыла, и были в этом вое: и жалость, и горечь, и ненависть.

Рудо стоял посреди комнаты, немного наклонившись, с головой, повернутой вбок, с горящими глазами. Казалось, что он дует в флейту носом. Локтем левой руки он словно обнимал свой горб. Пальцы легко касались отверстий и бегали по клапанам, вторившим мелодии тихими щелчками. Он играл и не дал отвлечь себя от игры, даже когда мы уходили.

Тем временем на улице стемнело. Мы шли пешком до Брусок. Рудо словно сопровождал нас игрой на флейте. Мелодия, которую он начал играть перед нашим уходом, отзывалась в ушах, от нее невозможно было избавиться. Несколько раз я даже принимался ее насвистывать. Ты сетовала, что отношения между Рудо и крестной с каждым днем становятся все хуже, но потом задумчиво умолкала, а я, наоборот, слишком разговорился, поскольку ты меня не прерывала. Однако на разговоре я не очень-то сосредоточивался. Иногда я даже не замечал, что говорю; так бывает, когда у нас в голове накапливается столько мыслей, что мы не в состоянии упорядочить их по степени важности, порой говорим о чем-то второстепенном и незначительном, а нечто, о чем следовало бы сказать, остается в нас, возможно, мы никогда уже о нем и не вспомним, да и тот, другой, пусть даже у него будет сколь угодно благоприятный случай пробудить в нас это нечто, не догадывается о благоприятности случая и не знает, о чем надо спросить, и в результате это нечто, что было когда-то главным, вспоминается позднее как второстепенное, если только вовсе не забылось или будет забыто навсегда. Вот и сегодня у меня столько ответов и столько вопросов, но вместо того, чтобы отвечать и спрашивать, я решил рассказать какую-то бестолковую историю, будто для меня совсем неважно, слушает ли меня кто-нибудь и не попал ли этот слушающий в еще большую передрягу, чем я. И все-таки я хочу, во что бы то ни стало, закончить свой рассказ.

Дорога была долгой. Пока я болтал, мы шли еще более или менее быстро, но потом я стал сам себе действовать на нервы и предпочел утихнуть, так что часть пути мы прошли молча. До Брусок было уже недалеко, когда ты спохватилась, что надо бы поторопиться, а то я не успею на автобус. Это навело меня на мысль, что не нужно терять время даром, и, сделав несколько шагов, я остановился и начал тебя целовать. Но ты, наверное, все еще думала о Рудо и его матери и поэтому слегка сопротивлялась, а мне не хотелось быть слишком навязчивым. Вскоре мы двинулись дальше. Шагов через десять мы снова остановились, на этот раз ты держалась более раскованно, но и это не могло меня удовлетворить. Никогда еще я не спал ни с одной женщиной. Кто бы мне поверил? Перед приятелями я корчил из себя героя, они могли бы подумать, будто у меня за плечами невесть что, но в действительности я был стыдлив, и все женщины, которые меня хоть немного знали, могли ценить во мне лишь умелого оратора. Но в отношении тебя я не чувствовал никаких преград. И вознамерился с тобой переспать. Наверное, было даже неважно, люблю я тебя или нет, речь шла об опыте, все остальное виделось мне второстепенным. Каким же я был глупым мальчишкой! Стыдился всех своих якобы геройских поступков, а сегодня хочу выставить себя героем, сознаваясь в этих смешных и совсем негеройских поступках.

Ты проводила меня до автобусной остановки, хотя оба мы знали, что автобус давно ушел. — Тебе придется ехать на последнем.

Я отвечал, что мне все равно.

— Но он опоздает к поезду.

Я засмеялся. — Ну и что такого?

— Нет, это я просто тебя пугаю. Автобус приходит как раз к поезду. Но до дому ты доберешься очень поздно.

— И что?

— Вот видишь, я из-за тебя тоже не высплюсь. — И ты пригласила меня зайти еще хотя бы на часок к вам.

У вас как раз погасили свет. Ты заторопилась, хотела стукнуть в окно маме, чтобы она еще не ложилась спать, но я тебя отговорил. И нарочно немного задержал тебя у дверей. Мы снова целовались. Ты говорила, что могла бы простоять так со мною до утра. Но на улице было холодно. Потом ты вела меня вверх по ступенькам в свою комнату. Оба мы были в восторге от того, как там замечательно, поскольку мама растопила с вечера печку. Ты сняла пальто и хотела зажечь свет, но я предложил посидеть лучше в темноте. Мы подложили в печку несколько поленьев и оставили дверцу открытой, чтобы насладиться жаром. Ты пододвинула ко мне стул, но я присел к тебе на кровать и сразу же стал тебя обнимать. Хотел расстегнуть на тебе платье, но ты сопротивлялась. Я стянул с себя свитер и снова попытался снять с тебя платье, но ты не позволила, говоря, что побудешь со мной, что мы можем даже прилечь вместе, но при этом оба должны остаться одетыми. Мы выдержали, лежа так, очень недолго, обоих нас охватывало все большее возбуждение, но все равно прошло довольно много времени, прежде чем оба мы оказались голыми; ты смотрела на меня испуганно, горящими глазами; я целовал твои губы, хотел целовать и грудь, но ты не позволяла, я гладил твои распущенные волосы, лицо, а ты сопротивлялась все слабее и слабее…

Вдруг ты заметила, что начинает светать. И стала выгонять меня из постели, в ужасе от того, что с минуты на минуту может проснуться отец, поскольку в это время он обычно встает и собирается на работу. — Господи! Ты же наверняка встретишься с ним в автобусе!

Мне показалось более разумным переждать в комнате, пока отец не уедет, и сесть на следующий автобус.

— Нет, нет! Лучше уж уходи! — Ты не хотела даже думать о том, чтобы я задержался хоть на минуту дольше. Оделась быстрее, чем я, но не пошла меня провожать, только открыла дверь и попросила, чтобы я спускался по лестнице тихо и осторожно. Успела еще сказать, что внизу, у самых ворот, я найду прислоненный велосипед и могу его одолжить, а когда будет время, привезти назад.

— Хорошо, хорошо, только не подгоняй меня!

Я сбежал вниз по лестнице, но тихо или нет, об этом я забыл спросить.

По дороге домой я обдумывал, что скажу Йожо, если он спросит, где я ночевал. Да пьянствовал всю ночь! Это показалось мне самым убедительным. Я мог бы запросто придумать, с кем пил, и даже притвориться, будто я немного под хмельком, но меня вдруг стало злить, что снова придется обманывать. Ну, разве не смешно? В один прекрасный день он и так обо всем узнает, и мне же будет стыдно, что я так по-детски себя повел. Я чувствовал себя маленьким мальчиком, который должен во всем отчитываться перед старшими. Меня это злило. Злило, что не могу делать то, что мне нравится. Пока он не поселился у меня, никто не вмешивался в мои личные дела. Но что это такое — личные дела? Он первым заговорил на эту тему. И сказал, а дело было как раз после такой поездки, что мне нечего вмешиваться в его дела. Почему я тогда же с ним обо всем как следует не поговорил? Разве это возможно, чтобы я не вмешивался в его дела? Зато сам он любит решать за других. Я еще ничего ему не говорил, однако он уже заранее намекнул мне, что не желает, чтобы я встречался с его двоюродной сестрой. И подозревает меня, по лицу это видно. Если ему что-то не нравится, пусть напишет об этом Эве, а она, если захочет, может действовать по его указаниям.

Я встал довольно поздно. Болела голова и очень хотелось пить. Йожо сидел у печки, держал в руке молитвенник и молился. Но мне показалось, что он не молится, а только ждет, когда я встану, чтобы снова читать мне нотации. В последнее время между нами несколько раз случались ссоры. Мне казалось, что Йожо постоянно за мной наблюдает, караулит каждое мое движение, и это меня нервировало. Я полагал, что он наверняка все знает, знает о моих встречах с Эвой, но ничего не говорит и хочет, чтобы первым заговорил я. Как и прежде, он часто рассказывал о своей семье, о брате, о крестных, и конечно — об Эве. Но я никогда и вида не подавал, что все это — среда, люди, предметы, — мне знакомо. Я так ему никогда в этом и не признался.

Дурное настроение, с которым я проснулся, постепенно переходило в злость. Я думал, что Йожо наверняка знает, что я пришел ночью навеселе, может, даже разбудил его, а значит, мне следовало бы извиниться. Пока его тут не было, я мог делать что угодно, теперь же надо постоянно быть настороже, чтобы не выкинуть какую-нибудь глупость и не огорчить Йожо. Он говорил, что через месяц-другой уедет, но пробыл тут уже целую зиму, когда же он собирается уезжать? Какой мне прок от того, что он живет у меня? Только понапрасну впутываюсь во все новые неприятности. Кстати! Не наболтал ли я тогда чего у Герибана? Еще и ему надо было ко мне прицепиться! Господи, вот так попусту трачу свое время, день за днем, и именно сейчас, когда я должен, наконец, сесть и работать. А все только и делают, что меня отвлекают. Завтра снова придется ехать в Трнаву, потому что я обещал это Эве, она сказала, что будет встречать меня на вокзале. И что ей от меня нужно? Зачем зовет, раз знает, что у меня столько работы. Если бы я с ней не переспал, она бы меня так не дергала. Если бы я мог со всем этим покончить! К тому же, с ней было не так уж и интересно. Каким приличным человеком я всегда был, а теперь даже поговорить нормально не могу, думаю и говорю все время об одном и том же. Только ради Йожо немного беру себя в руки. И постоянно перед ним притворяюсь. Но он ведь тоже притворяется передо мной. Ведь не я, а он начал скрытничать, сразу же, как тут появился, напустил таинственности, никак не хотел признаться, кто его ко мне послал. Только молится, молится, а все на одной странице. Черт, надо как-нибудь ему сказать, что он уже начинает действовать мне на нервы! Терпеть не могу эту его поповскую улыбочку. Такой притворщик, еще почище меня будет. Все священники притворщики. Да еще и мстительные. Того, кто их невзначай обидит, тут же готовы предать анафеме. А прихожан своих рады были бы еще живыми отправить в пекло. Что за глупости! Все-таки я не зря учился. Это, наверное, главное, что в меня вколотили: священники, поповское отродье — наш заклятый враг. Вместо аргументов — бредни. Вместо философии — сплошь вранье, вместо того, чтобы научить человека думать, они вбивали в меня всякие дурацкие формулы. Вроде молитвочек! Ум они мерили по тому, как я умел оттараторить то, что вдолбили мне в голову. Не успевал я и рта раскрыть, а они уже знали, что я им скажу. И были этим довольны. Мои учителя либо были глупыми, либо намеренно учили меня так, чтобы я ничему не научился.

Я начал одеваться. Йожо заметил это, немного занервничал, но продолжал молиться. Немного погодя он поднял голову и взглянул на меня. — Недавно я принес сюда горстку мелких камешков, — промолвил он, — и положил их на подоконник. Вчера стал их искать, а их там уже нет.

Я удивленно посмотрел на него и сразу понял, что сейчас будет ссора, ведь Йожо наверняка подумал, что это я их куда-то убрал, мне же и в голову не могло прийти, что обычные камешки могут ему зачем-то понадобиться, и я их просто выбросил.

Он встал, положил молитвенник на стол, поглядел на меня, а потом, еще больше занервничав от моего взгляда, принялся ходить по комнате. Подошел к окну и показал пальцем, куда высыпал камни. — Вот сюда, — постучал он по подоконнику. — Сюда я их положил.

— Я не знал, что они тебе нужны. Знал бы, не стал бы их трогать.

— Вчера до обеда я выходил, чтобы собрать их. Здесь у меня всего-то пара мелочей, да и те приходится прятать. Если я кладу что-нибудь сюда, — он снова постучал пальцем, — то зачем тебе это перекладывать?

Я засмеялся.

А он еще больше нахмурился. Меня это стало слегка бесить. Злость, которая, как я думал, постепенно улеглась, теперь, подстегнутая его злостью, вдруг захватила меня целиком, того гляди вырвется наружу.

— Где они? Куда ты их дел? — еще настойчивее спрашивал он.

— Черт возьми, ты еще будешь ругаться со мной из-за каких-то паршивых камней? Я их выкинул.

Он побагровел. — Я этого терпеть не намерен. Есть поступки, которые могут меня очень рассердить, запомни это! Я не желаю, чтобы ты прикасался к моим вещам, понял?!

Он ходил взад-вперед по комнате, останавливаясь у окна, и снова и снова стучал по подоконнику. — Если я кладу что-то сюда, то хотел бы, чтобы оно там и лежало. Иначе, если подобное повторится еще раз, тогда…

— И что тогда?

Он развел руками, и я ожидал, что последует взрыв негодования. Но в ответ последовал бы такой же взрыв с моей стороны, и он, наверное, вовремя это понял. Махнув в сердцах рукой, он вышел вон.

Я остался в комнате один. Какое-то время я старался подавить в себе злость, потом стал жалеть об этом недоразумении. Почему мы оба, и он, и я, не можем держать себя в руках? Может, мне надо перед ним извиниться? Но почему мне? Почему бы ему не извиниться передо мной?

Гнев наш понемногу улегся, но на следующее же утро я снова с ним поссорился.

Я рассказал ему, что встречался с Эвой и что мы вместе ходили к его матери. Невозможно было и предположить, насколько это его возмутит. Он долго шагал по комнате, нервно размахивая руками, и все повторял, что он меня об этом не просил.

— Я думал, ты будешь рад узнать, что у вас нового.

— Скажи еще, что поехал в Бруски ради меня! Я в таких твоих услугах не нуждаюсь. Занимайся своими делами, а в мои не вмешивайся!

Я стал объяснять, хоть это было и неправдой, что встретился с Эвой в Трнаве, и что именно она уговорила меня проводить ее до Брусок. Потом мы пошли прогуляться, потому что Эва хотела навестить мать Йожо, чтобы потом передать через меня, как та себя чувствует.

Йожо на минуту умолк. Он нервно дернул рукой, будто хотел постучать пальцами по столу, потом взял со стола газету, со злостью бросил ее на пол и снова начал ходить по комнате. Внезапно он остановился возле меня, развел руками и посмотрел мне в лицо. — Ей-богу, не понимаю, зачем она тебя туда потащила. — Потом подошел ближе и бросил на меня еще более пронзительный взгляд, глаза его словно вылезли из орбит, так что на мгновение мне показалось, что они почти касаются стекол очков. — Послушай! Что все это значит? — спросил он охрипшим голосом. Выражение его лица было таким странным, что я невольно улыбнулся.

— Ты с ума сошел! Смотришь на меня, будто в чем-то подозреваешь.

— Скажи на милость, зачем ты туда поехал? — допытывался он.

— Зачем?! Йожо, ведь ты сам меня туда в первый раз послал. Каждый день рассказывал мне о своих родных, хотя мне это было совсем не интересно. Ты послал меня в Бруски и даже не спросил, хочется ли мне туда ехать. Ну, хорошо, — продолжал я, хотя он несколько раз пытался меня перебить. — Предположим, в этот раз ты меня в Бруски не посылал, но уж что случилось, то случилось. Если я правильно понимаю, больше всего тебя возмутило то, что я пошел навестить твоих маму и брата. Но я же сказал, что меня туда повела Эва, я пошел только ради нее. Не могу понять твоего поведения. Ты что, стыдишься своей семьи?

Он не удержался и осыпал меня ругательствами, некоторые из которых должны были его самого как священника смутить, поэтому он немного опомнился, потер пальцами покрасневшее лицо, и после обоюдного краткого молчания, во время которого он, видимо, подыскивал слово, которым мог бы смягчить все им сказанное, бросил мне: — Балбес!

Потом подошел к окну и стал смотреть на улицу. Когда он снова вернулся к столу, то выглядел уже спокойнее, меньше жестикулировал и говорил почти равнодушным тоном. Но вскоре я заметил, что он только делает вид, а на самом деле все еще борется с гневом, который вот-вот вырвется наружу. Он стал расспрашивать про свою семью, и я рассказал ему понемногу о каждом его родственнике, но лишь вкратце, потому что он все время прерывал меня какими-то посторонними, не относящимися к делу вопросами, как будто подробности были для него неважны. Под конец он спросил, не могу ли я сказать ему, в какой мере я подружился с Эвой. Я ответил уклончиво, не зная, что он имеет в виду, задавая этот вопрос. — Я уважаю ее. Но как-то более близко с ней не знаком. Она серьезная, но умеет быть и веселой. С ней можно говорить о чем угодно.

Его настроение сразу же заметно изменилось. Весь его гнев будто рассеялся. Даже дураку было ясно, что Эва интересует его больше, чем все другие родные. Он позволил мне продолжить рассказ, и когда я отметил, что Эва отличается самостоятельностью и трезвым взглядом на вещи, согласился со мной. Постепенно из этого возник радостный разговор, в котором ни один из нас не пытался скрыть, что каждое слово о ней нам дорого, что любую мелочь, касающуюся Эвы, лучше упомянуть два раза, чем забыть о ней. Это была словно какая-то игра, в которой два человека делятся или одаривают друг друга словами. Он снова, как много раз прежде, вспоминал годы учебы в семинарии, куда Эва, хотя и была тогда еще ребенком, приходила его навещать. Я знал все это уже так хорошо, будто сам там был. Но невольно, и не стоит даже сомневаться в том, насколько естественно, закралась мысль, что пережитое им, особенно его отношение к Эве, которое наверняка более прочно и долговечно, чем мое, все-таки невозможно сравнивать с тем, что происходит сейчас между Эвой и мной, что между нами было и еще будет, если Эва после того, как я с ней переспал, не начала или не начнет мною пренебрегать; рано или поздно она поймет, что этим я что-то испортил и сломал. Или я ошибаюсь? Изменится отношение Эвы к Йожо и мое отношение к Йожо, а значит, наверняка должно измениться и отношение Йожо к Эве…

Немного погодя, я пошел за ним в сад.

— Йожо, извини за то, что я сюда пришел, но, хотя мы сейчас так хорошо с тобой поговорили, мне все время кажется, что ты на меня сердишься. Только я никак не пойму, чем я тебя обидел. Скажи, где я сделал ошибку.

Он взглянул на меня. — О чем это ты говоришь?

— Все-таки мне кажется, что ты на меня сердишься.

— Почему?

— Я не знаю. Но если ты тоже не знаешь, почему тогда ушел?

— Я хотел немного подумать.

— Ты мог бы и в комнате подумать, я не стал бы тебе мешать.

— Ты прав. Наверное, мне захотелось побыть одному.

— Ну, если так, извини!

— Не за что извиняться! Скорее мне следовало бы сказать это. Я, наверное, просто хотел прогуляться один.

— Извини меня, Йожо!

— И ты меня извини!..

Мне показалось, он хочет, чтобы я оставил его в покое. Но уходить мне не хотелось. — Знаешь, Йожо, я хотел бы еще немного с тобой поговорить. У меня масса дел, и эта несчастная дипломная работа, а еще я хотел и французский немного подучить, хотя, кажется, к языкам у меня нет способностей. Но я собирался сказать то, что тебе, может, и неинтересно: Эва мне нравится!

Он улыбнулся и прямо посмотрел мне в глаза: — В самом деле? Это хорошо! Только раньше ты все время рассказывал про Иренку.

— Да, правда. Но сейчас дело обстоит именно так.

— Ну, значит все в порядке. Зачем ты мне об этом говоришь?

— Йожо, скоро Пасха. Я бы съездил домой. Не хочешь со мной поехать?

— Нет, не могу.

— А почему нет? Ведь мы и тут живем с тобой вместе. А мой отец — человек неплохой. И мама тоже неплохая. Я был бы рад, если бы ты тоже познакомился с моей семьей. Господи, да знаешь, сколько всего мог бы рассказать тебе мой отец и сколько — мама?

— Нет, на самом деле не могу. Я тебе благодарен, но не могу.

— Ведь, может, и я вовсе не такой уж безбожник. Я только неверующий, но люблю словацкий язык, а еще больше — историю, хотел бы учить детей. Как было бы чудесно, если бы действительно в моей жизни так сложилось: учить, объяснять им, как важно иногда прийти домой, попробовать хотя бы в праздники разрисовать яйцо или взять в руки веточку, где уже набухают почки или сыплется желтая пыльца. Может быть, это кажется тебе глупым, Йожо, но именно так я хотел бы учить их истории. Ведь у истории тоже есть свои почки. Работа учителя кажется мне самой замечательной. Даже снится иногда, что я кого-то учу, что передо мной красивые парты, и сам я хожу вдоль парт, за которыми сидят ученики, а иногда с радостью вижу и себя среди них. Но временами мне уже заранее становится тоскливо среди учеников, и я даже во сне прячусь от них со своей тоской.

— Ты что, с ума сошел?

— Нет, не сошел. Ну, пожалуйста, поедем со мной на Пасху! Знаешь, как обрадуется тебе моя мама? Почему ты не можешь поехать со мной? Поедем, поможешь моей маме разрисовывать пасхальные яички!

— В самом деле, не могу.

Выглядело все так, будто между нами полный порядок. Время от времени мне казалось, что Йожо продолжает что-то в себе сдерживать, и только маскирует это со свойственной ему непосредственностью.

Я собирался домой. И снова повторял, что он, если захочет, может поехать со мной, хотя знал, что он откажется. Я не слишком его уговаривал, поскольку все равно это было бы впустую. А потому просто пообещал привезти ему что-нибудь из дому.

— Тебе не стоит из-за меня так беспокоиться, — заметил он.

Я собрался было уже с ним попрощаться, но показалось, будто он хотел сказать мне что-то еще, но почему-то оборвал свою мысль где-то посередине.

— Хочешь что-нибудь передать? Если бы тебе захотелось…

Его реакция была мгновенной: — И не вздумай снова ехать в Бруски.

— Ты просто как маленький! Неужели подозреваешь меня… И что тебе, собственно, не нравится? Может, они были бы рады, если бы я заехал туда по дороге домой. Но раз ты не желаешь…

Я заметил, как он покраснел. Поправил рукой очки, пальцами прошелся по волосам. Нервно дернул головой. — Одно то, что ты был там недавно, показалось мне излишним. Я ведь говорил тебе однажды… — Йожо хмуро глянул на меня. Я понял, что он начинает злиться, и попытался все исправить, хотя и самому приходилось держать себя в руках.

— Хорошо. Не поеду туда. Да я и не собирался. Это я так спрашиваю, для порядка. — Однако сдержаться мне не удалось. — И сердиться тебе не на что. Кое-что я могу делать и самостоятельно. Не станешь же ты мне запрещать, если я захочу кого-нибудь навестить.

— Я говорил, что тебе незачем ездить в Бруски, а ты все-таки туда поехал. — Он покраснел еще больше и наверняка сам это почувствовал, и потому стал нервно ходить по комнате.

— Но ведь мы, кажется, все уже выяснили. Не понимаю, почему ты смотришь на это с таким предубеждением. Выходит, что я сам по себе не могу ничего решать. Но я же не маленький. И не обязан во всем с тобой соглашаться. Ты же не можешь устанавливать границы моих отношений, будь ты хоть сто раз Эвиным двоюродным братом. Если ты собираешься мной все время командовать, то я ведь и разозлиться могу.

Он остановился посреди комнаты: — Это все-таки моя двоюродная сестра! Я тебя с ней познакомил. Хочешь ты или нет, а это и мое дело тоже. И я не желаю, чтобы ты с ней встречался.

— Нет, позволь! Как мне помнится, я тебе не говорил, что питаю к ней больший интерес, чем к другим женщинам, с которыми встречаюсь, но как бы то ни было, должен сказать, что ни в этом, ни в подобных вопросах слушаться тебя не намерен. Выбрось это из головы! Тебе не кажется, что если бы Эва узнала о твоих взглядах и поведении, то тоже могла бы рассердиться?

— Мои взгляды сюда не приплетай!

— А почему бы и нет?! Ты все время пытаешься меня поучать и на что-то мне указывать, а мне нельзя упоминать о твоих взглядах?! Ты же или говоришь о чем-то, что связано с твоими взглядами и, следовательно, ими обусловлено, или болтаешь попусту и злишься на то, что я не проявляю должного уважения к твоим претензиям. Хочу тебя заверить, что и теперь, и впредь я буду руководствоваться собственным умом, нравится тебе это или нет.

— Ты дурак! — закричал он. — Да ради бога, можешь делать, что хочешь. Бегай за ней! Но не кажется ли тебе, что это неприлично? Поезжай к ней! Поезжай! Только в следующий раз на меня уж не ссылайся! — Он снова быстрыми шагами прошелся по комнате, а потом, когда, казалось, снова успокоился, остановился у тумбочки и начал аккуратно складывать на ней свои вещи. — Ввиду данных обстоятельств мне здесь делать нечего. Сегодня же все соберу и уйду. Для меня здесь все кончено. Что я здесь прожил, постараюсь как-нибудь возместить и смогу спокойно уйти. Все, что я тебе должен, в обозримом времени пришлю. Поезжай в Бруски, скажи им, что я от тебя съехал, что мы не смогли ужиться вместе.

— Ты с ума сошел! Чем я тебе не угодил? Я же сказал, что в Бруски не поеду, но все-таки мне хотелось выразить и свое мнение. Разве тебе не по душе то, что я люблю Эву? Йожо, ведь и ты ее любишь. Думаешь, для меня не лучше было бы поехать в Бруски вместе с тобой? И я не чувствую за собой никакой вины. Эва — хорошая девушка. Я уважаю ее больше, чем любого другого человека. А то, что я говорил минуту назад, было глупо. И вся эта наша ссора случилась из-за того, только не обижайся, пожалуйста, что ты как будто ревнуешь. Но почему, Йожо? Почему тебе обязательно надо ревновать? Ты же с ней никогда не будешь встречаться. Рано или поздно тебе все равно придется смириться с мыслью, что кто-то на ней женится. Или ты предпочел бы, чтобы она ушла в монастырь? Монастырей уже нет, ты это лучше меня знаешь, да ей и не место в монастыре. Так скажи, что ты против меня имеешь? Я встречался с ней… Ты ведь знаешь… Мне уже пора идти, а то на автобус опоздаю. Давай не будем ссориться сейчас, накануне праздников. Будь здоров, Йожо! — я подал ему руку. И он неохотно, как мне показалось, протянул мне свою.

— После праздников мы во всем этом обязательно разберемся. Не волнуйся, все будет в порядке.

Я уже пошел к выходу. Возле дверей еще раз оглянулся, посмотрел на него и примирительно улыбнулся. Он не улыбнулся в ответ, и это меня огорчило, но задерживаться из-за этого я уже не мог.

— Поспеши, а то на автобус опоздаешь — промолвил он.

Действительно, мне нужно было спешить на автобус.

19

Пасху, сколько себя помню, я любил, пожалуй, даже больше, чем Рождество. И всегда старательно к ней готовился. Прутик с нашей вербы, увешанный желтыми сережками, словно напоминал мне, что зима ушла окончательно, а если бы и вернулась, это был бы лишь мартовский или апрельский каприз, который я еще в детстве научился прощать природе. Холодные весенние дни я даже не принимал в расчет. Зеленый четверг всегда был для меня зеленым, в этом никто не смог бы меня переубедить. Я так сильно ощущал весну, что это прямо бросалось в глаза, а поскольку нечто подобное происходило и с другими, то люди, знавшие эти ощущения с детства и, даже став взрослыми, не забыли их, придумали весенние или пасхальные каникулы. На Зеленый четверг подвязывали колокола, это было нужно для того, чтобы усилить напряжение. Великая пятница была в черном. Женщины и девушки, покрытые темными платками, внешне должны были пробуждать печаль, но в глазах у них сверкали лучики света, и потому они прятали свои взгляды, черный цвет производил впечатление завесы, которая скрывает что-то слишком уж живое. Мы шли помолиться к Гробу Господню. Вырезанный из черешневого дерева, выглаженный пальцами резчика, Христос лежал среди цветов, словно в любой момент готовый подняться и доказать нам, что он, собственно, вовсе и не умер, что сама смерть — всего лишь как зимний сон, в котором природа набирается сил для того, чтобы снова пробиться из земли и расцвести. Надо подождать еще один день — и вот уже Белая суббота, она белее других суббот, самая белая из всех дней. Колокола зазвенят, и мы побежим к ручью умываться. Всех охватывает ощущение настоящей чистоты, наружной и внутренней, поскольку еще раньше, я забыл об этом упомянуть, мы сходили к исповеди. Многое я отдал бы сегодня за такую субботу, за пасхальную неделю, за то, чтобы мне и сегодня кто-нибудь отпустил грехи, а я, как меня учили, мог бы таким же образом отпускать их другим. Не могу забыть радости, которую приносило мне отпущение грехов. Меня часто пугали образом Бога карающего, и тогда мне приходилось его смягчать; Бог все-таки не может быть заинтересован в том, чтобы меня наказать, поскольку наказание, пусть и заслуженное, может вызвать в нас не больше, чем чувство успокоения, но никак не той радости, которую и виновному, и тому, кто имел право судить и наказывать, приносит минута отпущения. Словно мы кому-то, скажем, плохому человеку, хотели показать, что он, в сущности, не такой уж и плохой, что он всего лишь совершил ошибку, что мы все равно видим в нем своего брата. Где-то тут и начинается справедливость. Это кажется простым, но действительность бывает иной, человек сложен.

Однажды в детстве, не помню, в каком классе я тогда учился, я пошел на исповедь и утаил один грех. Я знал, что такая исповедь недействительна, но уговаривал себя: каждый день буду совершать хороший поступок, стану чаще молиться, и Господь Бог наверняка это заметит, закроет глаза на все мои грехи и забудет о них. Из церкви я вышел в большом волнении. И по дороге домой обнаружил, что забыл в церкви шапку, пришлось возвращаться. Я поискал ее сначала на скамье, потом под хорами и, в конце концов, сообразил, что мог оставить ее только в исповедальне и нигде больше. Хотел заглянуть внутрь, но туда как раз зашла одна женщина. Я отошел на два шага от исповедальни, собираясь дождаться, пока женщина выйдет, а поскольку у меня из головы не шел скрытый грех, начал молиться: прости мне, Господи, мою провинность и не пожелай услышать про мой грех, который так велик, что я не посмел признаться в нем священнику и предпочел обмануть его, но в обмане сразу же покаялся. Зачем Тебе полагаться на священника, ведь Ты и так обо мне все знаешь, все видишь и слышишь, и уши священника Тебе все равно не нужны? Я обо всем пожалел и еще сто раз пожалею, так удовольствуйся, Господи, моими благими намерениями… Мне пришлось отойти еще чуть дальше, поскольку женщина в исповедальне каялась в своих грехах довольно громко, а меня еще перед первой исповедью учили, что чужие грехи подслушивать нельзя. Однако было очень любопытно, нет ли и среди других людей таких же больших грешников, не совершила ли случайно и эта женщина проступок, вроде моего, поэтому я сделал маленький шажок вперед, убежденный в том, что хотя бы отчасти исполнил свою обязанность, а голос женщины, несмотря на мои старания, все равно до меня долетит. Я всегда сознавался в своих грехах кратко, не произносил ни одного лишнего слова, а она обо всем говорила подробно, чтобы было ясно, что она ничего не намерена утаивать. Это меня еще больше расстроило. Правда, я немного обрадовался, когда один из грехов она упомянула как бы мимоходом: «Я сплетничала». И хотела продолжать, но священник, видимо, уже привыкнув к ее основательности, с интересом перебил ее: «А о ком? О ком вы сплетничали?» С ответом она не торопилась. Священник, наверное, чтобы ободрить ее, дважды громко вздохнул, но она продолжала молчать, а я в душе просто не знал, как ее благодарить, хотя ответ интересовал и меня. «Так о ком же вы сплетничали?» — спросил священник. «Пан священник, и о вас тоже», — набралась она смелости. Потом подождала немного, священник тем временем снова вздохнул, и поскольку самая большая неприятность была позади, грехи так и посыпались из нее как из ведра.

Как только женщина вышла из исповедальни, туда вошел я. Начал обшаривать все кругом, но шапки нет, как нет. Священник — мне даже не верилось, что он забыл, как я заходил туда четверть или полчаса назад, — дожидался, когда я, наконец, раскрою рот, и поскольку я не отзывался, сам предложил мне помощь: «Я, грешное дитя…» Делать было нечего, и я начал исповедоваться снова. Снова перечислил все свои грехи, некоторые упомянул даже два раза, только тот, единственный, и теперь все никак не мог выдавить из себя. Я умолк. Священник, точно так же, как минуту назад, когда возле него каялась женщина, несколько раз вздохнул, а потом, будто мой самый большой грех рассердил его еще прежде, чем я в нем признался, раздраженно спросил: «Ну, в чем дело? Других грехов у тебя нет?» Его дыхание, в котором ощущались корица и гвоздика, ударило мне в лицо, а голос звучал, казалось, очень строго, угрожающе и настолько напугал меня, что я стал кусать губы и под конец расплакался.

«Что с тобой случилось?» — спросил священник.

«Пан священник, я забыл здесь шапку».

«Шапку, говоришь? А где? Где ты ее оставил?»

«Тут. В исповедальне».

«В исповедальне? А что ты тут делал? Вот, видишь! Почему ты не кладешь шапку на скамью? Больше грехов у тебя уже нет?»

«Нет, пан священник… Только про один забыл… Я с девочками играл».

«Ну, вот видишь! Думаешь, это хорошо? Почему же ты сразу не сказал?»

«Пан священник, мне же стыдно было».

«Это все? Вот видишь?! А грешить и Господа Бога оскорблять тебе не стыдно было?!» И он стал говорить о том, сколь велик мой грех и что я остальными, меньшими грехами тоже Господа Бога огорчаю, но он добр и все мне простит. Однако я должен пообещать, что впредь буду грехов и всех плохих дел, которые склоняют человека к греху, с боязнью избегать. Потом он вдруг умолк. И словно желая сначала поправить то, что сказал, произнес: «Но слишком уж боязливым тебе быть не обязательно. Господь Бог любит веселых детей. Не надо Его бояться. Делай только то, что тебе самому и всем остальным приносит радость. Прочитай „Отче наш“ и три раза „Богородице, Дево, радуйся!“»

Я начал читать предписанную молитву и тут же нашарил рукой свою шапку, она действительно висела в исповедальне на гвозде. И сразу вспомнил, что придя сюда в первый раз, я нащупал этот гвоздь, потому и повесил ее.

Я перекрестился. Грехи мне были отпущены.

Пан священник сдвинул зеленую занавеску и смотрел мне вслед.

Прямо из исповедальни я выбежал на улицу. Радовался шапке и отпущению грехов.

Прочитать «Отче наш» и три раза «Богородицу», которые пан священник определил мне в качестве наказания, я забыл.

Однако сегодня (третьего, или, поскольку уже, наверно, за полночь, даже четвертого марта 1971 года) у меня вдруг возникло ощущение, что я, желая выглядеть интересным и особенным, пытаюсь проникнуть в себя и найти там нечто, чего нет в других, а не находя ничего такого, всегда готов помочь себе выдумками и обманом. Уже несколько раз я заставал себя за чем-то подобным, какой-нибудь смешной мелочью хотел привлечь к себе внимание. Вот и сейчас никак не могу избавиться от мысли, что в ком-то, хоть и таким жалким способом, признаваясь в своих ошибках, я вызову к себе симпатию. Такого рода искренность — это, по сути, двойной обман. Да и кого я хочу обмануть? Я же сказал, что буду говорить только за себя, что только ради себя хочу собрать все заново, но уже вначале в голове у меня промелькнуло, что кто-то будет это читать, и я стал будущего читателя принимать в расчет, то там, то здесь обращаться к нему напрямую и заискивать перед ним. Что-то мне говорит: Не пиши, Матей Гоз! Перестань с самим собой ссориться! Потерянное время уже не соберешь.

Я постоянно нахожусь как будто в середине — это можно назвать и непрерывным началом. Если бы мне действительно пришлось собрать воедино все, что у меня за плечами, то надо было бы родиться заново. О самом разном я уже повспоминал и еще повспоминаю, я сегодняшний и вчерашний, но больше всего полагаюсь на будущее. Не имей я веры в будущее, меня бы все страшно злило. И так я все время ворчу, даже просыпаюсь порой злым, но одно дело, когда сердится человек глупый, и другое — тот, кто знает, чего хочет. Повторю еще раз: я нахожусь в середине и хочу поумнеть, поскольку уже достаточно стар и каким-то там маленьким счастьем не соблазнюсь. Маленькое счастье — оно для маленьких глаз и уст, всего на один день или на неделю. Но мне-то захотелось посмотреть широко, говорить о том, что вижу и слышу, о чем я имел возможность поразмышлять, руководствоваться своим умом и своим умом жить. Только круглый дурак может позволить кому-то лишить себя этого права. Только умный может быть сильным. Ему можно заткнуть рот, но обмануть его нельзя.

Поздно начал я размышлять о таких вещах. А между тем на меня навалилось настоящее, и оно меня застало неподготовленным. Молодой Гоз умел только смеяться, а это умеют все дураки.

Я хотел говорить о Пасхе 1953 года.

20

Когда-то и мой отец, может быть, даже более основательно, чем остальные, готовился к пасхальным праздникам, просто не мог их дождаться; каждый день доставал из шкафа форму пожарного, снова и снова чистил ее щеткой, а иногда надевал и подолгу вертелся перед зеркалом. В Белую субботу уже с утра он натирал до блеска эуфониум и к Светлому Воскресенью уже был первым в полной готовности, выходил на улицу в форме и с музыкальным инструментом, поскольку ни от того, ни от другого он бы ни за что не отказался; как мы знаем, он командовал пожарными и в духовом оркестре тоже занимал важное место; важность и серьезность были видны в каждом его шаге, так что даже приезжий, случайно оказавшийся в наших краях, мог бы сразу заметить, насколько нужным человеком в деревне был мой отец. Во время шествия он поглядывал то туда, то сюда, отдавая распоряжения, за неимением другой возможности, хотя бы взглядом. Почти невозможно поверить в то, что, в конце концов, он все-таки преодолел себя и смог отказаться от такого положения; крестные ходы и процессии, во время которых так мощно и вдохновенно проявлялся его организаторский талант, вдруг будто потеряли для него весь смысл, он заменил их новыми, совершенно иными идеями и деятельностью, словно поставив с ног на голову свои прежние представления и действия. Перемена была столь внезапной, что меня поневоле берет сомнение: может быть, она еще раньше в нем готовилась и зрела, хотя никто этого не замечал, или, возможно, мой отец был человеком настолько поверхностным, что никогда ни о чем особенно не задумывался, его увлекала и удовлетворяла любая деятельность, в которой он мог себя проявить, главным для него был внешний эффект и сам процесс, и все это происходило в нем без внутреннего напряжения и противоречий. Когда я был моложе, мое уважение к отцу было искренним, вероятно, тогда я действительно видел в нем образец для подражания, но с годами во мне накопилась известная доля критицизма, причем важную роль здесь сыграло то, что бывшие друзья отца стали от него уходить, один за другим, а я часто спрашивал себя, где причина этого, и невольно думалось, что, наверное, они в чем-то правы, я посмотрел на своего отца более строгим взглядом, пока, наконец, не стало казаться, что и мне есть в чем его упрекнуть. Я сам испугался этой мысли и от опасения, что гнетущая атмосфера, которая охватила все, связанное для меня с родным домом, и достигшая апогея в весенние месяцы 1953 года, когда отца сняли с должности председателя ЕСК[16]побудит меня сказать, что я обо всем этом думаю, из-за этого опасения я предпочитал домой не ездить. Но праздники, рождественские и пасхальные, были исключением. Если бы я не приехал навестить родителей даже в праздники, стало бы ясно, что дело не в каком-то обычном легкомыслии, которое могло быть вызвано проблемами с учебой или чем-то подобным, нет, для отца и мамы, которые в это время были ко всему очень чувствительны, это наверняка означало бы то, что родной дом стал мне настолько неприятен, что даже встреч с родителями я избегаю, стараюсь о них забыть. А это было бы для меня еще страшнее. И я спустя долгое время вновь расцеловался с мамой и отцом, выслушал новости и сплетни, а потом махнул на них рукой. — Ничего не случилось. Вам не о чем жалеть.

Но отец не хотел на этом успокаиваться, и мне пришлось выслушать, почему против него выступает все районное и краевое начальство. — Корни всего здесь, в деревне. Думаешь, я не знаю, кто туда ездит воду мутить?

— Папа, вы меня удивляете, зачем так переживать? Вы же умный человек, другую работу себе найдете.

— Конечно, найду, Матько, но ведь я здесь тоже кое-что сделал. Это же я основал кооператив. Когда приходилось людям плохое делать, тогда я хорош был. Сначала мне надо было всех убеждать, а теперь вдруг все умными стали. Каждый день в район ездили, выдумывали про меня всякое, во всем ошибки видели. Матько, я же не сам свои ошибки придумывал! Разве мало я бегал по начальникам? Часто бывало, что и по ночам с ними советовался. А теперь все хотят дурака из меня сделать, то одним, то другим попрекают, хотя сами же и подначивали то на одно, то на другое. Вспомни хоть про этот аэродром! Тогда еще в газетах об этом писали, так всем идея понравилась. А в районе говорят: товарищ Гоз, ничего не поделаешь. Все против тебя. Черт бы их побрал! Они ведь все время против меня были, даже окна приходили мне бить, но вы-то тогда по-другому советовали. Ну, так и забирайте свой кооператив, а я и без него обойдусь!

— Послушайте, папа, то, что вы хорошего сделали, о том и жалеть не надо, а что у вас не получилось… Так все и не могло получиться…

— Но почему они против меня настроены?

— А вы еще удивляетесь? Да они же с самого начала были против вас, вы сами это говорите. Заводили новые порядки, а деревня сопротивлялась. Думаете, тогда они были настроены лучше? Вы говорите, что убеждали их, но это же неправда, вы их в кооператив силком загоняли. Даже если бы вы были сто раз правы, и если бы им сейчас или потом невесть как хорошо жилось, они вам все равно не будут благодарны, потому что вы были не с ними. Кооператив они похвалят, а вас хвалить не будут.

— Матей, мне кажется, ты говоришь так, будто только наполовину со мной согласен. Кооператив надо было организовать, мне это было ясно, ясно мне это и сегодня. Если бы мы пришли к людям с одними только пряниками, они бы над нами посмеялись. И нам пришлось убеждать их такими методами, какие мы сочли правильными. А над тем, что какой-нибудь мужичонка почувствовал себя обиженным, не будем же мы слезы лить…

— Но когда сегодня вас обижают, вам не нравится.

— Ну как ты можешь сравнивать? Я же основал здесь кооператив.

— Да. Только этот кооператив не функционирует, как должно.

— Не функционирует? С чего ты взял?! Как это не функционирует?! Ну, пока функционирует плохо. А ты как думал, руководить кооперативом…

— Да мне все равно. Только я думаю, если в деревне преобладает мнение, что кто-то другой будет руководить лучше, то с таким мнением надо считаться. И нам надо с этим смириться.

— Ты тоже против меня.

— Нет, не против. Папа, вы сами рассудите! Когда вы агитировали людей вступать в кооператив, то наговорили много слов о коллективе, хотя вас и ваших приятелей в деревне было меньше, чем остальных, именно поэтому ваши речи их так раздражали. Но они уже хотят или, по крайней мере, делают вид, что хотят, осуществить идеи, которыми вы их охмуряли, так смиритесь с тем, что вы тоже лишь один из них и ничего больше, что вы не являетесь исключением и поднимали весь этот крик не для того, чтобы стать начальником, с которым нужно обращаться не так, как с другими людьми, иначе только подтвердите их мнение, что коллектив для вас ничего не значит, они будут думать, что вы никогда и не заботились об этом, а поднимали крик только для того, чтобы загнать их туда, куда вам самому не хотелось. Какие правила для них, такие должны быть и для вас. Если вы думаете по-другому, получается, что вы просто использовали красивую идею, только прикрывались ею и хотели получить какую-то выгоду, а значит, опошлили и извратили ее. Хорошо. Предположим, именно вы пришли к ним с этой идеей, однако это не означает, что остальные не имеют права на ее осуществление. Вы же сами говорите, что это для вас главное. Почему же тогда вы хотите быть исключением? Киваете на других, а сами хотите сохранить позицию, которая бы всех устраивала.

Такие разговоры не имели ни конца, ни края. В итоге вспыхнула ссора, которая продолжалась и на следующий день. То один, то другой хотел что-то дополнить или пояснить, а мама то и дело на нас цыкала и даже чуть не расплакалась, когда ей показалось, будто наш разговор снова переходит в ссору. Мы с отцом помирились, а маме объяснили, что это всего лишь обычный обмен мнениями. Поскольку была Белая суббота, и разговоры с отцом утомили меня сверх всякой меры, я решил сходить в церковь на пасхальную службу. Я уже оделся и завязывал перед зеркалом галстук, когда отец снова подошел ко мне, спросил, есть ли у меня спички, и, увидев, что их у меня нет, пошел на кухню, вернулся оттуда с зажженной сигаретой, опять подошел ко мне и поинтересовался:

— Ты часом не в церковь собираешься?

Я не хотел говорить отцу, что иду в церковь лишь потому, что дома мне нечего делать, а еще потому, что мне стало любопытно, не изменилось ли что-нибудь за это время в церковных обрядах, и не вернутся ли ко мне сегодня мгновения или воспоминания о мгновениях, которые были мне когда-то дороги. Возможно, отец посмеялся бы надо мной, а я бы снова с ним поссорился, поэтому я только пожал плечами, что можно было понять как угодно.

— Знаешь, — продолжал отец, — это было бы странно. Особенно теперь. Может, о нас подумали бы, что мы хотим подражать остальным.

Я ответил, что мне безразлично, что обо мне подумают.

Он возразил: — Ты не должен так говорить. Мои проблемы касаются и тебя…

— Вы снова про свое? Повсюду ищете проблемы. Могу же я сходить в церковь из простого любопытства…

— Но они-то все поймут по-другому. Может, объяснят это так, будто и ты с моими взглядами не согласен.

— А что в этом такого ужасного? Наверно, мне пора бы уже иметь собственные взгляды, разве нет?

— Опять ты хочешь делать все мне наперекор.

— Это вы хотите делать все людям наперекор. Слишком уж явно хотите им показать, что вы от них отличаетесь. Но всего пару лет назад вы тоже ходили в церковь.

— Матей, если будешь все время испытывать мое терпение, помяни мое слово, я на тебя рассержусь. Мне мои взгляды стоили большого труда. И коммунистом я стал не случайно. Сначала все обдумал и только потом принял решение.

В конце концов, мы с отцом помирились. А с мамой и мириться не надо было. Когда перед моим отъездом она стирала белье, то достала и рубашку Йожо и сразу же заметила, что она не моя. — Это не твоя рубашка.

— Не моя. Я взял ее по ошибке. Можешь ее постирать.

Больше она ни о чем не спрашивала.

И я был ей за это благодарен.

21

После праздников я вернулся к своей квартирной хозяйке. С чемоданчиком. Я всегда ездил домой с чемоданчиком. Кроме чистого белья, за которое должен маму еще раз похвалить, я привез пирожки и разные другие гостинцы, которыми хотел порадовать Йожо. А поскольку и сам я в дороге проголодался, то собирался приняться за еду вместе с ним, однако дома его не застал. В комнате был порядок. На столе стояла ваза с веточками вербы. Я подумал, что Йожо может гулять в саду, хотя не удивился бы тому, что весеннее солнышко заманило его и подальше, куда-нибудь за город. От такой прогулки я бы тоже не отказался. Но только Йожо далеко от дома не уходил. Несколько раз, и всегда по вечерам, ему хотелось прогуляться в парке или по опустевшим улочкам, где был слышен только шорох наших шагов и шепот; на улице мы всегда разговаривали шепотом. Но однажды, это было ночью, мы стояли на главной площади, Йожо был в очень хорошем настроении, неожиданно он остановился перед памятником Урбану Боршу, огляделся по сторонам, а потом, очевидно, желая проверить голос, поскольку сам его уже давно не слышал в полную силу, во все горло закричал: «Э-ге-гей! Ловите меня!» Потом он со смехом помчался прочь, а я всю дорогу ругал его, обзывая идиотом.

Я пошел искать его в саду. Хозяйка увидела, как я прошел мимо окна, и вышла за дверь. — С возвращением, бродяга! Что ж вы меня на Пасху даже прутиком не похлестали! — улыбнулась она и наскоро оправила на себе коричневую, праздничную блузку, как будто надела ее специально ради меня; как будто она не хотела закончить праздники прежде, чем я вернусь.

— Мне вас недоставало, — сказала она, подойдя ко мне с протянутой рукой, я весело наклонился, чтобы дать ей себя обнять. Потом она, не сдержав радостного волнения от встречи, вдобавок смущаясь, неловко поцеловала меня мокрыми губами и тут же стала извиняться за такой материнский порыв.

— Йожо в саду? — спросил я, желая избежать дальнейших слов. Оба мы поглядели на деревянную калитку.

— Пан Патуц? Не знаю, — она снова повернулась ко мне. — А вы разве не приехали вместе? — она посмотрела на меня с любопытством. — Вы вошли только сейчас, минуту назад?..

— Да, минуту назад. Только чемодан поставил. А Йожо? Он куда-то ушел?

— Как это? — удивилась она. — Вы же… Разве он был не с вами? — хозяйка выглядела все более растерянной. Но и я был растерян не меньше, чем она.

— Со мной? Но он же со мной не поехал, — я оглядывался то туда, то сюда. Хотел побежать и в комнату, и в сад, да, собственно, и сам не знаю, куда. — Что за ерунда? Что он вам сказал?

— Ничего не сказал.

— Как? А когда он уехал?

— Да тогда же, когда и вы.

— И когда вы его видели в последний раз?

— Да перед праздниками.

— И с тех пор вы его не видели?

— С тех пор и не видела. Я думала, он с вами уехал.

— А куда это со мной?

— Да на праздники.

Хозяйка крутила головой.

Мне пришло в голову, что, может, дедуля или пани Ярка приходили пригласить его на праздники к себе, но тогда бы он уже вернулся, не остался бы у них на столько дней.

— Это странно! А что он вам сказал, когда уходил?

— Ничего не сказал. Он со мной вообще не слишком-то разговаривал. Я думала, что он уехал на праздники.

— Как же он мог уехать? Он бы все-таки с вами попрощался.

— Это вы попрощались, а он не попрощался.

Я через силу улыбнулся. Да и зачем заранее пугаться? Махнул рукой, чтобы ее успокоить. — Ну, ничего, он, может быть, уже сегодня или завтра наверняка вернется. Зайду к пани Ярке, я ведь ее тоже на Пасху не окропил, как бы она на меня не обиделась…

Но и пани Ярка не знала о Йожо ничего. Узнав, что тот куда-то пропал, она только хмыкнула и сказала, что это его дело, ведь он уже взрослый и может делать все, что захочет, а мне ломать над этим голову незачем. Однако говорила она все это лишь для того, чтобы я не слишком беспокоился.

— В последнее время я с ним несколько раз ссорился, — объяснял я ей. — Но не очень серьезно. Не думаю, что он мог настолько рассердиться, чтобы из-за этого уйти.

— Да бросьте вы! Он же не такой глупый. Может, он поехал родных навестить.

С этой догадкой можно было бы согласиться, но у меня в голове вертелось, что он сообщил бы мне об этом, и я все повторял свое. — Он ушел в четверг, сразу же после меня. Квартирная хозяйка говорит, что с четверга его не видела. Он ни к ней не зашел, ни записки в комнате не оставил. В последнее время он казался мне каким-то странным!

— Вы сейчас это себе внушаете. Наверняка он к семье поехал. Были же праздники. Вы тоже дома были. Может, и он надумал, раз вы уехали. Вы хорошо посмотрели, не оставил ли он на столе какой-нибудь записки?

— Не оставил.

— Ну, это действительно странно. А вдруг он подумал, что раньше вас вернется. Вот увидите, завтра же будет здесь.

Возвращаюсь домой, к хозяйке. В свою комнату. Все в порядке. С минуту бегаю туда-сюда, ведь если Йожо хотел уехать на несколько дней, он все-таки оставил бы мне какую-то записку. Но никакой записки нет, все выглядит нетронутым. Ничего не исчезло!

Заглядываю в шкаф, и первое, что замечаю — там висит мое зимнее пальто, которое я ему подарил. Но и это кажется мне нормальным, ведь если он куда-то ненадолго уехал, то зачем ему брать с собой зимнее пальто, когда уже и Пасха прошла, и весна наступила…

Но если его нет здесь уже много дней, он все-таки мог оставить мне какую-нибудь записку!

Снова и снова гляжу по сторонам, хожу и ищу, достаю и осматриваю свои, а потом и его вещи — хотя и не люблю прикасаться к чужим вещам: мой дедушка был сельским лесничим! Действительно, здесь висит мое зимнее пальто, которое мне замечать не хочется, поскольку я его уже подарил ему. Я даже смотреть не люблю на чужие вещи, пусть они и в моей комнате находятся!

Однако я все-таки перебираю его вещи, но кажется, из них тоже ничего не пропало.

Я снова иду к хозяйке. — Не вернулся Йожо?

— Еще не вернулся. Может, он остался у родителей, ведь была Пасха.

— Я просто спросил. Не переживайте, все в порядке! Я только потому спрашиваю, что он обещал помочь мне с дипломной работой.

— Понимаю, понимаю.

— Ну, ничего. Я ведь и сам справлюсь. А он мне, наверное, завтра поможет.

Я не могу усидеть дома. Хожу по улицам. Господи, мне это все зачем? Куда этот человек подевался? Балда, придурок, балбес. Думает, у меня мало своих забот? Если ему захотелось увидеть на праздники родных, наверное, маму и брата, мог бы все-таки мне об этом сказать. Он в претензии на меня за то, что я подружился с его двоюродной сестрой, хотя я могу дружить, с кем захочу. Все-таки мне самому решать, с кем хочу подружиться. Но открыто он никогда мне этого не высказывает, хотя я все время чувствую, что он в чем-то меня подозревает. Но в чем ему меня подозревать? Ведь он сам познакомил меня с Эвой. Нет, не совсем так. Я сам с ней подружился и сблизился. Господи, ну неужели он не мог написать и оставить мне хоть какую-нибудь записочку, хоть одну строчку?

Он разозлился на меня, даже наверняка разозлился. Ведь еще до праздников он стал на меня сердиться, но делал вид, будто не сердится. А вот если бы я захотел рассердиться, разве не было бы из-за чего? Ведь я мог рассердиться уже с самого начала, когда он ночью явился и побеспокоил меня, и с тех пор так и продолжает беспокоить, беспокоит меня и до сих пор, и сейчас, когда его здесь нет. Хотя правда и то, что если бы я его не знал, то вряд ли бы познакомился и сблизился с Эвой…

Стоит съездить в Бруски? Почему я не остановился там по пути от родителей?

Нет, нет! Я сразу же отмахнулся от этой мысли. Но все равно, этот человек определенно сошел с ума. Или он настолько невоспитанный, что не знает, как себя вести. Разве я его хоть когда-то обидел?

Можно было бы с самого начала подумать, что он просто сбежал из сумасшедшего дома, там таких психов полно, каждый знает что-то свое и упрямо за это цепляется, у кого-то возникают и интересные идеи, но в них все равно есть какой-то сдвиг, хотя в отдельных случаях ловкие люди могут их и присвоить.

Но Йожо-то не псих и не дурак. А если бы он таким и был, то я, выходит, еще больший псих и дурак. Это вечный болтун, который полюбил чужую болтовню настолько, что и его многие полюбили, правда, в основном за то, что он внимательно слушает их чириканье…

Ой, ведь уже, наверное, поздно, что же я так долго хожу по улицам? Пора бы ложиться спать! И куда этот парень, мать его так, мог подеваться?!.

Я пошел сказать хозяйке, что так ничего и не выяснил. По ней было видно, что за время моего отсутствия она успела все как следует обдумать, и от этого ее страх только усилился. Она запричитала, а потом стала ругать и меня, и Йожо. — Хоть бы он и не возвращался. Еще впутает меня в какие-нибудь неприятности. Как только вернется — тут же его выгоню!

Я успокаивал ее теми же словами, которыми пани Ярка успокаивала меня.

— Он наверняка поехал домой. Перед праздниками мы с ним поругались.

— Посмотрите! — я показывал ей вещи Йожо. — Он все тут оставил. Ушел в одном коротком пальто. Не мог же он просто так, ни с того, ни с сего пропасть. Вы-то, наверное, должны знать…

— Пан Гоз, да какое мне до него дело? Может, уехал куда-нибудь… Ведь у него, наверное, родители есть. Вы про него должны знать больше, чем я… — С минуту она смотрела на меня, а потом немного обиженно, но все так же удивленно произнесла: — И с чего вы переполошились! — И добавила безразлично: — А если бы и уехал… куда угодно… что из этого?..

— Господи! Не говорите ерунды!

— Потом вернется. Ведь это все равно. А если бы и не вернулся… Может, он вам что-то должен?

— Не говорите ерунды!

— Послушайте, пан Гоз! Мне этот человек с самого начала показался каким-то чудным. Корчил из себя набожного… — Она колебалась. — Думаете, я не знаю?

— А что вы знаете?

— Все. И то, что он был священником.

— Кто вам это сказал?

— Я видела, как он служит мессу. Священник, а такой вертопрах! Почему он не у себя в приходе?

— Он там быть не обязан.

— Он и не может. Не очень-то набожный. Какой-то ненормальный. Я смотрела за ним в замочную скважину. Вас не было дома, а он служил мессу. Я сразу поняла: или он священник, или у него ум за разум заходит. В руке держал хлеб, вот так его крестил, а потом ни с того, ни с сего сел и мессу не закончил. Что это за священник! Был бы он настоящий, так служил бы мессу в церкви, а не тут вот с хлебом, который до этого я своими руками хватала, поскольку вы купить забыли, а он пришел и у меня его выпросил. Вот! Теперь хоть будете знать. Ну, скажите, почему он не ходил в церковь? Даже по воскресеньям. Наверняка его выгнали.

— Вы глупости говорите.

— И пусть.

— Он действующий священник.

— Ага! Действующий! Раз он действующий, значит, свихнулся.

— Не свихнулся! По-вашему, так каждый может свихнуться. А он уже два года скрывается.

— Он?

— Скрывается от ареста.

— Да вы что?! — Она перепугалась: — Господи! Еще и нас во что-нибудь втянет.

— Не причитайте! Мы должны узнать, что с ним!

— Пан Гоз, вы серьезно? Господи! Вот ведь какой проходимец! Наплачемся еще из-за него.

— Лучше не пугайте!

— Этот человек свихнулся. Пан Гоз, я так и знала, что он что-нибудь натворил.

— Да ничего он не натворил. Его хотели посадить, как сажали других священников. А ему удалось сбежать.

— Бедненький! И такой молодой! Но я все равно сразу подумала, что он легкомысленный. Вот увидите, он еще и нас во что-нибудь впутает.

— Не бойтесь! Пока ничего не случилось. Может, он на самом деле куда-то уехал. Пойду, еще кое-где поспрашиваю.

— Господи! Идите и быстрее возвращайтесь. Такого страху на нас нагнать, вы только подумайте! Пан Гоз, если что, я ничего не знаю. Это был ваш приятель. А я вашими знакомыми не интересуюсь. Господи!

В комнате я снова оглядел знакомые предметы. Мне не хотелось верить, что Йожо просто так, ни с того, ни с сего исчез и никому ничего не сказал. Если уж он не уведомил о своем уходе хозяйку, тогда где-то здесь наверняка должна быть записка, хоть клочок бумаги, на котором он, пусть наскоро, но что-нибудь да нацарапал. Не взяла ли его хозяйка и не выбросила ли вместе с мусором? Если бы это было так, то она наверняка принесла бы его сюда, поскольку перепугалась еще больше, чем я, и обшарила все, что только можно. Мы вместе заглянули под стол и под кровать, не сдуло ли его туда сквозняком, и в мусоре вместе покопались, а она все твердила, что никакой бумажки из комнаты не выносила. Было ясно, что он рано или поздно вернется, а может, передаст мне через кого-нибудь, где он сейчас, поскольку тут остались все его вещи, он взял с собой только молитвенник.

Вероятно, он, в самом деле, поехал кого-нибудь навестить, собирался вернуться раньше, чем я, но что-то ему помешало, может, заболел или, кто знает, по какой-то причине не решился ехать назад.

Жаль, что я не заехал в Бруски! Может, теперь бы знал больше. Если он до утра не вернется, придется завтра туда отправиться. Не будь дурацкой ссоры, которую мы тогда затеяли, он, может быть, и не ушел бы. Наверняка был уверен, что я поеду к Эве, и в сердцах решил приготовить мне сюрприз, хотел со мной встретиться там. Хотя нет, такой глупости он бы не сделал. Но что ни говори, он все-таки чудак. У него с самого начала были какие-то секреты. Только появившись, он утаил имя человека, который его ко мне послал, хотя говорил, что это был мой знакомый. Я сто раз спрашивал у него имя, а он всегда уводил разговор в сторону, так что мне, в конце концов, надоело выпытывать одно и то же. Я думал, он как-нибудь и сам проболтается, но он молчал, и порой это тоже подвергало испытанию нашу дружбу. Да и считал ли он меня вообще своим другом? Он был осторожен, это правда, однако если мне доверял мой неизвестный знакомый и послал его ко мне, то почему он сам не доверял мне, не желая сказать, кто это был? Наверняка он скрывал от меня и еще многое. Не знал я и о том, что в мое отсутствие он служил мессу. Старуха за ним подглядывала и тоже никогда мне об этом не говорила. И почему он не сказал мне об этом сам? Неужели его оскорбляла моя безбожность? Я не святоша, но все равно, на эту тему мы иногда говорили, и он никогда не упрекал меня за то, что я не хожу в церковь, не заставлял меня молиться, сам всегда мог делать, что хотел, почему же тогда некоторые вещи от меня скрывал? И в разговорах я замечал, что он порой уводил речь в иную сторону, чем я предполагал, а если я спрашивал о чем-то, интересующем меня больше всего, отвечал, что это неважно или что скажет мне об этом в другой раз. Вполне возможно, что и об этом уходе он размышлял еще раньше, в последнее время он действительно казался мне странным, часто бывал раздражен, сердился на меня из-за любой мелочи. Чем ему помешали мои встречи с Эвой? Нет, здесь речь уже не шла об осторожности, из его слов было совершенно ясно, что он пытается Эву защитить, не желает, чтобы я с ней встречался. Неужели в нем говорила ревность? Нет, вряд ли. Ревнивым он не был, надо отдать ему должное. Или я казался ему настолько плохим, что мое отношение к Эве его оскорбляло? Зачем только я ему признался? Я мог бы все от него скрыть, да и, правду говоря, мне не надо было ездить в Бруски. Он сам меня туда послал. Потом-то уже нет, потом я сам туда стал ездить, мне захотелось туда поехать, ну, и что тут такого, он же не такой глупый, чтобы этому удивляться. Или он думал, что Эва какая-то иная, особенная, что ей и одной хорошо и никто ей не нужен, особенно такой человек, как я? Может быть, он все еще видит в ней ту наивную девочку, которая его восхитила, когда сама добралась к нему в монастырь. Возможно, он боялся, что я ее обижу. Но оказалось — если бы речь не шла о его двоюродной сестре, я бы открыл ему глаза — что она — самая обычная женщина, никакая не святая, какой я и сам ее считал, коротко и ясно: в постели она умеет крутиться так же ловко, как и любая другая. Нет, этого я бы ему не сказал. И никому бы об Эве так не сказал.

Прости, Эва, что сейчас, спустя годы, я это здесь написал!

Если он не вернется и не даст о себе знать, что мне делать с его вещами? Оставлю их здесь или отвезу к Эве. Я ведь тоже вскоре отсюда съеду. Защищу диплом и после защиты отсюда исчезну. Принес же черт этого парня. Только мне все усложнил. Ведь пока он тут не поселился, я по нему нисколько не скучал. Только понапрасну мне жизнь усложнил, во все вмешивался, хотел за меня все решать. По правде говоря, мне незачем было знакомиться ни с ним, ни с Эвой, жил бы сейчас спокойно.

Я немного пришел в себя и начал наводить порядок в вещах Йожо. Открыл шкаф и достал оттуда белье: две пары кальсон, две рубашки. Под шкафом в картонной коробке из-под обуви лежали носки, его и мои, четыре пары из них я достал и положил на стол к рубашкам. На кровати под подушкой нашел портфель, в нем два чистых, но не глаженых носовых платка, и коробку из-под конфет; какое-то время я колебался, но потом открыл ее. В ней были письма от Эвы (пять или шесть, каждое в конверте, на котором было мое имя и адрес), несколько листов чистой бумаги, авторучка, два карандаша и медицинский скальпель, Йожо когда-то в прошлом использовал его, наверное, в качестве ножа для разрезания книг. Я сложил все назад и снова закрыл конфетную коробку. Все это я выложил на стол, и кучка вещей оказалась до смешного мала, так что мне пришлось еще раз осмотреть комнату — не забыл ли я чего. Ну конечно, книги! Кроме молитвенника ему принадлежали еще: «Selecta Pietatis Exercitia»[17], затем французско-словацкий словарь, томик избранных стихов Рильке, «Обряды пасхальной недели» и книжечка с золотым обрезом, в которой, правда, не хватало нескольких страниц (титульная страница тоже была вырвана). Когда я ее открыл, из нее выпал листок бумаги, а на нем было одно из стихотворений Рильке:

Сосед мой, Бог, ведь я не без причин

тебя в ночи тревожу громким стуком,

но лишь тогда, когда совсем ни звука

из комнаты, где ты один.

Быть может, в чем-то у тебя нужда,

там ни души, а твой стакан порожний?

Я начеку. Дай знак, хотя б ничтожный —

приду всегда.

Меж нами только тонкая стена

по воле случая, но если чей-то рот —

твой или мой — вдруг кликнет, то она

неслышно упадет,

распавшись на щиты:

портреты, на которых ты.

Перед тобою как молва — твои же лики,

и если вдруг во мне проснется свет,

которым глубь моя тебе пошлет привет —

он раздробится по окладам в блики.

А дух мой, обессилевший насквозь, —

безроден, если он с тобою врозь.[18]

Стихотворение было напечатано на машинке, строки, расположенные очень густо, почти соприкасались друг с другом, но все равно два последних стиха не поместились и оказались на обратной стороне. Под ними было приписано рукой:

Это выглядело так, будто имя Рильке было связано со значками, которые, как мне показалось, указывали на какие-то церковные обряды и молитвы. Полистав книжку, я увидел, что они вставлены в тексте то тут, то там.

Я закрыл книгу и снова оглядел комнату. Что я еще забыл? Зимнее пальто может пока повисеть в шкафу. Остальные вещи я затолкал в портфель и был очень удивлен, что туда все поместилось. Портфель я поставил к дверям, словно Йожо в любой момент мог за ним прийти. Но у меня было такое ощущение, будто я сам собираюсь куда-то уехать.

Вскоре я снова нагнулся за портфелем. Какой же я дурак! Йожо приедет и рассердится на меня еще больше, увидев, что в его отсутствие я все собрал и смирился с его уходом. И действительно возьмет свои вещи и уйдет.

Правда, теперь ему и так придется это сделать, поскольку квартирная хозяйка его тут больше не потерпит, сказала же она, что стоит ему только вернуться, как она тут же выставит его вон.

И если он вернется, я должен буду объяснить ему позицию хозяйки!

Пусть хозяйка делает, что хочет, я в это вмешиваться не собираюсь. По мне, так пусть живет тут, сколько ему нужно, а меня и так скоро здесь не будет. Я взял портфель и разложил его вещи туда, откуда их достал. По мне — пусть живет тут. А я и так отсюда съеду. Но то, что сказала хозяйка, придется ему передать.

Ночью то и дело что-то тревожило мой сон: скрип калитки у соседей, шаги прохожего под окном, шорохи где-то на чердаке или в комнате.

Встал я ни свет ни заря. Не успел одеться, как пришла хозяйка. Она приоткрыла дверь и сначала сунула внутрь одну голову. — Вы уже встали? — Потом влезла в комнату вся целиком. Кивком ответила на мое приветствие и озабоченно на меня уставилась. — Пан Гоз, ну, скажите на милость, что ж это за человек такой?!

— Я тоже на него сержусь.

— Вот, видите. Этого нам только не хватало! Послушайте! Пан Гоз, не случилось ли чего?

— Не знаю. Что-то могло помешать ему вернуться.

— Серьезно? Я всю ночь думала, и в голову приходило самое плохое.

— Бросьте! О самом плохом даже не думайте.

— Лишь бы нас не забрали!

— Еще чего! Вы и не знаете ни о чем. Он был всего лишь у меня в гостях, и вам о нем, может быть, ничего не известно.

Она немного успокоилась. — Пан Гоз! Он ведь и в домовой книге не был записан.

— Вот видите! Вы о нем и не слышали никогда!

— А с вещами его что сделаете?

— Не знаю. Подожду еще. А там видно будет.

Я решил поехать в Бруски.

Но сначала надо было показаться в Братиславе, поскольку перед праздниками я договорился о встрече с профессором по поводу моей дипломной работы. Пришлось ждать его битых два часа. Наконец, мы увиделись с ним в коридоре. К моей работе у него было лишь несколько мелких замечаний, в целом она ему понравилась. У меня сразу поднялось настроение. Немного повеселевший, я поспешил на вокзал. По дороге мне пришло в голову, что я не поздравил Эву и ее родителей с праздниками — хотел было к ним заехать, но Йожо спутал мои планы, и я решил исправить это сейчас. Купил Эве носовые платки, а ее маме коробку конфет, пусть видят, что я о них не забывал. Старику я не купил ничего, хотя и собирался, даже присматривался к бутылке боровички, но потом передумал. Все-таки нельзя оставаться совсем без денег!

Я пришел к ним как раз в тот момент, когда они ссорились. Эвин отец вернулся с работы и был недоволен обедом. Он подал мне руку и сказал: Привет, Матько! — А потом потихоньку вышел из комнаты.

Эва тоже со мной поздоровалась. Подавая мне руку, она, как я заметил, покраснела. Мне показалось, будто это заметила и ее мать и украдкой глянула сначала на Эву, потом на меня.

Я объяснил, что хотел заехать к ним еще до праздников, но не смог. С самого начала меня так и подмывало выложить, ради чего я приехал сегодня, но не хотелось их сразу пугать. Я достал подарки, которые показались мне сейчас намного скромнее, чем тогда, когда я их покупал, но что поделаешь, от студента многого ждать не приходится. Однако обе они и так были приятно удивлены. Эва опять покраснела. И чтобы избежать благодарностей, я сразу же перевел разговор на Йожо.

Они не могли поверить моему рассказу. — Это невозможно! — сказала Эва.

Эвин отец, услышав, о ком речь, вышел к нам. — Его что, поймали? — спросил он.

— Я ничего о нем не знаю. Он исчез еще до праздников, сразу, как только я уехал домой. Наверняка ушел сам, ведь ворота у нас всегда бывают заперты. Если бы за ним пришли, квартирная хозяйка знала бы. А она подумала, что он уехал со мной.

Из этого разговора не было никакого толку. Правда, мне стало легче оттого, что я с кем-то поделился, но долго задерживаться не стал. С Эвой мы договорились встретиться в другой раз.

На свидание я пришел с опозданием. Эва, наверно, подумала, что я вообще не приду. Она отпросилась с работы, и сейчас это казалось ей лишним, даже унизительным. Сама пригласила на свидание, приехала ради меня и теперь сидит в зале ожидания, поминутно оглядываясь на дверь. Увидев меня, она очень обрадовалась. В зале ожидания было полно людей, поэтому не хотелось там задерживаться. Мы вышли на улицу, я стал объяснять ей причину своего опоздания, но Эва вновь заговорила о Йожо.

— Я за него боюсь, — промолвила она словно про себя.

— Не будем о нем говорить. Если у тебя какие-то дела, мы можем сразу же этим заняться.

— Никаких дел у меня нет. Я только хотела с тобой поговорить.

— Прямо сейчас? А я думал, что мы можем поехать в город.

— Можем. Но мне хотелось бы пройтись пешком.

Меня это тоже вполне устраивало. Я взял ее за руку и легко зашагал вперед. Эва шла рядом со мной, погрузившись в свои мысли, и я был уверен, что думала она о Йожо. Зачем о нем вспоминать? Только настроение себе портить. Я тоже был не в духе, только старался это скрыть. Придумала же какое-то свидание, делать ей, что ли, нечего! Захотела со мной встретиться и приехала, а нет, чтобы спросить заранее, есть ли у меня на это время. Может, даже сердится за то, что я опоздал…

Я остановился. Хотел обнять ее. Огляделся вокруг, на улице было полно прохожих. Протянул руку, чтобы погладить ее, но не погладил, а только показал жестом, что хотел это сделать. И на душе стало радостнее. Она тоже как будто обрадовалась. Но тут же посерьезнела. Я вопросительно глянул на нее: — Почему же ты ничего не говоришь?

Перед нами был перекресток. Эва, словно желая оттянуть ответ, стиснула мою руку и кивнула, как бы предлагая перебежать через дорогу.

Мы перебежали. И остановились возле скамейки.

— Можем присесть.

— Мне не хочется сидеть. Господи! Как же мне тебе сказать? — она опустила глаза.

Я занервничал. — Что случилось? Что-то серьезное? — я предположил, что речь идет все о том же Йожо. — С Йожо все выяснится. Можешь быть спокойна.

— Матей! Ведь я не о нем говорю. — Она помолчала, а потом промолвила чуть слышно: — Я в положении.

Я смотрел на нее, словно не понимая ее слов. Ей пришлось повторить это еще раз.

В моей голове завертелся целый рой вопросов. Уверена ли она в том, что говорит? Проверялась? Была у врача? Подумала ли, узнав это, только про меня или про кого-нибудь еще? А что, если она встречалась еще с кем-то?

— Что будем делать? — спросила она, тем самым давая понять, что это касается и меня точно так же, как ее.

— Ты была у врача?

— Была.

— И что он тебе сказал?

— Что это правда.

Я хотел спросить: что, если бы ты от этого избавилась? Но она так на меня смотрела, что я вдруг понял: именно ей я не смог бы сказать таких слов. Поэтому я изменил вопрос: — Что, если бы ты вышла замуж?

И теперь она словно бы хотела спросить: что, в самом деле? И хотя боялась сама дать ответ на этот вопрос, по ней было видно, что бы она предпочла.

Тем временем я успел сообразить, насколько необдуманно было мое предложение. Я не собирался жениться. Этой фразой я хотел лишь наскоро разрядить обстановку. Но увидев, какое действие она возымела, начал развивать свою мысль: — Конечно! Ничего не случилось. Мы поженимся, и все будет в порядке. — И тут же сам испугался собственных слов.

Эва только слабо улыбнулась, а потом снова посерьезнела, я подумал, что она обдумывает мое предложение, но это длилось недолго. Она взглянула на меня, и на ее лице было такое выражение, что я на всякий случай еще раз повторил свое предложение.

Эва сжала мне руку. В голове у меня невольно мелькнула мысль, что я, наверное, на самом деле люблю ее.

Мы снова зашагали вперед и больше об этом уже не говорили. Лишь когда мы прошли изрядный отрезок пути, молчание нарушила Эва, сказав, что если у меня есть еще время, мы могли бы поехать к ним, сообщить обо всем ее родителям.

Ну, что тут поделаешь! По крайней мере, одной заботой будет меньше!

— Так зачем же мы тогда идем в город?

Она улыбнулась и пожала плечами.

Мы повернули назад, и пошли к вокзалу.

Родителей Эвы эта новость очень удивила. Когда Эва им ее сообщила, они сначала подумали, что она шутит, но потом в разговор вмешался я и подтвердил ее слова.

— Послушай, — набросилась на нее мама. — Вы случаем каких-нибудь глупостей не наделали? — и потом то и дело подозрительно ее оглядывала, а порой косо посматривала и на меня, казалось, что ей что-то во мне не нравится. Под ее взглядом я чувствовал себя неловко, но Эвин отец вскоре отвел меня в сторонку, словно намекая, что это женское дело, пусть сами разбираются.

— Кто это придумал? — допытывалась мать Эвы.

— Это ведь неважно, — отвечала Эва. — Я уже достаточно взрослая. Почему ты меня в чем-то подозреваешь?

Однако мать была намерена во всем разобраться. Разумеется, теперь на очереди был я; она стала расспрашивать, не отстаю ли я в учебе, когда я получу диплом, какая у меня будет зарплата, не слишком ли я много пью. Сказала, что один выпивоха у нее в доме уже есть и второго ей не надо.

Я заметил, что тоже уже взрослый и смогу позаботиться о семье.

Эвин отец увидел, что такие разговоры ни к чему хорошему не приведут и решил их завершить. — Если хотите пожениться, я ничего против этого не имею. Можете сыграть свадьбу хоть через неделю. Один мой знакомый работает на мясокомбинате, могу там достать дешевое мясо, поскольку того поросенка, которого мы тут тайком выкармливаем, было бы жалко заколоть, он сейчас только стал разъедаться. Значит, я скажу своему знакомому, и тогда самую большую заботу скинем с плеч долой. Вина уже немного осталось, но можно было бы сколько-нибудь прикупить, лучше — целую бочку.

— Только не вздумай ничего покупать! — одернула его жена. — Если нужно будет, я сама все достану.

У Эвиной матери тоже развязался язык, она рассказала, что в кладовке у нее есть немного лука, она собиралась его продать, но теперь не продаст, потому что лук дорогой, на него большой спрос, а он еще пригодится для свадебного стола. — И когда же вы хотите пожениться? — спросила она.

— Мы пока не договорились, — ответил кто-то из нас.

Мать еще немного порассуждала, после нее слово взял тесть, сказал, что ему наше решение по душе, что он рад, точно так же, как и его жена, которая, как мы уже могли заметить, наделена даром языка, но не даром слова, а потому только мелет и мелет языком и никак не может добраться до сути. Вот и сейчас она все про свой лук.

Эвина мама даже испугалась. Знала, что если ее муж разговорится, его так просто не остановишь. Она подошла к нему и отвела в сторону, будто хотела что-то шепнуть, но сказала громко, чтобы он сходил в кладовку и принес кусок сала. Муж нахмурился. Снова, того гляди, могла вспыхнуть ссора, поэтому я тут же предложил ему сходить туда вместе. Отец обрадовался и сказал, что женщины его нисколько не волнуют и все, что он хотел сообщить, доскажет мне одному. — Матько! — обнял он меня. — Я чувствую себя, как в Рождество.

22

Я снова поехал в Бруски.

Взял с собой все вещи Йожо, только зимнее пальто, которое подарил ему, оставил в шкафу, но не потому, что хотел вернуть его себе. В другой раз привезу.

Но мой приезд закончился так же, как и предыдущий. Даже, наверное, еще хуже.

Дело в том, что Эва расплакалась и стала на меня кричать: — Зачем ты все это сюда притащил? Хочешь, чтобы Йожо ходил голым?

Назад я добирался уже ночью. От голода урчало в животе, поскольку меня даже ничем не угостили. Ах, если бы на небе было больше путей и созвездий, я б от огромной любви ко всем этим звездам засох!

Я шел осторожно. Йожо, может быть, уже сидит в нашей комнате.

Но дома я его не было.

Вся моя решимость тут же улетучилась. Я хотел было все ему рассказать, и по дороге тщательно к этому готовился. А теперь был даже слегка разочарован. Йожо никогда никуда не ходил, но сейчас словно хотел сделать мое неприятное положение еще более неприятным и сложным. Словно хотел таким образом мне отомстить. Раньше, изредка выходя из дому, он гулял только по двору или саду, да и то лишь вечером или ночью, ему хотелось подышать свежим воздухом и побыть одному. Но иногда он приглашал с собой и меня, мы разговаривали шепотом, и наши разговоры были особенными, эту особенность придавала им, видимо, тишина вечера, время от времени нарушаемая отдаленным гулом машин, проезжающих по центральной дороге мимо магазинов на площади Борша и памятника павшим. Иногда мы увлекались и начинали говорить громко. Каждый раз, замечая это, мы отходили немного в сторону и ненадолго умолкали. Я часто вспоминаю об этом. Раза два мы были в парке, а один раз ходили за город, но об этом я уже говорил.

Я вышел во двор и поверх забора поглядел в сад, но никого там не увидел. Хотел зайти к квартирной хозяйке, но передумал, решив сообщить о своей свадьбе сначала пани Ярке. Я надеялся, что к моему возвращению придет домой и Йожо. Но пани Ярки в корчме не было, работала ее напарница, а потому долго там задерживаться я не стал. Зайду к ней в другой раз, говорил я себе, сейчас для меня важнее Йожо. Нужно сегодня же ему обо всем рассказать. Может быть, он уже вернулся. По дороге я собрал с пригоршню камешков, хотел отдать ему вместо тех, что выбросил несколько дней назад и из-за которых мы поссорились. Я был уверен, что про ссору он уже забыл, и когда я вот так о ней напомню, он наверняка посмеется. С этого можно было бы начать. Если надо, я могу и извиниться, лишь бы только он не сердился, а потом выложу главное. Скажу ему, что ничего уже не поделаешь. Что мы с Эвой уже решили, хотим пожениться. Интересно, что он на это скажет? Мне вдруг стало смешно оттого, что я теперь буду родственником Йожо. Правда, о том, что Эва в положении, говорить было нельзя. Я поднял еще несколько камешков, у меня их была уже целая горсть.

Возле дверей я столкнулся с двумя мужчинами. Подумал, что они идут к хозяйке и хотел пропустить их вперед, но, как мне показалось, они были в нерешительности, я тоже растерялся и не знал, надо ли нажать на ручку раньше, чем это сделают они, и открыть им дверь.

— Заперто? — спросил я и хотел их обойти. Один из них остался на месте, зато другой сделал маленький шаг, и я вдруг понял, что он заступил мне дорогу. Это выглядело, как шутка. Я взглянул на них и непринужденно улыбнулся. Тот, что стоял передо мной, опустил глаза и слегка шевельнул губами, будто хотел что-то сказать и будто даже сказал, только я ничего не услышал. Вместо него подал голос второй: — Подождите, товарищ Гоз, мы бы хотели с вами поговорить.

Это меня так удивило, что я невольно огляделся по сторонам. Однако больше здесь никого не было, только они и я. Я их раньше никогда не видел и был уверен, что и они никогда не видели меня, хотя смотрели с таким выражением, будто намекали, что знают обо мне больше, чем любой из моих знакомых, это было прямо написано на их лицах, казалось, они хотели дать мне понять, что у них нет других забот, как только смотреть на меня.

— Вы меня ищете? — спросил я.

Он кивнул или как будто кивнул. — Мы из органов, — проговорил все тот же. — Пришли к вам по одному вопросу… — Потом улыбнулся и зашел с другого конца. — Хотели утром прийти, но, как видите, перенесли визит на вечер.

— Из органов? — переспросил я, повторив его слова. Действительно, я сразу не понял, с кем разговариваю. И по привычке, раз уж люди пришли ко мне с визитом, пригласил их войти: — Прошу вас.

Я достал ключ, хотел отпереть дверь, однако она была уже открыта.

Войдя в прихожую, я оглянулся и посмотрел, идут ли они за мной следом. Но уже на лестнице до меня вдруг дошло: — Господи, это же гэбэшники! Но делать было нечего, пришлось впустить их внутрь. Йожо там не было. И если еще минуту назад я мечтал увидеть его в своей комнате, то теперь вздохнул с облегчением. Они без особого интереса оглядели помещение, словно все это было неважно, и снова, как раньше, уставились на меня, один из них спросил: — Знаете, почему мы пришли?

Я взглянул на него: — Не знаю. Случилось что-нибудь?

Ни один из них не ответил. Тот, что обратился ко мне первым, придвинул к себе стул, но ради приличия и порядка предложил сначала мне: — Пожалуйста! Можете сесть.

Потом огляделся вокруг, видимо хотел снять пальто, и искал место, куда его положить. Я встал, чтобы повесить его в шкаф.

— Сидите! — сказал мужчина.

Он расстегнул пальто, но не снял его, уселся, с минуту вертел свою шапку, потом положил ее на стол. Это был мужчина в летах, невысокий и, видимо, когда-то крепкий, но, похоже, он как будто перенес серьезную болезнь, а может, и сейчас страдал какими-то желудочными или подобными хворями, сильно похудел, и на его лице остались морщины, немногочисленные, но глубокие, свидетельствовавшие о том, что его лицо было когда-то полным и круглым. Ему могло быть за пятьдесят. Голова у него была лысая, только по бокам осталось немного черных волос. Верхняя губа слегка вытянута вперед. Мне пришло в голову, что он наверняка носил когда-то усы, я даже мог бы представить себе их форму, как именно они были подстрижены, может быть, он только недавно сбрил их. Его нижняя губа глубоко запала, отчасти по причине того, что у него отсутствовал нижний ряд зубов, это я заметил позже, когда мы говорили уже довольно долго. Одновременно я заметил и то, что это придает его речи мягкость и что этот недостаток, который я мог понять и объяснить, вызывал во мне какое-то доверие, если в этом случае можно говорить о доверии. Скорее о нем можно было бы говорить при сравнении этих двух мужчин. Потому что второй производил на меня очень неприятное впечатление. Он стоял у окна, не говорил ни слова, делал вид, будто нас не слушает, но каждый раз, когда повисало молчание, повторял вопрос своего коллеги. Два раза он предупредил меня, что я не должен ничего скрывать.

Они спрашивали меня, где я был всю эту неделю. Я отвечал, что когда нет занятий, я по большей части остаюсь дома, поскольку в этом году заканчиваю учебу и уже начал писать дипломную работу. Но недавно со мной случилась одна неприятность, хотя, собственно, это вовсе и не неприятность. Я женюсь. Недавно только решил. Позавчера. Мое отсутствие связано как раз с этим решением. Мужчина, сидевший напротив меня, улыбнулся и кивнул, словно о моей свадьбе уже давно знал: — На ком женитесь? На этой скрипачке?

Я мог бы сказать: нет, на Иренке я жениться не собираюсь, но вместо этого лишь покачал головой и сделал вид, будто меня совсем не удивляет то, что они знают о моих знакомствах и даже наверняка в курсе других подробностей моей жизни. Я пожалел, что завел речь о женитьбе, мог бы и что-нибудь другое придумать, теперь они наверняка начнут выпытывать про это, а я могу запутаться в своих же случайно брошенных словах. Почему они подбираются ко мне таким кружным путем, а не спрашивают сразу о Йожо?

— Я все еще не могу понять, в чем провинился, — я посмотрел на того, что стоял у окна, но, как будто боясь его взгляда, снова обратился к тому, что сидел напротив меня. — Я совершил какой-то проступок? Но ничего такого я за собой не знаю. Почему вы меня допрашиваете?

— Как зовут эту девушку? — спросил он.

— Ту, что со скрипкой?

— Нет. Ту, о которой вы говорили, что хотите на ней жениться.

— Ну, это еще не решено. В последнюю минуту могу и передумать. Я ведь еще не окончил университет. Сейчас, когда у меня столько дел, я связался сразу с несколькими девушками. Иной раз мне и самому кажется, что я немного легкомысленный. Принимаю какое-нибудь решение, а потом начинаю об этом жалеть. Только жизнь себе осложняю. Самому даже смешно бывает. Я всегда избегал женщин, а в последнее время… да мне, собственно, и жениться-то не хочется. Зачем я вообще об этом говорю? Это мое личное дело.

Мужчина у окна покрутил головой. Из этого стало понятно, что мой ответ его не удовлетворил. Я попробовал вспомнить, как звучал вопрос, но сообразил не сразу. И решил все то, что я с этой минуты скажу, сначала обдумывать, а если придется отвечать быстро, начну с какой-нибудь посторонней мелочи, как это делают они, или постараюсь вопрос совсем заболтать. Я уже был совершенно уверен, что их приход связан с Йожо Патуцем. Что-то должно было за время моего отсутствия стрястись. Я понял, какую глупость совершил, так необдуманно впустив их в свою комнату. Но если бы я этого не сделал, какой был бы прок? Может, они уже были здесь раньше, действительно, я же оставил двери не запертыми. Но что все-таки с Йожо, куда он мог так надолго пропасть? Вот бы кто-нибудь подал ему знак! Нет, это бы не помогло. Они наверняка здесь были, эти двое или какие-нибудь другие. И хотя я старался держать себя в руках, нервы мои напряглись до предела. Я смотрел на мужчину, что сидел напротив меня, и хотел попросить его не говорить загадками, а сказать прямо, что им от меня надо. Если ищут Йожо Патуца, то сами видят, его здесь нет. Почему же тогда они допрашивают меня? Я хотел поговорить с ними решительно, но не знал, с чего начать, да и голос меня не слушался. Я злился на самого себя. Перед приятелями мне легко было показывать себя с лучшей стороны, я держался самоуверенно, отличался от других своим красноречием, а этих двоих не сумел даже вызвать на то, чтобы они говорили прямо и открыто. Если бы они меня знали, не говорили бы со мной в таком странном тоне. Ведь я никому из них, да и вообще никому, не сделал ничего плохого. Если бы можно было побеседовать с ними в более свободной манере! Почему я должен говорить только о том, о чем им хочется? Ведь если они допрашивают человека таким способом, то и получают о нем лишь односторонние, неполные сведения. Нужно их расшевелить.

— Меня все это даже немного смешит. Сразу видно, что вы меня не знаете. Если бы вы меня знали, то не стали бы в разговоре отвлекаться на ненужные детали, — произнес я довольно убедительно и даже улыбнулся.

Мужчина, что стоял у окна, подошел ближе, оперся об угол кровати Йожо, а потом и сел на ее край, туда, где когда-то, во время бесед с Йожо, сиживал я. Он улыбнулся, словно давая мне понять, что теперь со мной будет разговаривать он и что ничего из уже сказанного мною он не забыл. — Так как зовут эту девушку?

Я снова хотел упомянуть Иренку, хотя понимал, что она им не интересна. Однако он опередил меня: — Эта скрипачка нас в данный момент не интересует. Чтобы было ясно: мы хотим знать, где вы находились все последние дни. Вы говорите, что уезжали. Мы хотели бы знать: куда? Если вы собираетесь жениться, поскольку ваше отсутствие, я повторяю ваши слова, было связано со свадьбой, то вы наверняка посещали свою девушку. Раз уж начали, надо продолжать. Вы должны сказать, как эту девушку зовут и где она живет…

Я хотел его перебить, но он не дал мне и рта раскрыть. И продолжал: — Конечно, эти мелочи для нас не так уж и важны. Или важны только по одной причине: мы хотим узнать, говорите ли вы правду. Предупреждаю, чем более точно и открыто вы будете отвечать, тем лучше для вас. Ведь вы и сами требовали открытости. Итак, если я спрашиваю у вас, как зовут эту девушку, ответ должен звучать: так-то и так-то. В данном случае это… ну, помогите мне! — Он зорко наблюдал за тем, какое смятение вызовут во мне его слова, наверняка он знал, что не ошибается. — В данном случае это Эва Враблова, являющаяся, если не ошибаюсь, двоюродной сестрой Йожо Патуца.

Нижняя губа у меня начала дергаться, и мужчина сразу это заметил.

— Что это с вами? — спросил он.

Я помотал головой. И лишь немного погодя произнес: — Ничего.

Второй мужчина, словно желая прийти мне на помощь, спросил: — Вам уже все ясно?

Я кивнул. С минуту мне казалось, что я уже не смогу взять себя в руки и буду только кивать или мотать головой, или сболтну что-нибудь такое, что может навредить и мне, и Йожо. — Погодите немного, мне надо сначала сосредоточиться!

Они посмотрели друг на друга. — Пожалуйста! — промолвил один из них.

— Дело ведь в чем, — начал я весьма путанно, — я ведь даже не знаю, что именно должно быть мне ясно. Я немного уразумел, о чем мы тут говорим, нет, лучше так: из нашего разговора я уразумел, что речь идет о чем-то серьезном, о чем-то тесно или, не знаю, отдаленно связанном, с кем? Со мной? С Йожо Патуцем или, может, с его двоюродной сестрой? Кто-то из нас что-то совершил? Что именно? Или который из нас троих настолько опасен, что его необходимо разыскивать в вечернее время? И если уж быть откровенным, как вы мне и советовали, то должен признаться, что меня, извините, оскорбляет такой ваш визит. Потому что вы забыли сказать мне главное — о чем или о ком идет речь. Если вы разыскиваете Йожо Патуца, так сами видите — его здесь нет. Его двоюродная сестра живет… зачем мне говорить, вы это и без меня знаете. Если вы что-то против меня имеете, скажите, когда и куда я должен явиться, действуйте в отношении меня судебным путем. Но мне кажется, что против меня вы ничего не имеете, никаких подозрений, а только хотите что-то найти. А если вы, извините, куда-то идете, спросите сначала правильный адрес.

— Подождите! — перебил меня мужчина с мягким голосом. Он стал почти по-отцовски меня увещевать. — Подумайте, вы ведь человек молодой, учитесь. И хотите, наверное, получить диплом.

— Вы знаете, о ком идет речь? — вмешался в разговор второй мужчина.

Я посмотрел на него.

— Мы разыскиваем Йожо Патуца, да и вас тоже, поскольку он у вас жил. Почему вы не пришли к нам и не сообщили об этом?

— Да я и не знал про него ничего плохого. Он ничего такого не сделал.

— И в домовой книге он не был записан. Почему вы не позволили квартирной хозяйке записать его?

Он снова застал меня врасплох.

— А я и не знал, что это так важно. Он пришел, работы нет, жить негде, вот я ему и разрешил у меня пожить. Мне и в голову не могло прийти, что это противозаконно. И знал я о нем только то, что он сам про себя рассказал. Что учился где-то, а потом бросил. Заболел. По болезни ему пришлось оставить учебу.

Оба мужчины улыбнулись.

— И вы поверили? — прошепелявил тот, что сидел на стуле.

— Он, собственно говоря, и не собирался у меня жить. Пришел, это было в прошлом году, осенью, искал жилье. Кто-то его ко мне послал.

— Но хотя бы это вы все же могли выяснить, имели возможность убедиться, что все, о чем вам рассказывал квартирант — выдумки. Вот он говорил, что болен, а вы, будучи его соседом по комнате, легко могли заметить, что это неправда.

— Он был болен.

— Был, — улыбнулся один из них.

— Был. У него что-то с желудком. Кажется, он даже что-то принимал, какие-то таблетки.

— Да? И кто их ему приносил? — допытывался второй. — Правда, если у кого-то болит желудок, это еще не значит, что он болен. По крайней мере, не настолько болен, чтобы бросить учебу. К тому же, не кажется ли вам, что для студента он немного староват?

— Я знаю студентов и старше.

— Кто приносил ему лекарства? И на что он жил? Скажите, на что он, собственно, жил?

— У него же есть родные. Мама. И брат.

Мужчина, сидевший на кровати Йожо, слегка поерзал.

— Ну, этот бы ему не очень-то помог, — сказал он и махнул рукой, давая понять, что знает, о ком идет речь. — Говорите, вы с ним познакомились осенью. Вы можете нам сказать, кто его к вам привел?

— Он сам пришел. Я уже сказал, его кто-то ко мне послал.

— Кто?

— Не знаю.

— Как так?! Вы не знаете этого человека?

— Не знаю.

— А он вас знает? — ввернул свой вопрос второй.

— Про людей, которых мы не знаем, нельзя сказать, знают ли они нас.

— А он, Патуц, вам его имя не раскрыл?

— Не раскрыл.

— Хотите сказать, что вас это не интересовало?

— Интересовало, но я же не мог вытянуть из него это имя силком.

— И вас не волновало то, что он был таким скрытным?

— Я не говорил, что он был со мной скрытным. В конце концов, все то, чему вы придаете такое значение, не казалось мне настолько уж важным.

— К нему кто-нибудь приходил?

— Никто не приходил. Только один раз здесь была его двоюродная сестра. Это было еще в прошлом году. Хотя нет, в этом. Через пару недель после того, как Йожо здесь появился.

— И больше никого не было?

— Никого.

— Наверняка она посылала ему и деньги.

— Не знаю. Я не интересовался тем, откуда он берет деньги. Но должен сказать, что жил он очень скромно, намного скромнее, чем я. Ему и надеть было нечего. Иногда я даже думаю, что никто его ко мне и не направлял, а этого знакомого, на которого он ссылался, он просто выдумал. Он замерз. Хотел где-нибудь согреться. Заметил в окне меня и решил со мной заговорить. Он от меня и не требовал ничего, просился только переночевать. А потом мы подружились, и я сам его задержал, но не для того, чтобы он тут жил, а чтобы просто немного отдохнул.

— И до каких пор он тут жил? — спросил тот, что сидел на кровати Йожо. Я посмотрел на него недоуменно. И подумал, что вопрос этот или очень тонкий, или с его помощью у меня хотят выведать что-то другое, с ним связанное.

— Вы не поняли? — торопил он меня с ответом. — Я спросил, до каких пор он тут жил?

— Понял. Про людей, которых мы не знаем, нельзя сказать, как проходит их время.

Надо быть очень осторожным. Мне не верилось, что он мог быть настолько невнимательным, чтобы задать мне такой глупый вопрос. Откуда мне знать, когда Йожо ушел или когда его отсюда увели?

— Почему вы говорите, что он тут жил, когда он тут не жил? Из ваших слов я сделал вывод, что вы наверняка выясняли, имел ли он тут постоянный или временный вид на жительство. Нет, не имел, ведь он даже не записан в домовой книге. А значит, понимайте это так, что он у меня только несколько раз переночевал.

— Не юлите! Чем больше вы это дело запутываете, тем хуже для вас. Мы хотим знать, где находится Йожо Патуц. Вы поддерживали с ним отношения, и поэтому должны нам сейчас помочь.

Я глядел на него с возрастающим недоумением. Притворяется? Если он не знает, что с Йожо Патуцем, значит, Йожо удалось сбежать. Нужно об этом каким-то образом у них выведать.

— Если уж вы не знаете, что с Йожо Патуцем, то мне-то откуда об этом знать? Я не видел его, ну, давно я его не видел. В последний раз мы с ним поругались.

— А вчера?

— Что?

— Вчера вы его не встречали?

— Как я мог его встретить, если меня здесь вовсе не было?

— А где вы были?

— Я же вам говорил. Я был у своей подружки. У его двоюродной сестры. Она в положении, если хотите знать. Потому-то я туда и поехал. Может быть, женюсь. — И потом добавил: — Конечно, если вы мне в этом не воспрепятствуете.

— А если да? — спросил тот, что сидел на кровати Йожо.

— Тогда не женюсь, — ответил я как бы в шутку, но никто из них не засмеялся.

— Ну, как знаете, — сказал мужчина. Он поглядел на своего коллегу, потом снова на меня. — Одевайтесь!

Я взял с кровати пальто и стал неловко его надевать.

Мы вышли во двор. Вот бы сейчас встретиться с квартирной хозяйкой! Я мог бы сообщить ей, что со мной происходит! Это желание показалось мне вполне скромным, и я хотел попросить мужчин позволить мне зайти в ее комнату. Однако они начали меня поторапливать, как-то вдруг очень заспешили.

— Куда мы идем? — спросил я. Мне пришло в голову, что надо было попробовать оказать им сопротивление. Не могут же они заставить меня идти с ними, раз не говорят, куда мы идем.

Младший мужчина слегка подтолкнул меня, и мы оказались на улице. Шли мимо городского парка, встретили нескольких прохожих, но ни один из них не обратил на нас внимания. Выглядели мы вполне обычно. Мужчины шли в паре шагов от меня и беседовали о чем-то будничном, о чем-то, совсем не связанным со мной. И держались так, будто не имели ко мне отношения. Я даже подумал, что если бы мне вздумалось сейчас побежать, если бы мне захотелось от них улизнуть, то они, возможно, и не стали бы меня догонять.

Парк остался позади. Мы шли по улице Кузмани, которая была слабо освещена, потом, когда улица разошлась надвое, старший мужчина жестом показал мне, что нужно свернуть направо. Мы прошли еще шагов двести. В одном из переулков нас ожидала машина. Шофер стоял рядом с ней, ему могло быть примерно столько же лет, сколько и мне. Он ничего не сказал. Даже с мужчинами не поздоровался. Только открыл двери. Один подсел к нему, другой устроился сзади возле меня. Прежде чем мы тронулись, тот, что сидел спереди, повернулся ко мне и спросил, есть ли у меня шарф, я ответил, что нет. Тогда он попросил носовой платок. Я сунул руку в карман и нащупал там горсть камешков, которые я еще засветло насобирал на улице у входа в парк и хотел отдать Йожо. Сейчас я предпочел бы их выбросить, но некуда было. Из другого кармана я вытащил носовой платок и подал его сидящему спереди. Но взял его тот, что сидел рядом со мной, и попытался завязать мне им глаза. Разумеется, я стал сопротивляться. Мне сказали, что бояться нечего, это нужно для того, чтобы я не видел, куда меня везут. Конечно, такое объяснение не могло меня удовлетворить. Но я решил, что будет лучше не сопротивляться, возможно, это обычное правило, формальность, которую они должны соблюдать.

Тем временем шофер включил зажигание. Мы тронулись с места. Сначала ехали медленно. Глаза у меня были завязаны, но все равно я то и дело замечал полосы света, поскольку с одной стороны платок прилегал к лицу неплотно. Я сидел спокойно и пытался представить себе план улиц, чтобы понять, где мы проезжаем. Однако это оказалось невозможно. Шофер ехал то быстрее, то медленнее, делал много поворотов. Временами я был почти уверен, что мы едем по Главной площади по направлению к площади Борша, где всегда бывают торжества, да, мне показалось, что мы повернули возле памятника павшим, где всегда возводили трибуну, на которой по праздникам стоит целая рота городских функционеров с бумажными гвоздиками на лацканах пиджаков, они улыбаются, приветственно машут руками. Потом еще несколько слабых световых полос, а потом уже ничего.

Мужчины вскоре про меня забыли. Шофер рассказывал им какой-то анекдот, смысл которого я не понял. Все трое смеялись. Снаружи дул ветер. Может быть, не такой уж сильный, но двери машины были закрыты неплотно, и из щелей все время завывало и свистело. Несколько раз мне казалось, что мы останавливаемся, но потом машина снова набирала скорость. Спустя примерно полчаса мы действительно остановились, шофер нажал на клаксон. Потом мы снова тронулись. Наверно, мы въехали во двор, подумал я. Нет, я ощутил свежий горный воздух и поежился от холода. Это открыли двери, и мне пришлось выйти. Мужчины о чем-то шепотом переговаривались. Шофер выключил мотор. Кто-то, но не из тех двоих, что меня привезли, давал ему какие-то новые распоряжения. Кто-то схватил меня за локоть и сказал: — Пойдемте!

Это был мужчина, что сидел возле меня, я узнал его по голосу. Мне было жутко, я едва волочил ноги. Мужчина мягко подталкивал меня перед собой.

Машина уже отъехала. Гул мотора звучал все тише. Я хотел спросить, где мы, но тут же понял, что это было бы напрасно. Никто бы мне не ответил. Или не сказал бы правды. Я машинально коснулся рукой платка, хотел снять его с глаз. Нельзя! Я сунул руку в карман и снова нащупал камешки, они мне мешали, и хотя я знал, что нахожусь где-то за городом, может быть, в горах, побоялся их выбросить. Что-то передо мной блеснуло. Звезды! Я поднял голову к небу. Господи, неужели у меня уже начались видения! На небе полно маленьких светящихся сердечек. Как это может быть? Мужчина все еще держал меня за локоть, я хотел у него спросить: Что это вы со мной сделали? Через несколько шагов я обнаружил, что мы приближаемся к какому-то зданию. А эти сердечки — свет, который струится через ставни. Где я видел такие ставни? Кажется, мы уже у входа.

— Осторожно! Ступеньки! — предупредил меня мой провожатый. Но раньше, чем он договорил, я споткнулся и упал. Расшиб себе колено. Боль была не сильная, я даже ее не почувствовал. Но дальше идти уже не мог, сорвал с глаз повязку и сел на ступени. Мужчина наклонился ко мне: — Пойдемте! Тут вам сидеть нельзя.

Я посмотрел на него. За его спиной я заметил еще одного мужчину, ему могло быть за тридцать, он стоял на лестнице и улыбался, широко расставив ноги и скрестив руки на груди… Было видно, что он ожидает нас. — Пожалуйста, проходите! — сказал он с видом хозяина дома. Я кое-как встал. Подошел к нему, он подал руку мне, потом моему провожатому. И спросил: — Почему так поздно? Где это вы так долго гуляли? — Он обратился ко мне, все так же улыбаясь: — Да! Мы ведь с вами еще не знакомы. — Он снова подал мне руку и назвался каким-то именем, но произнес его так быстро, что я не смог уловить. Видимо, заметив по моему лицу, что я ему не доверяю, он перестал улыбаться и смотрел немного растерянно. — А я как раз ужинал, — сказал он. — Видите, человеку тут даже поесть некогда. Но не будем стоять в дверях!

Мы вошли в небольшое, просто обставленное помещение. Тут стояли только шкаф, диван, низкий треугольный столик и возле него три креслица.

— Чтобы вы меня не боялись, я должен вам сказать, что не являюсь сотрудником госбезопасности, я журналист. Вы когда-нибудь встречались с журналистом? Глупый вопрос. Вы же студент. Что бы это был за студент, если бы он никогда не видел журналиста, человека из газеты. Ладно, скажу вам начистоту: я майор… — он снова произнес какое-то имя, но как я заметил, уже не то, что раньше. — Видите, я офицер, но военную форму в жизни не надевал. Пожалуйста, присаживайтесь.

Я придвинул к себе креслице. От него отлетела спинка. Наверное, плохо держалась.

— Видите, — улыбался майор, — какие у нас тут негодные кресла, все поломано. Сядьте лучше сюда.

Я поднял спинку, хотел ее как-нибудь приделать.

— Бросьте! Не стоит отвлекаться, — он уступил мне свое место, а сам сел на диван.

— Мы давно хотели вас пригласить, — сказал он. — Однако думали, что, возможно, вы сами придете. Кстати! Относительно журналистов я вас не обманывал. Действительно, случается и мне кое-что написать, какой-нибудь детективный рассказ. Люблю читать детективы, это меня немного даже вдохновляет. Правда, и сама профессия вдохновляет. Но работы у меня много. И времени для писательства почти не остается. Но это так, к слову пришлось. Хочу спросить: вам никогда не приходило в голову, что нужно было нас посетить?

— Я ведь даже не знаю, где я. Почему меня сюда привезли?

— Не знаете? Я думал, вам сказали, — он повернулся к моему провожатому, будто хотел его упрекнуть, но потом снова улыбнулся. — Они же уверены, что любой сразу понимает, почему за ним пришли.

— Я ничего не сделал.

— А мы вас ни в чем и не обвиняем. Мы пригласили вас лишь для того, чтобы с вами побеседовать. Понимаю, вам, наверное, не понравилось, каким образом вас сюда доставили. Но тут уж ничего не поделаешь! Мы не можем со всеми деликатничать. Правда, с вами все-таки перегнули палку. Откуда им знать, с кем они имеют дело? Но, если меня правильно информировали, ничего серьезного с вами не случилось. Или вас кто-нибудь из них бил?

— Никто не бил. Но думаете, приятно человеку, когда ему завязывают глаза и везут неизвестно куда?

— Вы должны их извинить. По крайней мере, сейчас вам это известно. Вы курите? — он пододвинул ко мне пепельницу и предложил сигарету.

Мужчина, который меня привел, поднес мне спичку.

— Теперь перейдем к сути дела, — начал майор. — Вы уже знаете, о чем идет речь?

— И знаю, и не знаю. Если я правильно уразумел, вы ищете Йожо Патуца.

— Вот видите, вы уразумели вполне правильно. — Он продолжал говорить в какой-то шутливой манере. — С какого времени вы с ним знакомы?

— Я уже несколько раз сегодня это повторил. Познакомился с ним в прошлом году, осенью.

— Он у вас жил?

— Не жил. Только несколько раз переночевал.

— Кто его к вам прислал?

— Не знаю. Он никогда мне не говорил. Это было как-то раз утром, он прогуливался под окнами моей квартиры, я с ним разговорился. Знаете, тогда было довольно холодно, а он был легко одет. Потому я его и заметил. И пригласил в дом, чтобы он мог согреться. Тогда я еще не мог знать, с кем имею дело.

— А сейчас уже знаете?

— Не знаю. Я сужу только по сегодняшнему вечеру. У меня возникает подозрение, будто Йожо Патуц… будто с ним что-то не в порядке. Может быть, он что-то совершил. Но откуда я мог тогда это знать. Он только сказал мне, как его зовут и откуда он. Говорил, что учился где-то, но по болезни прервал учебу. Сегодня я уже об этом рассказывал. Он писал работу о чем-то вроде семейного чувства. А может, и не писал. Может, обманывал меня. Мне казалось, что у него все как-то запутанно. Но все равно это было интересно. Неженатый человек, а все время рассуждал о семье, о супружестве. Твердил, что супружество должно быть основано на семейном чувстве. Как вам это объяснить? Я и сам не вполне разобрался. А может, и он тоже.

Оба мужчины делали вид, будто им все это очень интересно.

— Вы верующий?

— Не знаю. Не могу на этот вопрос ответить с ходу. Интересным был его взгляд на любовь, — продолжал я. — По его словам, любовь — это широкое, можно было бы даже сказать — неизмеримое понятие. Лишь одна мера известна человеку: Возлюби ближнего твоего, как самого себя. Он говорил, что и любовь к собственным детям нужно понимать, как любовь к другим ближним.

— Это потому, что у него не было детей, — улыбнулся майор. — Разве отношения между детьми и родителями не более близкие, чем другие отношения между людьми? Представьте себе, что у вас есть сын, и он значил бы для вас ровно столько же, сколько, скажем, я или любой другой чужой человек! Само собой, что и вы бы тогда значили для него намного меньше. Ему бы не за что было уважать вас и почитать. А значит, он, собственно говоря, нарушал бы четвертую заповедь Божью: Чти отца своего и мать свою, чтобы продлились дни твои на земле. Я говорю об этом, поскольку знаю, что Йожо Патуц — человек верующий. Если ребенок не уважает, не признает своих родителей, то он вообще ничего не признает. Как можно думать подобным образом?

Он посмотрел на меня с вызовом, глаза у него разгорелись. Потом потер ладонями виски и брови, которые были у него такими густыми, что когда он отнял руки от лица, они почти закрыли его глазницы.

— Я не разбираюсь в Библии так, как он. Но об этих вещах я с ним разговаривал. Раз уж вы упомянули четвертую заповедь, кажется, она тоже входит в заповедь: Возлюби ближнего твоего… Это, собственно, в Библии самое главное. Остальные заповеди, в том числе и четвертая, все лишь поясняют.

Но зачем я им это говорю, разве их может это интересовать? И к чему же приведет подобный разговор?

— В четвертой заповеди Божьей, — продолжал я немного погодя, — речь идет об отношениях между детьми и родителями, но также и об отношениях между учеником и учителем, подчиненным и начальником, господином и его слугой, между правителем и обычным гражданином. Кто-то родит сына и видит в этом свою главную заслугу. А потом выдвигает претензии на всяческое почтение со стороны сына. И на любовь.

— И на детские пособия, — прошепелявил мужчина, пришедший со мной. До сих пор он молчал, а тут вдруг оживился.

Майор покивал головой, а я улыбнулся, чтобы мужчина не думал, будто его замечание осталось без внимания. Оно даже придало мне смелости.

— Отношения имеют коррелятивный характер, — продолжил я. — Если родители намерены требовать от своих детей проявления уважения, они должны его заслужить. Это же относится и к учителю, начальнику, президенту и министрам. Мы имеем обязательства по отношению к ним, но и они по отношению к нам. То есть, речь идет о взаимных обязанностях.

Майор улыбнулся: — В Писании говорится: Кто жалеет палку, тот ненавидит своего сына.

— Серьезно? Но любовь невозможно доказать одними только розгами. И невозможно розгами добиться ее. Обычно к розгам прибегают лишь тогда, когда отношения утрачивают коррелятивный характер. Какой-нибудь отец может сказать: Сын перестал меня слушаться. В чем я совершил ошибку? Однако каждый отец, каждый учитель, каждый начальник так сразу свою ошибку и не признает. Было бы наивным ожидать от правителя, что он скажет нам: — Я правил неразумно, поэтому придется использовать розги. Нет, он использует розги и без подобного признания. Кто-то наносит вред уже одним тем, что постоянно нам угрожает. А другой розги прячет, использует лишь административные средства и тем самым усложняет наше положение настолько, что заповедь «Кто в тебя камнем, ты в того хлебом» кажется нам совершенно абсурдной. От века было так: у кого была палка, у того был и хлеб. Побиваемы палками и камнями были те, что хлеба не имели. Человек оказывался в отчаянном положении.

— Вы осуждаете религию? — спросил майор.

— Не осуждаю.

— Не осуждаете? Но что тогда человек должен делать? Неужели опустить руки?

— Христианин рук не опускает. Его идеал превыше всего земного, преходящего. Конечно, он не против социальной справедливости, не против улучшения условий жизни. Однако эти задачи не могут быть для него конечной целью. Он живет в сегодняшней истории, но главная его цель — в мире надисторическом. Сознание этого освящает его дела и воспрещает ему прибегать к насилию. Поскольку если кто-то может навредить одному, то сможет навредить и десятерым. Если я хочу добра, то пусть это будет добром. Пусть оно не будет фарисейским, и пусть мне не надо будет стыдиться, пути, по которому я к нему пришел. Чтобы у меня были и чистые руки, и чистое сердце.

— Вы верующий? — опять спросил майор.

— Нет.

— Ходите в церковь?

— Не хожу. Но когда-то ходил.

— Однако мы отклонились, — продолжил он. — Вы хотели говорить не о религии, а о семейном чувстве. Значит, супружество основано не на любви? Что такое семейное чувство?

— Как бы вам объяснить… Это желание создать семью, продолжить свой род.

— Что-то вроде инстинкта жизни?

— Думаю, можно было бы сказать и так. Конечно, семейное чувство не исключает существование того, что мы называем любовью. Речь здесь идет лишь об уточнении понятий. Я этими вещами никогда не занимался. И упомянул об этом только потому, что мы говорили о Йожо Патуце.

— Вы знали о том, что он священник?

— Кто священник? Неужели Йожо Патуц?

— Ну, этого вам не надо скрывать, — улыбнулся майор. — Если уж вы не знаете, что Йожо Патуц — священник, значит, вы совсем ничего о нем не знаете. Но вы-то наверняка только притворяетесь.

— Не притворяюсь. Просто в голове у меня не укладывается, Йожо Патуц — и священник?! Даже как-то смешно. — И я в самом деле улыбнулся.

Тот, что меня привел, покивал головой, будто хотел подтвердить: правда-правда, Йожо Патуц — священник.

— Он что-то натворил? — спросил я.

— Это религиозный фанатик, — отвечал майор. — Он распространяет взгляды, представляющие опасность. Наносящие вред интересам нашего государства.

Второй мужчина посмотрел на меня и тоже покивал головой: правда-правда, Йожо Патуц — опасный человек.

— Знаете, он слишком интеллигентный, — продолжал майор. — Именно в этом надо видеть опасность. Разве вы не заметили, какой это изощренный тип? Глупые люди нам большого вреда нанести не могут. Посудите сами: он скрывается уже несколько лет. А значит, и сам понимает, что с ним что-то не в порядке. И совесть у него нечиста. Он интеллигентный, но его ум нигде нельзя использовать. Он не работает. Все время живет за чужой счет. Разве может человек прожить без средств? Каждый обязан трудиться. А мы должны таких людей держать в поле зрения. И если это необходимо, привлекать их к какой-то деятельности. Не знаете, кто посылает ему деньги?

— Не знаю.

— На что-то он все-таки должен был жить. Чем-то питаться. Или это вы его содержали?

— На какие деньги? — улыбнулся я. — Как я мог его содержать?

— Не хочу вас пугать, но все равно на вас остается подозрение, что вы ему помогали. Вы признались, что он у вас несколько раз ночевал… Неужели вы не понимали, что тот, кто помогает преступнику, сам является преступником?

— Ну, это уж слишком! Должен заявить, что ни о какой преступной деятельности Йожо Патуца мне неизвестно. И я бы никогда чем-то подобным и не интересовался, если бы вы не назвали меня соучастником его преступления. Какого? В чем я ему помогал? Почему я — его соучастник? Если кто-то стоит на улице, а я посмотрю на него из окна — это сразу же и преступление? Предположим, идет дождь или, может быть, снег, он говорит, что ему холодно, поэтому я его приглашаю зайти погреться, потом угощаю пивом, чаем, горячим вином, да чем угодно и даже могу позволить ему переночевать у меня, а сам тем временем пойду на улицу, но он не ляжет спать, предположим, что не ляжет, а воспользуется случаем, что-нибудь у меня украдет и убежит. И это будет означать, что я преступник? Но он у меня ничего не крал, да и о том, что он крал у кого-то другого, мне неизвестно, так почему я должен был его в чем-то подозревать? Почему я должен был подозревать себя?

— Ну, черт побери!

— Ну, черт побери! Разве я должен в каждом встречном видеть врага, вора, убийцу, преступника? Если да, значит, я тоже в глазах других людей могу выглядеть преступником, убийцей, опасным человеком. Что, разве это вполне естественно, если люди смотрят друг на друга враждебно? Разве так должно выглядеть общество, в котором человек человеку брат? Какие братья? Мы поможем друг другу, а потом нас будут за это судить?

— Подождите, — прервал меня майор. — Вы снова все преувеличиваете. Мы вам сказали, что ищем Йожо Патуца, но не ваша обязанность дискутировать сейчас, ночью, о его преступной деятельности, — он улыбнулся и очень внимательно посмотрел мне в лицо. — Само собой разумеется, что и не наша обязанность кого-то предостерегать. Вы же наверняка хотите получить свой диплом. Всего-то несколько недель учебы осталось. Хотите, чтобы все — и усилия, и деньги — пропало даром?

— Что я сделал? Что вы, собственно, от меня хотите?

— Мы договоримся. Вот смотрите! Вы с Йожо Патуцем жили в одной квартире. Он у вас несколько раз ночевал. А это значит, что он вам доверяет. Рано или поздно он объявится, снова придет вас повидать. А если и не придет, то пошлет о себе весточку. Вы можете о нем что-то узнать, поскольку имеете доступ к его родным.

Я догадался, чего он от меня хочет, и перебил его: — Надеюсь, вы не думаете…

— Да-да, — покивал он головой. — Вы же хотите закончить учебу.

— Я не могу этого сделать.

— Никто вас к этому и не принуждает. Дадим вам неделю на раздумье.

— В таких вопросах для меня все вполне ясно. И раздумывать мне незачем. Да и не хочется.

— Вы говорили, что Йожо Патуц невиновен.

— В том-то и дело.

— А я бы на вашем месте был более осторожен, — сказал майор.

Второй мужчина закивал головой: правда-правда, товарищ Гоз, вы должны быть более осторожны.

— Через неделю встретимся в Братиславе, — предложил майор, — если хотите, можете сами выбрать место. Скажите, где вы любите бывать. Мы вас там найдем. Собственно, я — нет. На следующей неделе меня здесь не будет. Товарищ Валент, у вас будет на следующей неделе свободное время? — обратился он к подчиненному. Тот кивнул.

Потом снова повернулся ко мне: — Видите, мы к вам еще и приспосабливаемся. На следующей неделе, скажем, в понедельник, встретитесь с товарищем Валентом в каком-нибудь кафе. Товарищ Валент, когда вам удобнее? В восемь? В девять? Хотя это ведь у вас надо спрашивать… Ну, смотрите, товарищ Гоз, до тех пор вы сможете все как следует обдумать, а может, тем временем что-нибудь и узнаете. Разумеется, все должно остаться между нами, такими вещами играть не следует. Вам надо думать прежде всего о себе и о ваших родителях. Так значит, в понедельник в девять. Встретитесь с товарищем Валентом в «Штефанке». Или вам это время не подходит? Мы можем под вас подладиться.

Я подумал, что будет лучше не отказываться и потому согласился.

— Вот видите, — сказал майор. — Мой девиз: с людьми всегда надо договариваться по-хорошему.

Он подал мне руку и вышел из помещения.

Вскоре вошел какой-то другой мужчина и принес треножник. Действительно, треножник. Затем на треножнике появился фотоаппарат.

Кого это они хотят фотографировать? Неужели меня?

Я не ошибся. Меня! Я чуть не хмыкнул. У меня же нет никаких фотографий, даже детских, у нас не было на фотографии денег, а сейчас кто-то хочет меня сфотографировать? Надеюсь, платить за это мне не придется?

Они все проделали молча. Включили софиты, один из них подошел ко мне, и я заметил, что он надевает мне на шею табличку с крупными, написанными от руки буквами; на ней было мое имя: МАТЕЙ ГОЗ.

Я перепугался. Что, собственно, происходит? Почему меня хотят фотографировать, как преступника?! Ведь даже преступника так просто не фотографируют, у нас не хватает фотографического материала. Так почему же меня?

Сердце у меня часто забилось, на лбу выступил пот. Но я попытался улыбнуться: — У вас там и пленка есть? Зачем вы хотите меня фотографировать?

— Смотрите в объектив! — распорядился фотограф.

Но тут я взбунтовался. В этот момент мне казалось, что в мире не может быть ничего хуже, чем это фотографирование.

— Нет, я не позволю вам себя фотографировать!

Я наклонил голову и закрыл лицо руками. Хотел сесть к ним спиной, хотел отвернуться, но тут сзади меня кто-то ударил, словно оглушил железными клещами.

— Смотрите в объектив!

Я поднял глаза. — Почему вы меня фотографируете? Когда и перед кем я провинился?

Фотограф щелкнул аппаратом. Я снова закрыл лицо и наклонил голову: — Не позволю себя фотографировать!

Они принялись меня бить, куда попало. Я пытался защищаться, но только кое-как прикрывался руками.

И тут в комнату вошел Герибан. Действительно. Войтех Герибан, мой земляк, и спокойно спросил: — Что нового? Что тут происходит? — Потом удивленно посмотрел на меня: — А ты тут откуда взялся?

У меня в глазах стояли слезы. Я молча смотрел на него, потом дрогнувшим голосом спросил: — Войтех, чего они от меня хотят? Почему они меня бьют, почему хотят сфотографировать? Когда и перед кем я провинился? Ты ведь знаешь нашу семью, и моего отца, так скажи мне, Войтех, когда и перед кем я провинился?

— Его кто-то бил? — спросил Герибан.

Они засмеялись: — Никто его не бил.

— Как же это? Ведь вы меня только что отмутузили. Я же все объяснил, почему тогда вы меня колотите?

— Это неправда! Никто его не колотил! — повторяли они.

— Так почему вы меня хотели фотографировать?

Фотограф улыбнулся: — От фотографирования еще никто не пострадал.

— Я не преступник. И нечего меня фотографировать.

Герибан тем временем закрыл двери и с улыбкой сказал:

— Раз он не хочет, чтобы вы его фотографировали, так и не фотографируйте! Я его хорошо знаю. Он мой земляк.

Потом повернулся ко мне: — Ты когда в последний раз был дома? Как у отца дела?

Но мне не хотелось отвечать: — Я редко бываю дома.

Герибан поглядел на меня, словно извиняясь: — Знаешь, у меня сейчас совершенно нет времени. Сегодня еще масса дел. Передавай привет отцу. И как-нибудь ко мне заходи! А теперь мне действительно надо спешить.

Потом приказал своим, как мне показалось, подчиненным: — Отвезите его домой!

Они везли меня на той же самой машине, только шофер был другой. Это был пожилой мужчина, он много говорил и все время пускал газы. Мужчины на него злились, но он не обращал на это никакого внимания. Здесь снова были те двое, что приходили ко мне на квартиру, а потом привезли к майору; один из них потом куда-то ушел, действительно, все время, пока я разговаривал с майором, его там не было, но сейчас он тоже ехал с нами в машине, сидел рядом с шофером и всю дорогу ругался. Шофер смеялся, и меня тоже временами разбирал смех, хотя я все еще не мог успокоиться.

— Слушайте, своячок, вы вот то и дело руку ко рту тянете, зеваете, а меня это отвлекает.

— Ладно-ладно! — мужчина снова зевнул. — Обо мне не беспокойтесь, лучше на дорогу смотрите.

— Своячок, я же на вас не смотрю. Если бы вы рукой тут не махали, я бы вас и не заметил. А у вас это, видать, болезнь какая-то. Как сядете в машину, так сразу зевать начинаете. Думаете, меня в сон не клонит? Вон у своячка, что за нами сидит, глаза завязаны, он-то хоть поспать может. Прямо и не знаю, что меня сегодня так распирает. Не забыли вы завязать тому своячку глаза? Ну, видите, своячок, вот снова! Наверное, съел что-то ядовитое. Валентик, не знаете, что я ел сегодня на обед?

Мой сосед поерзал, но ничего не сказал. Зато мужчина, что сидел на переднем сидении, снова начал ругать шофера. Но тот лишь смеялся. У меня было чувство, будто этим смехом он хочет меня расположить к себе, хочет показать, что он такой же человек, как и любой другой. Я успокаивал себя, говоря, что на этот раз со мной уже действительно ничего не случится. И начал потихоньку задремывать. Если бы мы ехали чуть дольше, я бы, наверно, заснул.

Но тут машина резко затормозила.

— Товарищ Гоз, можете выходить.

Мой сосед сдернул у меня с глаз платок: — Не забудьте, о чем мы договорились!

— Не забудьте! — прошепелявил в шутку и шофер. Потом снова пустил газы и воскликнул: — Да здравствует Валент!

23

Итак, я снова очутился дома, в своей комнате. И хотя был измотан, и в голове гудело, я еще раз все осмотрел. В шкафу нашел еще два галстука Йожо. Мне не хотелось открывать портфель, боялся, что они туда все равно не влезут, и сунул их в карман зимнего пальто. Я стоял посреди комнаты, и у меня возникло чувство, будто не Йожо — его здесь уже не было — а сам я собрался в путь.

Я был уверен, что Йожо вернется. Потому-то и хотел все осмотреть и в глубине души даже надеялся, что Йожо, возможно, тут уже появлялся. Если он не вернется, я должен буду эти вещи как-то ему передать. Вдруг мне стало понятно: ситуация в высшей степени неприятная, ведь и в том, и в другом случае мне придется информировать тех, кто Йожо разыскивает. Было бы хорошо с ним об этом поговорить. Я бы, наверное, и дома не смог усидеть, поскольку все, что меня здесь окружало, производило гнетущее впечатление, но в то же время я боялся, что Йожо придет в мое отсутствие, возьмет свои вещи и уйдет. Это, по правде говоря, было бы самым разумным, ведь тогда я мог бы отговориться, мог бы рассказать, как все случилось, и меня было бы не в чем упрекнуть. Больше всего мне хотелось, чтобы все уже кончилось, хотелось как можно скорее избавиться от этих вещей, поскольку я полагал, что, как только это произойдет, проблема для меня будет закрыта. Я смогу сообщить сразу, с утра, что вещей нет, что все исчезло в мое отсутствие, и этим все для меня закончится. Все, что было связано с Йожо, вызвало вдруг во мне сильную неприязнь, было бы лучше о нем никогда и не слышать.

Всю ночь я просидел у стола, под утро меня охватила дремота, я упал на кровать, оставив включенным свет.

Спал я недолго. Проснувшись, какое-то время еще лежал, но увидев вещи Йожо, окончательно пришел в себя и снова забеспокоился.

Я встал и открыл окно. День обещал быть погожим, небо ясное, ни единого облачка. Правда, дул довольно холодный ветер. Но из парка неподалеку доносилось птичье пение, громче других слышались голоса синиц и воробьев, поскольку заботливый хранитель парка, Яркин отец Блажей, развесил там для них достаточно кормушек. Правда, мне показалось, что в парк уже прилетели и другие, перелетные птицы, которые здесь не зимовали, но все равно и те, что зимовали, пели уже как-то по-другому, более мелодично, по-весеннему.

Я ощупал рот. Верхняя губа болела, но только изнутри. Я потрогал передние зубы. Мне показалось, что два из них немного шатаются. Потом подумал, что они, возможно, шатались у меня и раньше, а если нет, то как-нибудь со временем перестанут.

Я с неохотой сел за свою дипломную работу, и вчитавшись в нее, сразу заметил, что там тоже есть ошибки, которых наверняка не было бы, если бы у меня не жил тогда Йожо. О некоторых вещах я не стал бы упоминать, да они и не были, собственно говоря, связаны с моей конкретной темой. Но она, видимо, захватила меня слишком глубоко, захотелось представить мир более обобщенно, и потому в моей дипломной работе стали встречаться весьма необычные предложения и даже целые абзацы.

Очевидно, беседы с Йожо сильно повлияли на меня, со многими его взглядами я ни тогда, ни в дальнейшем не мог полностью согласиться, но что интересно — я надолго запомнил их содержание.

Я вычеркнул несколько предложений и абзацев, написанных, как мне казалось, под влиянием Йожо, в которых увидел отражение наших многочисленных дискуссий, и после этих сокращений работа, на мой взгляд, стала выглядеть вполне прилично.

Потом я отнес дипломную работу своему консультанту. Тот прочитал и одобрил ее. Тогда только я вспомнил про Эву и подумал, что она тоже могла бы перепечатать мою работу, взяв взаймы у кого-нибудь пишущую машинку.

И все сразу оказалось таким простым. Эва действительно попросила в своем институте пишущую машинку, перепечатала дипломную работу и отдала в переплет. И защита прошла хорошо.

Я думал, что на торжественное вручение дипломов придут только мои родители, но приглашения разослал всем. И почти все пришли.

Ко мне вдруг бросилась моя квартирная хозяйка, на ней было совершенно новое платье, которое я еще ни разу на ней не видел, и туфли были новые, на высоком каблуке без задника, как только она в них ходила, за ней спешил Яркин отец Блажей, он скакал на одной ноге, поскольку костыль у него, кажется, тоже был новый, словно он его специально берег для такого случая. Мне даже стало как-то неловко. Блажей больше других меня обнимал, не желал подпускать ко мне ни свою жену, ни Ярку, ни ее мужа, он все обнимал меня и повторял: — Этого парня я воспитал!

Поблизости стояли мой отец и моя мама. И Эва. Только она стояла с другой стороны и держала в руках самый красивый букет.

Но Яркин отец никого не желал ко мне подпускать, а снова и снова каждому говорил: — Это мой парень! Этого только я воспитал!

Его жена возмущалась: — Ну, разве он не осел?!

Даже я не понимал, к кому это относилось, только догадывался. Но хотел, по крайней мере, своему отцу объяснить, что даже если это относится ко мне, не нужно принимать близко к сердцу.

Тут пани Ярка отодвинула своего отца: — Дедуля, Блажей, идите уже, не буду говорить — куда! Другие тоже хотят его поздравить!

Действительно! И пани Ярка со своим мужем хотели меня поздравить. И Иренка. И Эва. А потом и Эвины родители, а с ними и дядюшка Гергович. Несколько приятелей, хотя мне всегда казалось, что и приятелей-то у меня нет. И совсем под конец — мой отец с мамой, а после них — Герибан. Войтех Герибан с женой, которая тоже принесла букет, а отец так мной гордился, что даже забыл меня поздравить. Только стоял рядом, и ему, наверное, казалось, что другие уже сказали мне все, что хотел сказать он. Но потом все-таки что-то сказал. После него Герибан с женой преподнесли мне букет и сказали, что зашли только на минутку, с работы, и должны вернуться вернуться обратно. Откуда-то издалека я услышал голос и по его тембру угадал, что это может говорить только мой отец, что он хочет что-то важное о себе кому-то объяснить: — ведь я и партячейку организовал, и кооператив в деревне создал, и за пожарную команду отвечал, и духовым оркестром руководил…

Иренка тоже подарила мне красивый букет, но у меня не было времени как следует с ней поговорить. Я только ей весело улыбнулся, и поскольку в таких и подобных ситуациях всегда делаю какие-нибудь глупости, то с языка слетело: — Иренка, милая ты моя! Я уж думал, ты не придешь!

Она погрозила мне кулаком и сказала с улыбкой: — Ты неисправим!

А за ней подошла Эва. Она на ходу меня поцеловала, но успела на ухо шепнуть то, что я и так знал: — Матько, я рада, что я в положении!

24

Дальше все пошло невероятно быстро. Эва написала мне на военные сборы, что пожениться необходимо, поскольку уже все заметно. Делать было нечего. В один из ближайших дней мне пришлось ехать домой, а из дома в Бруски — будет свадьба.

Я женился, будучи солдатом. И конечно, в военной форме. Дело в том, что солдат должен жениться в военной форме, а не в штатском. Правда, мне говорили, что если речь идет о таком случае, как свадьба, то предписания не всегда соблюдаются, что армия может закрыть на это глаза и простить жениха-солдата. Многие намекали мне, что хотя бы в день свадьбы я могу одеться в штатское, но как раз за неделю или две до этого мне дали новые звездочки. Я стал подпоручиком, и было бы жаль, если бы меня как новоиспеченного подпоручика не увидели в родной деревне и в Брусках. Мне нравилось, что я подпоручик, и даже получалось так, что армия и повысила-то меня в звании потому, что хотела сделать мне подарок к свадьбе.

Так и пошел я на регистрацию брака как подпоручик.

Однако разразился скандал. Потому что у меня уже был свой приглашенный свидетель, но свадебные приглашения я послал и пани Ярке и дедуле Блажею. И тут на свадьбу приехал Блажей, а пани Ярка сказала, что если ее отец не будет свидетелем на свадьбе, то он обидится и уедет.

В подобных случаях проблемы возникают порой мгновенно.

И мне пришлось другому свидетелю объяснять, что ему уже не надо быть у меня на свадьбе свидетелем, поскольку на меня может рассердиться дедуля Блажей.

Еще перед регистрацией я сказал Эве, что дам — ведь я был новоиспеченным подпоручиком — наверняка дам кому-нибудь в морду и наверняка прямо перед регистрацией: пусть будет свидетелем, кто хочет, это заботы не жениха и тем более не подпоручика. Пусть будет свидетелем на свадьбе, кто хочет!

Так оно и было. Когда спросили: — Есть у вас свидетели? — с минуту был слышен шум, но потом вперед вышел Блажей и ответил за меня и отчасти за Эву: — Есть! — И тут же подал регистратору руку: — Меня зовут Блажей. Запишите: Блажей! Я — главный свидетель!

Жена и дочь, пани Ярка, сразу принялись его дергать: — С ума вы, что ли, сошли, дедуля? Ничего не говорите, только подпишитесь!

Но дедуля огрызнулся на них: — Не дергайте меня, а не то, а не то!..

Яркин муж: — Да идите, дедуля, какой же вы осел! — пробубнил он.

— Сам ты осел! — закричал на него дедуля. — Я ведь и речь для Матея приготовил, сам сочинил, а где эта речь, олух ты эдакий?

— Я ее у вас не брал.

— Не брал, а потерял, олух ты эдакий!

— Дедуля, ради бога, сейчас ничего не говорите, сейчас только свидетельствуйте!

— А я разве не свидетельствую? Я — главный свидетель!

И все признали его в качестве главного свидетеля.

А потом дедуля всему этому так обрадовался, что, когда мы шли назад, сначала только покрикивал, идя перед процессией, а потом принялся стрелять, поскольку позаимствовал у кого-то пистолет. Он крутился на одной ноге, подскакивал и кричал: — Бу-бу, ю-ху-ху-у, ю-ху, бу-у!

Дедуля так и лез из кожи вон. Два раза он обгонял процессию и спрашивал у жениха, то есть, у меня: — Ты на меня не сердишься?

— Дедуля Блажей, разве я когда-нибудь на вас сердился?!

И он снова: ю-ху! Но тут как раз навстречу ехал автобус, и дедуля, чтобы показать себя перед всеми Брусками, начал ухать перед автобусом, а вместе с ним принялся ухать и колодезник Гергович, приятель Эвиного отца.

Скажи кому-нибудь, что поймал в кои-то веки счастье, и счастье тебя тут же обманет!

Так и случилось. Ехал навстречу автобус, эти двое начали перед ним ухать и плясать, а шофер автобуса — это была экскурсионная поездка, отдыхающие из Остравы как раз ехали на экскурсию — не успел затормозить.

Но потом он побледнел, пожелтел, позеленел, увидев под автобусом дедулю. Дедуля не мог из-под автобуса вылезти, на нем было автобусное колесо, он стучал кулаком, потом обоими кулаками по асфальту и кричал на шофера: — Сдай назад, твою мать, или вперед подай! Твою мать, сдай назад!

Шофер-чех побледнел, но сдавать назад ему все-таки пришлось. Не мог же он оставить дедулю под автобусом! Он давал задний ход и все повторял: — Прошу вас, вызывейтэ полиции!

Однако дедуля, освободившись из-под колеса, стал подниматься с земли: — С ума вы сошли? Зачем полиция, к чему полиция?! Я ведь просто вылезти не мог. Нога, правда, немного ободралась, но у меня дома четыре такие ноги. Если хотите, дайте мне сто крон, а я дам их жениху, потому что я — свидетель на свадьбе. За ногу не беспокойтесь, хотя она, кажется, еще и треснула. Дайте мне сто крон, будут от меня для жениха, а деревянные ноги я от государства задаром получаю! Дайте сто крон для жениха, пусть он и от чехов получит…

И Эвин отец, и мой отец, и Гергович с дедулей, и даже Герибан принялись меня успокаивать, повторяя: — Матько, ничего же не случилось, все в порядке. Автобус ему только ту, деревянную ногу переехал!

И правда, до сих пор все было просто, намного проще, чем я думал; учебу я закончил, женился и живу счастливо и несчастливо, историю можно завершить. Я мог бы еще описать свадьбу, но свадьбы почти все одинаковы, поэтому их даже в сказках не описывают, только добавят в конце: — А потом была у них свадьба. На свадьбе бывает весело, все едят, пьют, пляшут, обливаются вином, время от времени кого-нибудь выносят на свежий воздух, каждый развлекается, как может, и в этом веселье про жениха и невесту обычно забывают. Но моя свадьба, наверное, была другой. Я пригласил на нее, кроме родных, всех своих друзей и знакомых, то есть, нескольких однокурсников и однокурсниц, пани Ярку с мужем, поскольку за несколько лет моего тамошнего житья они помогали мне в учебе материально и духовно, материально — куревом и пивом, духовно — хотя бы кое-как, особенно в первые годы, держали меня в узде, пришли и ее родители, бабушка, которая постоянно ворчит, и дедуля, который при своих бурных душевных проявлениях отстегивает деревянную ногу, колотит ею обо все вокруг, поет или кричит, и то, и другое сразу, пение и крик из уст дедули — одно и то же.

Про родных даже и говорить не надо, поскольку в общих чертах я их уже представил, отца в новом костюме, который он заказал к моему выпускному вечеру, чтобы выглядеть более достойно, чем ректор университета, маму, плакавшую и на выпускной церемонии, и на свадьбе, брата, который напился и тогда, и сейчас, дядьев, теток, крестного отца, который был и посаженным отцом, его жену, то есть, крестную мать, друзей детства — девушки — подружки невесты, соседи, цыгане — их пришло видимо-невидимо, поскольку я черноволосый, и они думали, что я — их родной брат, несколько раз мне пришлось заверять их, что я — не цыган, но цыган, что играл на контрабасе, спросил меня со смехом: — А-нэ, кто ж цебэ поверит?

Главное, что играли они от души. Свадьбу устраивали в Брусках, поэтому с Эвиной стороны гостей было намного больше, ее родители, дядюшка Гергович, про родственников и родственниц и не упоминаю, потому что сам видел их в первый раз, множество детей, в доме и на улице, на дворе и в саду, в верхних и нижних комнатах, стоит упомянуть Рудольфа Патуца, брата Йожо, который пришел из соседней деревни и принес с собой флейту, он все терся возле музыкантов, те сначала его помощь приняли, но потом стали прогонять: — Не дуди, все не в лад! — Рудко, конечно, не позволил себя прогнать, и дудел даже тогда, когда остальные смолкали, и даже еще громче, потому что когда играли цыгане, его и слышно-то не было.

Перед полуночью ко мне подошел старший цыган в капелле и сказал, что они только играют да играют, все их подгоняют, а им, музыке, и поесть некогда. Сказал: — У музыки девиз такой: лучче поболе зъесть, чем помене выпить. Коли музыкант не выпьет, то и веселья нэ будэт!

Сказал и я ему: — Покуда меня видишь, слепоты не бойся! — И тут же пошел на кухню, распорядиться, чтобы женщины принесли музыкантам съестное.

Цыган сказал: — То мэнэ любо. Видно — наш чэловэк, говорит: покуды мэнэ видзишь, слепоты не бойся!

И неизвестно почему, это разошлось кругом, как пословица, которая подошла всем участникам свадьбы: Покуда меня видишь, слепоты не бойся!

Один из моих одноклассников одолжил у Рудко Патуца флейту, но Рудко за нее опасался и говорил моему приятелю: — Ты мне ее разладишь.

А он: — Покуда меня видишь, слепоты не бойся!

Другой парень пригласил одну девушку танцевать, но она отговаривалась, мол, знает только польку и вальс, а модным танцам пока не научилась.

Парень говорит: — Покуда меня видишь, слепоты не бойся!

Яркин муж говорит своей жене: — Слышь, старая, смотри, не надерись мне тут опять!

А она ему: — Покуда меня видишь, слепоты не бойся!

Дядюшка Гергович подошел к Эвиному отцу, показывает ему, как все вокруг них пляшут, и говорит: — Слышь, Имришко, это уже не про нас, нам только одни колодцы и остались…

Мой тесть улыбнулся: — Покуда меня видишь, слепоты не бойся! — Он подскочил к моей маме, и они тут же принялись плясать вместе с остальными.

Дядюшка Гергович крутил головой: — Да уж, покуда меня видишь, слепоты не бойся!

Да и потом, совсем уже под утро, когда все стали понемногу расходиться, каждую минуту слышно было: — Покуда меня видишь, слепоты не бойся!

— Что-то больно сухо, — говорит один сельчанин. — Дождика бы хоть чуток, чтобы виноград налился, а то если не нальется, будет, что твои дробинки.

— Что уж нам Господь пошлет, то и будет. Йожко, покуда меня видишь, слепоты не бойся!

А цыгане: — Слушайте, тэтка, заверните нам чего ни то на дорожку, чтоб у нас хороша настрренье не счэзло!

— Покуда меня видишь, слепоты не бойся!

Рудко Патуц уходил с цыганами. Шел на два шага впереди них и играл на флейте. Цыгане весело водили смычками, а контрабасист, самый высокий и черноволосый из них, шел позади всех. На минуту он остановился, поднял смычок над головой, сначала погрозил им, а потом закричал: — Слышь, ты, наш чэловэк, приходзи к нам на праздник, черт, ведь покуды мэнэ видзишь, слепоты не бойся!

Он поспешил вслед за Рудко Патуцем и своими приятелями и все бил, бил и бил смычком по струнам…

«Из дома на холме…»

(об авторе и его книге)

Винцент Шикула (1936–2001), автор романа «Орнамент», принадлежит к числу самых ярких и самобытных словацких писателей второй половины XX в.

Он родился 19 октября 1936 года в деревне Дубова в Западной Словакии. Будучи седьмым (из двенадцати) ребенком в бедной многодетной семье рабочего местного лесничества, он рано узнал нужду и голод, но в то же время — и радости деревенского детства, общения со сверстниками, домашнего музицирования, поскольку многие в семье, в том числе и отец, играли на музыкальных инструментах. Одиннадцатилетним мальчиком он был отдан в миссионерское училище при монастыре в г. Нитра и серьезно готовился стать священником. Однако в 1948 году монастыри были закрыты властями в ходе антирелигиозной кампании, и юному Винценту пришлось выбирать другую жизненную стезю. После окончания школы он получил музыкальное образование в Государственной консерватории (училище) в Братиславе, но профессиональным музыкантом так и не стал. Отслужив год в армии, он несколько лет преподавал музыку в Народной школе искусств в г. Модра, одновременно работая церковным органистом.

События и обстоятельства жизни будущего писателя, впечатления и переживания детства, юности, лет взросления трансформировались потом в темы, мотивы и образы его произведений. К началу шестидесятых годов относятся первые литературные опыты и первые публикации Винцента Шикулы. В 1964 году вышли сразу две его книги — сборники рассказов «Не аплодируйте на концертах!» и «Может, я построю себе бунгало», доброжелательно принятые критикой и читателями. Успехом пользовались и его книги для детей «У пана лесничего на шляпе кисточка» (1965) и «Каникулы с дядюшкой Рафаэлем» (1966). Вышедшая в том же 1966 году новелла «С Розаркой» принесла молодому писателю престижную премию международного ПЕН-клуба, а большая повесть «Не на каждом пригорке трактиры стоят» (1966) стала первым его произведением более крупного жанра, по многим признакам приближающимся к роману. В печально памятном 1968 году им была опубликована последняя перед длительным периодом молчания книга — сборник рассказов «Воздух».

В пору безвременья 1970–1980-х гг., в период так называемой нормализации, В. Шикула писал, как и многие другие, «в стол», официально занимая должность драматурга Словацкой государственной кинокомпании. По его сценарию известный режиссер Эло Гаветта снял в 1972 году фильм «Лилии полевые», в котором одну из эпизодических ролей — органиста — выразительно и с большим знанием дела сыграл сам Шикула.

Новая работа — редактора издательства «Словенски списователь» — вплотную приблизила его к нуждам современной словацкой прозы, пребывавшей в первой половине семидесятых годов в некотором оцепенении. Лишь спустя несколько лет смогли увидеть свет написанные в эту пору романы «Мастера» (1976), «Герань» (1977) и «Вильма» (1979), составившие трилогию, а роман «Орнамент» из-за поднятых в нем острых политических проблем был опубликован намного позднее, в 1991 году. В восьмидесятые годы вышел только один роман В. Шикулы, «Матей» (1983) — историческая фреска, героем которой стал Матей Гребенда, словацкий народный просветитель XIX века. В этот период он отдает предпочтение малым жанрам: появляются новеллы «Орешник», «Иволга» (обе — 1980), «Солдат» (1981), сборники рассказов «Героические этюды для коней» (1987) и «Пастушья сумка» (1990), книги для детей «Яичко курочки-лилипутки» (1981) и «Про умного петушка» (1984), книга эссе «Ноктюрны» (1983). В 1983 году В. Шикула, периодически публиковавший свои стихи в литературных журналах, отдает на суд читателя первый поэтический сборник — «Из дома на холме».

В начале девяностых годов, в новых условиях после «бархатной революции» 1989 года, писатель дорабатывает и публикует роман «Орнамент», вторая его часть под названием «Ветряная вертушка» вышла в 1995 году. Жанровая структура произведений В. Шикулы, созданных в последние годы его жизни, остается столь же разнообразной: наряду с романами он пишет рассказы — сборники «Постный менуэт» (1994) и «Августин и колокол» (1996), книгу для детей «Сказки дядюшки Медарда» (1997), публикует два сборника стихов «Из заброшенного сада» (1994) и «Барабанщик сентябрь» (1998). Последней вышедшей при жизни писателя книгой стала повесть о радостях и горьких испытаниях юности «Ангел Габриэла» (2000). Компьютер сохранил и последние слова писателя, работавшего над романом о гонениях на духовенство в 1950-е годы — «Ударь пастыря» (2001), который был опубликован уже после его кончины: «Я мог бы еще многое рассказать об этом. Но жар в голове подхватывает меня своей волной. Etc, etc…». Из обширного наследия Винцента Шикулы его вдовой Анной Благовой-Шикуловой подготовлены к публикации и изданы две книги эссе «Там, куда сворачивает дорога» (2002) и «Благословенная палочка дирижера» (2003), книга для детей «Винцурко» (2001) и стихотворный сборник «Прощание с сиренью» (2003).

Роман «Орнамент» был задуман и в основных чертах написан В. Шикулой к концу 1960-х гг. Отрывки из первых глав, наиболее безобидные с точки зрения тогдашней цензуры, успели выйти в двух номерах журнала «Словенске погляды» за 1970 год. Готовилась большая публикация в чешском журнале «Пламен», которая так и не осуществилась из-за закрытия журнала. В полном объеме роман смог увидеть свет лишь в 1991 году; вторая его часть, получившая название «Ветряная вертушка», вышла в 1995-м. Причиной столь сложной судьбы романа послужила, прежде всего, его центральная сюжетная линия, основанная на реалиях начала 1950-х годов, когда властные структуры развернули кампанию по преследованию церкви, ликвидации монастырей, репрессированию священнослужителей и подавления любого инакомыслия.

Разумеется, текст романа за два десятилетия, прошедшие со времени его написания до публикации, подвергся серьезной авторской доработке и трансформации, что отмечал и сам В. Шикула: «Я всегда говорил, что на протяжении всей жизни пишу одну и ту же книгу. И если в отношении других вещей это имело скорее переносное значение, то к „Орнаменту“ относится в полной мере. Первоначально это должен был быть автобиографический роман о моей молодости, хотя, разумеется, каждый персонаж, в том числе и „я“ был слеплен из нескольких людей. …События 1968 года настолько выбили меня из колеи, что пришлось отложить роман. И только во второй половине 80-х я стал мысленно возвращаться к „Орнаменту“. Правда, возвращаться пришлось сквозь целые десятилетия, так что и сам не знаю, будет ли это хоть отдаленно напоминать задуманное в 60-е годы».

Время романа делится на два русла: это начало 1970-х годов — настоящее время для взрослого повествователя, который вспоминает о событиях своей молодости, и 1953 год — точка отсчета основного фабульного времени. Два этих временных уровня постоянно пересекаются, повествователь из статичного «настоящего» комментирует, дает оценку, либо сообщает некую дополнительную деталь или характеристику персонажей и событий динамично развивающегося «прошлого». В начале первой главы герой-рассказчик в меланхолических тонах описывает свою одинокую, однообразную жизнь «в доме на холме», откуда открывается вид на окрестные поля, виноградники и лежащий внизу городок-«аквариум». И окрестности вокруг холма, и старый дом, точь-в-точь как Гамрштил, дом самого Шикулы, где он долгие годы жил и работал, и вид на городок — соседнюю Модру — узнаваемы и усиливают ощущение достоверности происходящего.

Тема нравственных устоев человека в изменившемся мире зазвучала в «Орнаменте» проникновенно, как, пожалуй, ни в одном другом произведении В. Шикулы. Человек тонкий, склонный к рефлексии, он вложил в характер и мысли своего героя многое из пережитого и продуманного им самим. Писатель прослеживает путь становления Матея Гоза, его нравственного прозрения.

Молодой священник Йожо Патуц, с которым Матею пришлось долгие месяцы делить кров и скудную студенческую трапезу, будучи личностью духовно богатой и развитой, оказал на легкомысленного юного героя благотворное влияние. С религией Матея связывали лишь детские воспоминания о праздничной службе в сельской церкви, о светлых и радостных ощущениях, но политическая реальность первых послевоенных лет с ее атеистической пропагандой и борьбой с буржуазными предрассудками наложила свой отпечаток на его сознание и поведение, сделав его, пусть отчасти и на время, равнодушным конформистом. Потребность в вере, в высших целях существования герой осознал позднее, когда Йожо Патуца уже не было рядом, но именно он пробудил в Матее стремление к духовному развитию.

В определенном смысле Йожо — двойник Матея, его лучшее, искомое им «я». Автор словно изначально разделился на два персонажа, наделив каждого частицей своего личного жизненного опыта, своих мыслей и переживаний: Йожо — опытом своего духовного воспитания в католическом монастыре и мечтой стать священником, Матея — мирскими заботами бедного студента, влюбчивого и неприкаянного.

Любовная линия представлена в романе в присущем писателю психологическом ключе; в поле зрения читателя оказываются не эротические эпизоды, а возникновение, развитие и кризис чувств. Два женских персонажа: юношеское увлечение Матея Гоза — веселая и взбалмошная студентка консерватории Иренка, противоположность ей — строгая, бескомпромиссная Эва. Нравственное взросление героя связано и с его переживаниями по поводу своей внутренней раздвоенности между долгом и соблазном, с чувством вины и запоздалого раскаяния.

Укрывательство беглого священника привлекло к Матею внимание сотрудников госбезопасности. Шантаж и угрозы, моральное и физическое давление, постоянное напряженное ожидание новых визитов и «увещеваний» добавляют драматизма в переживания героя. Эти сцены тоже связаны с фактами биографии самого В. Шикулы.

Роман «Ветряная вертушка» вышел в свет лишь спустя четыре года после опубликования «Орнамента». И хотя по некоторым свидетельствам (в частности, по словам Э. Хароуса, переводчика произведений В. Шикулы на чешский язык) первоначально оба романа составляли единое целое и лишь позднее были разделены на две части, говорить следует все же о дилогии как двуедином произведении со своей внутренней структурой и логикой развития. Через весь роман пунктирно проходит давший ему название образ «ветряной вертушки», многозначный и динамически изменяющийся по мере развития сюжета. Вначале это просто детская игрушка, которую Матей смастерил, чтобы позабавить маленького сына крутящейся на ветру «розочкой». Затем, когда герой остается один, игрушка напоминает ему о потерянном семейном очаге и становится печальным символом утрат, а в целом и характеристикой самого героя, непоследовательного в своих порывах, зависимого от внешних обстоятельств и собственных комплексов.

В романе прослеживается дальнейшая судьба Матея Гоза. Герой-повествователь, в образ которого писатель вложил немало автобиографических черт, оказывается под давлением многих бытовых и нравственных проблем, которые ему приходится решать. Мелкие неурядицы в семье перерастают в полное непонимание, а затем и в разрыв с женой; Эва оставляет Матея и вместе с маленьким сыном уходит к родителям. Героя гнетет внутренняя раздвоенность, усталость от лжи и лицемерия, метания между вспыхнувшими чувствами к Иренке и долгом перед семьей, душевная опустошенность. Тщетные поиски пропавшего Йожо Патуца завершаются печально: в затерянном цыганском поселке на востоке Словакии Матею передают записную книжку друга и его простреленную шляпу.

Писательская работа и творческая работа вообще осознаются героем не только как способ самореализации, но и как выход из духовного тупика и депрессии. В финале «Ветряной вертушки» устами своего героя-повествователя Шикула возвращается к понятию «орнамент», ключевому символу дилогии: «Я люблю работу. Люблю орнамент, потому что могу вложить в него всю свою печаль, печаль, от которой с детства на глаза наворачивались слезы. …Орнамент отличает мою работу от „работы“ животного. Работа достойна человека лишь тогда, когда она может стать орнаментом».

Произведения Винцента Шикулы были опубликованы на многих языках мира. Русский читатель знаком с ними в первую очередь по переводам Нины Михайловны Шульгиной (1925–2017): это рассказы и повести («Не аплодируйте на концертах!», 1972; «Избранное» 1985), трилогия «Мастера», «Герань», «Вильма» (1981). Переводчик, критик, автор ряда предисловий и статей о литературе Чехии и Словакии, она признавалась: «На протяжении трех с лишним десятилетий в моем переводе вышли произведения многих чешских и словацких прозаиков (П. Ярош, Р. Слобода, Д. Митана, И. Клима, М. Вивег и др.), но два писателя — словак Винцент Шикула и всемирно известный чех Милан Кундера заполнили своим творчеством и по-особому осветили многие годы моей переводческой жизни».

Роман В. Шикулы «Орнамент» — третье произведение словацкой прозы, изданное «Центром книги Рудомино» в рамках серии «Сто славянских романов» — международного проекта, преследующего благородную цель сближения славянских народов путем взаимного ознакомления с лучшими образцами современных национальных литератур. Ранее были опубликованы романы «Помощник» Л. Баллека (перевод Н. Замошкиной, 2013) и «Конец игры» Д. Митаны (перевод Н. Шульгиной, 2017).

Людмила Широкова

Примечания

1

Немецкое название поселка Марианка в Западной Словакии, место традиционного паломничества к католическим святыням.

2

Басовый музыкальный инструмент семейства саксгорнов, ведущий теноровый голос в военных и духовых оркестрах.

3

Гвидо д'Ареццо, Гвидо Аретинский (ок. 990 — ок. 1050) — итальянский теоретик музыки и педагог, один из крупнейших в Средние века и самый значимый в истории западноевропейской музыки. Монах-бенедектинец.

4

Гимн Иоанну Крестителю, написанный на латинском языке. Автором мелодии принято считать Гвидо д'Ареццо.

5

Орландо ди Лассо (1532–1594) — франко-фламандский композитор и капельмейстер, один из самых плодовитых в истории музыки.

6

Джованни Пьерлуиджи да Палестрина (1525–1594) — итальянский композитор, один из крупнейших полифонистов эпохи Ренессанса.

7

Григорий I Великий (ок. 540–604), Папа Римский (590–604) канонизировал антифонарий, считается создателем богослужебной монодии католиков, так наз. «григорианского хорала». Традиция приписывает ему авторство большинства песнопений римской литургии.

8

Ангелы и Архангелы у подножия трона… (лат.).

9

Мартин Кукучин (1860–1928) — классик словацкой литературы, автор рассказов и романов из жизни словацкой деревни.

10

Классики словацкой литературы XIX–XX вв.

11

Роман чешского писателя А. Сташека (1843–1931).

12

Старое название Братиславы, словакизированный вариант нем. Presslurg.

13

Чехословацкий союз молодежи.

14

Хвали, Сион, Спасителя

Хвали Отца и Пастыря…

15

Американские и немецкие паровозы, так называемые «паровозы без роскоши», эксплуатировались во время Второй мировой войны и позже.

16

Единого сельскохозяйственного кооператива, существовали в Чехословакии с 1949 по 1990 гг.

17

Сборник упражнений.

18

Перевод Ю. Тарновского.

Content

Винцент Шикула ОРНАМЕНТ

«Из дома на холме…» (об авторе и его книге)

Примечания