Валентина Чубковец

Цена свободы

Необычная встреча…

Под ногами снег скрипит, я в валенках. Ногам тепло, но двойные тёплые варежки не спасают, всё равно подмерзают руки. Морозно. Сидеть бы дома, да нет, договорилась с подругой встретиться, в магазин сходить. А я мерзлячка, подруга же не мёрзнет — закалённая. Хотя на улице за тридцать. Собаки и те носа не высовывают, дома сидят. Тишина. Слышится лишь приглушённый шум машин да лёгкое потрескивание деревьев от холода. Рощу берёзовую пробежала быстро, снег нынче большой. Говорят, с полсотни лет такого «урожайного» не было. На деревьях белые ша-пищи, того и гляди не вытерпит ветка тяжести. Прибавляю шаг, чуть ли не бегу, становится теплее. Вот и остановка. Никого нет. Идти пешком два квартала не рискую, совсем замёрзну.

Подошла маршрутка, но не моя, человек пять вышли и пошли восвояси. Спешно пошли. Лишь только одна старенькая бабушка встала и не идёт никуда. Растерянно озирается, словно не там вышла. Ко мне подошла. Спрашивает, нет, поздоровалась сначала, а затем спрашивает:

— А мне на улицу Яковлева надо, дочка моя там живёт, вы не подскажите?

— Подскажу, — тут уже и я растерялась, мне её так жалко стало, видно, заблудилась…

— Вы, бабушка, похоже, не туда приехали, это Карла Ильмера остановка. — Ну да, остановка Карла Ильмера, а улицу-то мне Яковлева надо. — Да нет здесь такой улицы, вам в другую сторону ехать придётся, не на ту маршрутку сели.

— Как не на ту, а мне подсказали… — протянула она в недоумении.

— Да не так вам подсказали. И я стала перечислять ближайшие улицы, находящиеся в этом районе. Услышав улицу Говорова, она кивнула и улыбнулась.

— На Говорова сынок живёт, а дочка где-то поблизости.

— Так вы кого, сына или дочь, ищите?

— Доченьку, но мне кажется, она здесь живёт.

Позвонила подруга:

— Валь, ты что, заблудилась? — подколола меня. — Сколько тебя ждать, ты где?

— Да тут я, на остановке, — а про себя подумала: «Я-то не заблудилась, а вот бабушка…»

— И что, ты придёшь?

— Иди одна, я, похоже, запоздаю.

— Ну, всё понятно с тобой, — и в трубке послышались гудки…

— Вы где живёте, на какой улице? — обращаюсь к бабушке.

— Из Красноярска я, поездом приехала, не здеш-ня-я-я я, — протягивает.

— Тогда я вас провожу, давайте мне сумку, на Говорова пойдём.

— Да она лёгкая, я ничего с собой не привезла, продукты в поезде поела. А вот конфетки есть, хотите, угощу? И она стала открывать сумку, но я вежливо отказалась, уговорив её оставить конфеты себе или угостить дочку. Судя по всему, сумка действительно была совсем не тяжёлая.

— Я денег им вместо гостинца привезла, пенсию скопила и привезла, мне-то одной много ли надо, вдруг подарком не угожу… А так купят что захотят, — улыбнулась.

Мне стало приятно до слёз, всплыли воспоминания о моей маме, бабушка чем-то походила на неё. Прямо как мама, щупленькая, такая же добренькая, даже лицом схожа, точнее, глазами и морщинками. Я назвала своё имя, а она своё. Её Таисией зовут. А вот отчество не спросила, хотя долго с ней ходила. Искали дочерину работу. Баба Тася всё-таки на нужной остановке вышла, просто улицу перепутала, вскоре она и место вспомнила, где дочь её живёт и где работает. До работы дошли быстро, но, как оказалось, дочка уже здесь не работает, а работает совсем в другом месте.

— А вы позвоните дочери, у вас есть телефон? А хотите, с моего звоните.

Я подумала, вдруг её разрядился или деньги на сотике закончились.

— Спасибо, Валечка, не буду звонить, зачем тревожить, у неё работа важная, нельзя отвлекать. Тогда мы направились к дому, где живёт дочь. Я не посмела оставить бабушку одну. Ей восемьдесят семь, но выглядит чуть моложе своих лет. А маме моей было восемьдесят четыре, когда она померла. Какое счастье идти рядом с бабой Тасей! Мы шли под ручку, прижавшись друг к дружке, словно подружки и не чувствовали холода. Нас согревало душевное тепло. Она мне немного рассказала о себе, а я о себе. Баба Тася то и дело меня называла то Валя, а то Валя-доченька. Особенно «доченька» приятно было слышать. Помню, однажды в магазине меня пожилой мужчина попросил посмотреть, какого дня выпущен кефир, и тоже назвал доченькой, так я топталась возле него в надежде ещё услышать «доченька». А тут… чем дольше нахожусь с этой бабушкой, тем больше вижу сходства с мамой. Она мне становится роднее и роднее. За время нашего разговора я ей раз пять повторила свой адрес, в надежде что запомнит. Звала к себе в гости, на что она вежливо отказывалась. Вот и общежитие, где живёт её дочь Светлана. Но вахтёрша на проходной сказала, что та с утра ушла на работу, а сын Светланин, похоже, дома, так как мимо неё не проходил. Мне было жалко расставаться, но порадовалась, что хоть внук дома. А баба Тася развернулась и шепчет мне: «Не буду его тревожить, ему шестнадцать лет, вдруг не один, кого домой привёл, а тут я заявлюсь…»

Я не знала, что делать в этой ситуации. «Как же так, — крутилось в моей голове, — дочери позвонить — боится потревожить, работа, видите ли, у неё важная, зайти к дочери в квартиру — внука боится побеспокоить. Ко мне пойти тоже не решается, но здесь её можно понять — кто знает, что у меня в голове? Сейчас время такое, полно всяких аферистов, а я так вот взяла и привязалась».

Из общежития мы вышли молча. Каждая думала о своём. Затем, глядя на меня, улыбчиво, но с грустинкой сказала:

— Ты не волнуйся, Валечка, к сыну пойду, он ведь тут, рукой подать, рядом дом.

— А вдруг и его дома нет? — задаю вопрос.

— Да дома должен быть, а то к тому времени и дочка с работы воротится. Ты иди, иди, Валечка, спасибо тебе большое. Тебя подруга, поди, заждалась.

— Да я уже никуда не пойду, разве что за хлебом в магазин заскочу.

Мы с ней крепко обнялись, я словно прощалась с мамой. Слёз своих не показала, они были глубоко спрятаны. Ведь когда-то и к нам наша мама приезжала, может, и она также плутала, да нам не сказывала…

— Вы в любое время можете прийти ко мне. Адрес запомнили?

Она печально кивнула, но я не уверена, что бабушка с таким скромным характером может прийти в чужой дом. За это короткое время она мне стала какой-то близкой, родной…

Снег поскрипывал под ногами, я снова стала мёрзнуть, прибавила шаг. А бабушка шла к сыну.

Знакомые руки…

Слегка переваливаясь с ноги на ногу, прижав сотовый телефон к уху, по коридору поликлиники шла беременная женщина, а впереди неё бойко семенил мальчонка лет трёх. «Наверное, приболела, похоже, вот-вот родит, а сынишку не с кем оставить», — подумала я и вспомнила себя беременной. Тогда ещё не знали, что такое сотовый телефон, и всё как-то было иначе, в то время была введена талонная система…

— А я вот нежеланная, — нарушила молчание моя соседка, сидевшая рядом, не дав углубиться в воспоминания. Я настроилась её выслушать.

— Мамка не хотела, чтоб я на свет божий появилась, кули тяжёлые таскала, фляги полные с водой, и чего только не делала… а всё понапрасну. Рожала дома. Родила, укутала в дерюжку — и в сени, вениками прикрыла, наверное, думала, за ночь так во сне и окочурюсь. Но не вытерпело сердечко видать, где трое, там и четверо… Это мне крёстная почти перед смертью своей рассказала, а мама молчала… Тётя Надя, так её звали, поглаживая направление к врачу, продолжила:

— Но любила меня больше всех, а может, мне так казалось, может, вину за собой чувствовала. А может… я всегда послушная была, не капризная, закалённая, — потупив взгляд в пол, покачивая ногой, — без отца росли — живу, без малого семьдесят. Январская я, в лютый мороз родилась, — взглянула на меня и дальше продолжила. — Отец наш забияка был, посадили его, мне ещё и году не было. По пьянке в клубе драку учинил да переборщил, толкнул сильно друга-то, тот и помер на другой день. А вот пошто не вернулся с тюрьмы, так правду и не знаю. Сказывали, будто завербовался куда-то. Пробовала мама ещё раз не то замуж выходить, не то посожительствовать, так… придут да уйдут, то забулдыги попадались, а то… — махнула рукой.

Видя, что я внимательно слушаю, она рассказывала:

— Мама сильная была, бойкая, и на штукатурке работала, и в пекарне, да где она только не работала… И нас сызмала всему приучила. В строгости держала, хотя когда и побалует, прижмёт к себе. В деревне её звали просто Нюрка, но не обижалась, с её-то характером палец в рот не клади — оттяпает. Старший брат очень мало прожил, жалко, — глубоко вздохнула, — в первый класс уже ходил, из школы с ребятами шли, подошли к колодцу, воды захотелось им попить, набрали, попили, а его сверстник отпустил ручку ворота. Ты, поди, знаешь, если в деревне жила, железная такая, длинная?

— Знаю, — кивнула я в ужасе. Мысленно очутившись в родном посёлке, представив колодец на Садовой улице, я тоже боялась большую железную ручку. Промелькнуло воспоминание, как однажды в лютый мороз лизнула её. Долго боль ощущала…

— И как братец подлез? Видать, по виску попало, сразу у колодца и помер. Ох и плакала мама… Выпивать стала чаще прежнего, вся работа по хозяйству на нас, а я работы не боялась. — Замолчала и стала разглядывать свои руки, лежавшие на коленях.

— М-да-а-а, — протянула я и тоже уставилась на её руки. «Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик», — прозвучало в моей голове. И прикоснувшись к её руке, вслух добавила:

— Крепкой закалки вы женщина!

История с братом не выходила у меня из головы. Жутко…

— Да какая там женщина, за двух мужиков пахала. Сено косить — я, воду носить, дрова колоть — снова я, и так всю жизнь, пока… — тяжело вздохнув, взглянула на дверь в кабинет к врачу в ожидании вызова. Оттуда никто не выходил, и никого не приглашали.

«Эх, — подумала я, — не успеет досказать, вижу, хочет со мной поделиться, есть чем, намыкалась бедная…»

— Здесь, в Томске, у дочки третий год живу. Всё хорошо, в тепле, и по нужде дома, и воду носить не надо, а нет-нет да потянет в село, тоска нападёт, — высказалась она, снова взглянув на дверь.

— И зачем сижу? Руки моей внучке не понравились, да они всю жизнь у меня сыпны — кожа така, сызмальства не до рук было, ну, когда смажу сметанкой, да… — обречённо махнула рукой.

«Кто следующий, проходите», — пригласила медсестра, выглядывая из кабинета.

— А идите, кто хочет, идите, — тётя Надя кивнула в сторону лавки, где сидело несколько человек.

— Вот очередь будет путать, — заворчала недовольная бабушка, которая, мне кажется, с любопытством вслушивалась в нашу беседу. Но всё же встала и пошла, позабыв надеть бахилы. Затем высунулась из кабинета, оставив за порогом обувь со словами: «Не утащат».

— Не упрут, — поддакнула тётя Надя, взглянув на мою обувь.

— А я не спешу, некуда мне спешить-то. Ирка, внучка, нескоро за мной приедет. Сама машину водит! — не скрывая восторга, продолжила. — А я с Люсей, сестрой, свиделась, в Крыму живёт. С внучкой летом ездили. Хорошо выглядит, муж-то военный у неё был, всё объездили, работа така у него. Она-то за ним как за каменной стеной жила. Плачет, схоронила недавно. А я давно, но слёз много не лила — пил, пил да руку поднимал. Трезвый не-е. Ох, шебутной пьяный был, суматошливый… Терпела, — тяжело вздохнула моя собеседница, слегка покачиваясь с боку на бок.

— А твой-то не пьёт? — чуть слышно шепнула после небольшой паузы.

Шепнула и я: «Нет, золотой»…

— Все они «золотые», когда спят, — ухмыльнулась тётя Надя. — А я однажды поленом его, поленом, сил уже не было. Залил шары и в рукопашную, да маты на чём свет стоит, и дети нипочём. Не сдержалась. Проучила, на время, правда…

Детей у меня двое было, сын в Тюмени жил, схоронила — рак, — она помрачнела, перевела дух и продолжила. — А дочка тут, на Каштаке живёт, и зять хороший, и внучка замуж собралась. Зять непьющий.

— А у тебя есть дети?

— Есть, сынок у меня, взрослый уже.

— Не пьёт?

— Нет, слава Богу, — сказала я вслух, затем повторила про себя.

Меня вызвали в кабинет. Но так не хотелось расставаться с ней, даже показалось, что знаю эту женщину давным-давно. Почувствовала, как ей хочется излить душу, поделиться со мной. Порадовалась, что её внучка в Крым свозила. Представляю, как удивлялась всему тётя Надя.

И вспомнились натруженные руки моей мамы. Как порой она на ночь прикладывала лопухи, чтобы унять боль, и обматывала их тряпицей. Тёти Надины руки были чем-то схожи с мамиными. Иногда так бывает, разговоришься с чужим человеком, доверишься ему, и на душе как-то полегчает.

Любовь без возраста…

Лето, жарища. В помещении-то куда прохладней, чем на улице. Умеет июльское солнышко в Сибири побаловать своим теплом. В сельсовете полно народу, кто за талонами пришёл (середина восьмидесятых — талонная система), кто бумагу какую подписать, печать поставить, а кто… — Вы нас, Ираида Петровна, распишите, пожалуйста, — старчески улыбаясь, сказал важно и чуть-чуть протяжно совершенно седой небольшого росточка, но крепкий на вид Пётр Анисимович, а рядом с ним стояла сухонькая и тоже небольшого росточка бабушка. Нет, это были не муж с женой, а совсем разные люди, которые нашли друг друга в преклонном возрасте. Они жили в доме для престарелых, в Лесной даче, там, скорее всего, и встретились, там и поняли, что вдвоём им будет легче справляться со старостью. Вот и пришли расписаться.

— Кого вас, да вам лет-то сколько, вы хоть помните?.. — приподняв очки, выпучив глаза, с удивлением задала нескромный вопрос Ираида Петровна, председатель сельского совета.

— Помню, — словно отрезал, — мне вот без двух годков девяносто будет, а Нюрочке… — его глаза засияли, заблестели, он сжал её ладонь в своей руке и трепетно добавил: — Она у меня ещё моложава, ей только восемьдесят исполнилось.

Нюрочка же застенчиво улыбнулась, вопрошающе посмотрев на Ираиду Петровну. Наступила тишина. Все, кто на тот момент в сельсовете находился, замолчали. Даже секретарша перестала печатать на машинке. Похоже, всем было интересно, любопытно.

— Зинк, а ты што молчишь, хоть бы поддержала молодых, сама-то, небось, трижды замужем побывала, — нарушив молчание, подытожил Фёдор Филиппович, богатырского телосложения, он то и дело утирал пот с лица.

— Эх Филиппыч, ты б уж помолчал, сам, небось, завидуешь. А я бы и ешо вышла, коль нашёлся вот такой, — и она, улыбаясь, кивнула в сторону Петра Анисимовича.

— А что, совет вам да любовь! — кланяясь, развела рукой, как это делают на свадьбах.

— А што, Зинка верно говорит, совет вам да любовь, — снова встрял Филиппин.

— А вы сходитесь да и так живите, — с ухмылкой предложила Ираида Петровна, сняв очки, поглядывая то на Петра Анисимовича, а то на скромно стоявшую Нюрочку. — А что, что вам ещё надо? Свадьбу хотите закатить? — рассмеялась…

В помещении стало шумно и весело. Кто-то пытался подтрунивать, кто-то советы давать, а кто-то вспомнил своё…

— Люди столько не живут, — донёсся хрипловатый мужской голос, — а вы расписываться пришли!

И вновь смех, все засуетились…

— А мы ещё поживём и хотим всё по закону, всё как положено, по-людски! — А кто вам не даёт, вот и живите по-людски, — притворно улыбнулась Ираида Петровна, ставя печать и подписывая очередную бумажку. — Вот люди дают, уже одной ногой… а всё туда же, расписаться им надо, — ехидно высказал своё мнение один из посетителей. Он, похоже, сильно спешил и стоял отнюдь не первый в очереди. И снова стало шумно. Опять засуетились…

Я тоже невольно улыбнулась, хотя… в душе было совсем другое, я завидовала этой паре. Их глаза от счастья светились. Вот что значит любовь! И кто знает, у кого какая была судьба, кто знает… А тут в преклонном возрасте встретились, и их словно магнитом притянуло друг к другу. Как же это здорово! Вспомнила своих родителей, но такой счастливой улыбки на их лицах никогда не видела, хотя всю жизнь прожили вместе, дружно, и нас кучу нарожали. Мой отец помер в день золотой свадьбы. А быть может, я и не замечала, молодая была и не видела родительского счастья? А может, его и не было? Для них было счастье — это мы, дети. «Но мы никогда бы не позволили отправить маму или папу в дом престарелых. Интересно, есть ли у них дети? У Петра Анисимовича, у Нюрочки?» — размышляла я (так и не узнав отчества Нюрочки).

— Я старый? Я-а-а, Нюрочка моя?.. Да что вы говорите такое, что вы понимаете, я вам сейчас покажу, кто из нас старый?! А ну, пойдём все на улицу! — возбуждённым голосом громко скомандовал Пётр Анисимович.

Тут многие ринулись за ним на улицу. Дальнейшего поворота событий никто не ожидал. Пётр Анисимович, словно молодой парнишка, ловко перевернулся с ног на руки и быстро, умело пошёл на руках к магазину, который находился неподалеку от сельсовета.

Следом за ним едва поспевала Нюрочка, но на ногах, а руки, то и дело сжимая, прикладывала к своей груди со словами: «Петенька, не споткнись, не споткнись, Петенька!»

Вышедшие из сельсовета люди шли, спотыкаясь, за Петром Анисимовичем, да ещё собралась толпа уличных зевак.

— О даёт, о даё-о-от! — выкрикивала Зинаида, прихлопывая себя по бокам руками словно курица крыльями, и шустро семенила за толпой. — А я што говорила, о-о-о-о, — поднимает указательный палец вверх, — жаних-то што надо!

Ни палящее солнце, ни толпа зевак, ни окрики возлюбленной не помешали Петру Анисимовичу достичь нужной цели, показать свои способности. Молоденькие продавцы, жмурясь от ослепляющего солнышка, стояли на крыльце магазина (похоже, им сообщил кто-то из детворы) и удивлялись увиденному. Никто не спешил за покупкой. Здесь было куда интереснее. Когда Пётр Анисимович достиг крыльца магазина, ему аплодировали все присутствующие. Расписали? Конечно же, их расписали, всё как положено. Всё по закону. Как и хотели. Насчёт свадьбы не знаю, но знаю лишь то, что более половины своей жизни этот настойчивый, небольшого росточка, но шустрый не по годам дедуля проработал в московском цирке акробатом. И сколько бы я ни пыталась дома попробовать походить на руках, так и не научилась, падала, больно ударяясь. Вот такая она, ЛЮБОВЬ без возраста…

Закат

Лучи осеннего солнышка пробивались в комнату сквозь почти оголенную берёзку, кем-то давно посаженную под окном Владимира Николаевича. При сильных порывах ветра её ветви слегка постукивали по стеклу, словно напрашиваясь в гости. Порой он подходил к окну и общался с ней. Дерево, даже оголённое, было по-своему привлекательно. Вспоминалась та берёзовая роща, где они с женой Анастасией зачастую прогуливались по вечерам и говорили, говорили… О далёком прошедшем грустном, вспоминалось и весёлое, а то строили планы на будущее…

Схоронив Анастасию, а с ней он прожил долгую счастливую жизнь, почувствовал одиночество, непреодолимую тоску. Всё как-то быстро пролетело, вот уже и старость подкралась, промчались годы… Давно на пенсии, не работает. Грусть и тоска стали посещать его всё чаще и чаще. Посещают и дети, и внучата, чему он радуется и с нетерпением ждёт их визита. Тогда в квартире оживает всё: звонкий голосок правнучки, её смех, детское шлёпанье по полу, вкусный запах из кухни — это старшая дочь печёт пирожки с ливером, а младшая до блеска намывает пол, всё это придаёт силы Владимиру Николаевичу и хочется жить. Но у каждого своя жизнь. Суетная жизнь. Да и проживает далеко от детей — часто не наездишься…

Поэтому большее время проводит один, с нетерпением ожидая телефонного звонка от близких, знакомых. По телефону тоже мало общается, так как плохо слышит. Старость распорядилась по-своему, всё как-то враз начало побаливать, напоминать о себе: то заноет спина, то подскачет давление. Ноги стали подводить, вот уже и тросточка понадобилась, а когда-то бегал, крепкий был, спортом увлекался, взахлёб читал книги. Любовь к ним была привита с детских лет его родителями, но это всё было. Было…

А сейчас он уже разменял девятый десяток, и с досадой поглядывает на гири, которые пылятся под диваном, на книги, аккуратно стоящие на полках, — он их уже не читает, не в силах, слепнуть стал… Сегодня ветра нет, день удался сухим и солнечным. Можно было бы и поспать, но не спится. Улыбнулся осеннему утру, кивнул берёзке — тоже стареет… Взглянул в зеркало, затем аккуратно заправил кровать, помолился за здравие всех близких, родных, усопших и побрёл на кухню. Ест мало, заставляет себя.

— Вот бы в то время такую еду, уплетал бы за обе щёки, — скажет он сам себе, вновь окунувшись в прошлое… На столе, в фарфоровой тарелочке, лежит несколько штук хурмы. Взял одну, надкусил — вкусно. Взгляд упал на картину, висящую над столом, на ней изображён вечерний закат.

— Вот так и моя жизнь, как это солнце, клонится к закату…

И вдруг вспомнилось прошлое. Тогда ему было шестьдесят, не больше, и за хорошую работу выделили путёвку на курорт, сначала за границу, чему сильно обрадовался, ведь не бывал там. Потом начальство почему-то переиграло, заменив загранку на Лазаревское. К сожалению, так бывает. Хотя Владимир Николаевич и этому был рад.

— Да ладно, — смирился он, — хорошо, что совсем не отобрали.

На сборы много времени не понадобилось, в его небольшой дипломат поместились пара рубах, свитер, который сильно любил, но сомневался, взять его или нет, зная, что там куца теплее, чем в Томске. Анастасия же настоятельно убедила:

— Бери, не раздумывай!

— Да я же плащ взял.

— Плащ плащом, к тому же он тонюсенький, а в дороге всякое может быть, в поезде сквозняк кто сделает, а тебе ехать почти четверо суток, ночи холодные могут быть. Не ляжешь же в плаще на полку… Уговорила. Согласился. И шляпу взял, новенькая, недавно приобрёл, он ей дорожил, тогда они в моде были, как и дипломат. Денег немного взял, да много-то у них и не было. Так, на дорогу туда и обратно и на скромные подарочки, хотелось что-то детям привезти, жене, да и о книгах мечтал, тоже в дефиците были. Их он купил ещё на первой остановочной станции. Довольный. Одну прочитал сразу же, две другие оставил на потом. В поезде скучно не было. То любовался видом из окна, то вслушивался в такт колёс, а когда проезжали какую-либо деревню — всплывали в памяти те незабываемые годы, прожитые в своём посёлке. Вспомнить было что… Да и попутчики попадались интересные. Но у каждого свой путь, кто-то выходил раньше, кто-то сутки, а то и больше ехал с Владимиром Николаевичем. Общались. Осталось совсем немного, каких-то часа три, и будет Лазаревское. Защемило сердце от волнения, на курортах никогда не был. В купе зашли трое молодых ребят, одному из них чуть больше сорока, а двум другим едва за тридцать.

— А с вами никто не сидит? Место свободно?

— Свободно, — кивнул Владимир Николаевич, — присаживайтесь.

Обменялись рукопожатием. Разговор как-то завязался сам собой. Самый старший из них назвался Владимиром Ивановичем, фиксатый — Фёдором, а парень с длинными волосами, собранными в пучок, буркнул что-то непонятное: не то Толя, не то Коля. На «ты» они долго не переходили, то ли из вежливости, а то ли… Вроде и сдружились. Затем стали играть в карты, бросались красивыми репликами, без матов, всё как-то воспитанно, спокойно. Вскоре они и Владимира Николаевича пригласили сыграть. — А что, присоединяйтесь, всё время быстрее скоротаете, поди, надоело уже трястись столько суток? — Уговорили…

— Ну разве только пару раз, баловался когда-то в молодости.

Сначала играли в подкидного, Владимир Николаевич то и дело выигрывал. Затем каждый за себя, и опять ему везло.

— Ну-у-у ты, тёзка, и даёшь, да ты словно всю жизнь в карты играл, — подытожил Иваныч, так зачастую ребята к нему обращались.

— День, наверное, у меня такой везучий, — отвечал Владимир Николаевич, удивляясь самому себе. За время игры ребята несколько раз выходили в тамбур покурить, звали и Владимира Николаевича, но тот отказывался, так как вообще не курил.

— А давайте-ка по червончику на кон да сыгранём, — предложил всё тот же Иваныч.

— Я не, я пас, ребята, на деньги никогда не играл и не играю, и лишних нет. — Да у кого они лишние-то, и у нас нет, а коль у тебя день счастливый, так пользуйся, — плавно перейдя на «ты», улыбаясь, подытожил фиксатый, и снова стал раскидывать карты на четверых.

— Кх, и точно ваш день, — сказал длинноволосый, собрав все четыре червонца, протянул Владимиру Николаевичу.

— Да ну, ребята, не надо. Не надо, оставьте себе, — отмахивался он.

— Бери, бери, как это не надо, всё по честности, ты выиграл ты и получай.

Владимир Николаевич заметил, что по сравнению с ним ребята действительно слабо играют. Червончики всё же взял. «Ладно, — подумал он, — была не была, сами захотели играть». И снова выиграл. Затем проиграл, не ожидал, но решил отыграться и снова выиграл, и снова, снова… Вот как-то оно так и получилось, что в итоге проиграл все свои денежки, и которые у него были, и которые выиграл в течение всего времени.

— Ребята, давайте ещё попробуем, ведь у меня ни гроша не осталось, я хоть чуть отыграюсь.

— Не-е, браток, так дело не пойдёт, тебя силком никто не заставлял, — изобразив сожалеющий вид, протянул Иваныч.

Как быстро исчезли деньги, так же быстро исчезли три «друга». Вот и остановка, станция Лазаревское. Сердце уже по-иному заёкало, хорошо, что на курорте кормёжка бесплатная, хотя дома, бывало, Владимир Николаевич мог и перекусить перед сном.

«Да ладно с перекусом, — вздохнул он, — а подарки… Что я детям подарю, а жене?» Хотелось бы и друзьям по работе сувенирчики из тёплых мест привезти. А самое главное, как назад добираться, в кармане ни гроша! Осталась трёшка, припрятанная в дипломате, но с ней далёко не уедешь. Добравшись до места назначения, устроившись, Владимир Николаевич все же обратился в милицию. Так, мол, и так, аферисты воспользовались мной, не знаю, что теперь делать? Повозили его тогда по Лазаревскому, долго катали в милицейской карете, бесплатно, всё ребят высматривали, вроде и похожих нашли — да нет, не они…

— Вот что жене скажу, как быть? — мучился Владимир Николаевич, коря и упрекая себя, зачем с ними связался? Урок будет на всю жизнь, урок…

«Столько лет миновало, — подумал он и укусил хурму, — сладенькая, во рту не вяжет, точно такую же и в Лазаревском тогда ел, на сохранённые три рубля, каждый день по одной брал ближе к вечеру и смаковал, растягивая удовольствие».

Не повезло ему тогда и с соседом по койке, такой храпун оказался!.. А днём спокойный, скромный, даже интеллигентный. И что только не перепробовал Владимир Николаевич, чтобы хоть как-то угомонить храпуна: кашлем громким, и тапочкой по полу стучал и по кровати, и сам притворялся храпеть во всю мощь, да только толку мало. Просил, чтобы переселили, мест лишних нет — получил ответ.

— Терпите, а что вы хотели? А хотите, за ваши денежки любой каприз, отдельно поселим, только платите, — на что Владимир Николаевич вежливо отказался:

— Да я уж как-нибудь потерплю, — махнул рукой, укоряя себя в душе. Но всё же выход нашёлся. В очередной раз, когда мужчина смачно захрапел, Владимир Николаевич, взяв с тумбочки газету, невольно зашуршав ей, решил почитать — всё равно не уснуть. Вдруг храпун смолк, приоткрыл глаза и посмотрел на Владимира Николаевича.

Ах, вот оно в чём дело, тебя пугает шелест бумаги? Отлично… Таким методом и вылечил соседа. Похоже, у того было много денег, и даже во сне переживал, не украдут ли? Потом долго лежал, не храпя, а Владимир Николаевич ловил момент и засыпал. Справился он и с денежной проблемой. Пересилив себя, так как на работе занимал немаленькую должность, отбил туда телеграмму с текстом: «Срочно вышлите триста рублей на обратную дорогу. Жене не сообщайте. Объясню по прибытии». Деньги через день-другой получил. На душе было скверно, и мучила совесть. Перебарывал себя, как мог. Назад полетел самолётом до Москвы, а дальше поездом. Однако же в самолёте тоже произошла небольшая оплошность. Его вдруг резко укачало и затошнило, под рукой ничего не оказалось, пришлось воспользоваться той самой шляпой, которую он так сильно любил, она ему очень шла. Снял с головы и… А что делать?.. В аэропорту со шляпой пришлось попрощаться. И снова мучился, коря себя за непредусмотрительность. А в поезде фортуна улыбнулась. Народу набилось столько много, что на нижних полках порой вместо одного человека сидело двое, а то и трое, и от этого становилось еще жарче и душнее. Владимир Николаевич в очередной раз вышел в тамбур подышать, туда где прохладнее, а проходящая мимо девушка, указав пальцем на лежавший у него под ногами бумажник и обронив какую-то фразу, прошмыгнула в вагон, он и слова вымолвить не успел. Конечно, поднял бумажник, конечно, заглянул туда, и сердце вновь заколотилось, да не так, когда проиграл свои кровные денежки, и вовсе не так, когда со шляпой расставался. А совсем иначе. Деньги там были, и немалые. Это какой миллионер здесь прошёл? «Как можно было с такими деньжищами куда-то ехать», — размышлял Владимир Николаевич. На некоторое время он просто оторопел. Как быть? Разные мысли путались в его голове. На те деньги раз десять, а то и больше можно было слетать в Сочи и обратно. Именно слетать, а не поездом… Да квартиру, в конце концов малогабаритку приобрести в Томске. Но сунув кошелёк в карман, поборов в себе жадность, совладав с соблазном, он кинулся искать проводницу:

— Вот возьмите, в тамбуре валялся, кто-то выронил, верните хозяину. Та растерянно взяла кошелёк, кивнула и со словами «всяких зевак хватает» закрыла в своей коморке дверцу.

— Всяких, — мысленно повторил Владимир Николаевич, вспомнил «дружков» и побрёл на своё место. На душе стало легко и светло, он сидел и радовался. Деньги товарищу, который сумел сохранить тайну и выручил в нужный момент, с каждой получки отдавал частями. От жены пришлось скрыть, чтобы не волновалась лишний раз. Но в памяти так и не стёрлось, прошло более тридцати лет, а нет да и вспомнится тот толстенный кошелёк, набитый деньгами, шляпа, которая ему была дорога, те ушлые ребята. Скольких они ещё обманули? Сегодня вот хурма напомнила. «Я больше никуда не поеду, некуда спешить, осталась одна дорога…» — с грустью подумал он, устремив взгляд на картину под названием «Закат».

Чужачка

— С Новым годом! — совершенно незнакомой женщине с вытянутым заветренным лицом, худощавой на вид сказала Ирина Максимовна. Та, озираясь и видя, что никого вокруг нет, а значит, это поздравление касается её, радушно ответила: «И вас, и вас тоже! Счастья вам, денег много, здоровья и… Да всего, чего хотите».

— М-да, — протянула Ирина Максимовна, — здоровья-то мне надо, всем оно нужно, а вот деньги, на них его не купишь.

— И деньги тоже нужны, — раздавливая в кулачке небольшой комочек снега, почти вплотную подошла незнакомка. Ирина Максимовна невольно обдала её сожалеющим взглядом. Женщина выглядела гораздо старше Ирины Максимовны. В драповом, хорошо поношенном пальто серого цвета и в полусапожках, зато по всей нынешней моде накрученным на шее огромным шарфом, но без головного убора.

— А вы шарф-то накиньте на голову — продуть может. — И немного поправляя ей шарф, уловила лёгкий запах перегара. По сломанному же носу набекрень Ирина сделала вывод, что доставалось бедняге изрядно, значит, когда-то хорошо употребляла или…

— Не простыну, закалённая, — широко улыбнулась та и всё же слегка натянула шарф на голову.

— Вот и год пролетел, — топчась на одном месте, потеребливая краешек шарфа, не отходя от Ирины Максимовны, добавила незнакомка. Ирина почувствовала, что та нуждается в общении, и то ли от жалости, а то ли ей самой захотелось выговориться, завязала разговор:

— Да, летит время, летит, я и сама не заметила, как уже до пенсии дожила. Вы, наверное, давно на пенсии? — спросила Ирина и тут же осеклась, а вдруг…

— Мне до неё ещё три года, а кто знает, может, и добавят годы, от нашего правительства всего можно ожидать, тогда ищи-свищи, — улыбнулась она. — Меня Таней зовут, я здесь, на Черемошках живу давно, всю жизнь. И когда снесут наши дома? Похоже, никогда, — ответила сама себе, шмыгнув носом.

— А я Ирина, двадцатый год живу на Каштаке, раньше в деревне жили, час езды до города. Мужу квартиру дали, вот и переехали. И вам дадут, Черемошка разрастается многоэтажками.

— Ага, дадут и поддадут, это вам повезло, а мой заработал себе «квартирку», — и она ловко на пальцах изобразила клетку. Ирине только и осталось кивнуть в знак понимания.

— Я к подруге приходила, да то ли дома нет, а может, дверь не хочет открывать, — махнула рукой. — Напрямик с Черемошки шла, хорошо тропа протоптана, а у вас тут мне всегда нравится, здорово, рощица, красота.

— Мне тоже здесь нравится, — согласилась Ирина. — В этом году что-то белок не видать, а те годы всегда бегали, да такие ручные, здесь их все подкармливали, я тоже, специально орешки для них покупала. Забавные такие, шустрые…

— Собаки, поди, задрали?

— А кто их знает, может, и собаки, а может, в другое место перекочевали. — А что, Танюш, давай на «ты» перейдём, так будет куда проще. — Ирине вдруг как-то жалко стало Татьяну и, глядя на её внешний вид, захотелось чем-то помочь, сделать что-то приятное. Пусть хоть на Новый год порадуется, решила она и продолжила:

— А хочешь, ко мне в гости пойдём, я здесь рядышком живу, наверное, уже замёрзла, обогреешься, чаёк попьём, вон окна мои на четвёртом этаже, — кивнула в сторону балкона.

Ирина позвала, а внутренний голос вмешался: опять ведёшь домой неизвестно кого? Но слово не воробей… Татьяна же, похлопав себя по пустым карманам, смущённо сказала:

— Как-то неловко, у меня с собой ничего нет, — однако после такого приглашения с радостью зашагала за Ириной.

— У-у-у, это мелочи, не переживай, я не пью, и тебе, если честно сказать, не советую.

— Да ну её к лешему, — начала было, Татьяна, но перешла совершенно на другую тему. — Погода-то нынче разбуянилась, я думала, снегу мало будет, а нет, валит и валит.

— Дворников жалко, — подытожила Ирина, подходя к подъезду, обстукивая снег о порожек. Татьяна тоже обстучала свои полусапожки от снега:

— А твой дома? Ворчать не будет?

— Да отворчался уже.

— Что, помер?

— Нет, живой, пусть живёт. Ночью долго ворчал, выпил — и на подвиги, а сейчас убежал куда-то, не сидится дома, компаньона ищет, наверное, со мной неинтересно «Огонёк голубой» смотреть.

— А я давно его не смотрела, телевизор сгорел, а новый как-то не получается купить. Отдали одни, но он то идёт, а то… — махнула рукой.

Тут Ирина вспомнила, как отдали родителям мужа телевизор, купив себе новый, а те его на дачу увезли, дачу же через год продали вместе с телевизором. «Вот бы как сейчас он пригодился Татьяне», — с сожалением подумала она. В квартире было тихо, тепло и уютно. Ирина шустро скинула свой пуховик, подав Татьяне вешалку, быстро шмыгнула на кухню, включив электрический чайник, открыла холодильник.

— О-о-о, да вы шикарно живёте, — озираясь по сторонам, восхищалась Татьяна, — шика-а-арно. Жалко, что руки распускает, да все они… — тут она не вытерпела и пустила в ход бранное слово.

— Нет, сейчас он не распускает, хотя раньше и такое бывало, бывало… — Ну уж тогда терпи, что тебе, живёшь вон как… — И Татьяна снова окинула прихожую завидным взглядом, слегка касаясь шелковистых обоев, прошла в ванную комнату сполоснуть руки. Удивлялась и ванной комнате.

Холодильник, забитый праздничной едой, быстро опустошался, уже через минуту всё стояло на столе. Поначалу Татьяна стеснялась, скромничала, Ирина это заметила и стала сама быстро уплетать, делая вид, что голодная, хотя недавно плотно покушала.

— Ты давай ешь, куда нам всё это, вон сколько наготовила, а есть некому. — Ага, да тут как в ресторане, хотя там никогда не была, всё такое вкусное. Сама готовила или готовое купила? Сейчас хоть что в магазине можно купить.

— Сама, не люблю магазинные салаты и шубу по-своему рецепту делаю, да и вообще, люблю готовить, своё есть своё.

Совсем скоро женщины так разговорились, словно давно знакомы. Им было о чём поговорить, даже порой понимали друг друга почти с полуслова. Ирина больше слушала Татьяну, пусть выскажется, может, душу себе облегчит, но о многом своём она умалчивала, хотя казалось, что Татьяна и так догадывалась. Ирина радовалась, что пригласила Татьяну в гости, а Татьяна всё восхищалась и удивлялась, в каких условиях живёт Ира. Удивлялась её чистоте в квартире и незазнающемуся характеру.

— Ир, да твоему мужу надо молиться на тебя.

— Ага, — рассмеялась та, — я и молюсь, усердно молюсь, чтобы взялся за ум и не пил.

— Кх, пьяница пропьётся и делом займётся, а вот мой…

— Знала бы ты всё, какой он пьяный… — подумала Ирина, но сказала другое: — Да забудь ты про своего, сегодня Новый год, первый день января. А вот с выпивкой завязывай, ты же женщина, всё в твоих руках. Да что мне тебя учить…

— Ир, да я, правда, завязала, это вот вчера пивка хлебнула немножко в честь Нового года. Бывало, что греха таить, пригубляла со своим, хорошо пригубляла, — поправила она уголок скатёрки на столе, — пока доченьку не потеряла.

— Как? — вопросительно выпучила глаза Ирина.

— А вот так, — лишили меня материнства, когда она совсем крохотная была. Тогда ещё надо было остановиться, одуматься, быть может, можно было что-то исправить, а я… Пролетели годы, ничего ладом и не видела…

Ирина прервала молчание:

— М-м-да-а, здесь я тебя не похвалю, ты сама во многом виновата. А вернуть не пробовала? — спросила Ира, ожидая оправдания.

— Кого, дочку?

— Ну да, или у тебя ещё сыночек был? — тут Ира снова услышала внутренний голос: поняла, кого в квартиру привела.

— Нет, одна она у нас была, пухленькая такая, а на правой щёчке родинка, вот тут прямо, — и Татьяна, улыбнувшись кончиками губ, показала на своей щеке. — Даже и не знаю, где Леночка сейчас, может, и имя сменила, ей завтра будет тридцать, — проговорила дрожащим голосом, сдерживая слёзы. — Вернуть бы всё.

Ира дотронулась до её шершавой руки:

— А знаешь, сейчас всё можно, надо только захотеть, сильно захотеть и найдёшь. Вон, за компьютер — и вперёд. Любую информацию можно выудить.

— Да искали родственники, говорю же, может, имя сменила, а у меня даже фотокарточки её нет. Нет, есть, где мы на крыльце роддома стоим, да там она в одеялке, совсем кроха, — тяжело вздохнула, прихлебнув уже остывший чай.

— Погреть? Сок пей.

— Не-е, не надо, — взглянув на настенные часы, — уже идти пора, на неделю наелась, — погладила себя по животу, — а то твой придёт, и как-то неловко. Отыграется на тебе за меня.

— Не переживай, не отыграется, ко мне приходят гости, он уже привык. — Ну вот, а ты говоришь муж хреновый. — Тут она ввернула нехорошее слово.

— Знаешь, Танюш, он когда пьяный нехороший, очень нехороший, устала от его пьянки, а так терпимо, можно жить. Но как выпьет — пиши пропало, а тут ещё праздников столько…

— Терпи, Ирочка, терпи, — понимающе кивая, тяжело вздохнула она, невзначай задев вилку, ускользнувшую на пол.

— О-о, кто-то к тебе ещё напрашивается. А мне надо идти, — подняв вилку с пола, снова взглянула на часы, — пока доплетусь до дома, и темнеть начнёт, а мне ещё печку протопить надо.

— Темнеть ещё не скоро будет, день заметно прибыл, — подытожила Ира. — А правда, хорошо посидели, и уходить не хочется. Посекретничали… — Вот и сиди, — зевнула Ирина, — а чужую тайну я держать умею.

— И я тоже, — твёрдо сказала Татьяна.

Ирине Татьяна приглянулась характером, она столько рассказала о своей жизни, что порой Ирина не успевала переваривать. Она сравнивала свою жизнь с Татьяниной. Сравнивала и делала выводы. А Татьяна говорила и говорила, делилась всем прожитым за пролетевшие годы. Много чего накопилось, много пережито, много… Так разоткровенничалась, что прослезились обе. Затем Ирина аккуратно, боясь, что та постесняется и откажется, предложила Татьяне свои вещи, так как у Ирины с вещами был полный перебор.

— Тань, смотри, у меня всего полно. На вот тебе куртку, она мне маловата, поправилась я, а тебе в самый раз. А вот гляди кофточка, ох и любила я её, — протянула Ирина, — а цвет твой, бери, вот ещё одна, а вот джинсы какие, гляди, они тебе впору будут, ты гораздо худее меня, бери.

Таня светилась от радости, не зная, как благодарить Ирину:

— Ирочка, да ты же меня не знаешь, я для тебя чужачка, а одела с ног до головы.

С ног до головы Татьяна подметила верно, так как Ирина ей дала ещё и сапоги, правда, им уже лет десять, но в приличном состоянии, кожаные, на сплошной платформе с натуральным мехом. Их Татьяна сразу надела и джинсы тоже, и куртку. Всё остальное утрамбовали в огромный пакет.

— Гляди, и впрямь мой размер, а какие ноские, Ир, а то, может, ещё сама поносишь?

— Бери, не раздумывай, раз нравятся, у меня ещё три пары есть, и шапку возьми. Ира протянула ей норковую шапку-ушанку, которая давно ожидала на полке своего часа. Это была мужская ушанка, но было время, и Ирина её носила сама. Выкинуть такую шапку рука не поднималась, но и носить не хотелось, надевала раз в пятилетку. Не ходи ты с открытой головой, застудиться можешь, заболеть.

— Ир, да я давно больна на всю голову. Тебя слушала и выводы делала, много я в жизни чего потеряла, всё сквозь пальцы пропустила… — Она смотрела на себя в огромное с резной окантовкой зеркало, висящее на стене в прихожей комнате, и любовалась новым одеянием, одаривая Ирину добрыми словами:

— Как же я пойду во всём твоём?

— Теперь это твоё, иди смело, а свои сапоги вон в мусорный бак снеси и пальто там же оставь, как ты в них только ходила, они же мокрые насквозь.

Ира приподняла сапоги и тут же отбросила в сторону. Она ей ещё в пакет немного продуктов положила. Деньги на дорогу предлагала, та отказалась, так, мол, добегу, напрямки, сюда же пришла, а теперь во всём тепленьком, снова погладила себя по куртке. Глаза сияли.

— Я тебя не пойду провожать, надо со стола прибрать. Унесёшь?

— Упру, — довольнёхонькая, обнявшись, распрощавшись, Татьяна покинула Иринино уютное жильё.

Ирина дала ей номер своего сотового телефона, скорее всего, та вряд ли позвонит, так как у Тани только домашний. Хотя, кто знает? Радовалась и Ирина, что смогла помочь, несмотря ни на что, ведь всякое могло быть, в наше время впустить в квартиру совершенно незнакомого человека… Однако всё обошлось благополучно, обе женщины остались довольны. Через некоторое время Ирина всё же вышла на улицу вынести мусор. Мягкий пушистый снег, вальсируя, падал и падал, кругом бело и пахло свежестью. Было ещё светло. Припорошённые во дворе машины стояли рядком и отдыхали. Сегодня никто не спешил выезжать, выходной, первое января. Вот и новый две тысячи восемнадцатый год. Год Собаки. Кстати, собак во дворе тоже не видно. «Странно, — подумала Ирина Максимовна, — куда же они подевались?» И приготовленные косточки для четвероногих высыпала рядом у мусорного бака, где и увидела Танины сиротливо прислонённые к мусорному баку, слегка припорошённые снежком полусапожки. «Как же она в них ходила?» — покачав головой, снова подумала Ира, подгребая ногой отлетевшие косточки в кучку. Прибегут, съедят, не тащить же мне их назад, наверное, и собаки ночь не спали?

В эту ночь фейерверки бабахали так, что разбуженные машины то и дело возмущаясь, подавали свои голоса. Ирина Максимовна неспешно зашла в квартиру, на душе было приятно, но тоскливо, Татьяна не выходила из памяти, и Ирина мысленно всё ещё с ней общалась. Мужа так и не было, лишь ближе к вечеру заявился изрядно пьяный. Впереди ожидали ещё несколько «праздничных» дней.

Цена свободы

Лишь только с третьей попытки Елена Семёновна открыла ключом входную дверь: то она не могла попасть в замочное отверстие, то ключ не хотел поддаваться, словно его изнутри кто-то придерживал. «Надо было всё-таки послушать Светлану, пусть бы сегодня ночевала у меня, — промелькнуло в голове, но вслух ответила себе: — Справлюсь, придётся привыкать».

Оставив туфли у порога, прошла в комнату мужа, открыла форточку, села на краешек дивана и зарыдала вполголоса. На сей раз ей никто не мешал, лишь кошка Машка прильнула к ногам, виляя хвостом, затем прыгнула к Елене на колени и топталась, топталась, слизывая с её щёк горестные слёзы.

— Одни мы с тобой остались, одни… — поглаживая Машку, прижала к себе и разревелась ещё громче. Кошка, будто понимая всё происходящее, сильнее прильнула, замурлыкала. Успокоившись, пройдя на кухню, Елена Семёновна налила ей молока и дала корм.

— Проголодалась? Сегодня было не до тебя, — говорила она кошке, а та, лакая молоко, словно соглашаясь, кивала головой.

Елена зашла в ванную комнату, ополоснула руки, лицо и остановила свой взгляд в зеркале. Ей показалось, что за сегодняшний день, день похорон, постарела ещё больше, а на припухшие глаза и губы уже и не обращала внимания, но в зеркало долго глядеться не стала, так как слышала, что зеркала надо три дня после усопшего держать закрытыми, не то покойник может показаться. Приметам сильно-то и не верила, всё же от зеркала отошла. За сорок лет совместной жизни столько его пьяного набоялась, что покойник уже и не страшен. Собрав бритвенные принадлежности мужа, его расчёску, зубную щётку, засунув всё в один мешочек, ушла на кухню. Есть не хотелось, да и только что из кафе, где поминки были, впрочем, и там она ничего не поела, не лезло. На подоконнике стояла рюмка, наполненная водкой, а сверху кусочек хлебушка. Это подруга Галка поставила, объяснив, что так положено — пусть стоит сорок дней. Спорить с Галкой было бесполезно. Вдруг Елена подошла к подоконнику, схватила рюмку с водкой и, как она это неоднократно проделывала, за что порой получала, резко выплеснула спиртное в раковину.

— Ha-ко тебе, выкуси, — а вот хлебушек оставлю, — ешь, не жалко, могу и маслом намазать, — съехидничала она.

Затем её охватил страх, вздрогнула, но тут же продолжила:

— Всё, отбоялась, хватит, допился, сам себе жизнь урезал, жил бы да жил, через год на пенсию бы пошел, да плюс моя пенсия — хватило бы. Дети, слава Богу, сами по себе живут, взрослые.

И она вдруг поняла, что на неё больше никто не закричит, не поднимет руку, не ударит… Трезвый — молчун. Им в последнее время даже не о чём было разговаривать, жили в разных комнатах, лишь на кухне-то и встречались. Трезвый ел молча, быстро, а то ставил еду на поднос и уходил в свою комнату, где постоянно был включен телевизор. Телевизор её раздражал порой так, что хотелось вышвырнуть с балкона. Пьяный муж его включал на полную мощность, и ей всегда было стыдно перед соседями, музыка гремела не только в их подъезде, но и на улице. Елена выключала, Иван снова включал, а жену при этом отшвыривал в сторону, да ещё как отшвыривал…

— Ваня, соседи же, соседи, сделай потише, — умоляюще просила она.

— А что мне соседи, да наплевать мне на них, пусть и они слушают, что хочу, то и делаю, моя жизнь, — и снова брань…

— Да, твоя, — соглашалась она, зная, что бесполезно с ним связываться, уходила в свою комнату.

Когда Иван пил, то почти не закусывал, может, потому и быстро пьянел, слабые спиртные напитки алкоголем не считал, пиво для него было как вода. И всё пил и пил, не зная меры. А быть может, это всё заложено в генах? Сколько раз Елена задавала себе этот вопрос. Ведь его родители по молодости употребляли о-го-го и дрались по пьянке. Да и трезвые они вели себя словно неродные, вечно ор, брань, грызня. Какой пример мальчик получил от своих родителей? Поэтому, наверное, Лена старалась как-то понять Ивана, простить, помочь ему, но всё безуспешно. Прощение и терпение продолжались на протяжении совместной жизни. В своей, родительской семье Елена такого не видела. Её отец выпивал очень редко, по праздникам, и всегда знал меру. Спокойный, неворчливый, а про маму и говорить нечего — святой человек. Давно в мир иной ушли. В этой же семье совсем другая ситуация, свекровь порой уходила в запой на неделю, даже на работу, бывало, не ходила, тогда ей свёкор отвешивал по полной программе. Лену это возмущало до глубины души. Бедная свекровь с неделю, а то и больше ходила в синяках. Лене было её жаль, она не раз пробовала с ней разговаривать, да толку-то, пошлёт куда-нибудь подальше, и всё. А здесь-то, здесь-то за что? Поесть наварено, в квартире чистота, дети ухоженные. Сама по возможности работала на двух работах, днём учителем начальных классов, а вечером прибегала в ту же школу и мыла полы. Лене вдруг снова стало жалко себя, и она вновь всплакнула. Затем почувствовала такое облегчение, словно гора с плеч свалилась.

— О боже, — поймала себя на том, что в душе появилось спокойствие, даже какая-то радость, что освободилась от пьяного мужа. — Освободилась… Теперь я спокойно могу выйти в люди, меня никто не упрекнёт. Мне не нужно маскировать синяки — у меня их больше не будет!

Она задышала полной грудью, ей захотелось жить! Жить как никогда, она так давно не ощущала такого прилива энергии, что даже стало неловко за себя, ведь сегодня день похорон…

— Слышишь, Ванюшка (так она его называла до свадьбы, так Лена ему писала в письмах, когда он служил в армии), ведь дождалась, ни с кем не встречалась, верно ждала, и замуж вышла, всё как положено. Слышишь, — продолжила она, — вот до чего ты меня довёл, что радуюсь, радуюсь, что наконец-то ты меня оставил в покое, радуюсь, что тебя нет со мной.

Она говорила в полный голос, словно Иван стоял рядом и вслушивался в каждое её слово — слушал и молчал. С пьяным бесполезно разговаривать, а трезвый обходился стандартными фразами: ладно, всё, хватит, отстань, понял, а порой добавит: больше не буду, и виновато прикоснётся к её волосам. И это всё утешение с его стороны. Со временем ей даже противно стало, когда он до неё дотрагивался. Так и жили, каждый сам по себе, каждый в своём коконе. Обидно. Жить с пьющим и нелюбимым человеком тяжело и больно. Просто жить от безысходности, от того, что некуда уйти, убежать… Раньше надо было, когда только Мишенька родился, уже тогда она познала тяжёлый кулак Ивана. А голову пробил ей сапогом… Тогда надо было бежать. Тогда. Да смолчала, стерпела, боялась стыда перед соседями. А развестись? Подумала, какую боль и стыд принесёт своим родителям. Те жили в деревне и не знали, каково живётся их дочке. На вопросы знакомых, как поживает средненькая дочь, мать Лены с восторгом отвечала, что слава Богу, повезло нашей средненькой, повезло… Когда появилась на свет дочь Ирочка, Иван на некоторое время пить перестал, даже курить пробовал бросить, и вроде бы зажили неплохо, но… всё это на некоторое время, затем вновь брался за своё, да ещё как брался. Дети с детства напуганы, хотя Лена всячески старалась их оберегать, у бабушки-соседки порой прятались. Время пролетело, выросли дети, Лена даже по-своему радовалась, что они уехали из города, не будут видеть поступки пьяного отца. Конечно, ей их очень не хватает. Созваниваются часто. На вопрос, как отец, отвечала: «Да вроде образумился». Так и жила: работа, дом, пьяный муж… Были и отдушины, это когда она умудрялась с подругами сходить на какое-то мероприятие и когда он был трезвый. В школе многие учителя догадывались о её проблемах, но старались не подавать виду. Чужая семья потёмки. С некоторыми подругами она делилась тайной, а когда поняла, что тайна просачивается — закрылась. Сколько раз рассказывала своей старшей сестре, та жалела её, но всегда упрекала:

— А я тебе говорила не выходить за него замуж, не послушала, вот теперь мотай сопли на кулак.

— Говорила… — соглашалась Лена. Но и со старшей сестрой всё меньше и меньше делилась своей болью.

Младшая её сестра жила на Севере, у той своих проблем хватало, приезжала раз в год, но Лена старалась скрыть семейные неурядицы, хотя… И лишь только одной подушке доверялась полностью, она-то её хорошо понимала и впитывала в себя бегущие слёзы и выслушивала накопленную с годами боль. Не единожды в порыве безысходности Лена думала покончить с собой, но оглядываясь на детей, опускала руки. Не решалась. Не решалась детей оставить сиротами. Но когда они выросли и разъехались, всё же сорвалась, после его очередного запоя выпила стандарт снотворных таблеток. Тогда уснуть навсегда ей не удалось, спасли соседи, вовремя вызвали скорую помощь, два дня в реанимации и неделя на больничной койке дали задуматься о многом. И снова не выходили дети из головы, что же они подумают, мамка слабачка? Она корила себя за этот глупый поступок. Слабачка. Лена знала многих своих подруг, которым не слаще, чем ей, тоже доставалось от мужей.

— Не жизнь, а малина, — добавила Елена сама себе, — подойдя к иконостасу, помолилась.

Молилась она каждый день, это облегчало ей душу, она молилась за всех, не только за себя, за всех людей на белом свете, чтобы все жили в мире и согласии, чтобы не было войны, и, конечно же, за мужа, чтобы он бросил пить эту проклятую гадость. В порыве проклинала тех, кто изобрёл все спиртные напитки. Как-то её спросил доктор в поликлинике:

— Есть ли у вас аллергия и на что?

— Есть, на спиртное, доктор, страшная аллергия! Удивлённый доктор не знал, что и сказать.

— Тошнит меня и трясти начинает, во рту всё пересыхает, аж дышать нечем, как только запах почувствую, а чувствую я его на километр уже.

Глядя на огромный синяк Елены Семёновны с тыльной стороны локтя, врач не стал спрашивать, пьёт ли муж, а задал следующий вопрос:

— А подшить не пробовали или развестись в конце концов?

— Подшить? — вопросительно усмехнулась, — да он себя и пьющим-то не считает.

— Он работает?

— Работает, и неплохо работает, когда не пьёт, водитель он, а когда на ремонте, то…

— А на ремонте часто бывает?

— Быва-а-ет, — протянула она. — И праздников навыдумывали столько, что не только мой, скоро все сопьются. Вот к чему на Новый год столько выходных? К чему? Ох, ненавижу праздники. И пятницы тоже, — прибавила она, на что доктор улыбнулся и выписал направление в дневной стационар:

— Вам прокапаться надо, нервы подлечить.

— Вы бы мне, доктор, на тот свет направление выписали, устала я.

— Не спешите туда, туда успеете, — печально улыбнулся он. — Все там будем, у каждого своё время.

Она взглянула на пустую рюмку, на кусочек хлебушка, и ей снова стало жутко. Словно услышала просящий голос Ивана: налей рюмочку, налей. Лена заметалась по квартире, стала проверять закутки мужа, куда он порой прятал бутылки, но нигде не находила, а если и находила, то пустую тару. Снова села на его диван и заплакала. «Наверное, надо сходить в магазин, купить эту гадость и заполнить рюмку», — подумала она, но тут же услышала свой внутренний голос: «Не-е-е-ет, хватит, что это я, сдурела что ли, никакого спиртного в моей квартире больше не будет никогда. Никогда!»

— Морсиком буду тебя поминать, морсиком и соком, — сказала в полный голос, обращаясь к Ивану, представляя его рядом, но невидимым.

Вновь стало жутко и снова начала искать эту проклятую. Затем собрала с трёх опустошенных бутылок «драгоценные» капли и слила в рюмку, получилось с чайную ложку.

— А хватит, этому радуйся, — съёрничала она, улыбаясь своему поступку, положив поверх рюмки уже слегка подсохший кусочек хлебушка.

Вот денег скоплю, к сыну в Москву в гости съезжу, а что, имею право, он давно зовёт, и дочь зовёт во Францию, но туда точно не поеду. Не-е-ет, чужая страна, и живут они на съемной квартире. А может, к себе сманю, будем жить вместе, куда мне эта трёхкомнатная? И я невечная, рассуждала она, но ещё поживу, ведь жизнь-то у меня только начинается, нормальная жизнь. Ой, прости меня, Боже, Царство небесное рабу божьему Ивану, перекрестилась. Даже не верится, что уже надо молиться за усопшего мужа. Прости меня, грешную. Я не знаю, что со мной происходит, а ведь как-то Иван говорил: «Радоваться будешь, когда я сдохну». Накаркал что ли? Я вообще думала, что он весь проспиртованный, долго проживёт, все паразиты убиты, а вот моё сердце не выдержит, а тут — у него тромб оторвался. Знать, так Богу угодно. Сжалился над моей миссией, видел мои «прелести жизни» и решил пожалеть. Спасибо тебе, Боженька, и прости меня, грешную, за помыслы недобрые. Ведь от тебя-то не утаишь, ты всё видишь, что я испытываю на сей раз. Освободилась я, повторила Елена Семёновна, глубоко вздохнув. Как себя на людях вести даже и не знаю. Есть у меня знакомая Тамара, как похоронила своего Алексея, с того времени и дня не прошло, чтобы она не ревела, вся в слезах, да что сравнивать, ведь мужик-то он у неё золотой был. Все б такие были, и горюшка б женщины не знали. Видать, кому как наречено на этом свете, каждый свою жизненную лямку тянет и у каждого своя река жизни.

Лена накинула на плечи шалюшку и вышла на лоджию. На детской площадке играли детки, слышался смех. Солнце спряталось за высотки, и потянуло осенней прохладой, свежестью. Захотелось спать. «Странно, — подумала она, — ведь днём никогда не сплю, да и ночью мучаюсь, а тут спать захотелось». Но вспомнила, что Светлана ей сунула какую-то успокоительную таблетку, наверное, она напоминает о себе. Зашла на кухню, включила чайник, радио, из которого доносилась песня «Лесной олень». Лена улыбнулась, песня ей с детства нравится, но улыбнулась потому что вспомнила… Как-то неизвестно какой гадости напился Иван и, глядя на Ленину голову, сурово со злостью стал спрашивать:

— А где рога, — ощерив зубы, грозно повторил: — Куда рога дела? Где рога, сволочь, спрашиваю!?

— Вань, да не шути ты и не кричи, не пугай ты меня, что, уже до чёртиков допился или крышу сносит?

— А я и не шучу, — прежним тоном сказал он, сжав при этом кулаки.

— А-а-а-а рога, рога-то, да я их обрезала, устала носить, тяжёлые больно, — подыграла она. А у самой по коже мурашки. Страшно стало. Боязно. Как никогда страшно.

— Хорошо-о-о, — успокоился он, пошарив по её голове, убедившись, что их действительно нет, процедил что-то сквозь зубы и побрёл спать.

Удивилась тогда она, что не выступал, странно как-то, а вот вопросу о рогах жутковато стало. И что такое выпил, какую гадость, что рога мерещатся, а может… А кто его знает, что может? Лена пыталась на следующий день про рога спросить, какие, мол, они, чёртовы или оленьи, или он наставил ей? Молчал, одно твердил: не помню ни хрена. Вот и думай, что хочешь. А в ту ночку она так и не заснула, всё в голову лезло, и вспоминала всё: и как однажды друга привёл домой, оба изрядно выпившие, а Лена не стала нервы себе мотать, следующий день суббота, выходной, в школу не надо было идти, пошла к сестре с ночёвкой, смолчал. Но, оказывается, в эту ночь они «девочек себе по заказу вызвали». Ира, дочка, уже во Франции с год как жила, а Миша в институте тогда учился, на третьем курсе, у друга ночевать остался, и это прекрасно знал Иван и по телефону «девочек» вызвал. А тут возьми да и явись сын с другом — и шмыг в свою комнату, чтобы отца пьяного не видеть и не слышать. Сидят, конспекты штудируют, к экзаменам готовятся. Звонок в дверь, сын побежал открывать, может, мама вернулась. А тут на тебе — «девочки по заказу». Миша удивлённо: вы адресок перепутали. Выскочил Иван растерянный, расстроенный, что сын дома, и говорит:

— Это, сынок, ко мне, я вызвал.

— Пап, да ты что, с головой не дружишь?

— Марш в свою комнату, а девочки кофе попить пришли, проходите, проходите на кухню.

Те с удовольствием попили кофе, угостились вкусненько, посидели, пообщались, а перед уходом денежки потребовали, хорошие денежки.

— Как, а ничего же не было? — завозмущались Иван с другом. — А нам какое дело, было не было, мы время на вас потратили, или с сутенёром нашим желаете познакомиться?

Друг прикинулся, что деньги на работе забыл. Ивану-то и пришлось заплатить и за себя, и за товарища по работе. Миша матери ничего не хотел рассказывать, чтобы не расстраивать её, но Лена всё-таки узнала на следующий день. Иван сам Лениной сестре признался, скорее всего, подстраховался перед сыном. Всю квартиру Лена тогда с хлоркой отдраивала, мерзко было на душе, возненавидела Ивана, но не выдала сестру, не сказала, что знает правду. Он и по молодости от неё гулял, не раз Ленины подруги были любовницами Ивана. Вот как-то так… Боялась она заснуть в ту ночь, вдруг опять рога ему померещатся, а он храпел, слышно было за стенкой, храпел и в ус не дул. И где же тут уснёшь? Сегодня Лена собралась пораньше лечь, она ответила на все телефонные звонки, тема была одна — сочувствие, а Галка напрямую заявила:

— Ну, Ленок, отмучилась ты, хоть под старость спокойно поживёшь, тяжело будет поначалу, крепись.

— Справлюсь, я сильная.

— Сильная, попробуй уснуть сильная, надо было Светку оставить у себя, а ты свет на кухне не гаси, так спи.

— Ага, — согласилась Лена, затем, попрощавшись, отключила телефон, свет тоже выключила. — Что это будет мотать? Экономно умею жить.

Ворочалась, ворочалась с боку на бок, а сон не шёл. Иван не выходил из головы. Вспоминалось всё: и плохое, и хорошее, и смешное… Ведь было же всё. И отдыхать ездили на Алтай, правда, там он тоже пил, но… Руки-то у него золотые — когда не пил, всё в квартире сам делал, весь ремонт, и деньги не жилил, все отдавал. Как-то на рыбалку однажды с ним ездила, щуку большую поймал, потом у костра сидели, уху варили, разговорились, а ночь тёплая, лунная, звёздами усыпана. За грибами ездили, бежит по лесу, как лось радёхонек, особенно белым грибам очень радовался и подосиновикам. Встала она с постели, подошла к опустошённым бутылкам, и поочерёдно с каждой бутылки ещё по несколько капелек скатилось в рюмку. Вздохнула:

— Эх, Иван, Иван, сам себе годы обкромсал, сам себе, — шёпотом произнесла. А ведь были и солнечные дни. Были…

Мостик в прошлое

Людей в автобусе набилось как сельди в бочке. То тут, то там, то в конце салона слышно перекличку маленьких деток — показывают свои капризы. И покажешь тут… На улице за тридцать — июльская жара.

Я сидела на втором сиденье, а рядом со мной полная женщина неопределённого возраста. Позже узнала, что ей, тёте Вере (отчество так и не расслышала, хотя ухо держала востро, каждое словечко хотелось поймать. Уж больно интересно рассказывала), так вот, ей далеко за шестьдесят. Но говорунья, любит поболтать. И правильно, что сидеть букой. Не скучно было, хоть и в пробку попали. Я, как всегда, ехала в Академгородок, дорога дальняя, но на этот раз время пролетело незаметно, и всё благодаря тёте Вере. Даже и жара не помеха, утру со лба пот и дальше слушаю. Забавно.

Первые минуты, когда зашла, она сидела тихо, то поправляла подол платья, то копалась в сумке, но это первые минуты… Я ещё подумала, наверное, деньги ищет, рассчитываться собралась, и стоило на одну остановку в автобус садиться? Вот и угомонилась, устроилась поудобнее и при виде белокурой девушки с кудрявыми волосами как рассмеётся, аж рот ладонью прикрыла. Ну, думаю, что-то вспомнилось. Улыбнулась ей, а она мне:

— Молодая драчливая была, ух, драчливая, — покачала головой. — И ребенком в садике дралась, мамка рассказывала, и дома со старшими братьями, правда, они мне порой уступали, и в школе училась — тоже дралась, — вздохнула.

Я чуть подвинулась, а она продолжила:

— Но это когда мы в деревне жили, затем в город переехали к маминой сестре, — сбавила голос, — тут уж я не дралась — городская стала, а мне в аккурат в техникум надо было поступать, школу-то успела в деревне окончить. А брат старший так и остался в деревне, — махнула рукой, — да ну его. Но зато есть куда приехать, воздухом родным подышать, куда лучше этого, — она окинула взглядом стоявших людей. — Жарища сегодня, говорят, весь июль таким будет.

Я кивнула.

— Куда к чёрту, дышать нечем, — утёрла носовым платочком лицо.

— Ага, — поддакиваю я.

— Так вот, — и она снова рассмеялась, на этот раз тише. Я улыбнулась, приблизив к ней ухо, ведь одним слышу, второе — никакое…

— Я на третьем курсе замуж за своего Генку вышла, он старше меня немного, уже армию успел отслужить. А я верна ему была, ох верна…

— Любили, видно, — подытоживаю.

— Видно, а может, так мамка воспитала. Она мне всегда говорила, словно наказ давала: Верка, замуж выйдешь, мужу своему не перечь, не изменяй, всегда верной будь, тогда не будешь клятой-мятой.

— Да, — соглашаюсь, кивая.

— Так вот я и была верна, доверчив-а-а, — протянула она, — а соседка Танька, что напротив жила, подтрунивала вечно, мол, доверяй да проверяй. Её муж с моим Генкой на Басандайку пару раз ездили, рыбачили. — Знаешь такую речку? — спрашивает меня.

— Знаю, — снова киваю.

— Вот и поехал он в очередной раз, не знаю, один или с Андреем Танькиным. Только через часок-другой я в магазин на Песочки пошла. Знаешь такой? — снова спрашивает меня.

— Конечно, знаю, я жила там рядышком, на Новокиевской.

— Во-о-о, так мы там и жили, рядом с мостиком, только на Киевской.

— А я по тому мостику каждый день ходила, — хвастаюсь.

— Так вот, я только мостик прошла, — продолжила она, — смотрю, а мой Генка стоит за мостиком-то. У кустиков. И поглаживает вот такую, — она снова кивнула в сторону всё той же белокурой девушки.

Мне сразу вспомнилась речка Ушайка, мостик и заросли по обе стороны, даже купалась в этой речке. Как же это было давно…

— Ну, думаю, берегись, не зря мне Танька намекала — гляди в оба. Вот и углядела… Подбегаю тихонько, за секунду, сама не своя, только и слышу от неё: Геночка, Геночка. Я тебе покажу Геночку, я тебе устрою… Да так её ловко поймала за кучеряшки, да так оттаскала! От души, саму трясёт, столько злости. А она и слова вымолвить не может. Молчит, — заулыбалась тётя Вера, и я тоже, ожидая продолжения.

— Может, я и ещё бы потаскала её за кудлы-то, да как-то жалко стало. Вроде даже и силы кончились. Прошёл пыл. Да и Генка-то разнимать взялся. Я и ему вскользь наотмашь, но вскользь. Да хорошо, что вскользь, а то кто знает… Ишь, говорю, рыбалку устроил, рыбёшку поймал…

А сама смотрю и не пойму, вроде бы и не Генка, так, слегка похож, и костюм спортивный такой же, ему тогда мой брат подогнал, с лампасами.

— И у меня такой был, — вставила я, — тогда мода была, в восьмидесятые, все такие носили, — но смех разбирает, представила картину…

— Да ты только подумай, ведь это на самом деле оказался вовсе не Генка, а Венка. Вот как я так услышала? — задает сама себе вопрос, и думаю, не в первый раз.

Тут я рассмеялась, припоминая, как зачастую не то слово слышу. Она тоже заулыбалась. Люди, рядом стоявшие, заулыбались, наверное, слышали наш разговор. Громко она рассказывала.

— Тогда ей и говорю, — продолжила тётя Вера, — ты уж меня прости, попутала я. И давай на Генку, а теперь уже на Венку, чего, мол, молчал, сразу бы и сказал, что Венка ты, а не Генка. Ведь я когда к ним подлетела, он что-то в траве искал, может, что обронил.

«А ты меня спросила, кто я?» — начал было он. Да такой скромный оказался. Наверное, Генка-то мой точно бы ответил, даже если бы и виноват был, а этот… А та стоит и кудельки свои, уже ненужные, стрясает с себя. Раскраснелась. «Лучше бы мне врезала, — говорил Вениамин, помогая избавиться от выдранных мною волос». А мне как-то неловко стало. Со-о-вестно-о, — протянула.

— Ну, простите вы меня, простите. Попутала я, — оправдываюсь, — и костюм схож, и росточком ты на Генку моего похож… «Ага, похож», — сказал во зле. А сама думаю, наверно, парень, ты провинился, ведь ничего случайного не бывает. Да и тютя-матютя такой. Урок будет, а если б к этой девке парень какой приставать стал, тоже бы стоял, молчал? Но это я про себя подумала, вслух не сказала. Не-е. Всё прощения просила. А после так смеялась, так смеялась, что до сих пор, как увижу вот такую кучерявую… — тут она снова приподняла голову, чтобы увидеть рядом стоящую блондинку, но её уже не было, скорее всего, вышла или кто место уступил. Хотя вряд ли.

— Ох! — всплеснула рукой тётя Вера.

— А что дальше? — спрашиваю.

— Да что дальше. Дальше я вот из-за тебя остановку проехала, пока рассказывала.

— М-м-м, — промычала я сожалеючи.

— Придётся теперь назад возвращаться по такой жаре. — Сжав губы в трубочку, выпустила струю воздуха, — а ты не поверишь, ведь живу я теперь с этим Венкой, за сороковник перевалило как вместе. Спокойны-ы-ый. Нет-нет да и вспоминаем тот случай, смеёмся. А Генка мой помер вскоре после этого случая. Под машину попал. На похороны Венка и пришёл. Он, оказывается, с моим Геннадием в одной части в армии служил. Так и свела нас судьба. Так и живём вместе, — погладила она свою сумку, поглядывая на выход.

— А белокурая как? — спешу с вопросом.

— А никак, ей, оказывается, поделом досталось, был у неё и муж, и сынишка малой, а хотела Венку окрутить.

— Ой, пошла я, и так возвращаться придётся, а то с тобой и до Академа доеду, — улыбнулась, передав за проезд.

Автобус уже наполовину был пуст. Ещё одна остановка, и мне пора выходить.

Что-то с памятью моей стало…

В школе её звали кто просто Светка, а кто Светка-конфетка, это ей перепало ещё из детского садика. Бывает же такое, родится кукла. Вот и Светлана — огромные карие глаза, длинные густющие ресницы, да такие… что когда учились в техникуме, показывала нам, сколько эти реснички удерживают спичек, я тому живой свидетель, — четыре. Все удивлялись. Завидовали. Мечта каждой девушки. Но… что Бог дал. Хотя сейчас много методов их удлинить, нарастить и так далее. Конечно, и тогда была тушь для ресниц, даже цену помню — сорок копеек. И не дай Бог попасть под дождь или неудачно потереть глаз, а то и вовсе всплакнуть, тогда черноты под глазами не избежать.

Да что там ресницы, а какая фигура была у Светки… С годами же её красота не исчезла, а вот с фигурой произошёл сбой, ещё какой. Как-то лет семь, а то больше не встречались. Увидев Светлану, ахнула, но про себя. Заметив моё выражение, она вперёд начала разговор на эту тему.

— Да, — говорит, — сама не пойму, от чего меня так разносит? Все вещи пришлось поменять. Вроде и ем немного. А вот, — она погладила свой живот.

— Не унывай, твою красоту полнота не испортила. Всё такая же миловидная.

Поговорили, вспоминая студенческие годы, у кого что новенького произошло, и разошлись. Позже ещё как-то с ней пересекались, Светка всё в той же поре, даже, скорее всего, с каждым разом становилась полнее и полнее. Теперь я уже не завидовала её талии, а обменивались советами, как скинуть лишний вес. Как справиться с этой проблемой.

— Я вон тоже набрала, — показываю свои жировые залежи по бокам бёдер. — Но-но, — рассмеялась она, — сколько тебя знаю, всё в одной поре.

— Не скажи, годы своё берут.

На сей раз мы долго не стояли, она куда-то спешила. И потерялась Света на лето, а вчера увиделись. Тут я ахнула, аж вслух.

— Ну, колись, как тебе удалось так скинуть? Давай рецепт.

— Ой, Валь, да лучше тебе его не знать. Не доведи Господь…

— Давай, давай, снова дюймовочка, — восхищаюсь, дотрагиваюсь до неё, любуясь результатом увиденного. — И как удалось за такое время? Я же тебя месяца два назад видела. И куца всё делось?

— Сода помогла…

— Сода?! — кстати, я как раз шла в магазин, и промелькнуло, ну сейчас наберу, пачек пять, а то и больше куплю. Наслышана я про соду. А самой не терпится:

— Ты её что, пила или ванны делала?

— Я её просто купила, — улыбнулась.

— А потом что?

— А потом… а потом… да до сих пор с соседями рассчитываюсь. С седьмого по четвёртый этаж затопила, вернее, вода до первого дошла, но с теми как-то проще. Пожалели меня, кому тысячу дала, кому две, а этим… Вот так-то… Крутые они оказались, с дорогущими обоями, и мебель покорежило, и вообще… — она закатила свои огромные глаза с длиннющими ресницами, и мне всё стало ясно насчёт соседей. Не повезло, значит, с соседями, это мне дружные, добрые попались. Но тут же мысль купить соду отпала.

— Так и стоит на полке сода, не понадобилась… — почесав кончик носа, добавила, — услышала я, что надо в ванну полпачки засыпать и полежать в горячей водичке. Кинулась, а соды кот наплакал, вот и решила в магазин сбегать. Включила воду потихонечку холодную. А горячая почему-то не побежала. Холодную отключила и в магазин потопала, потом в другой заскочила, что напротив стоял, там знакомую встретила, давно не виделись. Так разговорились, пообщались короче… — Светка смолкла. Смолкла и я, представляя, что она увидела после магазина.

— Горячую-то не закрыла, — скривила лицо. — Вот и сода не понадобилась, ты же знаешь, одна живу, Вовка так (это муж её бывший, на две семьи живёт), приходящий-уходящий, пожрёт и уйдёт, копеечки в дом не принёс, а от меня тянет, словно я ему должна. А я пенсию с гулькин хвост получаю. Теперь вот полы утрами в подъездах намываю и за бабушкой одной ухаживаю, какие-никакие, а деньги.

— Да-да, — поддакнула я, зная о Вовке. — А всё же плюс есть, вон как вес скинула.

— Скинула, — ухмыльнулась Светка. В моей квартире как в парилке было, все обои отлетели, ещё дома ремонт не начинала делать. Вовка теперь глаз не кажет, видит, что с меня нечего доить, а обещал обои мне помочь сменить, да-а… — она махнула рукой.

— А знаешь, соседи, которых я затопила, теперь со мной здороваться стали, а то ходили — нос кверху, — снова улыбнулась.

— А мне повезло с соседями, — ответила я с взаимной улыбкой.

Пахло осеню, но лето не сдавалось, листва на деревьях в основном была зелёная, а на клумбах вовсю цвели астры и хризантемы. Хотелось поболтать со Светкой, но в голове мелькнуло: выключила ли я печку и включала ли я её?

Последнее желание…

По лесу мы уже плутали более двух часов с полными вёдрами брусники. Усталые, досыта насладившись лесным воздухом, искали дорогу домой. Дважды выходили на одно и то же место, делая огромный круг.

— Сбила ты меня, доченька, давеча я тебе правильно повела, а ты на своём настояла, вот и ходим кругами вокруг да около.

Я молча соглашаюсь с мамой, не находя нужных слов в оправдание, удивляюсь, как умело она ориентируется в лесу и как я со своим упрямством увела её совершенно в другом направлении. Хочется бросить ведро, и даже не жалко, что более четырёх часов потратила на сбор ягоды. Но всё же несу. А мама ничего, идёт, бодро идёт впереди, сухонькая, махонькая, а я за ней еле успеваю, и, похоже, ведро ей не в тягость, да и на плечах у неё котомка, тоже нелёгкая. Она привыкшая. Мне стыдно, но виду не показываю, наоборот, пытаюсь упрекнуть её, мол, куда столько ягоды.

— Зима длинная, с собой в город ведёрко-два увезёшь.

— Не нужна она мне, оскому набила от этой ягоды, на год вперёд наелась.

— Это ты сейчас говоришь, а вот зима придёт…

Так мы и пришли к нашему дому, я недовольная своей тяжёлой ношей и усталая, а мама, невзирая ни на что, радовалась, что наконец-то вышли.

Отец в лес с нами не ходил, наверное, от того что тучный был и каждый наклон давался с усилием, да и дома надо было кому-то остаться, за скотинкой приглядеть. Он ещё и покушать приготовил. Помню, как вкусно жарил яйца на шкварках, картошку с грибами, щи варил, борщ, даже помогал пельмени лепить. Умел готовить. На этот раз окрошка и никакого майонеза. А может, тогда его и в помине не было. То ли дело домашняя сметанка, квасок, только что с грядки сорванные огурчики, лучок, он ещё хрен добавлял, на тёрке тёр. Огурцов у нас всегда полно нарастало.

Мама стянула с себя кирзовые сапоги и стала бережно снимать с них и со всей своей одежды непрошенных гостей: червячков, жучков паучков… Сейчас, спустя много лет, я задумалась над её трепетным собиранием букашек, которых она унесла через дорогу. Мы жили на окраине села, напротив дома — лесок. Нет, она не заставила меня, чтобы я проделала тоже самое. Но её незначительный поступок остался в моей памяти. На тот момент ей было далеко за семьдесят. И она, уставшая, продлила жизнь этим насекомым. Многими своими поступками привила мне любовь ко всему окружающему.

Помню, как-то я с ней на кладбище пошла, а оно от нашего дома неблизко. Устали, на каждой могилке порядок навели, там только семь её детей захоронено — моих братишек и сестрёнок, а ещё сколько родни… Где подровняли надгробье, листву сгребли, оградки подкрасили. Так она ещё и с других рядом находившихся могилок взялась траву выдирать.

— Мам, да что ты, пошли уже, это совсем чужие люди, вон заросли какие. Родственники не убирают. А тебе это надо? — возмущаюсь я.

— А все мы, доченька, родственники, и меня когда-то земля примет, вдруг с моей могилки кто-то соринку сметёт, когда ты не сможешь приехать.

— Живи и о смерти не думай, мы тебя в город увезём, там и похороним, когда время придёт.

Со временем мы на самом деле перевезли маму в город. Как-то собрала она нас, дочек, в городской квартире, в которой и прожила-то всего ничего, каких-то лет пять, а то и меньше. Тепло, печку топить не надо, вольная вода льётся, тогда ещё водосчётчиков не было, а у мамы был свой. Она набирала в большую эмалированную чашку воду, в ней-то и мыла посуду. Умела экономить, каждую каплю жалко, говорила она. Ценила водичку, берегла, разговаривала с ней. Теперь и я разговариваю с водичкой, жаль, с мамой не поговорить, разве только мысленно и когда во сне увижу. Давно в мир иной ушла, а мы выполнили её просьбу. Похоронили там, где она просила. Тогда же, когда собрала нас всех, то попросила: «Вы уж, девчонки, как я помру, в Батурино меня увезите, там и схороните рядом с детьми и отцом».

— Ишь, чего захотела, — отшучивались мы, — везти в такую даль, бензин жечь. Ты теперь городская, на городском кладбище и похороним. Наверное, не поняла она нашей шутки. Взгрустнула. А мы…

Я счищала осеннюю листву совершенно с чужой городской могилки и думала, кто же с маминой-то уберёт.

Добрый след

Шустрые облака, обгоняя друг друга, вольно плыли над посёлком, а вскоре скрылись и вовсе. Солнце то появлялось, то исчезало. Чувствовалась осенняя прохлада. Робко посыпал девственный снег. Баба Таня шла не спеша, вперевалочку, по давно исхоженной ею улице к дому, в котором жил когда-то Михаил Игнатьевич. Проживал он там со дня своего рождения. Дом заметно постарел, скукожился, даже крыша в некоторых местах обросла кусками мха. Окна чуть ли не вросли в землю. Не раз дети невзначай выбивали стекло мячом. Стеклил, но не ругался, любил детей. Вся ребятня в округе его знала и относилась с уважением. Бывало, попросят:

— Дядь Миш, подкачай мячик, а мне колесо выровняй — восьмёрку сделал.

— Что ж ты, Васёк, гоняешь, ладно велосипед, так на тебе живого места нет, весь в ссадинах. А мать-то за штаны всыплет. — И засучив рукава начинал выправлять колесо. Часто помогал детворе выпутываться из неловких ситуаций. Бывало, нашкодит кто из детей в школе, а учитель:

— Завтра без матери не приходи!

— Ага, — согласится тот.

Глядишь, назавтра вместо мамки или папки дядя Миша приходит.

— Саша, а где твой отец или мама, почему не пришли? — спросит учительница.

— А они дяде Мише поручили, — слукавит Санька, виновато насупившись на дядю Мишу.

Понимала это учительница и ругала уже не Сашу за его проделки, а самого дядю Мишу, подмигивая, конечно. Глядишь, с этого дня Санька образцово-показательным учеником становился. Да не только по поведению, но и по учёбе подтягивался. Стыдно было дядю Мишу подвести. Помимо этих визитов, два раза в год ходил в школу на родительское собрание. Не к своим детям, своих детей у него не было. Чужие дети были для него своими. Вся ребятня знала, что он к ним на собрание ходит. Порой родителям не скажут, а ему сообщат:

— Дядь Миш, сходи вместо мамки, она не сможет, — попросит Петя.

— И у моей не получится, — добавит Стёпка.

Бывало, сами родители просили. Михаил Игнатьевич соглашался, но детям ставил свои условия. А условия были простые — как можно больше пятёрок и никаких пропусков уроков. Обещали, однако промашки были. А кто их не делал?.. Зато кто пятёрку получит, сначала к дяде Мише бежит показывать, а потом домой. Конечно, не за физкультуру, а за серьёзные предметы.

Дядя Миша жил экономно на скромную пенсию. Ему хватало, ещё умудрялся и откладывать. Однажды купил велосипед.

— Игнатыч, неужто молодость вспомнил, коня себе железного приобрёл? — спросила продавщица, зная, что ему далеко за семьдесят.

— А что, разве я настолько стар, что и проехать не смогу?

Однако же велосипед купил не себе, а подарил на две многодетные семьи. Знал, что родители не в состоянии купить, вот и распорядился: всё лето до глубокой осени велосипед должен перекочёвывать из одной семьи в другую. Три с половиной дня у Колесовых и три с половиной дня у Пищулиных. Так и сдружил эти семьи, одно время они были в ссоре.

Всё как-то у него получалось, ко всем находил подход. Спиртным не увлекался, не курил, разве только на войне покуривал, даже немец как-то ему закурить дал, как он рассказывал. Лежит дядя Миша раненый, кругом камыши, стрельба идёт, оборачивается, а в двух шагах от него немец, и тоже раненый, и тоже в ногу.

— Всё, — подумал Михаил, — вот и смерть пришла.

Даже боль в ноге стихла на некоторое время. Патроны как назло закончились. Протягивает ему немец папироску и показывает на себя, что тоже закурит. А Михаил в мыслях: гутен морген, гутен таг, дам по морде — будет так. «Да-а-а-а, — думает он, — кто же кому по морде даст?» Оба в одинаковом положении, и встать нельзя — пули свистят. И на ногу наступить — боль адская. Немец явно был старше его, и намного, прикусывает губы, но не кричит, видать, тоже боль невыносимая. Покурили молча и поползли в разные стороны. Часто потом дядя Миша этот случай вспоминал и всё размышлял: «Ведь мог бы немец его пристрелить тогда, а нет, ещё и закурить дал».

Воевать долго не пришлось, после госпиталя комиссовали. Ногу до самого колена отняли. В его-то двадцатитрёхлетие. И… Да что, не прошло и года, как женился Михаил. Женили. Может, и к лучшему, а то поначалу в рюмку стал заглядывать, да и мысли дурные в голову лезли. Машеньку, жену, полюбил чуть позже, чем женился.

— Как-то выбрался в город дядя Миша, — рассказывала мне Татьяна Сергеевна, — и купил добротный волейбольный мячик. Волейбольную сетку сплёл сам, целый месяц плёл. Все деревенские ребятишки выходили в поле и гоняли мяч. Опять же были условия — двоечники могли поиграть не более десяти минут в день. А что такое десять минут — это значило подразнить себя. На следующий день двойка исправлялась на четвёрку, а то и пятёрку. Ай да дядя Миша, вечно найдёт лазейку к учёбе! Но никто не позволял себе обмануть его. Просто было стыдно. Порой мальчишки приходили к нему с просьбой решить задачку, да что мальчишки, девчонки тоже. А задачки Михаил Игнатьевич щелкал как орешки. Умел объяснять, причём старался в игровой форме. Так лучше доходило до детей. Сам же в школе проучился всего семь лет, затем — школа рабочей молодёжи, усердно занимался и окончил томский техникум. В городе-то и побывал, пока учился, всю оставшуюся жизнь так и прожил в своём небольшом посёлке. Был женат дядя Миша в свои двадцать три года, а вот детей почему-то Бог не дал. Поехала как-то жена в Ташкент, да так и не вернулась. Ездил, искал, родню расспрашивал, но в тот день, когда она туда приехала, было землетрясение сильное. И кто знает. Ни тела, ни дела… Так и вернулся ни с чем. Много лет прождал. Запросы делал, но увы…

Не единожды приходили свататься к нему, а он отшучивался:

— А вдруг Машенька моя явится, вот что я тогда с вами обеими делать буду? — Посидят, попьют чай, на этом и дело заканчивалось.

Одним недостатком страдал Михаил, с детства горбатым рос, а тут ещё в сорок третьем здоровую ногу на деревяшку сменял. С годами вообще к земле склонился. Но жил и радовался чужому счастью, и все к нему тянулись. Осенью, казалось бы, в деревне детворе вдоволь побегать можно, а нет, когда начиналась копка картофеля, дети, словно сговорившись, прибегали к нему и в два захода выкапывали весь картофель, это несмотря на то, что у каждого в семье были свои огороды.

— Ребята, да я сам, сам управлюсь, вы отдыхайте, сил набирайте, скоро снова в школу.

— Не-е-е, — отвечали чуть ли не хором, — нам нетрудно.

А какие вкусные драники жарил Михаил! За обе щёки уплетала ребятня. Ещё всем деревенским жителям, кто попросит, валенки подшивал, ни копейки не брал. И для подростков маленькие коромысла делал, тоже бесплатно.

Вот уже и восемьдесят, по-иному засветило солнце в дяди Мишино окно. И года своё взяли, не такими послушными руки стали. Полез как-то он на крышу, хотел кирпичи сменить на трубе. Понадеялся на себя, да куда там, подвела деревянная ноженька, сорвался с крыши. Надолго попал в больницу. Там-то он и встретился с Татьяной Сергеевной. Одинёхонька и она давно была. Никто её не проведывал. И стали они друг для друга опорой. Ходила к нему каждый день, печку топила да кушать варила.

Но у дяди Миши после падения с крыши что-то стряслось с рассудком, вскоре увезли его в Томскую психиатрическую больницу. Часто навещала его Татьяна Сергеевна, сама старенькая, ездила из деревни в город каждую неделю. Приехала однажды домой, а дома-то и нет своего, сгорел, пока к Михаилу ездила. Так и осталась в его доме жить. А вскоре забрала Михаила. Жалко стало. Мало порадовались друг другу.

Вот уже не одну зиму скучает без Михаила Татьяна. Ушел в мир иной. Добрый след оставил, добрую память о себе. А сегодняшний первый выпавший снег навсегда запорошил и Татьянин след. Светлая им память. Быть может, там встретятся?..

Чужое имя

«Девяносто два «А», четвёртое окно» — высветился номер очереди на табло. Объявили по громкой связи, затем повторно. Но никто не подходил. Тогда я заглянула в талончик находившейся рядом со мной женщины и говорю:

— Что ж вы сидите, проходите в четвёртую кабинку, — указываю рукой на кабинку, — ваш номер объявили.

— Мой? — удивилась она и, резко соскочив с места, направилась к нужному окну.

— А сумку, сумку-то забыли! — кричу вслед, протягивая ей сумку.

— Да пусть стоит, кому она нужна, — но всё же сумку она взяла.

Через минуту-другую всё та же женщина подошла ко мне с просьбой:

— А вы мне не поможете на сотовый телефон денежку положить? За квартиру взяли, за свет, а за телефон не хотят, говорят, в терминале рассчитываться надо, а я там не умею. Боюсь.

— Конечно, помогу.

И я исполнила её просьбу, хотя сама недавно научилась это делать, тоже боялась.

Вместе вышли из Сбербанка, и пошли рядышком в одном направлении. Оказывается, она живёт в квартале от меня. Ослепляло солнышко, искрился недавно выпавший снег. Было безветренно и совсем не холодно. Мы разговорились. Когда она назвала своё имя, мне только и оставалось добавить:

— Тёзка вы, значит, моя.

— Ага, тёзка-хлёстка, — вырвалось у неё. Почувствовав её негодование, добавила и я:

— Кстати, мне тоже моё имя не нравилось, по-церковному я Лизой должна быть. Это сестра меня так назвала, обманула маму, мама меня дома родила…

Так хотелось рассказать случай с сестриным обманом, но тётя Валя меня опередила:

— А мне моё. Моё не моё…

Она как-то доверительно посмотрела на меня и, сбавив голос, словно кто-то нас подслушивал, продолжила:

— Галя я. Галя, — ещё уверенней повторила она, перейдя на шёпот.

Тут я засомневалась, не зная, как к ней теперь обращаться. Да и неважно, думаю про себя, можно просто на вы, раз так пошло. Галя, Валя — что к чему? Вроде, женщина в зрелом возрасте и недурна собой, а — Галя, Валя… Бред какой-то. Вздорные мысли тут же рассеялись. Посмотрев на меня пронизывающим взглядом, подхватив крепче под руку и сбавив шаг, она поведала мне такую историю.

Галина родилась в небольшом посёлке, но не одна, а с сестрёнкой Валей. Близняшки. Как две капли воды похожи, порой мать родная не различала, что говорить о других. В семье скромно жили, старше их ещё два брата, а младше — сестрёнка Нюрочка. Та долго не прожила — не то скарлатина, не то корь, померла совсем крохой. Отец выпивал, но нечасто. Сильно болел, что-то с лёгкими у него было. Любил девочек, а про мать и говорить нечего — всё для них старалась. Помощницы в доме были.

В школе их часто путали, но порой им это было на руку. Так как Валентина слаба по математике, а русский на ура, а у Галины наоборот — выручали друг друга, никто и не знал, а может, догадывались. Гладко получалось. В старших классах экзамены друг за друга сдавали.

Время подошло, враз повзрослели девчонки. За Галиной начал ухаживать парень с ближней улицы. Парень-то вроде и ничего, и не беда, что мелкого росточка, покладистый, а вот родители у него… что мать, что отец выпить любили. Да на всю деревню такое чудили, особенно отец. Зачастую по огороду мать то с ножом, а то с ружьём гонял. А однажды и вовсе скинул в колодец — не утонула, хотя сама пьяная была. Сын вовремя подоспел — спас. Жалко было Галине парня, но любви к нему не испытывала, просто жалость. А вот сестрёнка Валюшка влюбилась, как говорят, по уши. Парень её на несколько лет старше был. Военный, высок, умён, обходителен. Приехал в посёлок к родне поохотиться на дичь, да Валюшку-то и повстречал. Вскоре и замуж позвал. Влюбилась и Галина в него. Только виду не показывала, одна мать-то и догадывалась. Материнское чутьё, оно сильное.

— Ох, доченька, хлебнёшь ты, если останешься здесь и выйдешь из жалости замуж. Беспутная семья, да что я тебе говорю, сама всё видишь, а яблочко от яблоньки недалеко… Многого ты не знаешь про эту семью. Кто знает, чего можно ожидать… В город бы тебе надо. В город. А ты поезжай с Валенькой, поезжай. В Томск приедете, там и оставайся, и поступай на учительницу, как ты хотела. А мы с отцом помогать будем, деньги слать по возможности. Жаль, что Валя в другой город уедет, но что поделаешь, военные они такие — куда Родина приказала туда и едут.

Валентинин жених уехал неделей раньше намеченного срока. Телеграмма пришла. Засобиралась и Валентина, да не одна, вместе с ней поехали мать и Галина. Нет, они до Томска, это Валентина дальше поехать должна. Но… случилось непоправимое, страшное горе…

С вокзала до родственницы, у которой они хотели задержаться на день-другой, поехали на такси, тут и произошла авария. И поскольку Валентина сидела на первом сиденье рядом с водителем, а тогда никакого ремня безопасности в помине не было — смерть была мгновенной. Что испытали на тот момент Галина и мать, думаю, описывать не надо. Но когда об этом рассказывала тётя Галя, то моя кожа покрылась мурашками, изменилась в лице и она. Будто сегодня это было, вся картина перед глазами — говорила тётя Галя со слезами на глазах:

— А мама меня с этого момента стала Валей звать. Я думала, ну что вот с ней, наверное, помешательство какое. Нет, твердит «Валя» и всё. Мама, да что с тобой, что?! Валя разбилась, нет её, не-е-е-т.

Вдруг смотрит она на меня словно стеклянными глазами и говорит:

— Займи место её, теперь ты для всех будешь Валей. Сохрани тайну навсегда и поезжай к своему возлюбленному. Он ждёт тебя. Поезжай, доченька! Поезжай, — слёзно повторяла она. — Отец наш последние деньки доживает, я одна не потяну на свою пенсию. Видит Бог, ты любишь его и это вовсе не предательство сестры. А Валенька, она только будет рада за тебя, что хоть ты счастлива будешь. Её уже не воскресить.

— Мам, о чём ты говоришь, какое счастье?! Это чужое счастье — Валюшкино!

Но она снова взмолилась:

— Крестом Бога прошу, езжай, а я похоронами займусь. Похороним Галочку в нашем посёлке. Мы только имя твоё похороним, доченька. Только имя…

— Ма-а-ама-а, очнись, — кричала я. Но она меня не слышала, а всё плакала и молилась, что-то нашёптывая про себя.

— Я никуда не поехала, просто не могла оставить маму, да и как я могла не проводить в последний путь мою милую, единственную сестрёнку. Брат служил в армии, а у другого только сын родился, — рассказывала Галина в расстроенных чувствах.

«Вот это мы познакомились…» — подумала я. Мурашки по коже, даже представить не могла, что такое в жизни бывает. А самой не терпится продолжение услышать. Переживаю, конечно. Машины как назло снуют туда-сюда, но ухо держу востро, чтобы не проронить ни словечка. Подул лёгкий ветерок, залетали редкие снежинки.

— Вы, поди, спешите? — спросила она, поправляя свою сумку.

— Нет, некуда спешить, на улице хорошо, свежим воздухом подышу. А вы так и остались в той деревне? — не вытерпела я.

— Да нет же, я тебе ещё не всё рассказала. Наша родственница, что здесь жила, ну, к кому мы на денёк хотели заехать, договорилась с людьми, и мы на грузовой машине уже в гробу привезли Валеньку домой. Брат из армии приехал, на похороны к сестре опоздал, а вот к отцу успел, на девятый день после Валиной кончины отец помер. Вот говорят же, одно горе не бывает, и поверишь, — снова поправила сумку на плече.

— Приехал и Валентинин жених. Телеграмму от родственников получил, что разбилась Галина, а Валентина, сестра, то есть я, приехать не может. Вот и приехал забрать меня. Не догадался. Не догадался и парень, что бегал за мной, с соседней улицы. Я видела, как он скорбит. Скорбит по мне… А я и слова сказать ему не могу. Стою у гроба зарёванная и с сестрой прощаюсь, и с именем моим. С собой прощаюсь!.. Ох, не объяснить это словами, — глубоко вздохнула тётя Галя. — Не объяснить… Никто и из сельчан не догадался о нашем с мамой сговоре. Благословила она нас наскоро. Ни разу не спутала имя, как задумала, так и называла. Сильная была мама, но… вскоре отец её к себе зазвал, годиков через пять, однако.

— На протяжении всех лет хотела мужу правду рассказать, но поклялась маме у гроба сестрёнки — не выдавать тайну. Поклялась. Так и жила… Ты не представляешь, Валечка, как было тяжело жить с чужим именем, мучилась в душе, особенно первое время. Сильно мучилась, — покачала она головой. — Сколько раз думала признаться мужу, — снова повторила, — но не могла маму подвести. Да и вообще — махнула рукой. — Не понял бы люд в посёлке, если бы правда открылась, осуждали бы нас. И… — глубоко вздохнула. Повисло молчание, но громкий сигнал машины заставил нас обернуться, Валентина продолжила:

— Так и жила под чужим именем, с чужим счастьем. Оно и моё было, и любовь взаимная. Сильно его любила. Сильно. Третий год как помер, не хватает его. А когда уже вторые сутки как в коме был, я с ним и поделилась своей тайной, прощение просила, умоляла, чтобы простил. Нарыдалась… Говорят, порой они всё слышат, когда в коме. Он даже пальчиком шевельнул, а может, мне так показалось…

Думаю, простил. На душе полегчало. Словно от тяжёлого груза освободилась. Вот и сейчас как-то легче стало, когда с тобой поделилась. Есть что-то в тебе такое при-тя-га-а-тель-ное, — протянула она.

— Не знаю, — пожала я плечами. — Рада, что вам легче стало. Приобняв её на прощанье, пожелав здоровья, попросила разрешения написать об этом. Добро дала, но с условием — ни фамилию, ни адрес, где это всё происходило, не указывать.

Повалил густой снег, ветер набирал силу, похолодало. Тётя Галя свернула направо к своему дому, а я в глубоком раздумье пошла к своему.

Сиротинка…

Если бы у меня в детстве было столько игрушек, сколько сейчас у моей собачки Дашки, я была бы самым счастливым ребёнком на свете. Но у меня их просто не было. Да и в магазинах негусто было, а сейчас всяких навалом. Увидала как-то маленького из мягкого пластизоля жука, до того понравился. Купила. Он и стал любимой игрушкой у Дашки, да и не только у неё, нам интересно было подержать жука в руках. Сходство с настоящим поражало всех. Стоило к нему прикоснуться — весь начинал шевелиться словно живой, вот-вот поползёт.

Пришла как-то свекровь в гости, пообщались, чай попили, разговорились, затем она резко соскочила с кресла, сняла тапочек и к углу ринулась. Я её приостановила:

— Вы что? — спрашиваю.

— А во-о-он жук ползёт, — в недоумении протягивает она.

— Ну и пусть ползёт. — Я-то уже поняла, про какого жука она говорит.

— Да ты что, здоровенный такой, откуда он взялся у вас?

— Откуда, откуда… Приполз откуда-то, пусть живёт, он нам не мешает, — взглянув на жука, рассказываю ей что-то своё.

— Ну, тебе не мешает, а мне мешает, — снова пытается соскочить с кресла, но… Не успела договорить, как прибежала Дашка, жука в зубы и понесла восвояси. Жук, естественно, весь зашевелился, а мне пришлось признаться, что это игрушка. Посмеялись.

Посмеялась я и тогда, когда целенаправленно принесла этого жука к Вадиму Николаевичу. Пройдя в его комнату, незаметно подкинула насекомое на краешек дивана. Усы и лапы жука задёргались.

— Ой, — притворно вскрикнула, отпрянула от дивана, заметив с каким удивлением Вадим Николаевич вытаращил глаза на жука.

— И откуда это он? — удивляется ещё больше, разводя руками.

— Да, поди, дохлый, — прикидываюсь, словно не заметила, что жук шевельнулся.

— Нет, нет, Валечка, он живой!

Тут Вадим Николаевич для полного убеждения берёт со стола очки и возвращается к дивану. А я, опять же крадучись, задела жука, жук снова задрыгал лапками и усами.

— Да живой он, Валечка, живой! — радуется жуку.

— Ну и что ты с ним будешь делать? — задаю вопрос, сдерживая улыбку. Хочу добавить, что на тот момент Вадиму Николаевичу было без году девяносто.

— Как что, не убивать же его, сиротинку?.. И откуда он приполз? — размышляет вслух, пожимает плечами в негодовании.

— А-а-а давай его с балкона скинем, пусть летит, — предлагаю.

— Не-е-ет, так нельзя. На улице потеплеет, тогда и отпустим, а сейчас пусть у меня погостит. Куда ему — холодина там ещё. И откуда он взялся?..

— А мне кажется, он до-о-охлый, — медленно протягиваю палец к жуку, затем резко отдёргиваю руку в сторону с испугом, — ой, вроде живой.

Вадим Николаевич тут же берёт карандаш со стола и прикасается к жуку для полного убеждения. Жук снова зашевелился.

— Живой, Валенька, я ж тебе говорю, что он живой, но слаб, попоить бы его не мешало, — сочувственно сказав, отправился на кухню за водой. А мне так стало жалко Вадима Николаевича, зачем же я его разыгрываю, признаться бы уже пора… Но вижу, тащит коробку из-под книг. Тут я помогла положить жука, вернее, бросила его туда. Опять же прикинулась, что брезгую.

— Да не бойся ты его, Валечка, он и так обессиленный…

— Ага, не бойся, сам не бойся, тоже боишься.

— Да нет, я вроде бы и не боюсь, но как-то… — он втянул голову в плечи, улыбнулся, затем нагнулся над коробкой и стал внимательно разглядывать насекомое. Причём у Вадима Николаевича зрячий только один глаз, и то… так себе.

— Сейчас водичкой попоим и крошечек хлебных дадим, всё вдвоём нам веселее будет. А летом я его отпущу, пусть летит с Богом.

Тут я не вытерпела:

— Вадим Николаевич, а вы на календарь посмотрите, какое сегодня число?

— Ну первое, — отвечает в недоумении, для убеждения всё же глянул на настенный календарь.

— Так вот, пошутила я, обмануть вас решила, в этот день можно…

Тут мы вспомнили и того года первое апреля, когда я медвежонка ему предлагала… Но то другая история. Посмеялись. Рассказал мне, как однажды за ванной жил у него паучок, долго жил, с полгода, однако потом куда-то исчез. Много раз мы и этого жука вспоминали. А я как можно чаще стала звонить и ходить к Вадиму Николаевичу в гости, понимая, что такое одиночество. И больше никаких розыгрышей. Никаких…

Счастливый карась…

— Дэвушка, а дэвушка, купи карась, хороший карась, свэжый карась, зажарышь, пальчики оближешь. Мэня вспоминать будэшь.

Тут я остановилась, не от того, что его, мужчину грузинской национальности, вспоминать собираюсь, а от того, как пальчики облизывать буду от съеденного мною вкусного карася. Слюнки побежали. Ну люблю рыбу, с детства люблю, а сейчас она такая дорогущая, вровень с мясом цену заломили. Совсем редко покупать стала. А тут так размечталась… Прибегу домой, в муке обваляю, на растительном маслице до золотистой корочки зажарю — вку-у-усно.

— Ну что, давайте мне вашего хвалёного.

— А почэму одного? — всё с тем же акцентом спрашивает он, раскрывая огромную клетчатую сумку.

— А мне и одного достаточно! — глядя на карасей, добавляю, — они у вас такие здоровущие, что и втроём не осилишь.

— Здоровые, для тебя откармливал, — уже подшучивая, выбирает, что покрупнее, карася.

— О-о-о-о, так они здесь все шевелятся — живые.

— Дэвушка, самые наисвэжайшие, бэри, пока не раздумал тебе продать. Такой товар долго не залёживается, у мэня быстро разбирают.

Тут он мне ещё много чего стал говорить про свой товар, а я, давясь слюной, всё мечтала о жареном карасе. Пришлось взять живого, они почему-то все были живые. Не торговалась, сунула деньги и домой. Решила, пока иду, карась и успокоится, помрёт, значит. Слегка накрапывал дождь, я ускорила шаг, в магазины не надо было заходить, да и дорогой никто не попался, так что до дому дошла быстро. Открываю пакет, а карась-то мой живой. Да ещё как зашевелился, словно его только что выудили из речки.

— Что же с тобой делать? Впору хоть назад неси. И зачем купила, обошлась бы и без него, пельмени отварила, да ещё борщ вчерашний остался. Поразмышляла. Глядя, как он усердно бьётся в пакете, пропала охота видеть его жареным.

— А поплавай-ка ты у меня в ванной. Саша всё равно в рейсе, завтра приедет, а там видно будет, может, карасю вода не подойдёт, проснусь, а он того, тогда и зажарю.

Как всегда, долго не могла заснуть, а когда заходила в ванную комнату, невольно обращала внимание на карася. В один момент показалось, что уже всё, прикоснулась к нему, а он и поплыл вдоль ванны. Живучий, и так мне его жалко стало, так жалко… И зачем купила? Снова задаю себе вопрос.

— Ладно, живи до завтра! — громко сказала уже карасю, а он в ответ как хлестнёт хвостом, брызги в разные стороны, словно святой водой окропил. Здоровущий. В два захода придется съесть, Саша рыбу не любит.

Утреннее солнышко разбудило рано. Запах недавно распустившейся в ограде сирени заполнил комнату. Что видела во сне — так и не вспомнила, быть может, ничего и не видела. Поскорей в ванную комнату, любопытно, как же он там… Живёхонек! Желание съесть карася пропало полностью. Я его уже и полюбить успела, дня доброго пожелала. Вот бы кто услышал, точно пальцем у виска крутанул. А так мы одни, вдвоём с карасём. Хоть что ему говори, и он будет слушать. Жаль, не умеет разговаривать, так бы рассказал, пожаловался, как в сети угодил или как до этого поживал. Всяко его сотоварищи в речке плавают и о нём вспоминают, переживают, наверное. Ещё жальче стало.

Теперь уже на время смотрю, когда, интересно, этот армянин или грузин, так в них и не разбираюсь, все кажутся на одно лицо и голосом схожи… Когда, интересно, он на работу приходит, ведь сказал же мне, всегда на этом месте стоит. Подождала ещё немножко, а время как назло медленно тянулось. Выждала, нашла чем заняться. Ещё собаку выгулять успела, той тоже интересно было за карасём наблюдать, так и норовила в ванну запрыгнуть. Любопытная больно. Карася в пакет — и обратно к хозяину.

Солнце ласкает, птицы поют, а я об одном думаю, хоть бы мужчина на месте был. Дорогой знакомую встретила, предложила ей, она тоже отказалась, жалко, мол, да и рыбу не очень-то любит.

— Вот если б ты мне сёмгу предложила или стерлядочку, — протянула она.

— Бери, — говорю, — бесплатно же отдаю.

— Ой, нет, — качает головой, — чистить же надо…

«Ну-ну, — подумала я про себя, — тебе его ещё бы зажарить, о сёмге размечталась…»

— Не хочешь так не хочешь, — махнула рукой и пошла дальше.

А карась пуще прежнего забился в пакете. Вот и место то, действительно, стоит тот самый мужчина, что мне карася всучил. Я ему сходу, вот назад принесла, забирайте, мол.

— Нашто назад принесла, чем он плох? — начал было он, но я его опередила:

— Он живой, и жарить живого я его не буду. Жалко мне его! Жалко!

— Послушяй, милая, это хорошо, что живой, мой товар всегда тем и ценится, что свеж, — с мягкостью произнёс он.

— Вот сам ты его и ешь, — рифмой вырвалось у меня. На «ты», хотя он примерно моего возраста, но я же вежливая, а тут…

— Деньги мне за него не возвращайте, я вам его дарю.

— Как дарю? — удивился мужчина.

— А так, дарю — и всё! — вытащила из своего пакета и сунула в его сумку.

— Он счастливчик, особый карась! Запомните хорошо, это особый карась!!! Особый! — громко повторила я, с серьёзным выражением лица указывая пальцем на рыбину. — И знайте, я слов на ветер не бросаю. Вспоминать меня будете. Всегда будете меня помнить, — сама не знаю, для чего я так сказала.

— Во-о, им там весело будет, — кивнув в сторону карасей, пошла восвояси.

На то, что говорил вслед мужчина, я уже не обращала внимания, главное — рыбу вернула. Легко как-то стало на душе. Бывает же такое — пожалела карася. Дорогой вспоминала, как в детстве рыбу выручала, рано утром бежала вдоль реки, проверяла корчажки, выпуская рыбу обратно, а корчажки-то на берег вытаскивала, а то и против течения ставила. Вспомнила и как с папиным братом на рыбалку съездила. Украла из банки червей и спрятала, правда, дала возможность на уху рыбки поймать, а потом раз — и всех червей в песок закопала. Досталось тогда мне. Сильно наорал, но не отшлёпал.

В Лебединке у нас дома как-то тоже карась жил, долго, в детской ванночке, но тот небольшой был, затем мы его опять в карьер отправили. Всей семьёй отпускать ездили. Интересно, помнит ли об этом сын? Ему тогда лет пять было. А сейчас мне далеко за пятьдесят и снова встреча с карасём. А вдруг тот же? Да нет, глупо, да и караси больше десяти лет не живут, как я знаю. Этот из Каргаска, так мужчина сказал, когда продавал. Домой шла со спокойной совестью, легко как-то на душе стало, словно и вправду карась особый. Надо же, живучие они какие…

Но самое интересное было впереди. Оказывается, не стал мужик того карася продавать. Отдельно отложил, а потом назад в Каргасок отправил. Это я уже позже узнала, месяца два, а то и больше прошло, как я снова на том же месте повстречалась с этим «иностранцем».

— Постой, дорогая, постой! — кричит мне вслед.

— А нет, хватит, я уже однажды купила у вас, хватит, хватит, — отмахиваюсь…

— По-о-о-стой! — ещё громче настаивает он, чуть ли не схватив меня за рукав куртки.

— Я тебя признал, жив тот карась — счастливчик твой, привет тебе передавал. Он и мне счастья принёс.

«Шутник», — мелькнуло в голове, в ответ всё же улыбнулась. А он так серьёзно: «Добрый ты женщина, спасибо тебе!» И кланяется мне низко. Пришлось остановиться и выслушать.

— Мама у меня на тот момент сильно болела, в коме была, почти к похоронам готовились, да не от старости, а под машину попала, — тут он по-своему что-то произнёс, поняла, что это злобное, похоже, водителя касалось. Потом добавил, — когда я карася этого спас, ведь ты сказала, что он счастливчик.

— Угу, особый, — поддакнула, улыбнувшись. А про себя подумала, тоже чудак, похлеще меня, однако. Поди, ещё и желание загадал, как в сказке про золотую рыбку. Но… Что-то и во мне ёкнуло, совестно стало и жалко маму его. А он продолжает:

— Я этого карася аж два дня в ванной держал, пока мой брат сродный не приехал, он его и увёз назад в Каргасок, в Обь отпустил.

— А что он так далеко увёз, мог бы и в Томь отпустить? — не выдержала я.

— О-о-о, нэт, — снова заговорил всё с тем же акцентом, — откуда взал, туда и принёс, — твёрдо, но с улыбкой произнёс он.

— М-м-м, — удивляюсь.

— Так ты послушай, м-м-м, — передразнил меня.

— Мама-то моя выжила, сразу в сознание пришла и сон рассказывала брату, говорит, огромного карася видела и всё ловила, ловила его руками, а он не отплывал, ручной был. И столько в ней силы прибавилось, что и в сознание пришла.

Тут я вспомнила и свои сны, как рыбу во сне увижу, обязательно прибыль, то кто-то родится, то ещё что-то хорошее случится.

— А знаете, я тоже снам верю, они у меня вещие. Дай Бог здоровья вашей маме.

Кивнул молча, с улыбкой, но тут же серьёзно добавил:

— А ты бери рыбу. Сколько хошь бери, бесплатно бери. Хошь, всю забирай, — растопырил руки.

— Не-е-е, спасибо. Я как-нибудь без неё обойдусь.

Властвовал ветерок, небо затягивалось тучами, а я шла в раздумье над этой странной историей. Неужели, правда, необычный карась или просто дело случая…

Три в одном, или В «десяточку»

Тогда Саша, муж, работал в городе на КамАЗе, а жили в деревне, и совсем неудобно было мотаться туда и обратно. Да и солярку тратил, а сколько времени уходило на одну только дорогу… Но поскольку он был отменным работником, нам в конце девяностых подарили квартиру в городе. Да-да, именно подарили. Хотя в те годы такими подарками уже не баловали, а нам повезло.

Но было одно но. На работе Саше предложили написать заявление, что так, мол, и так, деньги на мебель надо, прошу выделить сорок пять тысяч.

— А ты, Саша, нам в течение полугода их отдашь, из зарплаты будем вычислять.

Время тяжёлое, муж понимал, что брать легко, а отдавать как? Да и с зарплатой проблемы были, не платили по несколько месяцев. Тогда по всей стране бардак процветал. А на что жить-то? И стал Саша усердно отказываться:

— Да не надо нам денег, без мебели немного поживём, со старой пока, а там видно будет, может, когда-нибудь и заменим.

— Да что ты, Саша, ты просто не понял, — заявление напиши, а деньги-то мы тебе как будто бы дали. А в течение полугода высчитывать будем с зарплаты.

Куда деваться, никому тогда из нашего посёлка не подарили квартиру, только нам и ещё одному работнику, орденоносцу. Совестно как-то стало мужу, вот и написал заявление. Высчитали. Но мы всё равно рады, в то время квартиру за сорок пять тысяч урвать. Словно в лотерею выиграли. По сей день довольны своим жильём.

Всё мне понравилось в этой квартире. Даже сам номер квартиры десять и дом десять только дробь два. А вот кухню я решила переделать, больно маленькая, зато коридор большущий.

— Саш, не принимать же мне гостей только в коридоре, на кухню пройти надо, чаёк попить, пообщаться, а здесь и не развернёшься — теснотища.

Ломать не строить, доказывал он, но всё же уговорила. Нехотя согласился. Я, было, уже строителя нашла, который за небольшую сумму взялся стену класть. Но ломать стену и выносить использованный кирпич мужчина не захотел. Вернее, захотел, да только такую цену заломил, что мы решили сами и сломать, и вытащить, и затащить. Помню, муж моей сестры хорошо тогда помог. Сравнить, что легче было, выносить или заносить, одинаково «приятно», выносили же не просто кирпичи, а оштукатуренные. Хотя всяко спускаться с четвёртого этажа ловчее, чем подниматься. Лифта нет. Опять же надо не забывать ещё и о том, что не только кирпич, но и песок, цемент и т. д. надо было натаскать. Таскала и я, тяжело, не скрою, а как же, я эту кашу заварила, захотела кухню побольше — получай. Но не пожалели. Большая кухня, уютная, часто мы в ней собираемся — родни полно, не одна в семье выросла.

Так вот, вернусь к работнику, который стену нам клал. Деньги-то он сразу все попросил, я и отдала, пусть немного, но деньги на то время.

— Да я вам её в два счёта выложу.

— А ровно? — встрял муж.

— А как же, по линеечке, — ловко провёл по ещё несломанной стене рукой.

Выложил, пожалуй, с полметра, а может, и больше, смотрю, если так дело пойдёт, то завалится наша стена, косо кладёт. А Саша на работе, я руковожу парадом. Похоже, принимал спиртное, пойдёт курить на балкон, смотришь, а от него перегаром разит, разговорчивый больно стал. Бутылку поищу, вроде нигде не видать. И как умудрялся?

— Да вы, однако, уже кривой? — не вытерпела. — И стена кривая идёт, а вы много стен выложили?

— Ваша первая, но я смогу, справлюсь, — убеждает.

— Вижу, как вы справляетесь, так и я смогу сикось-накось.

Заметил и «кладчик», что накосячил, и вскоре слинял. Ищи ветра в поле. Опять ломать пришлось, но тут ещё по свежей кладке, кирпичи не выбрасывали, обчистили, и всё. Вновь нам пришлось работника нанимать, но тот уже мастеровито клал, ровно, не пил. Пожалел нас, денег много не взял.

Понемногу обзавелись новой мебелью. Первое, что купили, это кухонный гарнитур, сильно понравился. Установили. Не прошло и месяца, звонок в дверь, открываю, а передо мной стоят два молодых человека, улыбаются, хотя и уставшие, у одного из них бумага, протягивает мне.

— Вот, с доставочкой, получайте, — снова улыбается.

Улыбаюсь и я, глазам не поверила, кухонный гарнитур на нашей площадке, прям у двери стоит, да такой красивый, блестит весь, однако гораздо дороже нашего. «Ого, точно не по нашим деньгам, сколько же он стоит?» — мелькнула мысль. Спрашиваю радостно, это точно нам?

— Вам, а кому же ещё?!

Опять мысль мелькнула, быть может, с Сашиной работы решили очередной подарочек преподнести, ну как бы на новоселье, те сорок пять тысяч-то мы выплатили. Что ж я со своим-то делать буду? Тоже приглянулся, а продавать и вовсе не умею, да и кто купит, у всех с деньгами проблема, а этот, видать, что дорогущий. Аж пот пробил, разволновалась.

— Ребята, — говорю им, — а нас как-то никто и не предупредил. Вот так, раз — и подарок сразу, — выпучиваю глаза, разводя руками, покачиваю головой. Паренёк, что повыше, настойчиво документы протягивает, мол, расписаться надо за доставочку и доплатить чего-то. «Ага, опять платить…» — подумала.

— Ребята, а вы точно ничего не перепутали? Обязательно доплачивать?

— Ну да, мы же с вами созванивались.

— Да что вы, с кем созванивались?! У нас даже телефона-™ нет. И вообще, вы, похоже, не по тому адресу доставочку сделали.

— Как не по тому? — возмутились было они чуть ли не в голос.

— Это Карла Ильмера, десять, и квартира десять?

— Ну да, — поддакиваю, только Карла Ильмера, десять дробь два, а вам, похоже, нужен дом с дробью один.

Улыбка ребят быстро покинула, а лица сделались такими кислыми, как были у нас с Сашей, когда мы кирпичи туда-обратно таскали. И надо же было им сюрприз сделать, нет чтобы один поднялся, документы принёс, разобрались бы, и не надо мебель с места на место перетаскивать.

Сколько лет прошло с тех пор, а порой вспомню тех ребят, когда сама что-то забуду и возвращаюсь на четвёртый этаж, сначала такие весёлые, улыбчивые были с сюрпризом, а потом…

И это ещё не всё с десятым номером. После истории с кухонным гарнитуром года три прошло, может, чуть больше. У нас уже и домофон, и телефон появился, но жили средненько, мы и по сей день так живём. Воровать нечего, даже порой дверь не закрываем, в деревне-то все с открытой дверью живут, я имею в виду, не запирают на засов, разве только на ночь.

Так вот, собралась я однажды в магазин, ветровку надела, обулась, вдруг резко в дверь звонят, не в домофон, а в дверь, да так настойчиво. Я не успела выкрикнуть, что дверь открыта, как трое крепышей с автоматами, в камуфляжной форме, лиц не видать, маски натянуты, один из них меня к стене прижал своим автоматом, я и спустилась по стеночке, на пол сползла от страха, ноги подкосились, а те, двое других, по комнатам разбежались. Я понять ничего не могу, только один звук и выходит из меня: «А-а-а-а…».

— Молчи, — хватает меня за ветровку и пытается поднять, я сопротивляюсь, снова вниз скатываюсь, чуть не задыхаясь в ветровке, ноги словно не мои — ватные какие-то сделались. Ну всё, думаю, грабить пришли и убьют за одно, а за что не пойму. И что только в моей голове не промелькнуло. Попрощалась с жизнью, хорошо, думаю, хоть сына вырастить успела. А этот, что прижал, спрашивает: «Кто с тобой?»

— Никто, — отвечаю испуганным голосом, — одна я. Никого дома нет, кроме меня, — повторяю. Промелькнуло, а вдруг что-то муж натворил, ну там КамАЗ угнали у него, а теперь пришли. В то время ух что творилось… Не зря же железные решетки на окна люди понаделали, а кто побогаче, сигнализацию поставил.

— Ребята, — наконец пересилила я себя, когда они уже втроем смотрели на меня в недоумении, — а что случилось? Я вам чем-то могу помочь? — не знаю, почему я так спросила.

— Ты нам скажи, что у вас с сигнализацией?

— Да какая сигнализация, мы квартиру-то не всегда закрываем. — Тут я не выдержала и разревелась. И даже не от того, что испытала такой жуткий шок, а, скорее всего, от их поведения, грубого, резкого, ведь приняли за квартирную воровку. Так накинулись. Так накинулись…

Второпях попросили прощения и удалились так же быстро, как и вломились. Недоразумение вышло. Простила. Улыбнулись, что не ту «десятку» спасать пришли. Этот случай я, пожалуй, не забуду никогда. Далеко не те ребята с улыбкой на лице, что приносили кухонный гарнитур.

А совсем недавно за нашим домом выросла огромная десятиэтажка, на углу которой крепится номерной знак с надписью: «Карла Ильмера, ДЕСЯТЬ дробь три». И что они на этих десятках помешались, подумала я, но извещения, письма, которые порой путает почтальонка и несёт в мой почтовый ящик, исправно доношу до адресата.

Чёрная полоса

День тёплый, сентябрьский, я совсем малышка, помогаю маме копать картошку. А так хочется побегать по улице, поиграть с девчонками в классики, попрыгать на скакалке, но знаю и о том, что у нас три здоровущих огорода, на которых много посажено картошки. И надо успеть выкопать, а совсем скоро повалит снег. Бывало, как-то и в снег копали…

— И зачем её столько много насадили? — укоризненно спрашиваю маму.

— А затем, доченька, картошка нас спасёт, особенно в этот год.

Мама приподнимается с четверенек, расправляет спину и досадно поглядывает на стайку, которая находится с одной стороны огорода. Что у неё на уме, я не знаю. Смотрю и я на стайку, представляю, если бы и стайки не было, то ещё бы у-у-у какую площадь надо было засадить картошкой.

Стайка мне наша совсем не нравится, она почти вся чёрная, жадный огонь облизал своим жгучим языком. Но её успели спасти, а вот дом? Дом нет. Тот весь сгорел, сгорел дотла, как раз в ночь на мой день рождения, седьмого мая. Как бы хотелось не вспоминать, но, наверное, никогда не забудется этот пожар. Ладно бы в какой другой день, а то… Кстати, не нравился мне и наш теперешний дом, он какой-то длинный и совсем не родной. Барак есть барак, на два хозяина, хорошо хоть соседи порядочные попались. Жили дружно. Впрочем, я не помню, чтобы мои родители когда-то с кем-то ругались. Такого просто никогда не было. Да они и меж собой не бранились. А может, и ругались, да не при нас.

А всё-таки в этом бараке были свои прелести. Благодаря высоченному потолку я смело заводила туда Белоножку, моего любимого коня (коней у нас двое было). Проводила его по всем комнатам, знакомила с домашней утварью. Даже рассказывала, кто на какой кровати спит. Порой сахаром комковым кормила. Но это когда папа с мамой на работе, а Серёжка, брат, в школе. Он на три года старше меня. Помню, даже стоя на коне мог ездить, а я нет — боялась, но без узды ездила. Конь умный был — военный.

Так вот, в этот день мы почему-то с мамой одни картошку копали, наверное, Серёжка был в школе, а папа на работе, а почему мама дома? Скорее всего, по графику дежурила в смену, она на тот момент сторожем работала. Машины на складе охраняла и ещё что-то там, не помню, хотя иногда я ходила с ней на работу. Интересно было. Но она и там без дела не сидела, зимой дрова таскала, печь топила, снег чистила, это помимо того, что всю территорию надо обойти, а обходила она её ох как часто. Я, бывало, скажу: «Мам, а давай не пойдём, кому надо в такой холод через забор лазить».

— Нет, доченька, — скажет она, — раз положено, так положено. Честная была во всём и везде.

Солнышко пригревало, время близилось к обеду, мы вроде бы уже на чуток передохнуть собрались, подустали, да и чайку надо попить. Корова Белянка, крупная, комолая, находилась в ограде. Наверное, Белянкой назвали из-за её белой миловидной мордашки, а ещё по обеим сторонам её боков были огромные белые пятна, и ноги у неё белые. Она ходила по ограде и пощипывала травку.

Вдруг слышим, Белянка стала закашливаться и кхыкать необычно, да так громко. Я такого и не слышала раньше. Мама кинулась к ней, я за мамой. Тоже запереживала, поняла, что-то неладное случилось.

— О господи! — всплеснула руками она, и залезла рукой в самое горло коровы. Но ничего не получалось, Белянка истошно продолжала кашлять. Мама то мяла ей бока, то снова по локоть лезла в горло. Мне было страшно всё это видеть, а чем помочь, я просто не знала. Видела её испуганное лицо, она металась возле коровы, дорога была каждая минутка, каждое движение. Корова слегка начала пошатываться, но маме не сопротивлялась, понимала, что её спасают. Помню, мама спешно читала какую-то молитву, но всё безуспешно. Силы покидали и маму, и корову. Бежать кого-то звать было некогда, да и кого звать, кто на работе, кто тоже картошку копал, а кто в школе. Да и дом наш стоял на отшибе, в конце деревни. Пока добежишь… Вижу, мама уже плачет, прикусывает губы, но борется за жизнь Белянки. Борется.

— Милая моя, кормилица наша, — причитает слёзно, — держись, мы справимся! Держись! — Крестится. Крещусь и я, горько плачу.

И как бы мама ни старалась, корове становилось всё хуже и хуже. Затем мама кинулась в дом и вскоре была уже с огромным с синей ручкой ножом в руках. Я заревела ещё больше.

— Мам, нет, не-е-ет! — кричу я.

— Так надо, доченька, так надо, иначе мы её совсем потеряем!

Тогда у меня промелькнуло в голове, что она хочет ей надрезать горло и вытащить эту злосчастную картошку. Корова, похоже, подавилась именно картошкой, которая случайно осталась на ботве. Так как несколько охапок картофельной ботвы мама на забор навешивала, чтобы она просохла и на ночь большую кучу картошки, если не успеем в подпол стаскать, прикрыть этой ботвой.

— Неси тазик! — крикнула она, обхватив шею своей кормилицы.

Тазик я принесла быстро, но очень долго мама пилила шею коровы, то ли нож оказался тупым, то ли шерсть мешала, а скорее всего, у мамы закончились силы. Силы закончились и у Белянки, она стояла смирно и ожидала своей кончины. Да и как можно было маме одной справиться с таким делом? Как?

Я держала таз под шеей Белянки, было жутко страшно, но… что оставалось делать в таком случае? Что? Ведь не прошло и полгода, как мы лишились крова, и всего того, что было нажито годами, десятилетиями, а если ещё и корову потерять… Мы же с Серёжкой у родителей были не одни, старшие дети учились в городе, всем надо было помогать. Время тяжёлое.

Быстрой струёй побежала тёмная, уже слегка загустевшая кровь, тазик стал тяжелеть, и мне пришлось его опустить на землю. Опустилась и корова, а вместе с ней и обессиленная мама. Белянка ещё некоторое время судорожно билась. А вот мама почти не шевелилась, сделалась такой белой, что её в этот момент можно было тоже назвать Белянкой. Она что-то тихо шептала, я не могла ничего разобрать и стала трясти её, громко орать:

— Ма-а-а-ама! Ма-а-ама! Ма-а-ама-а-а-а!

— Не бойся, не бойся, доченька, — выдавила она из себя, — мы справились, — она, как могла, старалась держаться, чтобы я меньше напугалась.

— Беги, доченька, до людей, зови, кого можешь, надо её разделывать, а мясо придётся продавать. Куда нам столько, — кивнула она на бездыханную тушу коровы.

Я бежала по деревне, как в тот майский день, босая и зарёванная, прося помощи, но тогда был пожар, а сейчас я просила о другой помощи. К кому забегала в дом, а кого в огороде встречала и всем объясняла, чтобы к нам шли за мясом. Теперь уже и не помню, кто разделывал тушу. На тот момент у нас не было холодильника, да и не только у нас, у многих не было. Поэтому мясо продали совсем дёшево. Запомнилось и то, что Белянка была стельная, что много было в ограде народу, а картошка попала ей в дыхательное горло. Ещё помню, как жалко было мне Белянку и того неродившегося телёночка, и, конечно же, обессилевшую, но в то же время сильную, не сдающуюся мамочку. Ведь справилась же. Справилась…

Не мой…

Тётя Груня жила в большой семье, где порой недоедала, недосыпала, но и жаловаться-то грех, был и успех. В школе училась хорошо, получала поощрительные призы. Родителей на собрании хвалили. А где-то там, в глубине души, она всё-таки мечтала о настоящей счастливой жизни. А кто не мечтает? Вот и юная Груня выбрала излюбленный ею город Томск, куца её старшие братья уехали учиться, а приезжая на каникулы, с восторгом рассказывали об этом городе.

Но её мечта осталась в прошлом. Жизнь распорядилась так, что Груня после восьмого класса осела в селе навсегда. Жалеет ли она об этом? А кто знает, может, и жалеет, а может… Да это уже и не так важно.

Со своим возлюбленным познакомилась на дискотеке в клубе. Вскоре свадьба, и детишки пошли. Старший Коленька, затем ждали Оленьку, но получился Толенька.

— А ты и третьего родишь парнишку! — говорила Груне бабка-повитуха, дальняя родственница мужа.

Муж Грунин был яркой фигурой, на тот момент работал председателем сельского совета.

— Не верь, Груня, ей, дочка будет у нас третья.

Но и на этот раз повитуха оказалась права, Бог сыночка дал.

— Три сыночка будет и дочка, — успокаивал муж. Любил детей, холил их. Но Груня решила на этом остановиться. Время тяжёлое, послевоенное, этих бы поднять. Мальчишки росли как на опаре, сытые, ухоженные, ни в чём не нуждались. Груня работала поварихой в школьной столовой, а её свекровь помогала растить младшенького Мишутку. То заберёт из детского сада да к себе домой уведёт — через дорогу жила, а то у них останется, пока Груня с работы не придёт. Так и жили, не шиковали, но в достатке.

Почувствовала как-то Груня что-то не то с ней. А оказалось, всё то, просто снова беременная.

— Ну, нетушки, пойду на аборт. Этих хватит, да Мишка ещё мал.

Но для начала решила обратиться к своей повитухе, которой беспрекословно верила. К ней все в селе ходили, как скажет, так и будет, словом, наперёд всё знала.

— Тёть Мань, выручай, сделай снадобья, куда нам четвёртого.

— Не бери, Грунька, грех на душу, вон у Клавки семеро, и все сытёхоньки. Тем более девка будет.

— Девка? — удивилась и обрадовалась Груня и в этот же вечер сообщила мужу. Тот радёхонек, о дочери он давно мечтал. Груне пуще прежнего по хозяйству стал помогать.

— Петь, да я сама, сама справлюсь, то ли я воды не натаскаю, что соседи-то скажут? И так судачат, что я у тебя короле-е-евна, — протянула она.

— Да ты не обращай внимания, завидуют они тебе, вот и всё.

Но Груня знала, что одна соседка не только завидует, а, скорее всего, ненавидит Груню. Как-то даже маты в её сторону пустила, всего лишь за то, что Грунькина коза поела капусту в их огороде. Но кто виноват, если весь забор в щелинах, а коза умной оказалась. Груня соседке свою капусту предлагала и помощь мальчишек, забор починить. Нет, взъелась, и всё. Бывают такие люди. Здороваться перестала, Груня пыталась пару раз разговориться, не дело с соседями в ссоре жить, да где уж там, молчит, словно в рот воды набрала.

Время подошло, чувствует Груня, роды вот-вот начнутся, сама решила до больницы дойти, она недалеко от их дома находилась. На улице потеплело, солнышко пригревало по-весеннему, на дорогах порыхлел снег, кое-где появились проталины. Груня шла, чуть ускорив шаг, вслушиваясь в пение птиц, радуясь, что совсем скоро появится на свет доченька. Помнит и недавно сказанные повитухой слова, а она ох как ей верила.

— Ты, Груня, когда из дому выходить будешь, обрати внимание, кого первого на улице встретишь — мужчину или женщину. Коль мужика — пацана родишь, а женщину — девку.

— Тёть Мань, ты что, ты ж давеча сказала, что девка там, — указав кивком на свой огромный живот, — девка! Доченька у нас будет! Я уже и пелёнок наготовила для девочки.

— Ну, — втянула та шею в плечи и слегка развела руками, — мало ли что сказала, примета такая есть.

— А ну их, эти приметы, Алёнушка у нас будет. Алёнушка-а, — протянула Груня.

Так вот, идёт, значит, она по улице, и вдруг навстречу ей та самая соседка, с которой она уже с год как не разговаривает. Обрадовалась Груня ей, как самой родненькой обрадовалась, обнялись и разговорились. И на душе легко, что с соседкой помирилась, и сбывается предсказание, ведь женщину первую встретила.

Вот и больница, на этот раз рожала тяжело, словно сознание теряла, те роды дались куда легче.

— Сын у тебя, Груня, богатырь! — с восторгом заявляет акушерка.

— Не мой, это не мой! — в отчаянии кричит Груня,

— этого не может быть. Дочка у нас должна родиться. Алёнушка! Дочка!!! Подменили или попутали, — чуть сбавив пыл, горестно возмущается Груня.

— Ишь, Алёнушку захотела, а получился Иванушка,

— тут уже возмущается акушерка, — больно нам надо ваших детей менять, кого заложили того и получили. Не гневи Бога, вон какой богатырь, — повторила она.

— Богатырь, — смирилась Груня, прижав к себе сына, стала кормить грудью. Так его и назвали Иванушка. Крепким мальчик рос, вёртким, смышлёным, рано прорезались зубки, рано пошёл. А такой улыбчивый. Весь в отца.

Долго ждали, когда заговорит Ванечка, год прошёл, другой, третий — мычит Иванушка, кто-то в селе сказал, а наш в три заговорил. Вот и три Иванушке, вот и сорок три, а так и не заговорил, всё мычит. Хорошо, что в Томске центр есть такой, научился на пальцах разговаривать, жестами. Понимают его и все братья, и родители, их он тоже немного обучил. Больше всех в семье любят его.

Теперь и у Ивана семья, и несмотря на то, что жена тоже немая, а вот сынишка разговорчивый. Счастливо живут. Так вот бывает в жизни, что только не думала тётя Груня, корила себя. Где искать виновного? Может, сама при родах, когда с первой минуты кричала не мой, может, соседка, с которой она долго не разговаривала, та, кстати, так странно на неё глядела, когда Груня перед родами её обняла. Кто знает, а может…

А что может, это жизнь, так Богу угодно. Главное, что жизнь продолжается.

Ольга

Иринка, окончив университет, поработав немного в городе, вышла замуж и вскоре родила доченьку Алёнушку. Приехали как-то на лето в деревню, в гости к родителям, а Ольга Егоровна, она же и мать Ирина, и Алёнушкина бабушка, так привязалась к внучке, что упросила дочку оставить её у них.

— Ты поезжай, доченька, а мы с дедом за Алёнушкой приглядим, я научу её и писать, и читать. Это мне не в тягость! — убеждала Ирину мать. Жалко было Ирине с доченькой расставаться, но понимала, что время тяжёлое, на работе надо удержаться, у мужа маленькая зарплата. Радовало, что у родителей телефон есть, значит, будут созваниваться, слышать дочкин голосок, а там, глядишь, и место в детском саду появится, тогда и заберёт Алёнушку. Уверена и в том, что дочку в надёжных руках оставляет. Мать всю жизнь в школе в начальных классах преподавала. В квартире семейный порядок и уют. Ольга Егоровна ещё и замечательно готовит, многим в деревне рецепты давала то на салаты, то на торты…

Иру сызмальства ко всему приучила. Подумала Ира, взвесила всё, позвонив мужу, согласовала и оставила Алёнушку у родителей.

У бабушки с дедушкой внучка как на дрожжах росла, на свежем-то воздухе да на парном молочке, а в огород выйдет, там полно ягодки всякой, огурчиков, помидорчиков. Да что говорить, один свежий воздух что значит! Умом Алёнушку Бог не обделил, всё на лету схватывала, уже в три года бегло читала и знала счёт до ста. Мать постоянно звонила, и Алёнушка была с ней на связи:

— Мама, ну когда же ты за мной приедешь? Я скучаю по тебе!

— Скоро, доченька, совсем скоро нам место в саду дадут, и ты будешь в детский садик ходить, а мы с папой денежку зарабатывать.

— Да не нужен мне детский садик, я уже в школу хочу, я и читать, и писать умею, — убеждала дочь мать и бойко начинала считать: — Раз, два, три, четыре, пять.

Слова проговаривала чётко, правильно выстраивала предложения, чему Ира радовалась.

— Потерпи, доченька, потерпи, мы тоже по тебе скучаем, совсем скоро приедем.

Бабушка с дедушкой приучали внучку и к порядку, она даже кровать за собой сама заправлять научилась, грядки помогала полоть, цветочки поливать. Много ещё чего. Поехали они как-то диван себе новый покупать, конечно, Алёнушку с собой взяли. Все продавцы в деревне ею восхищались и удивлялись: красивенькая, шустренькая умненькая не по годам. Диван больше всего Сергею понравился, мужу Ольгиному. Попрыгала Алёнушка по дивану — берём, деда, берём, во как на нём прыгать можно, продемонстрировала она, прыгая по дивану. Взяли. То ли Сергей что-то тяжёлое поднял, а то ли… короче, прихватило ему спину, да так, что не один день пришлось на диване проваляться.

Звонит сестра Сергея, а трубку Алёнушка взяла.

— А-а-а-лё, я слушаю вас, — подражая бабушке, протягивает она.

— Алёнушка, а ты дедушку пригласи, где он?

— Он на Ольге лежит, — бойко отвечает.

— Как?

— Ну так, лежит на Ольге.

В трубке наступила тишина. Алёнушка положила трубку в недоумении. Но через некоторое время снова звонок и снова Алёнушка берёт трубку, и вновь звонит сестра брата Сергея:

— Алёна, ты деда позови.

— Да я же говорю, он на Ольге лежит, спина у него болит.

— Что? Какая спина? — возмутилась та.

Запыхавшись, телефонную трубку перехватила бабушка:

— Да, слушаю, что случилось?

— Как что? Как тебе не стыдно! Вы что при ребенке творите?! Чем занимаетесь?..

— Как чем? Я в огороде была, вот только что заскочила, ещё и руки помыть не успела. А что случилось-то?

— Не отпирайся, ребёнок врать не будет, он что видит, то и говорит.

— Да что говорит-то? — не может понять Ольга, уже повышая голос, глядя на внучку, которая, растопырив в разные стороны руки, стоит в недоумении рядом с бабушкой.

— Баба, я ей сказала, что дед на Ольге лежит, а она мне не ве-е-ерит, — протянула внучка чуть не плача.

— А-а-а-а-а, — тут до Ольги дошло, и она рассмеялась.

— Да, — добавила она, — у Сергея спина болит, и он на диване лежит, диван новый купили, под названием «Ольга». «Ольга»!

Послышался смех и на той стороне трубки.

Вот так вот бывает…

Дьявол

Неописуемое горе безжалостно ворвалось в наш мир. Коронавирус захомутал все страны, унёс тысячи жизней и сколько ещё унесёт?.. Известно одному Господу Богу. Люди в панике, вирус овладел короной и беспощадно выкашивает старшее поколение, вот уже добирается и до среднего. Жутко. Больно. Страшно…

Страшно и мне, но не хочется падать духом, хотя… Нет, буду держаться.

Мы, россияне, сильные, закалённые. Мы справимся, победим дьявола! Радует, что наша страна на последнем месте по числу заболевших. На сегодняшний день по всему миру больше чем миллионом людей завладела эта «корона». Молюсь за выздоровление всех. Но, как говорится, на Бога надейся, а сам не плошай. Все СМИ твердят одно: не выходить лишний раз на улицу. Домашний режим — все в плену. Однако домашнее заточение в такой ситуации только на пользу.

Вирус изменил наши взаимоотношения, многие «спящие» пробудились, он заставил оглянуться назад и задуматься о будущем. Задумались все. А хорошо налаженная сотовая связь и Интернет дают возможность общаться с близкими, знакомыми. Кто-то у кого-то просит прощения, кто-то кому-то предлагает помощь. Кто-то просто старается поднять настроение. Наша сплочённость поможет преодолеть страх. В этот весенний солнечный день я воспользовалась своей возможностью порадовать своих близких, знакомых, поднять им настроение, отвлечь хотя бы на минутку от вирусного кошмара. Получилось? Думаю, да. Панову позвонила первому:

— Саш, приветик, ой, прости, чувствую, разбудила, наверное, опять под утро спать лёг?

Я прекрасно знала, что задача дистанционного общения собрать нас всех за компьютером и т. д., лежит на его плечах. И что ж я ему позвонила? Совестно. Да ладно уже…

— Да, слушаю тебя, Валь, говори, — донёсся сонный голос Александра.

— Разбудила, прости.

— Ничего, что хотела?

— Да лисёночка пристроить надо, муж сегодня ночью из рейса приехал, такого махонького привёз. Знаю, что у тебя тесно, но, может, сыну твоему предложить. Прости, разбудила, извини. А лис совсем малыш, попробовала молочка немного дать — попил.

— Нет, что ты, сын не согласится, ему некогда. Нет, нет. Может, кому другому предложишь.

— Хорошо, попробую кому-нибудь.

Я быстро положила трубку, жалко стало Александра, что разбудила, ведь знала, что поздно ложится. Может, ещё уснёт. И решила позвонить Скарлыгину, тот-то точно уже не спит. Сам как-то говорил — рано встаёт. Звоню:

— Утро доброе, Геннадий Кузьмич.

— Доброе… Что хотела, Валечка?

— Геннадий Кузьмич, проблемка у меня, думаю, поможете.

— Помогу, конечно, помогу, а что надо? — бодро спрашивает он.

— Да лисёнка пристроить надо, муж сегодня ночью из рейса привёз. Дорогой видел лис раздавленных, ежей, может, и у этого мамку задавили нечаянно, а он остался. Жалко, — добавляю спешно, — совсем малыш.

И тут же предлагаю:

— Может, вы его возьмёте? А? Хорошенький, я бы себе оставила, да сын не соглашается, вы же знаете, у них ребёночек маленький да и собака лабрадор.

— Постой, Валенька, надо подумать, кому его можно предложить, может, Володе Крюкову или Игнатенко — они в Тимирязеве живут, в своих особняках. А я не смогу, дома не всегда бываю, да и вообще. Точно, звони Крюкову, я ещё и сам поспрашиваю, может, кто и согласится. Пристроим.

— Хорошо. Вы меня извините, побеспокоила.

Не успела набрать номер Крюкова — звонок мне:

— Валь, всё, я еду. А твой лисёнок войдёт в сумку-переноску? Я в ней кота носила, помер, жалко, а лисёнка твоего с полным удовольствием возьму.

— О, нет, Свет, я тебе его не дам.

— Чё, уже передумала, себе оставишь? Ты же говорила, у тебя возможности нет, Данечка совсем маленький.

— Ну да, говорила и говорю. Мне лисёнка в надёжные руки надо определить.

— А у меня что, ненадёжные?! — возмущается она с обидой. — Ты сколько меня знаешь?

— Да не обижайся ты. Как выгуливать будешь? Ты же на 14-м этаже живёшь?

— Кх, тут проблем нет, лифт же. Ты чего? Да и вообще я его приучу, он по нужде на балкон будет ходить в кошачий лоток.

— А когда вырастет? — перебиваю я.

— Да создам я ему все условия.

— Ага, знаю я твои условия, вырастет, и на воротник пустишь.

— Ты что, Валь, какой воротник? Я его не видела, а уже полюбила.

— И я полюбила! — Чуть не вырвалось, что тоже не видела, но успела смолчать.

— Не, Свет, извини, у меня его в Тимирязеве забирают, там вольно бегать будет, у одного знакомого особняк, а подрастёт, в лес отпустят.

До Игнатенко дозвонилась с первого раза:

— Да, слушаю тебя, Валя, что хотела, говори.

Тут я уже бегло протараторила заученные фразы, откуда взялся лисёнок, и убедительно-настойчиво предлагаю Николаю:

— Ты добрый, Коля, вырастишь лисёнка, а потом и в лес можешь отпустить.

— Да ты что, нашла доброго, конечно, мне его будет жалко, но я раньше охотником был.

— Да? Значит, ты его убить сможешь?

— Нет, в том-то и дело, что не смогу, да сердце у меня будет разрываться. Вспоминая всё, глядя на лисёнка. Нет-нет, ты что, нет, предлагай кому хочешь, только не мне, — уже возмущённо отказывается Николай.

— Может, Крюкову?

— Конечно! Звони ему. Извини, Валь, не смогу твоего лисёнка взять. Не обижайся.

Снова мне звонок. Эльвирка звонит, подруга давняя:

— Валь, я тебе молоко могу давать для лисёнка, это если вдруг у себя оставишь, у той, которой я тебе пообещала позвонить, точно есть где держать, так её дома нет. Позже позвоню, и ещё одна есть на примете, ей позвоню. Ты же знаешь, у меня коз полно, не обижайся, да и собака, а вот молока завсегда дам, на козьем-то молочке твой лисёнок ух как в рост пойдёт. А может, себе всё-таки оставишь?

— Да нет, я же тебе говорю, не могу, у нас Данечка маленький, три месяца всего, да и лабрадор. Куда нам лису?!

— Жди, позже перезвоню. — И в телефоне зависла тишина.

Крюкову дозвонилась с третьей попытки. В промежутке звонков позвонила и Колыхалову. У того собака чау-чау. Тоже извинялся, но помощь предложил, есть у него один знакомый, вечером перезвонит.

— Да, слушаю, — бодрым голосом отозвался Владимир Михайлович.

— Владимир Михайлови-и-и-ч, день добрый, — протягиваю я и быстро проговариваю всё ту же историю с лисёнком. Выслушал, не перебивая. А когда стала навязывать ему — чувствую, растерялся. А я добавляю:

— В вас-то я и не сомневалась, точно знала, что не откажете, согласитесь приютить моего лисака. И Скарлыгин одобрительно о вас отозвался.

— Валечка, Валечка, постой, а ты кому-нибудь его, кроме Геннадия, предлагала?

— Да кому, кому, всем предлагала. Одна сказала, деньгами помогать будет, чтобы я его сама держала, а ещё у нее есть подруга, та по дешёвке мне мясо продавать будет для лисёнка. Другая подруга молоко козье предлагает. Конечно, я отказалась, зачем мне деньги и молоко, сама куплю — пенсию получаю, только мне держать его негде. Внучок маленький.

— Ну да, — одобрительно подтвердил Владимир Михайлович.

Я чувствовала, как ему неловко передо мной отказываться взять лисёнка. Он всячески хочет помочь. Но не решается, что-то ему мешает. Наверное, жена ругать будет или ещё что — промелькнуло у меня в голове. Он ищет выход из положения, что-то мне предлагает, а я уже думаю о своём. Мне безумно жалко Владимира, знаю его безотказный характер. О, Боже, мне становится жутко стыдно, но, с одной стороны, так приятно. Ведь каждый, кто как мог, предлагал мне свою помощь. Даже не поленилась Люде Сараевой позвонить, в посёлок — мою малую родину. Та согласилась:

— Вези, — говорит, — выращу.

А утром другого дня прощения просила, извинялась:

— Прости, Валь, это я сдуру тебе вчера пообещала, не подумала, лис подрастёт, будет у соседей кур воровать, чем мне тогда рассчитываться. Ты же сама говорила, держали вы лису, а та кур соседских таскала.

— Говорила, да, было такое, Людочка, было. Только я на тебя не обижаюсь, это ты меня прости, на календарь посмотри.

— А что, второе апреля.

И Люда громко рассмеялась. Звонили Александр Киселев, Оля Комарова и многие другие, всё о лисёнке спрашивали, помощь предлагали. А я уже правду говорила: на календарь посмотрите, зла на меня не держите, пошутила я. Вот как-то так я повеселила и озаботила многих, а вернее, отвлекла от этого окаянного дьявола коронавируса.

А всё-таки какие у меня добрые и отзывчивые друзья, ведь никто не остался равнодушным, каждый по-своему протягивал руку помощи. Казалось бы, в мире глобальная проблема, неизвестно, как жизнь дальше пойдёт после этой «короны», а люди о лисёнке заботились, помощь свою предлагали.

Я же в очередной раз полюбила, как тогда, несколько лет назад и тоже первого апреля, мною выдуманного медвежонка, теперь и этого лисёнка.

Как с этим жить?…

В Сбербанк можно было бы и не ходить, денег у меня там всё равно нет. Да и откуда им взяться, а заплатить за квартиру можно было и через месяц-другой, пока не закончится карантин, который объявлен чуть ли не по всей стране. Но не все томичи оказались законопослушными, в том числе и я. В эту же упряжку попала и моя незнакомка, но… пообщавшись с ней, мне показалось, что знаю её всю жизнь.

— Не боитесь? — задаю вопрос своей попутчице, так как она идёт без медицинской маски, забыла дома, и уплетает за обе щёки булочку с маком.

— Нет, а кого бояться-то не боюсь, — поперхнувшись, продолжает есть дальше, задавая уже мне вопрос:

— Думаешь, спасёт? — указывает кивком на мою маску.

— А кто знает, бережёного Бог бережёт.

— Многих он уберёг? — хмыкнула она, утирая губы после только что съеденной булочки.

Спорить с ней я не стала, а через минуту-другую я тоже стянула с лица маску, опустив её под подбородок. С Людмилой мы быстро перешли на «ты» и прежде чем разойтись по нужным нам сторонам, успели обменяться небольшими историями. Её случай меня потряс так, что я невольно спросила: а могу ли я об этом написать?

— Пиши, даже имя можешь не менять, шила в мешке не утаишь, да и, — махнула она рукой, — все, наверное, об этом забыли, кто знал. Только вот я с этим живу. С этим живу, — повторила она ещё раз, а в глубине её глаз я заметила нескончаемую боль. Боль, которая её мучила на протяжении многих лет.

Людмилина мать Алевтина, как и многие из нас, родом была из небольшого посёлка. В школе училась хорошо, однако поступить с первого раза в медицинский не удалось, вернувшись из Томска домой, решила год подготавливаться и снова попробовать поступать. В посёлке же на это время пристроилась дояркой. Как-то возвращаясь с вечерней дойки, познакомилась с молодым человеком, сначала он был её провожатым. Допровожались, замуж позвал. Вышла.

Алексею же грозила армия, он уже год как после школы работал на этой же ферме скотником: сена давал, гонял скотинку на водопой, наводил чистоту в хлеву, много чего ещё делал. Главное, платили зарплату и ценили его. Бесхитростный был, за всё брался.

Поздняя осень, сена на этот год было заготовлено как никогда, больше чем в позапрошлые года, а самое интересное, и пополнение молодняка всех в селе удивляло. Некоторые коровы, от которых никогда не ожидали двойни, — порадовали. Ждали и пополнения Алексей с Алей. Ей совсем скоро идти в декрет, но сегодня она доит своих бурёнок и напевает песню, громко поёт, чтобы и Лёшка слышал. Бригада, в которой она работала, всегда просила Алевтину петь, подпевали и они. Алексей находился совсем рядом, в соседнем отсеке, там заискрилась проводка. Погас свет.

— Лёша, Лёша, что там? — в темноте закричала Аля, уже заканчивая доение. Доярки все переполошились. У кого были свои фонарики, включили. Свет на время появился снова, затем громкий щелчок, всё заискрилось, засверкало. И вновь тьма. На ферме начался пожар, успели выгнать молодняк и перепуганных коров. Только Алексея нигде не было видно, кричали, звали его, Алевтина кинулась туда, где находился Лёша, но её не пускали.

Лёшу хоронили всем селом, Людочка родилась недоношенная, но вскоре переросла всех сверстников. Поездка в город отложилась, о медицине Аля уже и не мечтала, надо было растить девочку. Жила с родителями. Алевтинины родители предложили дочери ехать в город.

— Езжай, доченька, для начала поживёшь у брата, а потом, глядишь, квартиру получишь. Учиться тебе надо, не всю же жизнь коровам титьки тягать. Внучку можешь на время у нас оставить — справимся, а как всё уладится — к себе заберёшь. Поехала, но Людочку сразу с собой взяла. У брата остановилась всего лишь на несколько дней, попросила общежитие, дали. Дочь повела в детсад от завода, на который устроилась работать.

Позже Алевтина всё-таки выучилась на медсестру. Но это позже, когда уже дочка повзрослела. Замуж долго не выходила, однако же повстречалась с человеком, почувствовала опору. Поверила. Только опора оказалась гнилой. Не выдержала долго пьющего мужа, да и рукоприкладство применять стал. Развелись быстро. Вот и квартиру получила, мебель справила. Летит время, мчится, и Людочка оканчивает школу, затем институт. Не жила мать её, старалась для дочери, все условия создавала. Боялась, что замуж неудачно выйдет, как она, да Бог миловал. Повезло Людмиле с мужем, и сын здоровенький родился, на бабушку походит. Богдану двенадцать, мечтает врачом стать. А тут Алевтина себе дачу купила, соседка за копейки продала, правда, электричество там не проведено, но обещали провести.

Алексея никогда не забывала, но в деревню, на кладбище, последнее время всё реже ездила, уже несколько лет как родители Алевтины на тот свет ушли. Вот и навещает могилку мужа и отца с матерью только в родительский день. Рядом похоронены.

Не нравилось Людмиле, что мать дачу купила, как приедет к ней в гости, та всё на участке.

— И зачем оно тебе? Мало в детстве на земле батрачила, хоть в старости поживи! В магазинах всё есть.

Да и Люда, когда приезжала, всегда привозила матери сумки с гостинцами.

— Тебе, доченька, не понять, я от земельки удовольствие получаю.

Приехала как-то в очередной раз Людмила к ней, а та снова на даче. Звонит:

— Мам, ты где?

— Да тут я, грядки полю.

— Полешь?! А ты что оставила включенным?!

— Я занавески состирнула для дачи и погладила…

— Квартира выгорела! — закричала Люда в трубку. Гнетущая тишина повисла на том конце провода.

— Ма-а-ам, ма-а-ам, я пошутила. Ма-а-ам!

Но мать её уже не слышала.

Такси приехало быстро, быстро доехали и до дачного домика. Бездыханное тело Алевтины лежало между грядок, рядом валялся телефон. Приехавшие врачи констатировали обширный инфаркт. Что испытала на тот момент Людмила, я описывать не буду. С этой страшной болью она живёт и по сей день.

В Сбербанке я заплатила за свет, воду и квартиру. История, рассказанная Людмилой, меня сильно расстроила, даже не радовал тёплый апрельский день. «Как же ей с этим жить?» — теперь уже размышляла я.

Светкина свекровь

Светка давно замужем за Семёном, как вышла, так и живёт. По любви, не по любви?.. Да откуда мне знать. Наверное, по любви, раз столько живёт, а вообще, кто её знает… Теперь уже и неважно. Рассказывала она мне, ещё в девках была и видела, как её Семён мучился, когда родители пьяные были и дрались. Сильно мучился, стыдно было за них и обидно. Один он в семье, у его сверстников куда лучше родители. Ну, как говорится, в каждой избушке свои погремушки. У кого-то отец только пьющий был, а у кого-то и гулящий. А что? Мужики, они любят чужих женщин, не все, конечно, кто-то до тризны верен своей остается, но таких мало.

Вот и в Сёмкиной семье вроде и отец непьющий, так, с устатку от работы. А на работе трудоголик. Сёмка в отца, от работы не бежит. И мать Семёна — труженица ещё та. Даже успела в юности на кирпичном заводе с год поработать. Одно время почту носила, затем прачкой в детском саду работала, в магазине продавцом, потом и главным кассиром. Однако в ней было одно но — к спиртному любила пригубиться, мужу это не нравилось, потихоньку погуливать стал с её же подругами. Были моменты… Однажды ушёл и с неделю у одной «подружки» жил. Больно было Сёмкиной матери, кстати, её Верой Павловной зовут. И имя сильное, да и сама она не из слабых — при схватке с мужем дралась о-го-го, но опять же по пьяной лавочке. Впрочем, и трезвая могла его обматерить на чём свет стоит. Ну вот такая она: на всё хватка — не нужна прихватка. Светке тоже доставалось, скорее всего, свекровь на ней отыгрывалась. Как-то за волосы оттаскала, это когда Светка посмела ей огрызнуться. С тех пор Светка язык на замок, да и толку-то связываться со Светкиным-то характером.

Много ещё таких «драчливых» случаев было. Вспоминает Светлана: начало восьмидесятых было, тяжёлое время. Как-то ей в больнице, а она лежала на сохранении, сказали: «У вас кровь плохая, гемоглобин очень низкий… — и ещё что-то там, не запомнила, — …моркови хотя бы больше ешьте, яблок…»

— Куда там, — говорит она мне, — я одну морковку съела, только за вторую взялась, а свекровь: «Ты что морковку жрёшь, я её на борщ купила».

— Как, — удивляюсь я, — прям так и сказала?

— Ага, так и сказала. Упрекнула. Я даже и доесть не смогла, чуть не стошнило. У меня тогда сильный токсикоз был, я ведь на восьмом месяце Надюшкой беременная была.

— А ещё помню, конец августа, лежу в очередной раз на сохранении, Сёмик в больницу прибежал ко мне. Притащил такой большой кусок арбуза, — Света развела руки, показывая размер арбузного куска, — я ем, а у него глаза сияют от радости, но шепчет: «К тебе сегодня мать придёт попроведывать, ты только не говори, что я тебе арбуз покупал». Вот так-то. Я, конечно, ей ничего не сказала, но вывод сделала свой. Сделала вывод и тогда, когда Сёма мне серьги золотые на день рождения купил и тоже сказал: «Носи, чтобы мать не видела». Вот как их надо было носить? Сильно хотелось серьги надеть, золотые же, у меня таких сроду не было. Надела. Сама не рада была. Увидела же она, хотя я волосами прикрывала, они длинные тогда были.

Тут Света дотронулась до своих сухоньких волосинок, но на них не зациклилась:

— Ох и заворчала она на нас, и Сёмке досталось, упрекнула: «Лучше бы диван себе купили, на моём спите, а ты серьги ей».

Вот, видишь, серебряные ношу, а к тем душа не лежит. Так, лежат в коробочке, всё-таки память — Сёмик купил. Но с тех пор больше никаких подарков мне и не делал. Наверное, отбила она ему желание подарки-то делать. Да и ладно. Так прожила.

— А помнишь, раньше молоко на разлив продавали, в бочках привозили.

— Помню, помню, — мелькнули в памяти те годы.

— Так вот, попросила она меня сходить купить, трёхлитровую банку дала. Я и пошла, а дорогой бабушку встретила. Она в этом же доме жила, только на первом этаже, а мы на девятом. И попросила она меня молока купить, и тоже трёхлитровую банку дала. А мне разве трудно? Купила и ей. Отдала сразу. Захожу домой, а свекровь: «Почему так долго, очередь что ли?» Нет, говорю, просто бабе Нине ещё молочка купила. И представляешь, она вырвала у меня банку с молоком. Руки трясутся, а про её физиономию и говорить нечего. Столько злобы… Молоко в раковину вылила, а банку сходу в форточку запулила. Я опешила, смотрю, понять ничего не могу, а она орёт диким голосом: «Это не наша банка!» Да так заорала, я думала — не разродиться бы мне здесь. А у самой мысли: «Не убила ли кого внизу, ведь банка стеклянная летела с девятого этажа». Но банка точно была наша, не могла я перепутать. Не могла.

— О боже, да как она так посмела? — снова не выдержала я, перебив Светлану.

— У-у-у, посмела, многое ещё чего посмела. Если я тебе порассказываю все подробности, на книгу потянет, не только на рассказ.

— Это точно, — улыбаюсь.

— Иногда мы с Сёмкой в пельменную ходили, там, возле кинотеатра имени Горького, пельмени купим и поедим. А порой я к сестре забегала, она рядом жила, дом напротив. Та меня старалась накормить. Хотя бедно жила сестрёнка, да и семья у неё. Хорошая семья — есть чему позавидовать. Всегда покой, уют и никаких матов. Никогда. Знала сестра, что я драники люблю, приготовит быстренько, я с такой радостью поем, а прихожу домой, ну к свекрови, мы же у них с год жили, это после в посёлок переехали, Семёну там квартиру дали от организации. Пожалели нас, вот и дали. Так когда я от сестры приходила, свекровь обнюхивала меня и так ехидно: «Кх, — протягивала она со злобной насмешкой, — опять в двадцать седьмой квартире была, драниками воняешь». Громко, ехидно смеялась. А мне больно было и за сестру, и за всё… — глубоко вздохнула Светлана.

— Зачем ты за него вообще замуж вышла? Ты его хоть любила?

— Любила, — улыбнулась, — раз вышла.

И тут же добавила:

— Любила да разлюбила…

— А Наденьку-то она вашу любит? — не вытерпела я, не дождавшись продолжения о любви, хотя чувствовала, что Светка хочет выговориться.

— Сейчас да, а тогда… — Светка прищурила глаза, — а знаешь, мне кажется, она и Сёмку-то не любила, не видел он материнской ласки. Не видел, — утвердительно добавила, — он её за всю жизнь, сколько я с ним живу, ни разу мамой не назвал. Просто обращается без имени, и всё. А я на «вы» зову. Нет, поначалу пыталась мамой назвать, но как однажды за волосы оттаскала, — Света вздёрнула плечами, — какая же она мне мама? Просто на «вы», и всё. Так вот, а когда мы ей сказали, что я беременная, а она мне сразу в лоб:

— И что, рожать задумала, что ли? Сейчас вон возможность есть, побежала и выскреблась. Делай, пока не поздно. Что смотришь? Аборт делай!

— Как? Какой аборт, а вы почему не сделали? — вырвалось у меня в порыве. Даже от своего вопроса неловко себя почувствовала. Ведь боялась я её уже тогда, а тут такое спросила…

— Да я хотела, отец не разрешил, — сказала, как отрезала.

— Вот с того момента я и поняла, в какую семью угодила. А куца деваться, терпела… Вот как такое забудешь, Надюшке месяц с небольшим, а Сёмины родители решили смотрины сделать, знакомых своих назвали, мне разрешили подруг пригласить с работы, Сёминых, правда, друзей не было. А почему — тоже не помню. Но помню, что с моей работы подарили семьдесят рублей, много по тем временам. Мы на эти деньги коляску Наденьке купили, игрушек разных, ну и так, по мелочам. Так вот, начались смотрины за здравие, приятно было нам с Сёмкой поздравления принимать, все Наденькой любовались, а я язык прикусывала, не сглазили бы. Удивлялась, как свекровь вежливо себя ведёт, со мной обходительна, вот её-то я и сглазила.

— Кого, свекровь?

— Ну да, а кого же ещё. Гости только разошлись, а родители как вцепились драться, перепили, похоже. Что не поделили, я так и не поняла. Сёмка разнимать стал. Наразнимался, и ему досталось. Обматерили как могли и выгнали нас из дома. А куда идти? На дворе ночь, декабрь, быстро темнеет. Сгреб Сёмка Надюшку — и к моей сестре, хорошо, что рядом жила. Как той позвонили в дверь, объяснять не надо было, увидев меня зарёванную, сразу всё поняла, предложила и Сёме переночевать, но он постеснялся. А знаешь, где ночевал? В подвале, в подвале собственного дома, спал, говорит, на трубах, не замёрз, там тепло было. И мне тоже тепло, аж жарко. У сестры же однокомнатная квартира, и, как назло, в этот день к ней ещё средняя наша сестра приехала с двумя ребятишками из другого города, да у сестры сын плюс муж. Вот и считай, а я располосована, живот перетянут, почка жару давала, это долгая история. — Светка махнула рукой. — Как квартиру проветривать — Наденьку в шифоньер. Но ты не поверишь, на третий день моё проживание у сестры закончилось. Примчалась свекровь и даже прощения попросила.

Но сестра это дело так не оставила, она на десять лет старше меня, мудрее, умнее, да и вообще сестра есть сестра. Выбрали мы свободный денек, или сестра на работе с кем-то договорилась, может, кто её подменил, и поехали с Наденькой в контору, где муж работает. Знали там эту семью с обеих сторон. Мужа моего похвалили, что он хороший работник, и пообещали с жильём помочь. Не прошло и года, сдержали обещание.

Ох и долгим мне показалось то прожитое с ними время. Сколько драк повидала в их квартире, всё за Надюшку переживала, чтобы не напугали. Самой страшно было, в нашей семье никогда такого не было, папка маме даже слов плохих не говорил, а мама и подавно.

Светлана на секунду смолкла, резко изменилась в лице, глаза заблестели, подбородок задёргался, но не заплакала. Сдержалась. Меня же охватило тревожное чувство.

— Может, чаю подлить?

— Не, не надо, — хлебнула глоток давно остывшего чая. Кашлянула в горсть.

— Однажды, Наденьке и двух месяцев не было, Вера Павловна её с коляской перевернула, опять же пьяная была. Я усыпила дочь в коляске и пелёнки гладить взялась, слышу, а Наденька моя уже на полу кричит. Да что вспоминать, сколько всего пережито…

Она взглянула на балконную дверь, откуда доносился детский смех, а уличный ветер играл с кухонной шторкой. Я быстро нарезала сыр, а Света не отходила от темы:

— Я ж трижды на сохранении лежала, почка отказывала, думала, не доношу, но всё обошлось. Правда, роды пришлось вызывать, и из роддома меня прямо на операцию. Так вот бывает.

Света слегка покачалась на стуле, отжала чайной ложкой пакет, вынула его из стакана, надкусила кусочек сыра.

— А знаешь, я по сей день благодарна хирургу из второй медсанчасти. Прикинь, он мне сберёг молоко, даже сцеживал в первый день, объяснил, что как делать — молодая была, глупая.

— Да, — подытожила я, — все мы по молодости глупим порой. То не за того замуж выходим, а то…

Но Света, кротко посмотрев на меня, перебила:

— Я так хотела Наденьку грудью кормить, иммунная система у ребёнка куца лучше, чем у искусственников. Поэтому мне врачи и постарались сохранить молоко. А свекровка, — здесь снова у Светы затрясся подбородок, она часто заморгала, и накатились слёзы. — Вот забыть бы это всё, а нет, всплывает, — дважды дробно отбарабанила кончиками пальцев по краю стола.

— Свет, да успокойся, всё в прошлом. — Подвигаю ближе к ней вазочку со сгущённым молоком.

— Угу, в прошлом… но оно у меня вот здесь, — движением руки указала в область сердца. — Они, когда забрали Наденьку из роддома, спасибо им, конечно, за это, кормили смесью, а я почти через месяц из больницы вернулась, грудь дала — Надюшка и запоносила. Так знаешь, как свекровь на меня: «У тебя поганое молоко, хоть бы оно у тебя иссохло, не смей кормить ребёнка!»

— Сёма говорит: «Корми украдкой». Прикинь, украдкой ребёнка кормить! Вот дожила… — смолкла. — Но я им доказала, на следующий день все на работу ушли, а мы с сестрой поехали, она Наденьку несла, мне же нельзя было её поднимать. В больнице-то мы всё и рассказали, у меня молоко на посев взяли, хорошее оказалось, жирное. Кормите, говорят, смело и справку дали, аж тремя печатями заверили. Когда-нибудь придёшь ко мне в гости — покажу. Я её храню. Рука не поднимается порвать. Вещдок, — смачно улыбнулась.

— Да верю я тебе, Светик, верю. — Я, конечно, была в шоке от рассказанного, но продолжения хочется.

— А здорово ты им нос утёрла — расписку принесла. Молодец!

— Да, утёрла, свёкор аж очки надел, прочёл всё и говорит: «Ну вот, теперь можешь кормить». Как хорошо, что уехали от них. Видать, Бог увидел, пожалел меня. — Светкино лицо наполнилось радостью, и мне на душе легче стало. Да-а-а, сколько всего пришлось ей перетерпеть…

— Квартиру выделили. Я на седьмом небе от счастья была, — улыбнувшись, хлебнула давно остывший чай. — Хорошо, что деревня далеко от города оказалась, машина своя у них была, но они редко к нам приезжали. Однако умудрялись и тут меня поучать. Правда, Надюшке всегда подарки привозили, то костюмчик какой, то сапожки, туфельки, да что говорить, на это грех жаловаться. Приедут, бывало, а Надюшка у соседей играет, она-то у меня одна, а вот у соседки трое, её и тянуло к детям. А свекровь посмотрит своими холодными, злыми глазами и сквозь зубы: «Иди, веди ребёнка домой, что ты ей разрешаешь с этими придурками играть — такой же станет».

— Как? Так и говорила? — удивляюсь я. — Зачем так на детей?

— Ну да, так и говорила. А соседские дети как дети, хорошие, воспитанные и родители нормальные. Я со всеми в посёлке дружно жила. А вот её приезда боялась, как огня боялась. Вот глупая-то была. Не могла ей перечить, и всё. Не знаешь, когда нагрянут, раньше же телефонов сотовых не было. Да и что толку, если бы телефон был. Не скажу же я им — не приезжайте. Но редко приезжали, раз-два в год, не больше. А однажды свёкор учудил, представляешь, привозит к нам женщину, настоящая китаёзка — глаза узкие, лицо круглое, вздутое такое. Мы с мужем смотрим и понять ничего не можем. Я свекра дедом звала, говорю:

— Дед, ты чего, это уже ни в какие рамки не входит, как так можно, зачем к нам привёз? — Ведь я так и подумала, что любовницу. Свекровь-то худышка, и губы узкие, а лицо костлявое, но нестрашная. А тут, Светка развела руками. — Сёмка тоже то на него, то на неё смотрит, понять ничего не может, а про себя думает: «Ну отец и даёт — с любовницей приехал».

А нет, оказывается, это не любовница. Представляешь, это он так её избил. Так избил, что мы её не узнали. Мне тогда жалко стало Веру Павловну, я разревелась. А он: «Забирайте её себе, пока я её не убил». Ручищи здоровенные в кулаки жмёт, зубами скрипит — жутко. Я плачу, Сёмка словно онемел, молчит, и всё. Хоть бы высказал что отцу. Ведь так и убить можно.

— Что потом? — встревоженно перебиваю Светлану.

— Что, что… оставил он её нам, а сам уехал. Ты представляешь, она с полмесяца у нас жила. Первые дни я из Надюшкиной мочи ей примочки делала, чтобы опухоль спала, марлю макала в дочкин горшок и свекрови на лицо прикладывала. Молчала, соглашалась со мной, а может, и не соображала или настолько пьяная была, или что с головой сделалось. Я её прятала, как кто-нибудь к нам приходил. Вижу в окно, кто в гости идёт, в деревне все друг к другу ходили, и говорю ей: «Ползите под кровать». Представляешь — заползала. Во до чего дожила… Я преимущество тогда над ней немного взяла. Все последующие дни как кто стукнет в дверь, она юрк под кровать и лежит, не шевелится. — Светка засмеялась. Громко засмеялась, засмеялась и я. — У меня даже страх перед ней тогда пропал, ну, не совсем, но как-то легче стало. В аптеке лекарств всяких набрала, синяки смазывала, они по всему лицу были. И как не убил? — Тут Светлана вздёрнула плечами, слегка перекосив лицо. Мне же пришлось только поддакнуть.

— А знаешь, он ведь её тогда не проучил. Нет-нет, — отрицательно покачала она головой, — где-то на пятый или шестой день выздоровления, а жила она у нас в зале, Сёмка как раз на две недели на вахту уехал, ох, досталось мне. Прикинь, я смотрю, — тут уже Светка выпучила глаза, смотрит на меня и продолжает, — она шарахаться стала, мечется в разные стороны, что-то забормотала. Шныряет из комнаты в комнату. Жутко. Ну, думаю, всё, крышу сносит. А что мне делать? За Наденьку боюсь, мысли разные в голову лезут, вдруг нас ночью убьёт. И ведь никому не говорю, Семён попросил от всех скрыть, никто не знает, что она у нас, свёкор её ночью привёз. А знаешь, что оказалось?

— Что?

— А то, что она втихаря весь Сёмкин одеколон, воду парфюмерную, выпила. Тогда же это дефицит был, в восьмидесятых. У нас так, для красоты всё стояло. А флакошки пустые назад поставила — сообразила. После этого у меня к ней вообще страх пропал. Так на «вы» называю, а в душе алкашкой считаю. Женщина же? Мне это не понять, мужа жалко, он-то не виноват, что такие родители достались. Хотя сам теперь выпить не прочь, — Светка глубоко вздохнула, опустила вниз голову. — Как-то попробовал руки распускать, но я ему отбила это желание — у сестры три месяца прожила. Остепенился, да, — махнула рукой. — Надолго ли? Не знаю, чего от него пьяного ожидать. А ты спрашиваешь, люблю ли его? Но с месяц назад мне свекровь серьги свои предложила.

— Вот так поворот, — удивляюсь я, — осознала, кто ты есть за сорок-то лет вашей с Сёмкой совместной жизни.

— Угу, осознала, жди. Слушай дальше, как осознала. Она мне говорит: «Светка, как я помру, сними с меня серьги, себе забери на память». Удивилась и я, вот так, — кивнула на меня, — как ты сейчас, и говорю: — Не-е, с мёртвой снимать не буду, лучше с ними оставайтесь, да я золото не люблю, мне серебро ближе, разве только вдруг Надюшка дочку родит и ей будет память о прабабушке. «Ну да, — соглашается она и сама снимает серьги, — на вот, пока я живая, а то, правда, с мёртвой побоишься снять». Взяла. Домой принесла, Сёме рассказываю, тоже удивился, что это с матерью. А дня через два она за серьгами явилась и так вежливо говорит: «Ты мне, Светочка, отдай их, а то во сне снятся».

— А знаешь, я с большим облегчением их отдала. Видишь, зато ты теперь рассказ об этом напишешь, о моей свекровушке.

— Да-а-а, разные бывают свекровушки. Кому как повезёт, — подытожила я. И глубоко задумалась, глядя в Светкины добрые, но наполненные печалью глаза. Сколько же в них всего пережитого…

Спустя полгода Светлана пришла ко мне и попросила этот рассказ, написанный мною. Дала. Думала просто на память.

— Свет, да ты потерпи, скоро книгу выпущу, подарю.

— Нет, Валюш, я хочу посмотреть свекрови в глаза, хочу ей прочесть его, если смогу, если хватит сил, хочу видеть её реакцию. Извлекла ли она урок? — Светлана сменилась в лице, побледнела. Затем глянула на меня так, словно проверяя, интересно ли мне знать реакцию её свекрови.

— Свет, как же ты ей будешь читать? Тебе снова придётся окунуться в прошлое… Брось эту затею, брось! Или ты думаешь, она попросит у тебя прощения?

В этом я сомневалась, но вопрошающе посмотрела на Свету. Подумала, а вдруг ей станет легче и она сможет хоть частично погасить негативные тени былого.

— Ага, жди, будет она просить у меня прощения. Хотя, кто знает, быть может, осознала всё, и настанет время, и ей легче будет покинуть этот мир?

— Светик, да она ещё нас с тобой переживёт. Такие долго живут, нервы-то у неё в порядке, на тебя всё выплёскивала, на тебе отыгрывалась, это ты вон седая вся, а она как сайгак у тебя бегает и ничего не болит. Сосуды чистые, кстати, таких людей, как твоя свекровь, и ковид не берёт. Наслышана.

— Это точно, я переболела, да ещё как, думала, не справлюсь, а она хоть бы хны, бегает везде и никакая зараза к ней не пристаёт.

Дня через два звоню Светлане:

— Ну как, рассказ прочла?

— Что ты, не смогла…

— Я же тебе говорила!

— Да ты послушай, Валь, это я не смогла, при виде её меня всю затрясло, горло пересохло, голос осип, такое состояние появилось, словно я не чувствовала себя. Будто бы я какое-то преступление пришла совершить. Не думала, что так сложно… Но я её попросила, она сама прочла. С выражением читала, с интонацией, где смеялась, а где лицо перекашивала. И нигде у неё ничего не ёкнуло. Это мне тяжело было дышать, руки, ноги похолодели, мокрые сделались. А когда закончила, я и говорю: «Вы поняли, что это про нас написано, про вас и про меня?!» Засмеялась.

— Поди с бодуна была?

— Нет, вроде завязала.

— Завязала, жди… Такие только на том свете завязывают. — В трубке повисла тишина. Что я говорю? Наверное, обидела Светлану. — Ну, что молчишь? Све-е-ет, ау-у? — Промелькнуло, наверное, связь прервалась, но вдруг:

— Да слышу я, прикинь, она нагло смеётся, смотрит мне в лицо и говорит: «Пьяная была, а с пьяной как с гуся вода», — и снова засмеялась.

— Свет, мне кажется, с ней что-то не то? Неужели не осознала?..

— Я тоже думаю тут что-то не то. Свёкра уже пять лет как нет, а она всё твердит, что года два как помер.

Спустя некоторое время я вновь повстречалась со Светланой, всё куда-то бежит, всё дела. Спросила про свекровь, но ответу не удивилась. Признали болезнь Альцгеймера и деменцию. Светлана бегала к свекрови каждый день, носила ей покушать, помогала в квартире убираться и гуляла с ней на улице.

— Представляешь, Валюш, даже Сёмка последнее время со мной ходил к ней домой, помогал переворачивать, я всё делала по совести, она-то не должна на меня в обиде быть… Утром приходим, а она того, не дышит, ну, мы давай скорую вызывать, полицию. Мне страшно, глаза ей прикрыла, а рот сильно открыт, боюсь, словно укусит. Сёмке говорю, закрой ты, а он, нет, сама закрывай. Подруге звоню, так, мол, и так, полиция едет смерть зафиксировать. Сестра мне звонит, доказывает, что я должна обязательно рот ей закрыть. Боюсь. Я даже в другую комнату ушла, Сёмка на балкон курить вышел. Но совесть мучает, подхожу, а она сама так крепко рот сжала.

— Сёмка, она ожила! Смотри, как губы сжала.

— И правда, — удивляется он. Смотрим и нам кажется, она дышит. Тихо дышит, бесшумно. А как же полиция, скорая? Ведь едут уже…

Подруге снова звоню, ожила свекровушка, а подруга отвечает:

— Померла так померла, мои коллеги, верующие, уже помолились за упокой души рабы Божьей Веры Павловны, как положено.

Тут Светлана улыбнулась и продолжила:

— А знаешь, Валюш, может, ты меня осуждать будешь, ни слезинки я не проронила, ни во время похорон, ни на поминках. Сёмка тоже не плакал, но я хорошо помню, как мы по нашей собачке Дашке плакали, когда она померла, так жалко было. Светлана смолкла.

— Бывает такое, Света, бывает…

Наказание за опоздание…

Лютая зима выдалась в тот год. Можно было бы и в школу не ходить, но Светланка, несмотря даже на то, что по сельскому радио объявили детям с первого по третий класс сидеть дома, всё-таки засобиралась, то ли такое рвение было к учёбе, а то ли дома не захотелось сидеть одной. Скорее всего, второе. Прохудившееся Светино пальто, а оно досталось ей от старших сестёр, сильно-то и не грело, поэтому Светина мама, сдёрнув с сундука громадную клетчатую шерстяную шаль, в некоторых местах поеденную молью, которая служила и как грелка, и для покрытия сундука, умело обернула дочку. Шаль, чтобы не развязалась по дороге, туго затянула на поясе, только Светкины карие глазки и видно было.

— Вот, теперь и мороз не страшен, иди с Богом.

Не хотела Светка эту тяжелющую шаль, вдруг в школе дети смеяться будут, но спорить с мамой не имела права. Ветра не было, только жгучий холод. И уже на полпути поняла — мама права, было гораздо теплее. До школы добежала быстро, так как ноги подмерзали, но в школе была абсолютная тишина, никто не бегал по коридору, дверь в их класс прикрыта. Робко постучав и зайдя в класс, увидела, что все за партами сидят смирно, учитель ведёт урок, поняла, что опоздала. Как так получилось? Как же так? Света никогда не позволяла себе опаздывать. А тут…

Да, школа от дома далеко, но и она бежала быстро и вовремя вышла из дома. Её маленькое сердечко заколотилось, разволновалась, даже страшно стало. Она, как робко постучала, так же робко, еле слышно, спросила разрешения сесть за парту.

— Опоздала, теперь стой, — сурово выкрикнул учитель, указав пальцем в угол, где каждый опаздывающий ученик отбывал наказание.

Стоять пришлось одетой, укутанной в эту дурацкую шаль, теперь она ей ух как мешала, в классе было жарко натоплено, да и от волнения Светка вся вспотела, даже ноги быстро согрелись. Единственное, что она успела, когда зашла, это поставила портфель на пол рядом с вешалкой, где висела верхняя одежда учеников. А ещё обратила внимание на то, что в классе были не все дети, не было и того самого мальчика Вани, который ей нравился. Она не хотела, чтобы он видел её, укутанную, да ещё стоящую в углу. Урок показался долгим. Вот и прозвенел звонок на перемену. Все дети засуетились, кто стал разглядывать Светку, а вернее, её шаль, и посмеиваться, а кто занялся своим делом. Учитель пошёл в курилку, но проходя мимо Светы, всё так же грозно посмотрел и злобно добавил: «Опоздала, теперь стой. Все уроки стой!»

Виновато опустив голову, она не проронила ни слова. Да и вообще она была скромная, забитая, одним словом. Я, пожалуй, добавлю, что деревенские дети в то время вели себя в школе куда тише, чем сейчас, и почему-то побаивались учителей, хотя, может, не все и не всех учителей. Светка же учителя боялась сильно, бывало, ударял её указкой по пальцам, больно было, терпела, понимала, что за дело, буквы ровней надо писать и кляксы не делать, в то время ещё ручкой с чернилами писали. Не ей одной доставалось, даже Ване как-то перепало. Светке было жалко его, он расплакался, наверное, сильно больно было или Ваня терпеть не умеет, рассуждала она. Терпеть она умела.

Но… на этот раз пришлось терпеть все уроки и перемены, учитель так и не дал добро сесть за парту. Она даже не имела право присесть на перемене, смирно, тихо стояла, украдкой успела всплакнуть от обиды, но никто не заметил, это хорошо, что угол находился в конце класса и все ученики к ней были спиной, смотрели то на доску, то на учителя, а то что-то писали, считали, отвечали, выходили к доске. А Света, глядя на портфель, порадовалась, что хоть его не надо держать в руках.

Устали ноги, ей было невыносимо жарко, такое ощущение, что не хватает воздуха. Она надкусывала губы, чтобы не разреветься вслух. Но и это ещё не всё, её охватило тревожное чувство, на последнем уроке ей вдруг захотелось в туалет, боль в мочевом пузыре начала усиливаться. Заломило низ спины. Терпела, как могла, мучительно терпела, долго терпела, боль становилась всё сильнее и сильнее. Она вдруг поняла, что не осилит выстоять этот последний урок. И, переборов себя, стала тянуть руку, руку поднимала всё выше и выше, трясла ею, но видела, учитель не обращает на неё внимания.

— Можно выйти, — умоляющи громко прошептала она. Реакции от учителя никакой не последовало, лишь только с последней парты несколько учеников оглянулись на неё. Выхода больше не было. Всё смешалось: стыд, страх, обида и невыносимая боль. Она ещё раз окинула взглядом парту, на которой должен сидеть Ваня, сделала упор на одну ногу, слегка набекренившись в эту же сторону, и пописала в свой валенок, затем поменяла ногу, посчитав, что если переполнится валенок мочой, все заметят, пописала в другой валенок. Ещё она обрадовалась этому длинному пальто, так как его края почти касались валенок, а значит, никто не увидит мокрых штанов. Но впереди дорога до дома, мороз далеко за минус сорок. А как выходить из класса? Как?.. Надо, чтобы никто не заметил, иначе позора не оберёшься… Все эти минусы перекрывал единственный плюс — Ванечка не пришёл в школу.

Хотелось продолжения этого рассказа, как Света добралась от школы до дому и т. д. Увы, на сегодняшний день Светлана давно разменяла пятый десяток и продолжение той, давней, мучительной истории где-то заплуталось в памяти. А может, и к лучшему.

«Друган»

Бывает, та или иная информация на протяжении жизненного пути стирается из памяти, даже если тебе напомнят все подробности этого сюжета, ты всё равно не можешь окунуться в то прошлое, оно вычеркнуто. Но почему-то этот случай не выходит из головы… Сама не пойму, ведь ничего такого в нём нет, но на бумажный лист просится.

Семьдесят девятый год, нам с мужем по семнадцать лет. Стоп, тогда он мне был вовсе не мужем, просто дружили, и всё. Нам весело, какие-то общие интересы, мы тянулись друг к другу, однако же робость и воспитанность с обеих сторон нас не покидала. Помню, мама мне как-то сказала: «Доченька, юбку выше колен не оголяй. Намёк был понят, так она меня готовила к городской, самостоятельной жизни. Хотя самостоятельность ко мне пришла гораздо позже, а всё потому, что в городе до замужества жила у старшей сестры. Та, естественно, строга, учитель по жизни. Нет, я её не боялась, но слушалась беспрекословно, и мне важно было её мнение. А может быть, не чувствовала в себе уверенности — скорее всего. Теперешнее молодое поколение куда более раскрепощённое.

Итак, спускаемся мы с Сашей по лестнице в сторону кинотеатра Горького (так он тогда назывался). Чтобы светило солнышко — не помню, скорее, пасмурная погода, я в вязаном цветном свитере, от другой сестры по наследству достался, и, как всегда, в джинсах, но в родненьких, на собственную стипешку купила. Настроение у нас хорошее — и у меня, и у Саши. А лучшее настроение, пожалуй, у нашего «другана» было, так почему-то я его называть стала при воспоминании. Да-да, я отчётливо помню, как при виде нас его улыбка расплылась по всему лицу. Сколько в нём было радости и восторга, глаза сияли, да и сам красавчиком выглядел, лет так на пять постарше нас.

— О, какая встреча, — слегка приобнимая меня, не прекращая улыбаться, явно завоёвывая к себе симпатию, что-то говорил громкое и льстящее, при этом попросил у Саши сигаретку. Саша, не раздумывая, протянул сигару и поддакивал в нужном месте. Не помню, что именно, не помнит и Саша, да и к чему теперь это? Но самое интересное дальше… Он просит у меня перехватить трёшку, т. е. три рубля, буквально на пару дней. У меня, а не у Саши. Я смело вытаскиваю из сумки нужную ему купюру и спешно отдаю, вежливо улыбаюсь, дружески хлопаем друг друга по плечу, паренёк снова меня приобнял, что-то сказал вслед, и мы разошлись. Он быстрым шагом вверх по лестнице, а мы, не спеша, вниз в сторону кинотеатра. Мне как-то стало неловко и неприятно, три рубля в то время — это деньги. По крайней мере, можно экономно с неделю прожить. Немного сникла. Насмелиться спросить у Саши, почему он у меня попросил денег, а не у него, не могу, как-то неудобно. Но вдруг Сашино любопытство взяло верх и спрашивает:

— А это кто такой?

— Как кто? Твой знакомый…

— Да я его впервые вижу, я его вообще не знаю, — жмёт плечами и перекашивает свою тогда ещё молоденькую симпатичную мордашку.

— Ну точно не мой, и я его не знаю, впервые вижу, он тебе улыбался, с тобой заговорил и сигарету попросил, — оправдываюсь.

— А я что, сигарету ему должен был пожадничать? Он тебя приобнял и трёшку у тебя попросил. Тебе улыбался…

Тут мы растерялись оба, а я мысленно порадовалась, хорошо что десятку не попросил, последняя была, а ведь дала бы, неудобно перед Сашей, я же паренька за его другана приняла, да и попросил он буквально на пару дней. Сколько с тех пор воды утекло, а я нет-нет да и вспомню этого весельчака. И Саша помнит. Красиво развёл. Много у меня ещё таких разводов было, и всё по глупости.

Как-то приехала я к Татьяне, сестре, в Закарпатье, лет восемнадцать мне было, не больше. Понравилось там буквально всё, кроме одного, о чём и поведаю. Сманила меня сестрица в ресторан, нет, не от того что деньги позволяли, их как раз было в обрез, просто ей хотелось меня купатами угостить. Спрашивает:

— Ты когда-нибудь их ела?

А я и знать не знаю, что такое купаты, и с чем их едят.

— Откуда, ты что, смеёшься что ли? Я в ресторане-то ни разу не была, а ты про купаты…

— Тогда пойдём, а то можно гуску зарубить и самим приготовить, — кивает в сторону гусей, щиплющих у ограды травку. Их кишки мясом набиваются и готовятся, вку-у-сно…

— Не-е-е, — протягиваю, — гуску жалко, зачем колоть?

А самой в ресторан сходить хочется, буду потом в Томске всем знакомым хвалиться, как в Закарпатье в ресторан ходила. Сестра как раз получку получила, сколько не знаю, но с собой точно помню двадцатьпятку взяли, опять же по тем временам это немалые деньги. Мы ещё хотели по магазинам пробежаться, купить что-то. Но свернули в сторону ресторана «Зирка», о… даже название запомнила, он ближе оказался. Был день, жарища стояла невыносимая, а в ресторане прохладно, музыка, правда, на украинском языке, сестра там тоже по-украински разговаривала, я её хохлушкой дразнила. Но со мной на нашем общались. Порой по привычке заговорит на том, я её передразню, и снова знакомая речь льётся из уст моей сестрицы.

Заказывать мы много не собирались, потратить рассчитывали не больше трёх рублей. Мой чисто русский язык, похоже, настораживал чужаков, некоторые оборачивались. Вот к нам и подошли две девушки, приблизительно сестринского возраста. Такие шустрые, разговорчивые, у Тани всё про меня спрашивают. Интересно им, что я из Сибири приехала. Со мной разговорились, я их язык уже немного понимала, да и с нашим он схож чем-то. Много тогда эти девушки в ресторане заказали еды, даже вино какое-то, к нам за столик подсели. Вежливые такие, общительные, нам всего предлагают, мы, естественно, отказываемся, помним, сколько мы должны потратить здесь. Знаем цену рублю. Но девушки как быстро появились, так быстро и исчезли, а вот официант с нас денежку потребовал. Доказывать было бесполезно. Скорее всего, в сговоре он был с ними. А может… А кто знает, что может. Выложили двадцатьпятку и пошли домой, было не до магазинов. Навсегда я запомнила тот поход в ресторан, как и того улыбающегося «другана».

Опять же совсем недавно, а вернее, в том году мы с Сашей в очередной раз на Алтай, в Гуселетово приехали, озёра там полезные — одно горько-соленое, а другое щёлочное, и солнца полно, зачастую в тенёк прятаться приходится. Уж больно оно печёт. Я пошла на щелочное, в нём дольше купаться можно, да и к нашей палатке ближе, наплаваешься досыта — нырк в палатку и отдыхаешь сколько душе угодно. Вдруг возле озера знакомого встретила, обрадовалась, так как томичей там редко увидишь, в том году и подавно, наверное, из-за пандемии не ехали, но мы рискнули. Значит, и сосед, живущий напротив нашего дома, рискнул. Обрадовалась я ему, хотя встречаясь с ним возле дома, не восторгалась, вечно пьяный. Наверное, за двадцать лет проживания на Каштаке раз пять трезвым-то и видела. Однажды не вытерпела, разговорилась с ним:

— Вы такой опрятный, значит, жена следит за вами, любит за что-то, старается, чтобы у вас всё хорошо было, а вы… Вот каково ей на вашу пьяную физиономию смотреть каждый день?

Ну не вытерпела я, ненавижу алкашей, многое ему тогда сказала, другой бы куда послал. Кто я ему? А этот нет, вежливо со мной поговорил. Образование высшее имеет — физик, по компьютерам шпарит хорошо, это я из его слов узнала, друзей полно, компьютеры у многих ломаются, он всем ремонтирует, а денег не берёт. Вот все его и угощают, так, говорит, и спился незаметно. Сам чувствую, завязывать пора, а нет, то ли потребность уже, то ли силы воли не хватает. Меня даже похвалил, что я его пожурила. Имя его так и не запомнила, просто на «вы», и всё. А тут возле озера встретились, прям помоложал лет на пяток. Вот думаю, что значит, мужик за ум взялся, пить бросил. Внучка рядышком с ним стоит, живая кукла лет шести-семи. Ну я к ним и подошла, поздоровались и давай я его расхваливать. А что, думаю, похвалю пока трезвый, ведь приятно же, глядишь, навсегда со спиртным завяжет, жалко мужика, неплохой он человек, башковитый:

— Вот что значит, дед твой пить бросил, — на внучку смотрю и говорю, — совсем другой вид, себя в руки взять может, когда захочет, — улыбаюсь уже ему, а он мне, короче, много я в его сторону похвалы кинула. Внучка радуется, за руку его жмёт, а он слушает и мне поддакивает, тоже улыбка не сходит, но какая-то натянутая, мнётся с ноги на ногу, видать, неловко, но я-то нахваливаю. Да от души радуюсь.

— Ладно, — говорю, — пойду занырну, — а они на другое озеро пошли.

Наплававшись досыта, Саше рассказываю, что, мол, не одни мы из Томска, даже сосед с умной головой, но пьяной мордой (так я порой его про себя называла) приехал, да не один — с семьёй, внучка с ними. За ум взялся, совсем другой вид. Похоже, завязал со спиртным конкретно. Саша удивился, что не мы одни такие, люди едут за солнышком и пандемии не побоялись, с семьёй. А через день-другой опять соседа увидела;

— Вон, Саш, сосед наш.

— Какой это наш? — зорко глянув в его сторону, ты что, спятила, это вовсе не он.

— Да он, — я начала ему доказывать, — рост, улыбка и походка, телосложение и волос кудрявый слегка, и усы… Это ты спятил! — Саша засомневался, но всё же присмотрелся ладом и проследил, к какой машине они пошли. А я ему рассказываю, как мы пообщались с соседом.

— Да никакой он не сосед и вовсе не томич, смотри, какой регион. Балда ты, они из Кемерово.

— А-а-а, — сникла я. Да так неловко стало. Такое сходство! И бывает же…

После я старалась не попадаться на глаза этому мужчине. Вскоре они уехали. И надо же было так опростоволоситься… Опять же я на самом деле была убеждена, что это именно наш сосед. Какое сходство?! А не мог ли тот парнишка, наш «друган», так и меня попутать? Здесь я только могу пожать плечами.

Осечка

Нам всё ещё по восемнадцать, я такая же наивная и доверчивая. Глупая, но уже влюблённая. Совсем скоро Сашу заберут в армию. А я буду его ждать целых два года. Я отращиваю волосы, до этого была короткая стрижка сессон, у Саши же густой волос до плеч, на свету отливает тёмным каштаном. Красиво. Это позже я узнала, что его мать перекрашивала, а мои родители не разрешали ни волосы красить, ни глаза, а губы тем более. Но я тут, в городе, далеко от родителей и поэтому позволяла себе чуть подкрашивать реснички, губы, даже наносила тени на веки — мне не шло, но модно, просто хотелось подражать своим подружкам.

Мы дружно общаемся со всеми нашими сверстниками. У кого день рождения — справляем гурьбой, кого-то провожаем в армию, по выходным дням также кучно ходим в железнодорожный клуб, кто танцует, а кто просто так стоит, переминается с ноги на ногу. Я в основном так и поступала — неумёха, даже танцевать ладом не умела, а может, скромничала, стеснялась, но на танго Саша меня всегда приглашал, и я шла с удовольствием.

Никогда не забуду, мы танцуем в клубе, а на дощатом полу валяется новенькая десятка. Кто-то, похоже, выронил. Я не подаю виду, словно её не вижу, хотя то и дело отыскиваю её взглядом. Она ох как не лишняя, но продолжаю улыбаться Саше, о чём-то говорим, танцуем дальше. Мне даже неловко спросить у него, видит ли он её, а оказалось, тоже видел, но ему было стыдно передо мной поднять червончик, поэтому прибег к молчанию. И лишь спустя десятилетия мы заведём на эту тему разговор, и он признается, что видел эту десятку.

От вальса всегда отказывалась, у меня почему-то кружилась голова. Наверное, было внутричерепное давление, да разве кто его тогда проверял. Это сейчас существуют всякие томографы, а раньше…

Помимо хождения в клуб на танцы или просмотра фильмов у нас появились и другие совместные увлечения. Однако же моя скромность, со мной скромен и Саша. Но мы уже не ходим по-пионерски, взявшись за руки, а украдкой целуемся в подъезде. Да-да, поцеловаться при взрослых мы себе не позволяем. Я всегда считала и считаю, что любовь должна быть чистой, уединённой, не вынесена для всеобщего обозрения. Но не имею права судить нынешнюю молодёжь. Пусть целуются где хотят, это их дело. Лишь бы потом жили хорошо, а то посмотришь, на людях поцелуйчики, а дома как кошка с собакой. Бывает.

Так вот, стоим мы с Сашей под лестницей первого этажа моего подъезда, где я жила у сестры на пятом этаже, а Саша жил в этом же доме только на девятом этаже и в другом подъезде. Вечерело, на улице пока ещё всё видно, в подъезде же темновато. Вот мы и выбрали уединённое местечко. Стоим, общаемся и сладко целуемся. Вдруг вышел Генка Отрезов, а он жил на первом этаже, мы с ним в одном подъезде жили. Генка — Сашин друг с детства, даже в садик в один ходили. Хороший был парень, застенчивый, простой, с добрым бесхитростным характером, вечно улыбался, но с одним небольшим комплексом, Гена с детства заикался. Быстро подошёл к нам, наставил мне прям в висок обрез, я это почувствовала (не знаю, где он его взял) и так улыбчиво говорит:

— Нн-ну, всё В-валю-у-ушка, прощ-щайся с ж-жизнью, — нажал на курок.

Щелчок мы услышали все. Саша на Генку что-то буркнул, а я, я просто засмеялась, зная безобидного Генашу. Обиженный на Сашу, Гена отправился на улицу, и мы услышали громкий выстрел. Рванули к нему, на улицу. Фонарь, висящий прямо над подъездной дверью, хорошо освещал Генкино каменное лицо, он стоял до того бледный и напуганный, что долго не мог вообще сказать что-то. «Слава Богу, живой», — промелькнуло у меня.

— П-п-п-п-прости, п-п-п-про-ости, В-в-валюшка, — выговорил он кое-как. Я же видела, как у него тряслись руки, а обрез валялся на полу.

— Гена, Гена, да что с тобой, что с тобой? Ты же живой, всё же нормально. Что с тобой? — Я ещё пока не могла понять, в чём дело, и радовалась, что Генка жив и невредим.

— Ты же живой, Генаша, живой! — громко повторяла я, тряся его за рукав ветровки, приводя в чувство. Но бледность с его лица не спешила уходить.

— Радуйся, что ты живая! — вырвалось у Саши, и он крепко прижал меня к себе.

— А со мной что может случиться? — улыбаясь, развожу руками.

— Осечка, вот что. Осечка вышла на тебе! — Саша закурил и протянул Гене сигарету.

— На, — может, легче станет.

Помню, тогда я подумала, у Гены должно заикание пройти, слышала о таком, когда человек заикается, если его сильно напугать, то заикание проходит. Но после этого случая, мне кажется, он ещё сильней стал заикаться.

На следующий день об осечке знали все наши друзья, девчонки говорили, что я в рубашке родилась. Может быть, и в рубашке, раз до сих пор живу. Но бывают в жизни такие моменты, когда сама себе задаю вопрос, и почему же у Генки тогда осечка случилась на мне?

Давно в мир иной ушёл Геннадий, но когда был жив, при встрече со мной всегда про осечку вспоминал, просил прощения и улыбался, улыбался…

Не теряй веру

Протянув руку к телефону, лежащему рядом у изголовья старенького дивана, с которым давно пора распрощаться, я посмотрела на время. Ничего себе, однако, рекорд побила, уже десять, а я только проснулась — удивилась сама себе, но тут же осеклась. Да какой рекорд, легла в шестом, а значит… хотя чувствовала себя бодрой на все сто. Выспавшейся. Но из головы не выходил сон. Сон, который увидела в эту ночь, а вернее, под утро. И что же она мне приснилась? Вера, Верочка… «Что же не так?» — рассуждала я. Что-то хочет сказать, предупредить или дать совет? Я стала мучиться, прокручивать в голове каждую деталь этого необычного сна. Снам верила, как никому другому. У меня они в основном вещие. «Вещие-зловещие», — вырвалось вслух. Дома никого не было, муж давно уехал на работу, а собака спала в своём излюбленном месте. Тишина.

За окном за тридцать с минусом — дубак. В квартире жара. И что так топят? Хотя в этом есть и свой плюс — мерзлячка с детства, ноги вечно мёрзнут, даже летом в квартире порой хожу в валенках.

Отвлеклась на секунду, глядя в окно, из которого ничего не было видно — постарался морозец, нанес свой узор. Но это балконные стёкла, квартирные светились аж переливались, их вчера так отдраила — накануне Новый год, год Кабана, хочется, чтобы всё сверкало. Оконным пейзажем долго не любовалась, сон маячил в голове. Ведь я же вчера даже не думала о Вере и позавчера, и вообще давненько о ней не вспоминала. А вот приснилась же? А может, от того и приснилась, что не вспоминала? Хотя каждый вечер перед сном молюсь за всех усопших и живых — снова задумалась, но всплыли и Верины слова: «Ты всегда обо мне помни. Не забывай. А то буду сниться и у-ух», — и Вера погрозила мне пальцем и засмеялась. Тогда, когда она была жива, и сейчас, но уже во сне, спустя десять лет, посмотрела на меня каким-то холодным, отчуждённым взглядом, погрозила пальцем и также засмеялась.

— Десять лет… — снова протянула вслух и задумалась над сегодняшней датой.

— О, Боже, да в этот день пятнадцать лет назад я с ней познакомилась, — и по телу пробежали мурашки. Вот оно в чём дело…

Прости меня, Верочка, надо бы сходить в церковь, поставить свечку, помолиться, а ещё лучше — съездить на кладбище.

Но взглянув на замёрзшие окна, и кладбище, и церковь заменила домашней свечой. Свечи у меня были церковные, причём привезённые из Иерусалима, женщина одна подарила.

Так что Бог простит, а Верунька меня поймёт и простит, а если не поймёт, то пусть завтра приснится. Тогда точно в церковь сбегаю, можно и на кладбище.

В этом году в городе как никогда полно снега. Куда валит? Но не о снеге задумалась, а вспомнился эпизод, как мы с Оленькой, племяшкой, приехали в свой посёлок, и тоже стоял лютый холод да с ветерком. Там ещё севернее, ещё холоднее. А мы по снежному насту по-пластунски ползли к кладбищу, где снег проваливался — там приходилось брести по пояс. Замёрзли как суслики, но когда доползли до могилки моей мамы, то она словно нам печку растопила. Так тепло стало, что пальто пришлось расстегивать. Долго пробыли у могилки, не ощущая холода. Вот и не верь в чудеса…

На этот раз я гораздо дольше стояла у иконостаса и тщетно молилась. Мысли о Верочке не отступали, хотя свеча уже догорала. Прочитала напоследок «Отче наш». Убедившись, что свеча погасла, пошла на кухню.

— Опаньки… а чайник сам включился, — и снова мурашки пробежали. Жутко. Хотя, такое уже как-то было. Но не сейчас… Не сегодня. Я просто к этому не готова. Страх разлился по всему телу, конечности резко похолодели, почувствовала странное недомогание. Какие-то секунды стояла окаменев, глядя на чайник. Слава Богу, воды там оказалось мало, и он быстро отключился.

— Так, — выдавила я из себя и громко произнесла в пустую комнату: — Что же ты, Верочка, задумала? Потерпи немножко, морозы спадут, и я навещу тебя. Знаю, ждёшь. Убедила. Я сказала чётко, громко, переборов в себе страх. Но всё же позвала собаку.

— Дашка-а-а, — окликнула её, — хватит дрыхнуть, иди, косточку тебе дам. Ой, вру, косточки нет, ну иди же ко мне. — Подойдя к Дашкиному убежищу, где та порой уединялась от соседских деток, когда те, приходя в гости, докучали ей. Собака словно меня не слышала, даже не вильнула хвостом, а может, правда, сладко спала, ведь ей давно перевалил второй десяток, а по собачьим меркам это уже года. Потянуло на кухню.

Я снова взглянула на чайник, к которому так и не притронулась. Мелькнула мысль, а вдруг опять включится? Не включился. Чай пить расхотелось.

Легла уже на заправленный мною диван, включила телевизор, и там ничего хорошего. Затем резко соскочила, достала свою толстенную тетрадку, я её называю дневником жизни, где более сорока лет веду записи, и стала жадно читать, ища что-то важное, какую-то зацепку, связанную с Верой. Долго искала, усердно. Нашла:

«Сегодня солнечно, тепло, а на душе погано, спала всего лишь три часа — проснулась очень рано. С утра поеду в гости я к своей подруге. Ей очень тяжко, знаю я её недуги»…

Оттолкнувшись от рифмованной строчки, заметила, много чего в этой тетради было посвящено этой рыжеволосой, стойкой женщине. Чья судьба была исковеркана с первых дней её жизни. Так как Верина мать перед смертью призналась, а вернее, покаялась:

— Прости меня, Верочка, не я ведь тебя из роддома забрала, нет, не я, а сестра моя. Но я всё-таки одумалась и отобрала тебя у неё.

— А надолго ли ты меня отобрала? Надолго ли одумалась?.. Сколько себя помню с детства, всё у бабушки жила, у папкиной матери. А потом с отцом до четвёртого класса, с отцом и с мачехой! Думаешь, сладко мне там жилось?!.. Ты ведь с ним разбежалась, когда я в первый класс пошла, что ж ты меня с собой не взяла? Почему?! Не он от тебя ушёл, а вы от нас. Что ж ты Гришку, рыжачка своего, любимчика, с ним не оставила? Тебе он дорог, а я? Я?!..

— А то и не оставила, что он не его сын и отец твой об этом знал. Хотела с ним разбежаться, когда Гришке три было, нет, чёрт дёрнул тобой забеременеть. Я же вас в детдом не отдала.

— Да лучше бы отдала! Там пригляд был бы. Даже самые мелочи всплывают. Я живу с этим, слышишь, живу! Помню, как мне хотелось в первом классе с косичками щеголять, а батя меня налысо, одна в классе была такая. Одна! Одна из девочек! Не только в классе, а во всей школе. Думаешь, мне хотелось идти туда? Все смеялись, все! Отец по пьяни с другом поспорил, что из меня пацана сделает, вот и сделал, чёлку и ту выстриг. Потом дед ворчал и машинкой под ноль оболванил. Вшивой меня дразнили. Ладно бы были, не так обидно. Мам, да разве всё расскажешь, что в моей душе было, о чём я думала, о чём мечтала тогда… Где моё детство? Где?!

— Что ж ты так разошлась, разоралась? — я ведь тебя потом забрала у отца.

— Забрала?.. — да лучше бы ты меня никогда не забирала и не рожала!

— Ну, вот ещё что придумала, сейчас-то мы видимся, да и когда меня не будет — узнаешь, что такое мать потерять, — тут она всплакнула. Может, это и были слёзы раскаяния, но Вера им уже не верила. Материнские слёзы она видела часто, когда та напивалась в стельку и рассказывала свою прозябающую жизнь. Рассказывала то, что Вере бы и не следовало знать.

— Мам, хватит спектакли разыгрывать, я уже сама мать и у меня взрослая дочь. Сыта я твоими байками по горло. Сыта!

— Взрослая, а избалованная, как дитя малое, всё кофе в постельку подносишь, квартирку ей купила, выучила за свои денежки. А что она в жизни-то у тебя умеет? Что? Даже родить не может, опустошилась раньше времени.

— Не лезь в наши дела, не лезь, сами разберёмся. Сами!

— Сами с усами, а я вот вас родила.

— И что? А до ума ты нас довела? Родила… Какой год Гришка в тюрьме?

— А кто его знает, это у него спросить надо, какой. А может, уже и в живых нет. Ему сразу больно много дали.

— Да нет, мам, немного, я бы вдвойне больше дала, пусть там и сгниёт рыжий гадёныш.

— Опомнись — брат твой.

— Брат?! Да какой же он мне брат?! Какой?.. Мама!..

Нет, слёз у Веры не было, они были выплаканы на протяжении многих лет. С матерью она разговаривала громко, зло, я бы даже добавила с ненавистью, раздражительностью и болью в душе, но ни одной слезинки не проронив.

— А знаешь ли ты, что с твоим рыжим сынишкой никто не хотел общаться? С его-то дебильным характером.

Тут мать прервала Веру, не дала досказать:

— Да не дурак он, а что по два года в одном классе сидел, дак это лень вперёд его родилась. Ты и сама рыжая, — съехидничала она, потупившись на дочь.

— Дебил, полный дебил! Чикатило! Чикатило!!! А волос мой побелел раньше времени, вот хной пользуюсь. Каштановая я, мамочка. Вспомни, всю жизнь русая была.

— Ну что так завелась? Я же говорю, что Гришкин отец был огненный, вот вся рыжета и передалась. И друзья у него были, только повёлся не с теми и угодил не туда.

— Друзья? А знаешь ли ты, как у него друзья появлялись?! Знаешь?..

Тут Вера на секунду смолкла и решила: а пусть знает, пусть хоть перед смертью всю правду услышит. Пусть знает, что пережила её дочь, пока мать меняла одного сожителя на другого. Когда она занималась собой и никакого внимания дочери. Вспомнилось и то, как за любую провинность трепала её за волосы и заставляла очередного отчима звать папой, бегать с запиской в магазин покупать им водку. Вере захотелось выплеснуть всё, всё и сразу, хотя она прекрасно знала, что матери осталось жить считанные дни. Да какая же она мать, пусть слушает, и тут из неё полилось:

— Да, Гришка хотел, чтобы у него были друзья, и он использовал меня, каждый его друг насиловал меня. Каждый! — закричала она так громко, что мать опешила и не знала, что же сказать дочери в знак утешения. — Молчишь? А знаешь, как он меня к этому готовил? Сначала избивал до полусмерти и заставлял служить верной собакой. Избивал, убивал, но я оказалась живучая. Пинал в живот, пинал в голову, куца мог, да в такие места, чтобы ты синяков не видела. Порой искры из глаз летели. Думаю, ты, мамочка, — тут Вера съехидничала, — такого «удовольствия» не испытала, когда искры из глаз сыплются. Вот, — тут Вера протянула голову ближе к матери, подтянула шею вперёд, вверх, чтобы та заметила неправильную форму носовой перегородки, — полюбуйся, переносица-то у меня сломанная, а ты даже и внимания не обращала никогда. Я ходила в синяках. Я уже тогда жить не хотела. Тогда! Тебе же дела до меня не было, а впрочем, что тебе мои синяки да шишки, у тебя своих хватало, вечно пьяная, побитая ходила. Нет, не ходила, валялась. Ползала. Я тебя трезвую-то только вот с недельку-то и вижу.

— Последнюю неделю, доченька, последнюю, — мать тяжело вздохнула.

— Ты гляди-ка, даже доченькой стала звать, что это с тобой? Точно перед смертью исповедаться решила. А ты мою исповедь выслушивай. Твою я всю жизнь слушала и видела.

Вера чувствовала, что срывается на мать по полной программе, перегибает палку. Даже с пьяной она не позволяла себе так разговаривать. А тут… Словно её прорвало. Ей хотелось всё выплеснуть разом. Всё, что мучило её столько лет. Всё, накопленное годами… Как не раз приставал к ней пьяный отчим, как она пряталась и убегала из дома. Она, двенадцатилетняя девочка, была использована родным братом и его дружками. Сколько унижений выстрадала за все эти годы… Как кромсала её жизнь и испытывала на прочность, преподнося «сюрприз» за «сюрпризом». Радовалась, когда брата посадили в тюрьму, ей даже легче стало дышать. Ожила на некоторое время, но были и новые испытания… От кого родила дочку сомневалась сама. Причём дочку рожала, живя у подруги на квартире, мать выгнала, узнав, что Вера беременная. Дочке было чуть больше года, как Веру скосил туберкулез лёгких. Лежала в тубдиспансере, видела отношение к таким больным и к себе. Знала, что её жизнь на волоске, а также хорошо понимала, что станет с дочерью. Теперь, как никогда, ей хотелось выжить. Жить. Вера цеплялась за жизнь, хотя врач не давал утешительных результатов.

— Вы обречены, я не могу вам предложить свои лёгкие.

— А мне и не надо — своих хватит.

Она доказала не только себе, врачам, но и всем другим — вылечилась и выучилась на медсестру, позже несколько лет работала в этой же больнице. Лечила больных на совесть. Поверила в Бога. Молилась за дочку, та часто болела в детстве, но Вера умудрялась работать на двух, а то и на трёх работах. Она стала хорошим массажистом. Её ценили и хорошо платили. Деньги брала, не отказывалась. Сама назначала цену за массаж, с богатых драла в три шкуры, так она рассказывала мне. Вот и скопила на двухкомнатную квартиру. Позже дочка матерью верховодила, видать, слепо Вера любила её. Такое в жизни бывает. Всё было брошено к её ногам — учись, доченька. Всё, купила в квартиру, одевала с иголочки. Избалованная дочь устраивала свои капризы, о которых писать не хочется. Вера накопила на малосемейку и ушла туда, оставив дочери двушку.

Много различных страшных эпизодов Вера рассказывала мне. Как однажды её брат задушил. Да-да, в прямом смысле, нет, не руками, он взял отцовский ремень и приказал ей молчать, мол, я сейчас тебя буду усыплять, а ты не дрыгайся. Дрыгнешься — убью. А Вера уже и была готова к смерти. Согласилась.

— Сначала, — говорила она мне, — было больно горлу, немножко, потом большой прилив в голову, в глаза, они у меня словно из орбиты вылезали, а потом так хорошо стало, что больше я ничего не чувствовала. Представляешь, Валюш, он меня приподнял через плечо на ремне. Я же знала, что нельзя ему перечить, вот и молчала. Но очнулась, когда уже избивал, бил сильно, кулаками в живот, бил и наговаривал: «Ага, сдохла бы и меня из-за тебя мамка избила бы». Помню, как у меня горело всё лицо и ощущала боль в пятках. Это я позже узнала, спустя много лет, говорят, когда с петли снимают, чтобы оживить, хлещут по пяткам и щекам, знал, видать, он это тогда. Я ничего не могла ему ответить, думаю, сам же приказал молчать, я и терпела, недолго, я на самом деле словно уснула. После этого больше никогда не душил. Правда, однажды заставил залезть на крышу одного барака. Он брошенный стоял, там, на задах, — Вера махнула рукой, словно я знаю, где эти зады находятся. Я только кивнула, а она продолжила, — так вот, приказал он мне залезть туда, сам залез, а потом подойти к самому краю велел, встать прямо и сделать руки по швам. Он мне показал, как это делается. Отполз в сторонку, а у меня страх, ведь высота приличная, ну, я думаю, как третий этаж. Я и встала, руки по швам сделать не успела, упала вниз, а было начало мая, земля только оттаяла, но твёрдая была. Там ещё какие-то кирпичи валялись. Может, на них угодила — не знаю. Я долго каталась по земле, не могла дышать, катнусь — вроде легче, схвачу воздух и дальше катнусь. Он-то слез по лестнице, а может, и скатился, я какое-то время ничего не понимала, просто каталась по земле, чтобы дышать. Потом помню адскую боль, долго была эта боль, кровью писала, а он заставлял меня ходить, подпрыгивать для чего-то. Я ему не могла даже сказать, что мне просто дышать тяжело, не только ходить или подпрыгивать. А кто знает, может, когда подпрыгивала при нём, кровь-то и вышла с меня. Вот, смотри, — Вера приоткрыла верхнюю полу халата и показала мне небольшие выступы на грудной клетке слева. — Сами рёбра срослись, неровно, правда. Долго болели, всё дышать тяжело было, — повторилась она. — Терпела. Лет десять назад томограмму делала, мне доктор и сказал, что сломанные рёбра неправильно срослись. Я Гришку так боялась, что никому никогда в жизни ничего не рассказывала. Как-то мать спросила:

— Тебя Гришка не обижает?

Я говорю:

— Бывает иногда.

Большее побоялась сказать, ведь он меня предупреждал, чтобы слова не проронила, иначе убьет. Похоже, мать в этот же день что-то ему и сказала насчёт меня. Ну, чтобы не обижал, я думаю. Так знаешь, как он меня потом избил — у-у-у-у, на всю жизнь запомнила — молчанье золото.

У меня только округлялись глаза, и я не находила слов в знак утешения подруги. Нет, находила, да только она меня предупредила вперёд, попросила:

— Не жалей меня и не перебивай, а то разревусь и ничего тебе ладом не расскажу, а я хочу, чтобы ты написала, написала обо всём. Быть может, родители другие повнимательнее будут относиться к своим чадам. Не допустят такого ада, через который я прошла. Прошла, Валюш, а теперь, казалось бы, всё позади, другая жизнь. А нет, всплывает прошлое, как бы я его ни хоронила, всплывают и кровоточат внутренние раны. Особенно ночами. Спать не могу порой, а однажды не вытерпела и сорвалась, написала записку, попрощалась с этим миром и выпила стандарт снотворных. Не судьба в тот мир попасть, видать, рано ещё, вот так и живу… Двое суток в реанимации и две недели на больничной койке. Даже милиция приходила в больницу ко мне. Ох, много чего было. Много…

Порой мы обе с Верой уливались слезами, рассказывая друг другу свои прожитые жизни, но было над чем и посмеяться. Как-то рассказывает мне Верочка:

— Один пухлячок хорошо меня отблагодарил, — Верунька прикусила губу на секунду, сникла, посмотрела искоса на меня и добавила:

— Ты не поверишь, это был…

Она стала глубже дышать, лицо резко побагровело, словно ей не хватало воздуха:

— Ох и отблагодарил! — протянула она, странно ухмыльнувшись и глубоко вздохнув. — А на вот, вкуси ещё щепотку тайны!

— Да сколько же их у тебя, — подумала я, а вслух добавила: — Давай валяй, я уже в них тону.

— Смотри, не утони! — засмеялась она, — помни, ты мой спасательный круг.

— Помню. Можешь и не рассказывать, догадываюсь, олигарх какой-нибудь.

— А вот и никакой, а отчим мой очередной, — срифмовала она. И видя в моих глазах негодование, перекрестясь, добавила:

— Светлая ему память, это ведь я его туда отправила, — опустив указательный палец вниз. — А может, туда, — снова этот же палец, но уже подняла вверх.

— Ага, — подытожила я, напоминая, что туда вверх только святые уходят. Но если честно, до меня не доходило только что сказанное подругой. Я не могла поверить и не спрашивала объяснения, из неё просто всё полилось само, как из речки, которую хотели перекрыть в узком месте, но она прорвалась.

— Ты представь, ведь я почувствовала к нему даже какую-то симпатию. Ну, так, — махнула рукой, — быть может, показалось.

— А может, у тебя где-то там ёкнуло, — тут я показываю в сторону сердца, — раз ты говоришь, он твой отчим. Ты что, документы проверяла? Я начала заваливать её вопросами, думая: «О Боже, что она вытерпела, выстрадала…»

Мне стало невыносимо жалко подругу, вцепившись друг в друга на минуту, мы всплакнули.

— Ты видишь мои последние слёзы! — судорожно выкрикнула она и резко отпрянула на другую сторону дивана. У меня, как всегда, сразу стали мёрзнуть ноги. Я прикрыла их пледом, а Верочка, подсев поближе, через плед стала разминать мои пальцы.

— Вот сдохну я, кто тебе ноги растирать будет? Сколько раз говорила, иди в клинику, обследуйся, нет, тянешь чего-то. Чего тянешь? С сосудами у тебя проблемы.

Про сосуды я отвела разговор в сторону:

— Вера, ты опять за своё, не смей так говорить. Ты очень долго должна жить, ты заслуживаешь лучшего. Заслужила!

— Должна, но не обязана, раком я повязана, — снова выпалила она рифмой, это у неё ловко получалось.

Рифмой подытожила и я:

— Рак твой враг, а ты его в овраг.

Засмеялись. Но Веруньке не терпелось излить душу, выковырять тот, оставшийся кусок ржавчины, который, похоже, не давал ей покоя, продолжила:

— А знаешь, Валюш, я, правда, его не узнала. Такой чинный, при галстуке, статный не по годам. Да и где б я его узнала, — повела бровями, разведя глаза в разные стороны. Сколько я пыталась, у меня так и не получилось, как у Верочки, развести глаза.

— Свалился как снег на голову. Я к дочке спешила после работы, а он привязался, ну и разговорились, шея, говорит, болит, не вертится, а я ему сразу диагноз преподнесла. Согласился с диагнозом-то, пообещал заплатить хорошо, и живёт недалеко от дочки, ну, думаю, почему попутно не зайти, помну шею и получу сполна. И правда, недалеко жил, помяла я ему шею на совесть, потом ещё несколько раз приходила, поёт как соловей, сразу и не раскусишь, что в нём намешано. В квартире одиночеством пахнет, а на столе кольцо с брюликом лежит. Я тогда уже в них разбиралась, даже дочке с небольшим камушком перстенёк купила, а тут, представь, камень с крупную горошину.

— Ничего себе, — поддакиваю Вере, хотя брюлики в глаза не видела, покажи мне стекляшку, скажи, что это бриллиант, я и поверю.

— Спрашиваю его, не боишься? Свиснуть могут, подальше положи. А он сходу: так это для тебя, за работу. Какая тут работа, думаю, каждый раз платит, да прилично, а тут… — она выпучила глаза, сморщив губы. — И я удивляюсь. А он показывает на посылочку, мол, так и так, ты такая исполнительная, вижу, туговато в жизни тебе, вот эту посылочку одному клиенту снесёшь — и брюлик твой, ты его сразу возьми, я в тебя верю, да и адрес свой я, балда, успела назвать. Ведь вошёл в доверие, — говорю тебе, — даже приглянулся, на тот момент одна жила, ну, думаю, подумаешь, старше. Посылочка подозрительной показалась, но виду не подала, прикинулась глупее глупой. А он коньячок посасывает, за вторым стаканом потянулся.

— А что, говорю, — снесу посылочку, раз такой щедрый. Ты только мне коньячка плесни, чтобы ноги быстрей побежали. Он и плеснул, выпила, не морщась, залпом, словно воду. Удивился, ещё чуток плеснул и себе не пожалел. Смотрю, его хорошо развезло. Тут я ему сама плеснула и сделала вид, что себя не обделила. А я-то, сама знаешь, как к спиртному отношусь. Но посылка из головы не выходит, а меня уже развезло от выпитого коньячка. На душе кошки скребут, понимаю, что в посылке находится. Страшная ненависть к нему появилась. С неделю как подругиного сына похоронили, той, у которой я до родов жила, — я кивнула. — Ох и хорошая женщина, а Игорёк, её сынок, — горестно глядя на меня, продолжила, — я ведь крёстная мама его. Вот что надо было парню, чего не хватало? — резко приподняла плечи и так же резко опустила, перекосив лицо.

— Споткнулся, — добавляю, понимаючи.

— Но я тогда не споткнулась, плеснула Василию, так он просил его называть, в стаканчик коньячка, хорошо плеснула, взяла посылочку развернула её аккуратненько, незаметно, и также аккуратно чуть меньше чайной ложки сыпнула ему уже в очередной стаканчик коньячка, а остальное высыпала в его же унитаз. Прикинь, даже руки не тряслись, я это с огромным удовольствием проделала, словно отомстила за Игорька. Нет, я эту ночь не спала, просто не знала, что меня ожидает. Металась, придумывая всякие версии. С жизнью прощалась. А следующего дня мне мать звонит:

— Верка, помнишь, Василий у меня с полгода жил, ты тогда махонькая была, но помнить должна, он тебя ещё на горбушке катал, гармошку тебе маленькую купил губную. — Гармошку я сразу вспомнила, была у меня, а вот его смутно. — Так вот, — говорит она, — к нему бандиты вчера ворвались, а может, наркоманы какие, и удушили. Ничего в доме не тронули, а его удушили.

— Представляешь, Валюш, мне только и осталось перекреститься тогда.

Мы словно по команде враз перекрестились с Верой. Посмотрели друг на друга и непроизвольно засмеялись.

— Ой, Верунь, не к добру смеёмся.

— К добру, о таком можно и посмеяться. Сколько бы он молодёжи загубил, а так один ушёл, и, как говорится, концы в воду.

— А брюлик где?

Я окинула взглядом её жилистые, но сильные руки.

— В ломбард снесла, хорошо мне тогда за него заплатили. Прилично. Сказала, от мужа память, но жить не на что, даже слезу пустила, а сама в парике была, так, на всякий случай. Долго ещё себя накручивала, страх в ногу со мной шёл. Боялась, но всё обошлось.

— Кх, ты ещё и артистка у меня! — подытожила я.

— Зачастую в этой жизни приходилось быть артисткой, Валечка, иначе бы просто не выжила.

Я же кивала Веруньке в знак согласия, зная, какой путь она преодолела. Выстояла.

Мороз продержался ещё несколько дней и утихомирился. Одевшись потеплее, я сгребала с подругиной могилки снег, вспоминая её нелёгкую судьбу, её рассказы и наказы:

— Ты, Валечка, когда будешь писать про меня, пиши всё как есть, даже имя не скрывай. И не теряй веру в себя! Тоже хлебнула в этой жизни.

Я соглашалась. Но это было тогда, в пылу, в отчаянье мне наказывала про имя своё. Думаю, она на меня не в обиде, что его я ей всё-таки изменила, да и нравилось ей это имя. Много можно ещё написать про её нелёгкую судьбу, про её борьбу за выживание. Старалась верить в себя до последнего, в себя, в свои силы. Всё говорила: «И что меня Верой не назвали, может, судьба бы другая была?» А я назвала. Некоторые страшные фрагменты я просто не стала описывать, и так в жизни хватает боли и грязи. Пусть они уйдут со мной, когда-то и меня не будет, а книга останется.

За день до смерти я успела прочесть Верочке это стихотворение, было слёзно:

Ты всё прошла — огни и воды,

Но не споткнулась на пути.

Сумела выстоять невзгоды,

С прямой дороги не сойти.

Боролась стойко за успехи,

За справедливость и уют.

И не страшны были помехи,

Они и до сих пор снуют.

В глазах твоих печаль гуляет,

По ним всю жизнь можно прочесть.

А на щеках румянец тает,

Улыбка прячется от всех.

Таких мало

— Привет, Валюш, ты сегодня дома или пойдёшь куда? — донёсся из телефонной трубки голос Ирины. Её я всегда рада слышать и видеть.

— Привет, Ириш, конечно дома! — радостно отвечаю, а в душе какое-то волнение. Даже, наверное, если бы мне надо было куда-то идти, и зная, что придёт Ирина, я отменила бы свой поход. Редко бывает у меня. Очень. Ей всё некогда, и я прекрасно понимаю. Обидно, что её не все, конечно, могут понять. Нет, может, в душе и понимают, да только виду не подают. Тут я бы добавила, что здесь срабатывает людская зависть. Не каждый может справиться с такой напастью: кто-то с завистью так и живёт всю жизнь, а кто-то осознаёт, гонит долой. Но не буду я в это углубляться. Думаете, у меня её не было — была, ещё какая. Помню, учась в школе, завидовала тому, как одеваются мои сверстники, у них есть коньки, санки, вещи новые, даже яблоки есть, конфеты. А какие у них молодые родители! Мои старенькие, поздний я ребёнок. Стеснялась своих родителей, когда подрастала. Глупая была. Глупая… Много ещё чему завидовала.

У Ирины же давно нет родителей, и более сорока лет она самая замечательная мамочка, жена, настоящая подруга для многих нас. Вот с кого можно брать пример, и я этим пользуюсь. Особенно когда трудно, просто мысленно подумаю, а как бы поступила Ирина в этом случае, и ответ приходит сам. Она справилась бы, она сильная, стойкая. Значит, постараюсь и я. Не буду писать, с какими семейными трудностями, горем ей пришлось столкнуться. Но их сплоченная семья не сдалась, выстояла. Скольким людям они помогали… Что говорить, если брошенную собаку, раздавленную, скорее всего нечаянно, каким-то водителем, Ирина хватала с дороги, тащила домой и лечила, лечила… Везла в ветлечебницу, делала операцию за свой счёт. Конечно, много денег уходило, если учесть, что живёт Ирина совсем не богато, а когда пёс выздоравливал, если Ира не могла отыскать хозяина, то пса оставляла у себя.

— А живи, куца тебя бедолагу? Что на двух собак варить, что на трёх — не объест, — говорила Ирина и оставляла очередного приблудного у себя на проживание. Ни муж, ни сын не возмущались. Понимали её благородную богатую душу, её добрейшее сердце.

— Валь, — как-то звонит она мне, — приюти птенчика, совсем кроха, с гнезда упал, ведь не выживет, я бы его взяла к себе, но у меня две кошки, три собаки, да и сама знаешь…

— Конечно, возьму.

А сама думаю: «Что же я с ним делать буду?» Хорошо, клетка от попугая осталась, жил когда-то у меня один говорун, улетел. Не вернулся.

Взяла я этого птенчика, быстро на поправку пошёл, летать стал вольно по квартире. Но у соседей были маленькие девочки, вот младшенькая его, любя, так сильно прижала, что через часок-другой помер мой пернатый. Переживала, что же я Ирине скажу, похоронила его в нашей роще, даже всплакнула, что не уберегла, маленькая душа жить хотела, но так вышло. Ире всё объяснила — поняла меня. И ей жалко было.

Так вот, звонит мне на сей раз и спрашивает:

— Валь, мы всей семьёй на мичуринский едем, ты бы не смогла за собаками присмотреть, их только покормить, и всё. Я еду принесу для них.

— Да что ты, Ирочка, не надо никакой еды, я сама покормлю.

Собаки, конечно, не её, блудные, кем-то брошенные. Как люди так могут поступать? Но эти все её, она так их и называет — мои собаки. И правда, они её как самую родненькую встречают, прыгают, ластятся, оближут всю. Для всех она настоящий друг, мамка, одним словом. Рассказала, где они находятся: здесь, недалеко, за магазином «Лента», сказала, сколько их там. Прикинула я и стала есть варить. Жалко же, я знаю, Ирина им косточки покупает, говорит, они тоже должны витамины употреблять, не только одну кашу есть. И я косточки купила, каши наварила, огромная кастрюля получилась, собрала всё в ведро и пошла вдоль по роще к «Ленте». Ведро с каждым метром всё тяжелее кажется. А как же Ира? Мне только два дня покормить, ну, может, три, если они задержатся, а ведь она каждый день, несмотря на погоду — и в дождь, и в слякоть. А зимой в любой мороз бежит Ирина с ведром к своим четвероногим. Никто её не заставляет, никто не просит. Сама душа рвётся — как же они там? Переживает за них всегда.

Подруги у неё такие же добрые, как она, Светлана и Татьяна. Сломала Ирина недавно ногу, но не за ногу, а за псов расстроилась, кому поручить?

— А знаешь, — говорит Ирина, — дай Бог здоровья моим девочкам, ведь в самые холода они каждый день ходили, кормили моих псов, как я им благодарна, — повторилась она.

— Есть с кого пример брать, какая ты, такие и подруги, — важно ей говорю.

Как-то рассказывала она мне:

— Иду, — говорит, — чую, собака скулит еле слышно. Остановилась, прислушалась ладом, звук доносится где-то из глубины колодца, люк открытый. Ну что делать, рядом никого. Села на корточки, зову собачку, а она еле слышно да таким умирающим: у-ау-у-ау… Ох, Валюша, ты не представляешь, как больно на это смотреть.

— Представляю, Ирочка, представляю, добрейшей ты души человек, — говорю ей.

А она:

— Да брось ты! — махнёт рукой, и всё.

Словно крест какой несёт. Нет, сколько я её знаю, ни в чём не провинилась никогда. А знаю я её ух как давно… Не раз видела и слышала, как люди на лавочках шушукаются: «И что ей не сидится дома, заняться, что ли, нечем? Опять псарню кормить пошла». А Ира успевает и дома навести чистоту, для сына создать все условия, благодарен он своей мамочке, порядочного сына воспитала, мужу в меру внимание уделяет, своих четвероногих в доме накормит, и чужим собакам уют даёт. И на всё сил да терпения хватает. Только ей на лавочке-то и некогда посидеть, никогда не присядет. Как ни увижу, всё бегом. И чтоб когда-нибудь пожаловалась, что тяжко ей. Нет, улыбка на лице, и добро, добро плещет.

— Так вот, — говорит она, — вижу, мужчина идёт, попросила его помочь мне собачку ту достать. Не полез, но помочь пообещал, спасибо ему огромное. А как же я её оставлю, пришлось самой в колодец лезть, грязно там, темно, сыро, вонища стоит. Залезла я, а она бедолага одичала, зажалась в угол, трясётся, поскуливает. Похоже, давно она там. Кто её знает, может, в обиде на людское зло и укусить может. Тяну к ней руки, спасу, говорю, я тебя, взяла, а она хоть и костлявая, но тяжелющая, или руки у меня уже не те. Быть может, на весу так показалось, кое-как там ступеньки нащупала, стала мужику подавать, руки трясутся, не уронить бы её, изо всех сил держусь, а она описала меня, видать, от радости, бежит моча по мне, и по рукам, и по лицу. Тут-то я и подумала, хорошо, что мужчина не полез, ладно меня, а если бы его?.. У Иры пробежала улыбка по лицу. А мне хоть плачь, смотрю на неё и представляю эту картину. Вот кто так благородно мог поступить?! Только Иринка. Ирина, которая даже и слушать не хочет, когда я ей говорю: «Таких людей, как ты, мало». Ведь столько она много за свою жизнь светлого, доброго сделала. Сколько много… Что вынесла? Одному Богу известно…

— Не смей! — говорит, — какая я героиня, — махнёт рукой, улыбаясь. — Я просто люблю живность, жалко всех. Всех жалко, Валечка.

Сизый голубь

Андрюшке не было и семи лет, как он полюбил ездить с матерью в небольшой посёлок, где жила его бабушка и многие другие родственники. Даже отказывался от пионерских лагерей, все летние каникулы проводил с сельскими ребятами, плюхался в речке, ловил рыбу, порой ездил с дедом на покос и помогал грести сено для коз. Корову они не держали, вернее, держали, когда Андрея и в помине не было, а Андрюшкина мама ходила в поселковую школу, причём была отличницей.

С каждым годом всё тяжелей и тяжелей стало ухаживать за хозяйством. Вот и оставили одну Нюрку, козу-дерезу, которую в посёлке любил не только каждый ребёнок, но и взрослый. А кто её научил так, не знает тётя Нина, Андрюшкина мама.

«Но точно не Андрюшка», — говорила она. Это же надо так сообразить, если к ней кто подходит, она мигом встаёт на четвереньки и начинает мотать головой — вниз-вверх, вниз-вверх, машет и не встаёт на ноги пока её не угостят чем-нибудь вкусненьким. Попрошайка, так звала Зинаида Васильевна, бабушка, свою любимую козу. А поскольку они жили неподалеку от железной дороги, то Нюрка, а это было в девяностые годы, наведывалась и туда, к перрону. Поезда останавливались всего-то на несколько минут, а Нюрка, то ли знала расписание, то ли… А что то ли? То ли не то ли, а приходила ко времени и там успевала поклянчить, люди выбегали с поезда и угощали попрошайку. Узнала об этом Зинаида Васильевна, соседка ей сказала, стала блудню возле дома привязывать на длинную верёвку. Кто знает, увезут куда путешествовать, а то на мясо. Туго жилось в то время. Сильно любил Андрюшка эту козу, но больше всего его интересовали голуби. Знал он, что на ночь несколько голубей залетает к ним на чердак, лазил туда не раз, зерна сыпал, перловку, гречку. Ругал его дед, вот свалишься оттуда — испытаешь полёт.

— А я часто летаю, — отшучивался Андрей, — только во сне.

Как-то давно, справляя Андрюшкино семилетие, а родился он в конце июля, дед спросил:

— Андрюшка, а кем ты будешь, когда вырастишь?

— Сизым голубем, — не задумываясь, ответил он.

Все рассмеялись. С тех пор и прилипло к нему — сизый голубок. С годами, повзрослев, Андрей сердился, какой я вам голубок. Однако живя в городе, он сдружился с дядей Вовой, который разводил почтовых голубей. Голубятня своя у него была. Андрей помогал этому мужчине, порой мог всю стипендию потратить на приобретение кормов, витаминов и т. д., знал, что дяде Володе туговато на одну пенсию. А Андрюшкины родители жили в достатке, вот и помогал.

Учась на третьем курсе политехнического института, на каникулы Андрей укатил в горный Алтай, друг сманил. Там и закончился его последний полёт.

— Там, где-то на небушке летает Андрюшкина душа, — тоскливо глядя в облака, говорила мне тётя Нина. — А знаешь, Валентина, мы и памятник ему поставили — сизого голубя. Заждался меня Андрюшка, а я вот здесь задержалась.

— Не спешите, там мы все будем, — кивнула я, глядя в небо, — у каждого своя судьба, а вам ещё внучку надо понянчить, дочке помочь.

— А, — махнула она рукой, — дочка совсем другого поля ягодка. Вот упёрлась в иностранщину, на Кипре живёт уже пятый год, внучку-то я и вижу раз в году, на недельку-другую приезжают. А знаешь, Валентина, я раньше в каждом голубе Андрюшкину душу искала. Ты не поверишь, который год прилетают к нам на балкон, дед им кормушек смастерил, прям на балконе.

— А как соседи? — не вытерпела я.

— Как-как, — молчат соседи, а может, и злятся да виду не подают. Мирно мы все живём. Мирно, — похвасталась она, улыбнувшись.

— И мы мирно, — добавила я с продолжением, — зимой, когда лютый холод, подкармливаю птиц на балконе. Стыдно в душе, неловко перед соседями, мне вообще с ними повезло, молчат, я ведь на четвёртом живу. Так и хочется всем окна перемыть, если что. Все молчат. Добрые соседи попались, понимающие. Но, правда, один с первого этажа порой высказывает мне своё недовольство, хотя их балконному окну ничего и не достаётся. Так-то он неплохой, горе большое испытал, сын у них пятнадцатилетний утонул. Не дай Боже никому своих детей хоронить. Быть может, и его душа в голубя превратилась да ко мне прилетает. Да разве я ему докажу? Не поймёт…

— Да, горе, оно не спрашивает разрешения, само врывается. Она снова подняла глаза к небу, задерживая там свой взгляд, словно что-то ища. А я стала припоминать, вроде бы однажды я видела на Бахтине памятник с сизым голубем. Будет лето, обязательно схожу, навещу Андрюшку.

…Вот и наступило лето, а вернее, уже подходит к завершению, не за горами и зима. Я думала, мой рассказ так и закончится, что навещу Андрюшку, но получилось совсем иначе, Андрюшку я, конечно же, постараюсь навестить. А продолжение с голубем, вернее с голубями, всё-таки напишу. Я даже не знаю, как толком и объяснить, что или кто мной правит. Дело в том, что в конце мая я купила себе голубей. Смешно? Да нет, уже не до смеха…

С детства мечтала иметь своих голубей, но в Батурино, где и прошло моё детство, голубей почему-то не видела. А увидела лишь в городе. Увидела и людское отношение к птицам. Жестокое. Больно. Всем известно, голубь — это Божья птичка, птица Мира. Только не в мире человек живёт с ней. Не все, конечно, многие подкармливают, строят кормушки для них, голубятники. Низкий им поклон. С одним из таких людей я и познакомилась. Володей его зовут, чуть за семьдесят, выглядит молодцом. Каждый раз, когда я проходила или проезжала мимо этой голубятни, завидовала и голубям, и тому человеку, кто смастерил для пернатых такое шикарное жилище. При возможности останавливалась и любовалась голубями, их воркованию и окрасу. Какие они всё же красивые. На сей раз не вытерпела, пошла во двор искать хозяина голубей.

Шла целенаправленно, с задумкой купить два почтовых голубя. Знала и представляла недовольную физиономию мужа. Но не смогла удержаться. Мне хотелось иметь своих голубей, создать им все условия, принести им счастья. Володю искать не пришлось, внутри дворика была ещё одна голубятня и тоже его, а он сидел рядом на лавочке с другом. Я объяснила свой визит, не торговалась, даже и сейчас не знаю, сколько стоит почтовый голубь. Но, как поняла, он мне продал по очень сходной цене, причём, почувствовав моё отношение к птицам, почему-то сказал:

— А я из большой семьи.

— Из большой и я, — ответила улыбчиво.

— Да ну? — обронил на меня какой-то странный взгляд и остановился, словно читая мои мысли, скажу ли я сколько нас в семье было? Сказала. Видела его удивление. Он поочерёдно подал мне двух белоснежных голубей, предварительно дав коробку для них, и продолжил:

— А это тебе ещё два — в подарок, и протянул мне уже цветных с лохматыми лапками голубей. И тоже чертовски красивых.

— Что вы, что вы, не надо, Володя, вы их кому-нибудь другому продадите!

— Нет, я их хочу подарить тебе. Подарить! — улыбнулся он и закрыл голубятню.

Так в моей коробке оказалось четыре голубя. Домой летела, словно у меня крылья, а не у голубей. В голове смешивалось всё, представляла реакцию мужа. Ладно два, размышляла я, а тут четыре! Успокаивало то, что на нашем балконе стоял вольер от лабрадора, собака у сына, а клетка у нас, так, на всякий случай. Вот и пригодилась на первое время. Я их туда. Хорошо, Саша на работе, звонить и говорить, что прибыль в доме куца проще чем с ходу обухом по голове. Ласково заговорила, почувствовал моё подлизывание.

— Говори, — спрашивает, — что опять натворила?

— Да ничего, Саш, всё нормально, просто я… а знаешь, я тебе так вкусно приготовила, когда с работы приедешь?

— Что-то хитришь опять, кого в квартиру припёрла, кошку или собаку, или мышей каких?

— Да нет же, у нас хомяков хватает, но… — тут я сделала паузу, перевела дыхание и добавила, — приедешь, сам увидишь. Ты только не злись, ты же добрый. Я не дала мужу задать мне еще вопросы, а быстро положила трубку. Так же быстро он и приехал.

— Колись, что на сей раз выдумала? Он махом оглядел комнаты и ринулся на балкон.

— Ну уж этого я от тебя не ожидал! Ты что, спятила? Где они жить будут?!

Клетка занимала немалую часть балкона. Голуби сидели смиренно и ждали приговора.

— Саша, Саш, а тут и будут, и нам места хватит ходить. Я ловко продемонстрировала незанятый остаток балкона, жалостливо глядя то на мужа, то на голубей. — Смотри, какие они красавцы!

— Красавцы?! Вот и лети с этими красавцами на юг! На юг! — гневно выкрикнул он. «О Боже, да уразуми его пыл», — мысленно говорю я и добавляю:

— А на зиму мы здесь утеплим.

— В мозгу тебе надо утеплить.

А всё-таки Саша у меня добрый, минут через десять он уже остыл и наблюдал за птицами. Похоже, они ему понравились, и мне легче стало на душе. Но надо было ещё пережить реакцию сына. Здесь было проще, сын просто смолчал, добрым и сынок оказался. А может, потому что живёт отдельно, у него своя семья. А когда мы уехали на недельку на Алтай, то Шурка приезжал и кормил птиц. Радовался и Данечка, внучок наш, голубям, тоже сыпал им зерно. Ведь Володя наказал, чтобы с недельки три они дома в клетке посидели, только потом можно на улицу отпускать. Три недели пролетели быстро, я их баловала, балую и сейчас, семечки покупаю очищенные от шелухи, гречку перебираю, порой мою и сушу, рис даю, яйца варёные на тёрке тру, морковь, всё лучшее им.

Когда выпустила первый раз на волю, переживала, вдруг не вернутся, к Володе улетят. Да ладно, значит, не судьба держать мне голубей. Но ближе к вечеру они вернулись, все четверо.

— Вернулись милые, вернулись! Вы запомнили свой дом. Гуленьки, мои гуленьки, — приговаривала им, наблюдая из-за балконной двери. Звонил и Саша с работы, спрашивал, ну что, улетели твои пернатые?..

— Саш, они вернулись, они же умные, знают свой дом, знают! — На том конце провода я почувствовала и Сашину радость.

Клетку, мы, конечно, убрали, Саша взял неотгуленный отпуск и мастерит нашим голубям тёплое жильё на зиму. Мужа стала ценить ещё больше. Но самое интересное я узнала на днях. Мне сказала сестра Тома:

— А знаешь ли ты, Валя, что у нашего папки тоже была голубятня, он держал много голубей, это было до войны, он ещё не был женат.

— Так вот почему меня так к птицам тянет, а ещё и девичья фамилия птичья.

А месяца два назад муж голубя принёс, простого, сизого:

— На вот тебе от сына подарок, — и протягивает мне махонького заморыша.

Взяла, прижала к себе, а куда деваться. Крыло у него сломано, вот и летать не может. Повозили по ветлечебницам, да что толку, то голубей не лечат, то такие деньги запросили… Вечером сынок звонит:

— Мама, выходи его, жалко, я у себя на даче нашёл, вторую неделю за ним наблюдаю, пропадет, не выдержит в зиму. А у нас собака и Данечка совсем маленький.

— Конечно, сынок, какой разговор — выхожу.

Дети приезжают к нам в гости, Данечка, который еще говорит на своём, не всегда понятном для нас языке, назвал нашего приёмыша Гуней, теперь и мы его так зовём. Привыкли к Гунечке, хозяйничает, разбаловали, вольно живёт. Только и убираю за ним везде, но хорошо, что кушает в одном месте, а спит в другом, а так — вся квартира в его распоряжении, пускай живёт, места всем хватит. А куда его денешь? В очередной раз приятно за сына, другой, может быть, и не заметил, а мой… Спасибо тебе, сынок, я не удивляюсь твоим добрым поступкам, привыкла за столько лет.

Совсем недавно помер тот самый сосед с первого этажа, а к нам на балкон, помимо моих, которых я уже подкармливаю много лет с другого балкона, у нас их два, стал прилетать чужак. Вот и задумаешься…

Счастья тебе, сынок

— Алё-о-о, алё-о-о, Валентина Анатольевна, Валентина Анатольевна-а, здравствуйте, я Люба. — Я услышала какой-то встревоженный голос.

— Слушаю вас, здравствуйте, — заволновалась и я.

— Я только что видела вашего сына Сашу. Он жив, слышите, жив, но без сознания, — громко кричала в трубку женщина, а я ничего не могла понять. Я прибежала с балкона, услышав телефонный звонок, он меня как-то насторожил и напугал. Время позднее, уже темно, а сына нет дома, такого не было, я даже руки не успела помыть, готовила винегрет на поминки. Завтра двадцать первое апреля — день памяти моей мамы, три года назад её сердечко перестало биться. И мы с сёстрами всегда собираемся в этот день. На сей раз все должны прийти ко мне, у меня и помянем нашу мамочку. Хочу сказать, что в то время не было аферистов, это сейчас могут позвонить и разыграть сцену, чтобы нажиться.

— Алё, алёо-о-о, — снова кричала в трубку женщина. А я стояла словно окаменевшая, словно немая и не могла с собой совладать. Мне словно перехватило дыхание, но я знала, если не отвечу, трубку на другом проводе могут положить. Тогда стала кричать: «Ы-ы-ы! Слышу вас». Она что-то говорила ещё и ещё, а я ничего не могла понять. Она говорила так быстро и напуганно, но убедительно доказывая, что жив ещё, повезут в первую городскую больницу.

Страх потерять сына был страшнее всего в моей жизни. Думаю, меня все прекрасно понимают. Так получалось, что несколько раз за эти восемнадцать лет я его чуть не теряла. Даже вовремя не смогла родить, на сохранении лежала трижды, почка отказывала, вызывали роды, увезли, прооперировали почку, а сынок ещё две недели лежал в роддоме один. Если говорить больше, то двойню мне ставили, и в документах написано двойня, на двоих всё покупала, по двадцать шесть пелёнок холодных и тёплых, одеялка два и т. д.

В восьмидесятые годы трудно было все купить. Но родился почему-то один, да при родах теряла сознание, бредила, тяжело достался. Очень. Слышала, как врачи говорили, что спасать будем мамашу, я ведь в сомнительном отделении рожала. А документы, как увезли меня из роддома во вторую медсанчасть на операцию, странным образом куда-то задевались. Позже неоднократно пыталась отыскать второго ребёнка. Неоднократно. Я доказывала врачам, что слышала, как говорили, сейчас снова будем рожать. Но они мне обратное, мол, это выходило место. Всё как-то запутанно, шито чёрными нитками, увы…

Мне двадцать один, глупая ещё, забитая, комплексов полно, а свекрови в радость, что родила одного — меньше хлопот. Ведь ей и моему мужу пришлось забирать сынишку — Шурку. Почему назвала Шуркой? У меня мама Александра. Да и муж Саша. Сан Саныч теперь у нас. Не любит сынок, когда я его Шуркой зову, а я по привычке, с пелёнок. Смирился. Годик был ему тогда, витаминкой подавился, муж меня чуть не убил, утрирую, конечно, но так матерился, так орал, мы в Лебединке жили. А в чём моя вина? В детском саду тоже витамины детям дают, просто Шурка вдохнул, и витамина в дыхательное горло угодила, синеть стал у меня на руках, задыхаться. Захрипел. Я не знала, что делать, растерялась. А у нас в родне маленькая девочка подавилась пятнадцатикопеечной монеткой, и её не смогли спасти врачи. Страшно. Помню, как я взмолилась, не стесняясь мужа, и закричала: «Боженка, помоги!», а сына перевернула вверх тормашками и по его махонькой спинке стучу ладошкой, трясу его, трясу вверх ногами, он и задышал. Обняла его и в рёв пустилась. Муж тоже заплакал. Сколько лет прошло, а страх остался. Теперь уже внуку моему Данечке чуть больше годика, смотрю на него и думаю, никогда витамину не дам.

А однажды мы в город приехали к Сашиным родителям, я как раз в больницу попала, почку хотели подшивать, Шурику не больше четырёх было, Саша его со свекровью оставил, а сам ко мне в больницу поехал, попроведовать решил. Сынок ему в окошко стал махать. Свекровь включила чайник и поставила на пол, так удобнее ей было почему-то, а чайник у них был пузатый с широким отверстием для наливания воды, он туда и угодил обеими ножками. Раньше быстро скорая приезжала, а вот что вытерпел мой сынок, пока ждали её, я не знаю, только представляю, какую адскую боль он испытал. Сама в детстве обжигалась, лет восемь было, да я и немножко, одну ногу. Здесь же малыш, совсем кроха, и обе ступни, и кожа сразу слезла, в колготках осталась. Сейчас пишу, а писать трудно, давление поднялось, сердце заколотилось так, что выпрыгнуть просится. Дописать бы мне это всё. Но на этом случае долго останавливаться не буду, просто напишу концовку. Конечно же, я не стала делать операцию, разве мне было до своей почки? Сбежала из клиники Савиных и сразу к сыну на Олега Кошевого, его к операции готовили, пересадку должны делать, кожу надо было мою, или с его попы брали бы. Но, чудо произошло. Чудо!

Я ведь украдкой к сыну в палату прибежала, пряталась, когда обход был, раньше видеокамер не было, проще было. Но так получилось, на вечерний обход заходит врач, молодой, статный, а я до этого сынишку попросила, чтобы мамой меня не называл, а то, говорю, меня выгонят. Помню, как он метался, лежал на какой-то махонькой кроватке, ноги в разные стороны вверх подвязаны. Страшно. На ступни смотреть жутко. До сих пор вся картинка перед глазами. Он всё укол просил и писался прям в кроватку, памперсов не было тогда, просто судно, и всё, или клеёнка прорезиненная. Хотя сынок у меня в полгода уже на горшочке сидел, моя мама научила вовремя чишкать. Проблем с этим не было. А тут в четыре-то годика и в кроватку. Много детей там было, полная палата, и все с ожогами. Они меня все почему-то мамой стали звать, я отзывалась и помогала им как могла. Я ведь там с недельки две точно пролежала. Так вот, входит этот молодой доктор и спрашивает: вы чья мамочка? А дети при виде белого халата, видать, натерпелись страха и кричат, плачут «мама, мама». Я и говорю, да для всех я мама, а если честно, вижу, что мой сынок в лице изменился, смотрю я на него и говорю: вот мой сынок, глажу его по головке, помню до сих пор, за то время впервые обрадовался. Наверное, понял, что теперь доктор меня не выгонит, раз призналась. Врач и говорит мне, так вам же должны почку подшивать? Похоже, муж сказал или с врачами созванивался, меня ища. А я говорю ему: нет, всё отменили.

— А кто вас сюда пустил?

— Как кто? Заведующий. — Я еле выговорила, смотрела в упор на него и повторила, — заведующий.

— Тогда зайдите минут через десять ко мне в кабинет (не помню уже, какой кабинет, но он номер назвал).

Ровно через десять минут я и явилась в указанный кабинет. Опешила, когда вывеску на двери увидала «ЗАВЕДУЮЩИЙ». Растерялась, не знаю, что и сказать. Оказалось, это и был сам заведующий. Вот так я влипла. Но всё обошлось, мы поняли друг друга. Очень хороший оказался человек. И снова врач от Бога. Предупредил меня, что завтра консилиум и необходима пересадка. Тут я не буду описывать своё состояние, единственная радость была, что не выгнали. Кровати у меня не было, эти сутки я сидела на стуле, возле сына, бегала и к другим деткам, так что сидеть некогда было. Но всю ночь я простояла на коленях, присяду на минутку и снова на колени, умоляла Господа, чтобы услышал меня, я знала, что он есть, мои родители верующие были, да и спас же, когда Шурка витамином подавился. Помню, ещё в детстве, мне лет девять было, и я случайно выронила Оленьку, племяшку свою, в реку, только ползунки в руках остались, а она под воду ушла, под мостик, там глубоко было. Выловила за распашонку, ей тогда и годика не было, а может, и был, но совсем кроха. Родители на покосе, а я водиться осталась, накормила её чем-то, она и запоносила, да так, что все запасные ползунки закончились, вот я и решила хоть эти застирать. Захлебнулась она водой, тяжёлой сделалась. А мне словно кто-то подсказал, ведь одна я была, перевернула её вверх тормашками и давай за ноги трясти. А сама кричу, громко кричу: «Помоги, Боженька, помо-ги-и-и!» Оживила девочку. Страху-то я тогда натерпелась. Какая я нянька? За мной приглядывать надо было, а я…

Одно время меня нанимали за десять копеек в день с ребёнком водиться. Я бы, может, и забыла, что с мальчиком водилась, но однажды, выступая в каком-то посёлке, а это было совсем недавно, лет пять назад, мне женщина припомнила. «А я, — говорит она, — помню, как тебя за десять копеек нанимала с сынишкой моим водиться». Неловко мне стало, покраснела вся, вроде как на сцене только что побывала, возвысила себя внутри, стихи свои читаю, а тут на тебе, припомнили, как в няньках была. Но спасибо Александру Ивановичу Панову, он-то и поставил эту женщину на место:

— А что, — говорит, — вы думали, Валентина так и будет коров доить да в няньках работать? Теперь полюбуйтесь, послушайте её произведения.

Помню, как я на седьмом небе от этих слов была. Вот как в жизни бывает. До сих пор благодарна Александру. Опять от темы ушла. Долгой мне та ноченька показалась, молилась как могла, ко всем святым взывала. Не только за своего сынишку, а за всех деток молилась. Приходят утром врачи и увозят сына на каталке. Не знаю, сколько времени прошло, вижу назад везут, понять ничего не могу. То ли операцию уже сделали, то ли… не знала, что и думать на тот момент. Только врачи окружили меня, а заведующий и спрашивает:

— Что вы делали с сыном ночью?

Серьёзно спрашивает, не отводя глаз. А я ничего не могу понять, ведь ничего не делала, к сыну прикасалась слегка, боялась разбудить, ему сильные уколы обезболивающие ставили. Очень сильные. Только молилась, и всё. Честно и сказала:

— Ничего не делала, стояла на коленях, молилась, и всё. Честно говорю, ничего, — убедительно повторила.

— Вот и молись дальше, — сказал он, слегка похлопывая меня по плечу.

— А-а-а операцию когда? Когда операция? — сдерживая слёзы, задаю вопрос.

— А уже не надо, вы его сами прооперировали, видите, — он кивнул в сторону ножек, — кожа на ступнях появилась.

С тех пор я не сомневаюсь, есть Господь. Есть! Думай как хочешь, дорогой мой читатель. Самовнушение не самовнушение, а я своё знаю. Помню, как первое время, после больницы, ползал мой сынок, затем, словно заново учился ходить.

Сыну семь, в первый класс ходит, умничка, хорошо учится, он до школы читать начал, не то что я. В усиленный класс ходил, с уклоном английского языка. А накануне, летом, гепатитом переболел. Сильно. Пришлось в больнице лежать. Но всё обошлось. Лето в разгаре, тепло было, солнышко припекало, Сашины родители ему в подарок велосипед купили, Шурка в одних джинсах катался по посёлочной дороге, проезжал мимо кочегарки и откуда ни возьмись выскочила собака. Ведь любил же он всех собак и сейчас любит, лабрадор у них живёт. Так вот, схватила та собака за гачу и давай его стягивать с велосипеда, упал, а она на него, и кусать. Опять же незадолго до этого я почему-то сына ни с того ни с чего стала предупреждать:

— Сынок, не дай Бог, если тебя когда-нибудь какая-то собака начнёт кусать, обязательно прикрывай лицо, — и показала как, прикрывая ладонями своё. Вот как это объяснить? Сама не знаю. То ли я беду накликала. Ведь все собаки деревенские к нему ластились, и эту он подкармливал. Ему жалко было, брошенная, а может, из Победы прибежала, посёлок рядом другой.

Он катался по шлаку, а собака рвала его детское тельце, как назло, всегда в рубашке был, а на этот раз в одних джинсах. Но, говорил он мне после, я руками лицо закрывал, как ты меня учила. Правда, ручонки немного покусала, но самое страшное — разорвала живот. Скорую нам вызывать некогда было, был выходной, мы мчались на Сашином рабочем КамАЗе, он его возле дома ставил на выходные. Мчались с такой скоростью, что если бы были попутки… то, опять же, словно Бог освободил нам дорогу, ни одной машины, может, и попадались, да мне не до них было. Шурка не кричал, поначалу вообще ни звука не издавал, я его трясу, всё думаю, онемел. Нет, потом что-то забормотал, наверное, в шоковом состоянии был. В больнице нас уже ждал хирург Таскаев, фамилию на всю жизнь запомнила. Опять хирург от Бога попался. Операция прошла успешно.

— В рубашке ваш сынок родился, в рубашке, — проговорил врач дважды, вытирая со лба пот. Два миллиметра не хватило до кишок, все бы кишки выдрала, тогда точно не спасли. Но будем ждать, что покажет ночь. Ещё помню, врач наказал ехать домой и привезти эту собаку, наверное, на бешенство надо было проверять или ещё что, так и не знаю. Мы тут же помчались в Лебединку, но возле посёлка нас встретил сосед, остановил Сашу и кричит: мы собаку выловили, рукой указал, в какой стороне в леске на дереве повесили.

— О Боже! — взмолилась я, не зная на кого обижаться, — нам она живая нужна, живая! — я ревела до хрипоты. Мы с мужем дома навзрыд ревели. Горе, оно, оказывается, так сближает людей. Его легче делить на двоих. Мы выли и выли, мечясь по комнате, не зная, что ожидать от этой ночи, а перед глазами был только наш сынок, бледный, окровавленный. Я ведь даже домой не успела забежать, чтобы хотя бы какую-то тряпку чистую или полотенце схватить, разорванную боковину живота зажать. Каждая минута дорога была. Так в машине у Саши взяла какую-то в мазуте тряпку и зажала дыру. Здоровый шов получился. Как-то сын, уже взрослый, сказал: мам, мы с тобой меченые, мне собака бочину разорвала, а тебе почку оперировали. «Меченые, Богом залеченные», — подумала я. С сыном согласилась.

Не смогли мы заснуть в ту ночь с мужем. Смотрю он засобирался:

— Ты куда? — говорю мужу, — ночь же?

А он:

— Я собаку искать поеду.

Я тоже собралась махом, и мы поехали в указанное место, освещали фарами и искали ту самую собаку, которая чуть не лишила жизни нашего сына. Нашли. С нами что-то случилось, мы, как бешенные, выскочили из КамАЗа, схватили тут же попавшие под ноги палки и колотили, колотили уже давно дохлую собаку. Мы были в какой-то истерике.

Сыну же проставили пятьдесят уколов в живот, долго лежал в больнице, потом выписали, мы его возили, уже не помню в какую деревню, лечить от испуга. Всему поверишь. Нам мужчина один посоветовал, сказал, что парнишка ночами ходит по палате и бормочет что-то.

Время шло, мы радовались успехами сына по школе, я старалась его правильно воспитывать, мне никогда за него не было стыдно, в школе был примером для многих, даже как-то меня на линейку вызвали и попросили поделиться опытом, как я его воспитываю.

— А просто! — говорю, — человеком хочу правильным воспитать.

А про себя думаю: невечная же я, а он у нас один, второго нельзя было из-за почек рожать, вот и старалась, чтобы ему легче в жизни было. Прививала любовь к людям, животным, природе, доброту к окружающему миру, честным быть учила. Да что говорить, каждая порядочная мать хочет правильно воспитать ребёнка, вот и я старалась. Может быть, где-то и чересчур строга была, думаю, простит меня сынок. Мне и сейчас за него не стыдно, горжусь им. Нежадный он у меня, отзывчивый, справедливый, трудоголик. Много лет на двух работах работал, галстук снимет, робу наденет, перекусит — и на другую. Знает цену рублю. Только в восемнадцать лет мы снова его чуть не потеряли.

Сын учился в ТГАСУ, старался, неплохо учился, апрель был, тот самый зловещий апрель, когда я винегрет готовила, назавтра сёстры должны прийти, маму помянуть.

А у меня душа ревёт, мечусь, словно только что маму похоронила, хотя три года уже прошло. Нет, не на месте душа была, предчувствие какое-то было. Было, помню. Было… Сынок в тот вечер говорит мне:

— Мам, не знаю, идти ли мне, у одного парня с нашего курса день рождения?

— Иди, конечно, сынок, сходи, пятьдесят рублей дала ему ещё. Он у меня какой-то домосед. Всё за компьютером больше сидел, политику любил, новости, по телику ни одного футбола не пропустит, всех игроков поименно знал. История с географией вообще любимые предметы, спросит меня, в какой стране кто правит, а я плаваю с ответом — стыдно. Он мне и начнёт перечислять.

— Мам, ты должна это знать, — дважды повторит, чтоб запомнила. Да только не о той истории пойдёт сейчас речь, а о другой, которая с ним случилась.

После звонка неизвестной мне женщине я была просто чумная, дома одна, Саша в рейсе, я даже не могла сообразить, где находится эта больница. Как до неё добраться? Словно помутнел мой рассудок. Подруга жила через остановку от меня, я звонила ей и умоляюще кричала, чтобы бежала на мою остановку. Сумрак, но роща проглядывается благодаря оголённым берёзкам и еще не растаявшему рыхлому снегу, хотя на асфальте его почти не было. Кратчайший путь до остановки — через эту рощу. Силы покидали меня, но я бежала, каждая минутка дорога. В какой-то момент не то поскользнулась, не то провалилась в снег и почувствовала, что ноги становятся ватными, шагну и падаю. Стала щипать ноги, а толку мало. Какое-то расстояние просто проползла на четвереньках. Мне никто не попался дорогой, а может, кто издали и наблюдал. Проезжую дорогу уже не ползла, сила вернулась. В голове одно: лишь бы не помер. Лишь бы выжил! Вот и остановка. Я не постесняюсь этого слова и случая, напишу, так как было. Меня прохватили понос и рвота. Всё произошло рядом с остановкой, как хорошо, что никого не было. И хорошо, что это произошло, иначе бы просто был обширный инсульт или ещё хуже.

Вот и появилась моя подруга Людочка. А дальше я смутно помню, дальше действовала она. В больнице меня уже ждали врачи. Сына я не узнала, но по широкому рубцу на боку поняла, что это он. Он, мой сынок, а рядом огромная лужа крови, ещё не успели вытереть. Толпились его друзья, что-то мне говорили, успокаивали. Я не плакала, я выоралась, когда ползла, я охрипла. Подошёл врач и сказал:

— Молитесь, чтобы не перелом черепа.

— Он выживет?! Он будет жить?! — выкрикнула я вслед врачам и сыну.

Сына повезли на каталке, а я осталась с подругой молиться в коридоре.

Молилась всем святым как могла, подруга тоже молилась, я видела её бледную и напуганную. Себя не видела. Через некоторое время подошёл ко мне врач:

— Крепитесь, к великому сожалению у вашего сына перелом основания черепа, субарахноидальное кровоизлияние в мозг, гемосинус, перелом лобной кости, и ещё что-то говорил и говорил, вздохнул и добавил:

— Есть небольшое алкогольное опьянение. Алкогольному опьянению я не напугалась, а остальному…

Сын выживал, вместе с ним выживала и я. Где-то на шестые сутки доктор сказал мне, взглянув на Шурку:

— Сын ваш в рубашке родился.

— Я знаю, я знаю, — кивая головой, подтверждая врачу, выдавливая из себя улыбку. Мне было врачами запрещено плакать.

— Только увидим ваши слёзы, сразу отправитесь домой.

Я пообещала. Первое время жила с мыслями: если не выживет сын, спрыгну с четвёртого этажа, нет, с десятого, с четвёртого могу остаться живой и инвалидом. Десятый меня устраивал. Сильно пугал его бред, такую несуразицу нёс — жутко. Я кусала губы, а сыну поддакивала и улыбалась. Губы кусала в кровь, мне так было легче. Вся палата была набита мужчинами, сынок самый молоденький. Ему восемнадцать. У меня не было кровати, поэтому я сидела возле сына на стуле. В палате помогала всем, так как ходячих не было. Кому судно подать, кому спину почесать, кого перевернуть на другой бок и т. д. Я не брезговала, всего насмотрелась… Рядом палата была совершенно пустая, но платная — двести пятьдесят рублей за сутки. Свекровь сказала слишком начётисто, у нас же с мужем таких денег на тот момент не было. Очень понимала, что сыну надо покой, ночные и дневные храпы, стоны больных — это не дело с его-то диагнозом. Но… что я могла сделать на тот момент? Что…

Помню, как сильно у меня чесалась голова, и я подумала, вот и вши появились, слышала, что при горе такое бывает. В туалете я давала волю слезам, выла тихо. Затем обливала лицо холодной водой, чтобы сын не заметил меня зарёванной. Там же и увидела небольшое расколотое зеркальце, веря в приметы, не хотелось в него смотреться, но… в нём и разглядела — вшей нет, это просто меня покрыла седина. Вот почему сёстры, муж, племянница и все приходившие проведывать Шурку всматривались в мою голову. Но седина меня не напугала, для этого есть хна, басма. К сыну приходили все: друзья, студенты, даже учителя из школы. Сергей Юрьевич, химик по образованию, принёс сыну иконку Пантелеймона Целителя, которую Шурка хранит по сей день.

Четвёртый раз брать пункцию спинного мозга у сына я не разрешила врачам. Какое-то материнское чутьё, да ещё и мужчина в палате подсказал — неизвестно чем может закончиться. Последнюю неделю ночевать ходила домой. Здесь мы выли с мужем вдвоём. Дальше суды и прочие заседания я описывать не буду, мне просто тяжело, хотя я оказалась настолько сильной и закалённой, даже не верится самой. Конечно, были моменты, когда с очередного судебного заседания выносили на носилках и увозили в больничку — подводило внутричерепное давление и сердечко. Всё было за три года и восемь месяцев судебного разбирательства. Я не буду оглашать фамилию этого человека в погонах, но человек ли он?.. Помню, как на очередном судебном заседании он искал себе оправдание, мол, ваш сын спокойный парнишка, другой огрызался — попутал я.

Тогда, почти двадцать лет назад, этот случай возле кинотеатра «Октябрь» прогремел по городу. Писали в газетах, передавали по радио, по телевизору — искали понятых, хотя их хватало, но ребят запугивали, угрожали посадить на наркотики (родителям звонили) и дом поджечь обещали. Кстати, той самой Любиной семье, которая мне звонила, а её дочь Леночка, никого не боясь, рассказала всю правду, как человек в погонах с огромной силой нанёс моему сыну удар дубинкой по голове. Они напротив кинотеатра живут (в двухэтажном деревянном доме), и Леночка всё видела. Всё. Позже Любовь, не запомнила её отчества, приходя на судебные заседания, рассказывала, как самой Леночке стало плохо от увиденного.

Некоторым парням предлагали от армии откосить, всё было… Но ребята не боялись, говорили всю правду, я горжусь, что у сына настоящие друзья, не бросили его в трудную минуту. Справедливость восторжествовала. Пять лет отсидел этот человек, для которого я не могу подобрать порядочное слово. Низкий поклон тем, кто добивался и добился справедливости. На своём месте работаете, ребята, честь и хвала вам.

А время летит, не стоит на месте, наш сынок совсем взрослый, ему далеко за тридцать, имеет своё жильё, женат, замечательная жена Кристиночка и сынок Данечка. Они счастливы. Счастлива и я. Бог услышал меня.

Суд совести

— У меня плечо болит, доктор, сильно болит, может, мне массаж назначите, посмотрите, рука не поднимается уже почти год. Перед собой немного могу поднять, а чуть выше никак, — и я демонстрирую, насколько поднимается рука.

— Валентина Анатольевна, я понимаю, но массаж вам назначать не вижу необходимости. Нет надобности! — сказала, как отрезала, совсем ещё молоденькая докторша.

— Хорошо, а что тогда вы мне посоветовать можете, Татьяна-а…

— Татьяна Алексеевна я.

— Да, думаю, теперь запомню, видите, ещё и память подводить стала.

— А с памятью работать надо, я вам таблеточки для памяти выпишу.

— Таблеточки? Только дорогие не выписывайте, всё равно не выкуплю, пенсия маленькая.

— Причём здесь пенсия? Здоровье дороже.

— Да справлюсь я с памятью, с плечом мне помогите, спасу нет, рука болит. Ночами не сплю.

— Я могу и для сна выписать что-нибудь.

— Нет-нет, хватит мне этой химии. Мне бы массаж, хомутовую зону промять, быть может, плечевая боль и пройдёт, Татьяна-а…

— Татьяна Алексеевна, — уже с раздражительностью в голосе быстро проговорила она.

— Ну да, Татьяна Алексеевна, теперь точно запомню, вы мне для памяти не выписывайте лекарство, лучше для плеча, ведь год мучаюсь. А может, какой электрофорез предложите? Смотрю ей в глаза и зачем-то снова повторяю: — Татьяна Алексеевна.

Быть может, она обрадовалась, что я наконец-то запомнила её отчество. И согласилась выписать мне направление на УВЧ. К великому сожалению, и УВЧ, и таблетки, и дорогущие уколы, которые она всё-таки выписала, облегчения не дали. Пришлось звонить своей знакомой массажистке, которая за небольшую плату согласилась помочь избавиться от боли в плече.

— Выручай, Катюш, на тебя только вся и надежда.

— Буду стараться, помогу как смогу.

Я знала, что Катерина массирует на совесть. Много лет она проработала в поликлинике массажистом, с теплом о ней отзываются и как об ответственном специалисте, и как о простом хорошем человеке. Добрая, отзывчивая, с открытой душой и спокойным уравновешенным характером. Всякое в жизни бывало, но не сдавалась, любую проблему разрешала сама и за дочь не стыдно, достойно воспитала, тоже в медицине работает. Придёт Катерина ко мне массаж делать, а он длится не более двадцати минут, да куда там, чуть ли не с час мнёт. Понимаю, руки Катеринины жалко, но от такого блаженства кто откажется, боль приятная, плечо меньше болеть стало. Обе деревенские, причём расстояние от её деревни до моей небольшое. И общие знакомые есть. Поведала в очередной массажный день Катерина мне такую историю, что я и ушам своим не могла поверить. Такое разочарование получила…

— Помнишь дядю Гошу, походка у него такая необычная вперевалочку, он ещё всегда любил повторять: я русский мужик, я русский мужик.

— А как же не помню — помню, на всю жизнь запомнила этого русского мужика — как никак дядя мой по маминой линии. Добрый такой, работящий, руки золотые. А какой охотник, рыболов, тут я стала перечислять все прелести «русского мужика». — А знаешь, Катюш, я ещё помню, он как-то к нам с ночёвкой приехал и тоже всё доказывал, что он русский мужик. Выпивший был. А на следующий день, видит, что я босая по улице бегаю, маленькая была, в магазин меня сводил, ботики черненькие купил. Как сейчас помню, войлочные, вроде посередине замочек был или сбоку, — я погрузилась в детство, вспоминая чёрные войлочные ботики, и где был замочек.

— Да ладно, Валь, какая разница, где тогда замочек был на твоих ботиках. Не спорю, трудяга был дядя Гоша, ещё какой, а на охоту вообще порой на неделю уходил. Мы рядом жили, через дом. Но скряг-а-а-а ещё тот, — протянула она, и мне как-то неловко стало за скрягу.

— Представляешь, порой тётя Поля крадучись ребятишкам что-нибудь вкусное покупала, а потом банки пустые консервные в болоте топила, чтобы он не знал, что она покупала. А бывало, пьяный буянил, она к нам прибегала с ребятишками и отсиживалась. Редко, но бывало…

— Как же так? Как? А я ведь всегда о нём такого хорошего мнения была — «русский мужик», да какой же он русский, фашистик получается, — я небрежно ухмыльнулась. Сделалось грустно от только что услышанного. А в голове мелькнуло: наши родители тоже в консервных банках ничего не покупали. Помню, однажды мама пятилитровую железную банку повидла купила — такая радость была. И продолжила: — А какие славные у них ребята были, это же мои двоюродные братья.

— То-то и оно, что были, — тяжело вздохнув, кивая головой, подытожила Катерина. — Они и мне как братья, хожу вот теперь за Гениной могилкой ухаживаю, когда в свой посёлок приезжаю, а Толика и могилки нет, так и не нашли, утонул, спасая других.

Мы с Катериной словно договорившись, враз перекрестились. Замолчали.

— Ведь у дяди Гоши, как у того куркуля, денег не меряно было, — прервала молчание Катерина, — все так в посёлке говорили. А жили скромно, ничего лишнего не покупали. Но когда приехал старший сын, Толик, попросил денег на дом, а время тяжёлое было, перестройка, дядя Гоша отказал, мол, сам сынок заработай, узнай, как копейка достаётся, вот Толя и пошёл в плаванье. Очень хороший был парень, высокий, красивый, только женился, сынок кроха, квартира съёмная… А труженики они у них какие! — восхищённо протянула Катерина, сдерживая слёзы. — Вот зачем ему столько денег, в гроб с собой взять что ли? Сердце-то и не выдержало, вскоре после смерти сыновей и дядя Гоша помер. Я ходила к нему в больницу несколько раз, проведывала, такую боль в глазах видела, такое разочарование… Жить, говорит, не хочу, раскаивался во всём, а что толку-то, локоть близок да не укусишь.

— Ты права, Катюш, не укусишь, а я была другого мнения о «русском мужике», теперь и у меня разочарование появилось. Больно…

— Да ты не мучай себя, ты-то тут ни при чём, дядя Гоша сам потом себя поедал за свою скупость, да поздно. Жить не хотел. А может, он из-за того, что сам всего своим трудом достиг и парней хотел так воспитать, да только время-то трудное было, понимаешь. Вот Толик и пошёл в плаванье…

— Помню, — перебила я Катерину, — это было двадцать пятого мая, спасая других, он сам утонул, в реке Чая воронка его закрутила. Много денег дядя Гоша тогда водолазом заплатил, всюду искали, да так и не нашли. А мне сон приснился, молодая женщина, высокая, в чёрном одеянии, как сейчас помню, спускается вниз по ступенькам и говорит мне: что же они его там ищут, он тут, рядом, под крыльцом. Указала место рукой. Но мне тогда никто не поверил, а сны у меня вещи, я-то знаю себя. Вскоре, однако, года через три, и Гена на грузовой машине разбился, жертвуя собой, спасая молодую мамашу с парнишкой. У машины рулевое отказало, по мосту ехал, мост этот мой свёкор строил когда-то. А я Шуркой беременная была. Хоронить не ездила, так и не попрощалась с братиком.

Я в очередной раз приехала в Батурино на кладбище к своим родителям и заночевала у тёти Поли, она как раз в Батурино жить переехала. Много чего поведала, но про дядю ничего плохого не сказала, видать, любила его по-своему и хотела, чтобы я только светлое о нём помнила. Всю ночь поразговаривали. Я ей говорю:

— Поспи, тёть Поль, ладно я, привычная, а ты в годах, тебе поспать надо.

— А нет, Валечка, это ты поспи, а мне не спится с тех пор, как сыночков своих похоронила, больно глубокие рубцы от ран, кровоточат…

— Знаешь, Катюш, что она мне рассказала в ту ночь, когда я у неё ночевала, плывя обратно по реке на моторной лодке, они ведь своим ходом добирались, время такое было, дороги размыты, вот и поплыли по реке. Так и не найдя тело сына, подплывали к каждой коряге, всё Толик мерещился. Вдруг дядя Гоша остановился, взял канистру с бензином и открывать стал, сам не свой, поняла тётя Поля что-то неладное с мужем, а потом резко к нему, а вместе помрём. Страх куда-то исчез, потом, говорит она, словно кто-то её одёрнул. Обняла его и, причитая, умоляла, Гошенька, у нас ведь Геночка есть, как он всё это вынесет, если ещё и нас не будет? Надо как-то жить. Наревелись досыта, навылись в крик, только вода и слушала их истошные возгласы. Она рассказывала мне и не плакала, нет. Говорит: «Валечка, мне бы всплакнуть, может, легче бы стало, да только слёзы выплакала все. Корвалол под язык и всё»…

Я видела, как Катерине трудно и больно слушать меня, глаза выдавали. Она неоднократно повторяла, они ведь мне как братья.

— Братья и мои, и мне их не хватает. Горжусь ими, всегда их помню, такие хорошие парни были и оба погибли, жертвуя собой, спасая других. Оба… Снова зависло молчание, затем я продолжила:

— А потом, — говорит тётя Поля мне, — когда Геночки не стало и Гоша помер, сколько раз пыталась руки на себя наложить да не смогла. А были мысли, были, Валечка. Бог не допустил.

Вот тебе и «русский мужик», подумала я, и почему-то всплыло имя и отчество Татьяны Алексеевны, но Катерине ничего не сказала. Уже давно остывший чай мы допивали молча, каждая задумалась о своём.

Привет от далёкой родины

День как день, не сказала бы что солнечный, но особый, кстати, для меня запоминающийся. Для Вадима Николаевича Макшеева тоже, даже очень.

Мы с ним гуляем по набережной, любуемся плавающими на Томи утками, самой рекой, удивляемся мастерству Леонтия Усова, ведь поставил же памятник Чехову. Была бы я скульптором, быть может, по-другому изобразила Чехова, но мне это не дано, а у Леонтия свой взгляд. Теперь каждый год здесь людно, а по пятницам ещё и проходят творческие мероприятия «Чеховские пятницы». В это время здесь вообще полно народу, как говорится, яблоку некуда упасть. Люди показывают свои таланты, а талантливых людей в Томске полно, да и приезжие тоже выступают.

Но сегодня не пятница, с Томи тянет прохладой. Людей почти нет, хотя время от времени кто-нибудь подходит к памятнику и фотографируется или просто потрёт нос, примета такая, говорят, к исполнению желаний. Так что нос у Чехова натёрт до блеска. Вот и мы подошли, конечно же, нос тереть не будем, а за ручку зонтика обязательно подержимся. Это мы делаем каждый раз, когда сюда приходим. Вадиму Николаевичу нравится гулять в тишине, а мне нравится гулять с ним. Мы идём, держась под руку, и говорим, говорим, говорим… Мы не можем наговориться, но никогда друг друга не перебиваем. Умеем выслушать, хотя любого другого человека я, бывает, перебиваю, затем извиняюсь, так получается. А Вадима Николаевича — нет, для меня важно каждое его слово. Выслушивает и он меня, то даёт совет, а то смолкнет и погрузится в своё глубокое прошлое, накопленное с годами.

— Устал?

— Нет, — отвечает он и прибавляет ходу, ему уже за девяносто, мне жалко его ноги, ведь сколько они исходили… а он мне доказывает обратное. — Ничего, Валенька, сейчас ещё пару кружков пройдём. — Я, давно уставшая, не подаю виду, неловко перед ним. Знаю, у него ещё и шагомер есть, это когда он один дома ходит из комнаты в комнату, а потом мне говорит, сколько километров находил за день. Я, конечно, удивляюсь, но сама редко наматываю такой километраж. А у него сила воли, это закалка, жизненная закалка.

Вот и снова дали круг и подошли к Чехову, там стоят двое молодых, похоже, влюблённых, передавая друг другу фотоаппарат, фотографируются и пытаются сделать селфи. Я отрываюсь от Вадима и направляюсь к ним. Он мне тихонько аккуратно делает замечание:

— Валечка, не надо, они сами, — он смущён.

— Да кого сами, видишь, им вдвоём хочется сфотографироваться, а никого нет, только мы с тобой, значит, я и помогу им. Слышишь, они ещё что-то не по-русски говорят, а значит, приезжие. Пусть фото на память останется. Быстро подхожу к молодым и предлагаю свою помощь, те с радостью принимают. Вот и пошли съемки. Повернитесь так, повернитесь эдак, улыбнитесь, возьмитесь за руки, обнимитесь, и пошло, и поехало, где показываю жестами, взамен улыбка и послушание… Я разговорчивая, но они коряво говорят на нашем языке, всё больше нам улыбаются. Я удивилась Вадиму Николаевичу, когда он подошёл поближе и услышал их речь, словно замер, а затем настолько ожил, что, мне кажется, я его такого никогда и не видела.

Опаньки, да что это с ним? Что с ним? Моё любопытство усилилось, смотрю то на Вадима, то на молодых. О Боже, я увидела неописуемую картину! Его счастье, его улыбку, столько радости, он переминался с ноги на ногу и разговаривал с молодыми на эстонском языке. Мне было не до фотографирования. Нет, я ещё сделала несколько снимков, но уже вместе с Вадимом. Это его родненький язык, его Эстония, где прошло его детство с месяца до четырнадцати лет.

— Валенька, милая, это же чудо! Я словно на родине у себя побывал, а думал, что уже никогда не услышу знакомого до боли мне языка. Валенька, я услышал! Ты видела, я с ними поговорил! Думал, что все слова забыл, а нет, вспомнил, ведь за столько лет они спрятались, заплутались где-то, а тут… Я, оказывается, столько вспомнил, Валечка, — восхищался он и начал мне по-эстонски повторять всё сказанное с земляками. А я стояла и слушала, словно понимая каждое его слово, у меня накатывались слёзы, таким я его ещё никогда не видела. Никогда…

— Валечка, ты должна меня понять. Должна! Совсем скоро меня не будет, а я… — тут он заволновался ещё больше, чаще заморгал, слёзы накатились и у него. Молча заплакал. Пытался нащупать в кармане носовой платочек, но я бережно утирала его слёзы своей ладонью. Мне их хотелось сохранить. Это слёзы радости, слёзы пережитого прошлого.

На набережной никого не было. Некоторое время мы были одни. Молодая пара очень спешила и, извиняясь, покинула нас. Хотя хочу отдать им должное, они выделили время Вадиму Николаевичу, пообщались. Знали бы они, что стоило ему это общение! Спал ли он в ту ночь? О чём думал? Конечно же, о том светлом клочке времени, когда был по-настоящему счастлив рядом с мамой, отцом и маленькой сестренкой Светочкой. Когда не было этой проклятой войны, когда была полная счастливая семья. Семья!

Ему четырнадцать, и он одинок, здесь, в Сибири, в глухой тайге, на болотистой местности, худой, голодный сирота. Эстония только снилась…

— Валенька, не суди меня, это слёзы. Они особые. Ты меня должна понять…

— Да что ты, что ты, как я могу судить? Ты же знаешь меня, я тоже радуюсь, радуюсь такому необычному сюрпризу. Такая встреча!!!

— Она последняя, Валечка, последняя в моей жизни, — трепетно доказывал он, сжимая мою руку, — я и думать не мог, что когда-то ещё услышу знакомую речь, увижу вживую эстонцев, в мои-то годы, Валечка… Вот и довелось, — тяжело вздохнул и задумался. Задумалась и я.

— Довелось, — повторяю я, восхищаясь и жалея, что не успела взять у молодых номер телефона или дать им свой. Быть может, позвонили бы когда? Кто знает…

Закрапал дождь, а вскоре усилился, показал свои способности. Мы быстро добрались до кафе, пили чай с только что испечёнными блинами, а эстонцы не выходили из головы и у меня, и у Вадима.

Позже мы часто вспоминали эту встречу с большим наслаждением и светлой печалью. Прошёл год-другой и Вадима не стало. Он там, на небесах, я мысленно с ним общаюсь. Его фотография у меня напротив кровати.

— А помнишь, Вадим, как ты с эстонцами общался, — спрашиваю я, глядя ему в глаза, но уже на портрете. В портрете вижу улыбку — помнит.

Помним…

— Помочь? — бойко спросила Иринка, видя мою неуверенность: как же набрать воды из колодца под названием «журавль»? От помощи я не отказалась, тупо пялясь на колодец, со словами:

— А у нас такого нет, у нас простой, без всяких заморочек. А у вас. яс любопытством наблюдала, как она умело, без всякого усилия вытаскивала уже наполненное водой ведро.

— Ловко!

— Всё элементарно, без всякого напряга, — пояснила она, переливая в моё ведро воду. И что я раньше с Раей, сестрой моей, ни разу не сходила за водой, не поинтересовалась, как из такого необычного колодца воду достают, но об этом я только подумала, а Иринку просто поблагодарила.

Ирочка мне нравилась, но подругами мы с ней не были, может, потому что она меня постарше была, да и жили далеко друг от друга, поэтому и виделись только тогда, когда я приходила к сестре в гости и то не всегда, то Иришка была занята, а то я к сестре по делу прибегала. Мне было лет четырнадцать, я знала, что мой племянник, Раин сын Виктор влюблён в Иришку. Быть может, и у неё была симпатия к нему, видела их порой вместе, всё о чём-то разговаривали, разговаривали… Ещё помню, что Ира была очень воспитанная, худенькая, красивая, училась на отлично и не жадная. Как-то мы сидели на лавочке, тоже о чём-то разговаривали, а она всё меня угощала конфетами. Мои родители их редко покупали. Я даже и не помню, чтобы покупали, сама на сдачу, накопленную от хлеба, каждый день по четыре копейки откладывала — разрешали себе взять, вот и копила на банку сгущёнки за пятьдесят пять копеек. Вкусная. А иногда халву на четыре копейки покупала — тоже вкусная, редко конфеты.

У Иры всегда были красивые наряды, её мама Вера Васильевна работала в хозяйственном магазине, отец Николай Иванович участковым в посёлке был. В Батурино уважали и ценили эту семью. Фамилия Трениных только положительно звучала на весь посёлок. Ещё у нас в пример несколько таких семей было, это семья Докуниных, о них тоже можно писать и писать. Очень порядочный у Володи, кстати, моего одноклассника, отец был. Его уважали все — и стар и мал. Работал парторгом, простой был, незаносчивый, благородно воспитал своих сыновей, а Володя так и остался в Батурино, женился, и сыновья родились, тоже достойно воспитал. Труженики они у него. Думаю, Володины родители там, на небесах, гордятся и сыновьями, и внуками. Раньше мне почему-то казалось, они так богато живут, но… это всего лишь казалось. Честно жили, несмотря на высокую должность отца. Я, когда приезжаю в Батурино навестить могилку своих родителей, заглядываю к Володе в гости, живёт скудно и честно, как и его родители.

Рассказывал как-то мне Володя про отца, скромно, но с гордостью рассказывал о его работе, порядочном обращении к людям, о его простоте и доброте. Анатолий Александрович, когда делал снимки для передовиков на Доску почёта или для статьи в газету, мог смело снять с себя галстук и повязать тому или иному трудяге. Фотографии делал сам, ни с кого копеечку не брал. Не кичился, ко всем в посёлке по имени-отчеству обращался, руку подавал. Интеллигентный был. Всех выслушает и поможет чем сможет.

Как-то Володя с друзьями два бревна откуда-то принесли, хотели турник возле дома поставить, так отец побранил его и заставил брёвна назад унести. Выпишем брёвна сами, тогда строй турник, а эти назад снеси. Я слушала Володю и видела, с каким восхищением отзывается сын об отце. Заслуженно.

— А знаешь, Валюш, нас родители не баловали, мы в роскоши не жили, вот, что есть то и есть, — обвёл взглядом комнату.

И действительно, он живёт в родительском доме, всё те же небольшие комнатки, железные кровати с панцирными сетками, стол круглый, как у всех, шифоньер, правда, слегка подкошенный от старости, на кухне большая печка, кухонный стол, стулья, посудный шкаф, а на подоконнике цветы фиалки, в память о матери. Рыбой жареной накормил меня. Приятно. Вот как-то так у моего одноклассника со знаменитой на то время фамилией Докунины.

Помню, как однажды на летних каникулах, после седьмого класса, я подрабатывала на почте. Носила телеграммы. Посёлок был большой, и я очень уставала. Мне было стыдно, стеснялась своих одноклассников, но в то же время и приятно, я знала, что заработаю денежку и помогу своим родителям. Они уже были на пенсии, правда, мама подрабатывала сторожем — копейки получала, а отец, как вышел на пенсию, не работал, здоровье не позволяло, по дому управлялся, я подмогой была. Скорее всего, злосчастная война оставила свой отпечаток на его здоровье. Он не жаловался, но его состояние помню. Ещё и глуховат был после контузии. Да что там говорить, ни одну семью война не пощадила, везде подлая наследила. Так вот, деньги, которые я заработала на почте, предложила родителям, отказались наотрез, отец заявил:

— Ты, доченька, сама честным трудом заработала, на себя и потрать.

Обрадовалась, всё по назначению потратила. Не раз мне приходилось приносить телеграммы Анатолию Александровичу Докунину, тогда-то я и удивилась, как они живут, а казалось, раз такие великие люди — он парторгом в конторе работал, и жена какую-то хорошую должность занимала, значит, и жить должны богато, рассуждала я, а нет, жили по совести. Помню, однажды и к Трениным телеграмму принесла, какое-то торжество у них было, гостеприимные, за стол меня приглашали, не присела, но столько угощений дали, на всю жизнь запомнила. И тоже в квартире небогато, чистенько. Участковым был, ценили его в посёлке все, умел к людям подход найти, без наказания рублём на верный путь наставлял. Постыдит, побранит, построжится грозно, совет даст, в пример кого приведёт, глядишь, виновник после встречи с ним за ум возьмётся. Его в народе вторым Аниськиным называли, а это многого стоит.

Полно таких семей в Батурино, о которых можно рассказывать и рассказывать. Поэтому и горжусь своими сельчанами. А какая там природа, воздух, Чулым… Единственное, что мне не нравится, так это комарьё — полно его. Никак с ними сдружиться не смогу — кровожадные, вампиры одним словом. Но я всё-таки вернусь к семье Трениных.

Однажды Вера Васильевна кофточку мне Ирину подарила, говорит, выросла Иришка, рукава коротковаты. Долго я её носила, уже и мне рукава коротковаты стали, а всё равно носила, тёплая и красивая. Правда, когда шла к сестре не надевала её, стеснялась, вдруг Иришка увидит. Глупая тогда была, сейчас бы десять спасибо Ирине сказала, да только давно нет её, на том свете, на небесах она. Совсем молоденькой ушла в мир иной.

Как-то приехала я в Одессу, разговорились с племянником Виктором, вспомнили про Иришку:

— А знаешь, Валь, Иринка там, — кивнул в небо, — на небесах живёт. Она мне приснилась такая красивая, в свадебном наряде, белое платье, фата и на белом коне была, а сзади огромные белые крылья. Я разглядывал её, она вся светилась, удивлялся, почему у неё крылья выросли…

Дальше я не помню, что мне племянник рассказывал, но он с ней о чём-то договорился. Да разве всё припомнишь, но про ангельские крылья, белый свадебный наряд и белого коня я хорошо запомнила. У племянника не спросишь теперь, как уехал по молодости в Одессу, так и остался там. Но самое удивительное то, что я сегодня позвонила Людмиле, своей подруге в Батурино, уточнить отчество Ириных родителей, и она мне рассказала, что Ирину похоронили в свадебном наряде, в белой фате. Я покрылась мурашками, мурашки ощутила и Людмила, когда я ей рассказывала Виктора сон. Ведь он-то точно не знал, в чём её похоронили. Я думаю, в Иринку не только мой племянник был влюблён, а все парни в посёлке. Светлая ей память.

И как только родители вынесли такое горе… Как? Ирина не одна в семье росла, старше её брат был Володя и тоже красавец, учился на отлично, воспитанный, мне он нравился, очень. Да разве я могла кому-то об этом даже намекнуть. Я стеснялась его, когда видела. Вот такие мы были, той закалки дети. Помню, приезжала к своим родителям в гости, это когда уже в Томске училась, увижу вдалеке Володя идёт, сердце ёкнет, а сама на другую сторону перейду, чтобы с ним не пересечься. Вот глупая была… Сейчас бы, наоборот, подошла и поговорила, но у меня есть такая возможность, переписываемся с ним «В одноклассниках», просто как односельчане, не больше. У каждого человека своя жизнь, своя семья, только у Володи в семье непоправимое горе случилось. Горе, которое ничем не излечить, тут и время не поможет, хотя уже двадцать лет миновало. А рана так и сочится.

Его сынок Коленька, целеустремлённый, красивый рослый мальчишка, с добрейшей душой, с детства мечтал защищать свою Родину, как и его дед Николай Иванович в Великую Отечественную войну. Коля, кстати, и имя ему дали в честь деда, совсем юный парнишка и уже старший лейтенант, под его командованием выполнялась задача десантироваться на вертолётах и провести поисково-засадные действия в районе населённого пункта Нефтянка. Вертолёт Ми-8, на котором находилась группа ребят, был обстрелян боевиками, машина получила серьёзное повреждение, а Николай в этой сложной, страшной ситуации, спасая личный состав группы и экипаж вертолёта, попал под лопасти падающего вертолета. Друг Николая Юрий Чигинцев под обстрелом собрал останки тела командира в свой спальник. Неимоверно страшнейшая картина не остановила спецназовцев, они, не сговариваясь, пошли в отчаянную атаку.

Страшно. Жутко страшно. Тяжело об этом писать. Слёзы катятся сами. А что пережил Володя, его жена, Колины две младшие сестрёнки, дедушка, бабушка и все остальные?.. Каково им? О Боже, за что??? В наше-то мирное время, да будь она проклята эта Чеченская война и другая…

Не вернулся домой в свой родной посёлок Батурино и Затолокин Слава. Светлая вам память, милые мальчики, совсем юнцы, жить бы да жить вам. Гордимся вами.

Антон, Антонина, Антонина Дмитриевна

— Валечка, это моя последняя, — хрипловатым голосом выговорил Вадим Николаевич Макшеев, — больше писать не буду, физически не смогу, — протянул мне книгу, его улыбка была натянутой, а в глазах виделась печаль. Они выдавали…

— Не говори так. Прижав к груди книгу под названием «Последнее прости», я понимала, что эта действительно последняя, но повторила:

— Больше не говори мне такое, ты ещё поживёшь. Долго! Напишешь и не одну. Здесь уже я старалась улыбаться, не знаю, как это у меня получалось.

— Нет, Валечка, я исписался. Ты когда-то это и на себе почувствуешь, но не скоро, тебе ещё надо пожить и много чего написать.

— И ты поживёшь!

— Я своё отжил, а ты вот… — он кивнул на книгу и снова улыбнулся, — читай. Живи, сколько Бог отвёл, да глазки свои береги. Лёжа не читай, сколько раз тебе об этом говорил.

— Ага, — соглашаюсь правильному замечанию. Но вредная привычка читать лёжа осталась и по сей день.

Зная весомость книги, жадно стала листать страницу за страницей.

— Дома читать будешь, поговори со мной.

Соглашаюсь, откладывая книгу на краешек дивана, но помня его наказ, что в любом рассказе название играет немалую роль, спрашиваю:

— Вадим, а почему такое необычное название рассказа «Тоня, Антон, Антонина Дмитриевна»?

— Эта женщина прошла нелёгкий путь, её так звали на фронте: то Антон, то Тоня. Она томичка.

— Да? Она жива? — Я начинаю закидывать его вопросами. Мне почему-то всегда казалось, что найду того человека, который с моим отцом воевал в одной роте. Отца давно нет, а так хочется больше узнать о его военных подвигах.

— Жива, Валечка, жива, — грустно протянул всё с той же хрипловатостью.

— Мне недавно звонил один знакомый и сказал, что она тяжелобольная.

— Хочу с ней познакомиться, очень, может, чем ей помогу.

— Чем ты ей поможешь, года своё берут… Она на год меня постарше, кстати, тоже сентябрьская, — снова слегка улыбнулся. Ему улыбка шла.

— Давай ей позвоним. Позвони, — прошу я.

— Нет у меня её телефона, затерялся где-то. Но в справочнике точно есть. Давно с ней виделся, ох как давно… Брал интервью, рассказ получился тяжёлый, много чего вынесла на своих плечах. Вот где гордость нашего Томска, Валечка. Вот чьими именами должны называть наши улицы. Насчёт улиц мы тоже поговорили, и я с ним полностью согласна. Ведь её имя занесено в Книгу почёта Томского областного совета ветеранов, а в две тысячи двенадцатом году присвоено почётное звание «Заслуженный ветеран Томской области». Хотелось бы, чтобы и в нашем посёлке Батурине назвали улицу именем Николая Тренина и многих других, но… Вкратце Вадим рассказал про Антонину Дмитриевну Дарьенко. В справочнике я всё же нашла её номер телефона, звоню:

— Алё, здравствуйте, Антонина Дмитриевна, — слышу в ответ вежливое:

— Я вас слушаю, здравствуйте.

Голос бархатистый, я почувствовала какую-то притягательность в ней, взаимность, и тут меня понесло:

— Я Валентина, но для вас это ничего не значит, а вот для меня ваше имя очень значимо, мне Вадим Николаевич о вас рассказал. Я просто восхищаюсь вами!

— Вадим Николаевич?.. Макшеев? — трепетно спросила она с небольшой паузой.

— Да.

— Валенька, мы с вами обязательно должны связаться. Обязательно.

Я почувствовала её воодушевление. Мы разговорились так, словно она моя родная бабушка. Только что от Вадима я узнала, что она одна воспитывает внука, так получилось, что его родители ушли один за другим. Смерть не спрашивает, кого в какое время забрать.

На секунду вспомнилась и моя бабушка, мне было лет пять-шесть, когда она покинула этот мир. Померла в Пасху, никогда не забуду, она лежала на кровати, держала зажжённую свечу, склонившись к ней стояла мама тоже со зажжённой свечой, и они в голос пели песню, божественную песню, тихо, протяжно, а у мамы текли и текли слёзы. Тогда, ребёнком, я не понимала, почему от песни мама плачет, горестно плачет, затем мама закрыла ей глаза и потушила свечу в бабушкиных руках. Вот так спокойно, навсегда заснула моя бабушка. На протяжении многих лет, при случае, мама повторяла: «Лёгкую смерть, доченька, надо заслужить». Более двадцати лет как мама на том свете, она тоже ушла в один из пасхальных дней, тихо, спокойно, во сне.

— Ты, Валечка, запиши мой сотовый телефон, меня завтра кладут в больницу.

Я тут же схватила со стола ручку с листком и записала продиктованный номер. Трубку передала Вадиму, чувствуя, как ему тоже не терпелось с ней поговорить. Но их разговор был коротким.

— Устала она, Валечка, пусть отдыхает, кто знает, что её ожидает завтра…

Совсем скоро я навестила Антонину Дмитриевну в больнице. Мы с ней обнялись и расплакались. Она прижимала и прижимала меня к себе, словно родную доченьку. Долго мы так простояли, обнявшись, у меня тоже было ощущение какого-то близкого, донельзя родного мне человека. Расплакалась и соседка по палате. Так бывает, наверное, ей что-то вспомнилось своё. На тумбочке Антонины Дмитриевны в вазочке стояли три розы. Заметив мой взгляд, она опередила — это от Совета ветеранов приходили. Промелькнула улыбка. Чтобы принести цветы, я даже не подумала, а вот гостинцев принесла кучу. Много от чего она отказалась со словами: «Неси домой, сами скушаете, мне нельзя», но я не взяла, оставила той самой соседке по палате. Мы говорили и говорили, мне не хотелось от неё уходить, на улице, в машине меня ждал муж. Это он меня привёз к ней в больницу.

— Я думал, ты уж ночевать там останешься, — поглядывая на время, мягко укорил.

— Я бы и осталась, таких людей мало, очень мало. Какая она порядочная, доброжелательная, общительная. Мы не могли наговориться. Но ещё встретимся, обязательно.

Увы, наша встреча отложилась на целых три месяца. Дело в том, что её внук Алёшенька, так она его всегда называла, затеял в квартире Антонины Дмитриевны капитальный ремонт, её же на это время перевёз к себе.

— Валенька, дорогая, ты только звони мне чаще, как Алёшенька доделает ремонт в моей квартире, так ты ко мне и прибежишь. Очень уж хочется встретиться, соскучилась. Полюбила я тебя, больно сильно ты мне доченьку напоминаешь. Были бы у меня крылышки, я бы к тебе сама прилетела. Да вот неподъемная я, так случилось…

По телефону мы разговаривали подолгу, я ей читала свои стихи, а порой небольшие рассказы. Она любила их слушать, просила меня ещё и ещё почитать. А когда разговор заводили о Вадиме Николаевиче, с её голосом что-то происходило, чувствовалось такое волнение, такой трепет. Я постоянно переживала за её сердечко.

— Когда ты, Валечка, ко мне придёшь, я тебе столько расскажу, у меня много его книг, вырезок из газет с его статьями, я ведь всё храню, бережно храню. Он мне дорог, Валечка, очень дорог. Я его люблю, сильно люблю, Валечка, — прошептала она мне, словно кто-то нас подслушивал.

— И я его тоже люблю! Очень! — громко, с гордостью признаюсь. — Он мне как… я даже и не знаю как и сказать, не то старший брат, отец, дедушка ли… или просто самый преданный, родной друг. Он мне так дорог, но время берёт своё, и я боюсь, что совсем скоро его не станет со мной рядом. Боюсь.

— Мы, Валечка, все не вечные, я его даже на год постарше. Заблудилась где-то смертишка моя, не является.

— А пусть ещё блудит долго-долго. Такие, как вы и Вадим, должны вечно жить. Вечно!

Она засмеялась и подчеркнула:

— Ничего вечного не бывает, Валечка. А вот люблю я его с того момента, как он у меня интервью брал. Ох, Валенька, словами и не передать… Я почувствовала её любовь к нему, но не удивилась. Его нельзя не любить.

— А вы ему об этом говорили, он в курсе, хотя бы намёк давали? — задаю вопрос за вопросом, поняв, что более тридцати лет её любовь к нему неугасима.

— Что ты, Валенька, что ты, я молча люблю, безумно, однобоко.

— А вот насчёт однобокости вы мне не говорите, тут вы не правы, Вадим с большим теплом к вам относится, я-то точно знаю, он переживает о вашем здоровье, рассказывал о ваших подвигах на фронте.

— Я знаю, Валенька, читала, я все произведения его прочла. Все-все.

Тут мне захотелось организовать им встречу. И я предложила свой вариант:

— Я к вам приеду не одна, а с ним. Обещаю.

— Нет-нет, милая, только не с ним.

— Как? — удивляюсь. — Ведь вы его столько лет любите. Столько лет! Разве не хочется увидеться?

— Вот именно, столько лет, и увидеться хочется, но тогда он меня видел совершенно другую, а сейчас я сдала, обрюзглая стала, страшная, морщинистая… Пусть я в его памяти останусь той, какую он меня помнит, Валечка. Жутко хочется свидеться, но нет. А вот на том свете я его навещу, обязательно встретимся. Отыщу!

— Да что же вы про тот свет, надо сейчас и здесь, и выглядите вы для своих за девяносто отлично, — убеждаю я, — и свидеться вам надо… — но чувствую, бесполезно я об этом говорю. Завидую. Вот это любовь.

Помню, она мне рассказывала, как у матери отпрашивалась на фронт, та её не пускала. Ей чуть за двадцать, и она неопытная, но волевая девчонка ловко перебинтовывала раненых, порой тянула на себе того или иного бойца до определённого места. Как ночами ревела в подушку от безысходности, что не может остановить эту проклятую войну. Как была ранена в ногу и стыдилась, что останется хромой.

— Ногу-то я отстояла, Валенька, ведь оттяпать хотели. Не дала.

Много ещё чего мне рассказала Антонина Дмитриевна, много чего испытала на фронте, да и в тылу несладко бывало… Выжила.

Как-то на Восьмое марта Вадим Николаевич подарил мне сладкую туалетную воду. Конечно, мне было очень приятно. Но, не знаю, правильно ли я поступила, обидела ли я тогда Вадима. Дело в том, что, зная, как его любит Антонина Дмитриевна, я попросила его подписать ей книгу под названием «Последнее прости».

— Вадим, да не забудь написать: «От автора с любовью». Да-да, именно с любовью.

— Валечка, да… — засмущался он, — это уже и не важно.

— Важно, для неё очень важно! И он подписал. Подписала и я ей свою книгу, вроде даже не одну, и внуку тоже подписала. А когда Алексей приехал ко мне за книгами, я ему передала ещё и туалетную воду со словами: «Это Вадим Николаевич попросил передать для Антонины». Вот так я и попрощалась с туалетной водой, которая, конечно, мне была дорога как память от Вадима. Звонок от Антонины Дмитриевны последовал в этот же день, после того как внук передал от нас подарки.

— Валенька, Валенька, вот так сюрприз, — слышала я ликование на том конце провода. Я представляла её улыбку, её счастье в душе, светящие от радости глаза. О, как она была рада, безумно рада и книгам, и вкусно пахнущей туалетной воде.

— Мне Вадим Николаевич духи подарил! Валенька, наверное, у него ко мне тоже тепло?..

— Конечно, конечно же! — поддакивала я.

— Ты не представляешь, какую радость я испытываю.

— Представляю. Я это чувствую в вашем голосе.

— Валенька, «С любовью от автора» подписано. А духи!!!

Я представила, с каким наслаждением она открывает коробочку с туалетной водой и наслаждается её ароматом.

— Он вас любит, Антонина Дмитриевна! Любит!

Любил он и меня, я это чувствовала. Но это другая история. Обиделся ли он тогда, что я передарила его подарок? Мне ведь пришлось ему сказать правду, так как шила в мешке не утаить, вдруг Антонина Дмитриевна позвонит и будет благодарить за подарки. К этой теме мы больше не возвращались.

Поздней осенью, в ноябре семнадцатого года перестало биться сердечко моей милой Антонины Дмитриевны, я не смогла сдержать слёз, словно прощалась с родненькой бабушкой, с близким мне, дорогим человеком. Никогда не забуду военных с автоматами, это был последний салют для Антонины Дмитриевны. Вадим пережил её на два года. Думаю, они там все встречаются. А мне снятся, Вадим чаще. Общаюсь с ним мысленно, пересматриваю фотографии. Память им вечная. Какие люди…

Короткое счастье

Семнадцатилетняя Прасковья жила в глухом таёжном районе Хакасии в деревне Петропавловка. Скромная красавица не боялась никакой работы. Засматривались на неё парни, а она улыбнётся слегка, опустит свои карие глазки и идёт себе дальше. Но однажды, осенью, в местном клубе появился Сергей. Высокий, статный, с необыкновенно синими глазами и пышными усами. Он сильно выделялся среди остальных ребят. Говорили, что воспитывался в городе, так как в семье было девять детей, вот и взял его дядя к себе до определённого возраста.

Прасковью Сергей словно обворожил, влюбилась она с первого взгляда, даже сама пригласила на кадриль, сама и увела из клуба под косые взгляды девчат и ребят. Быстро пролетела зима, влюблённые не расставались. Вот оно счастье! Сергей часто приходил к Прасковье домой и помогал по хозяйству. И дров наколет, и воды натаскает, да и так что поможет, ведь девушка жила только с мамой. Ей не было и десяти, когда отец, рыбача, провалился под лёд, вытащили друзья, долго болел, но не оклемался. Недолго прожила и мама Прасковьи. Вскоре после свадьбы молодых она ушла в мир иной. Болела, видела это дочка, старалась, как могла, оберегать мать. Жалела, но зловещий рак не пощадил и отнял у Прасковьи маму. Корила себя, что не настояла вовремя отправить мать в город на лечение. Так и остались они жить в родительском доме вдвоём.

Сергей отнюдь не лодырь, несмотря на то, что долгие годы рос в городе, всё умел делать. Крышу подлатал, сени переделал, пол в стайке заменил, да много ещё чего. Жили дружно. Вот и детки пошли, сначала Ванечка, а через год Машенька. Славные детишки, не разлей вода. Всегда вместе, словно двойняшки. Планов много настроили, о светлом будущем мечтали. Да вот только светлое будущее покромсала война. В сорок первом Сергея забрали на фронт, как и всех молодых мужчин и парней в их деревне. Остались одни старики, женщины да малые детки.

— Ты в меня, Прасковьюшка, верь, прогоним фашистов, и вернусь, — грустно смотрел ей в глаза, но веру не терял. Обнимал, прижимал к себе детишек, наказывал слушать маму. Да им и наказ не нужен, послушные сами по себе. Опустела деревня без мужиков. Серо стало. Мрачно. Жили тяжело, счастье вмиг рухнуло, война разлучила Сергея с семьёй на целых четыре года. Прасковья в зиму ушла на лесозаготовки в тайгу, по пояс стояла в снегу, с женщинами пилили лес. Так всю войну, оставляя детей одних, простояла она в снегу зимой, а летом в мошкаре и комарье, добывая непосильным трудом лес. Дети росли, ждали тятю с войны и дождались.

Он весной пришёл в орденах и медалях, седой, без руки, с ранением в лёгкое и бедро, проще сказать — инвалидом. Но снова в их доме поселилась радость. Вернулся! Живой вернулся! А многие получили похоронки. Тогда все понимали чужое горе, оно становилось общим. Общей была и радость, когда кто-то возвращался с фронта. Жена радовалась и плакала, а дети гордились. Ванечка нацепил отцовскую медаль и важно ходил по деревне, а Машенька не снимала платочек, привезённый отцом в подарок.

Потихоньку входили в послевоенный ритм. Жизнь продолжалась. Конечно, много испытали трудности в послевоенное время. А кому было легко? Жили голодно, без достатка. Вот и выросли детки, в город уехали учиться. Ни сами родители и никто в деревне не удивлялся, что их дети решили стать учителями. Лишь на каникулы приезжали домой. Купались в любимой речке, бродили по тайге, которая манила своим изобилием ягод и грибов. Брат и сестра были неразлучны, Прасковья и Сергей не могли ими налюбоваться, особенно их дружбой. Да только однажды утром пошла деревенская молодёжь искупаться, а с ними и Прасковьины дети. Все они резко вошли в воду, поплыли. Машенька, вся в мать, сразу оказалась на середине реки, а там омут, закрутило её. Ваня увидел тонущую сестру, пытался спасти, да только крепко схватила его Маша. Так под воду вдвоём и ушли. Рухнуло всё вмиг, смерти детей не выдержал фронтовик Сергей. Наутро не проснулся. Хоронила Прасковья сразу троих родных и дорогих ей людей. На кладбище она обезножила и лишь к глубокой осени стала потихоньку передвигаться. Время шло, а раны так и не перестали сочиться. Не радовали Прасковью ни солнечная погода, ни яблоня, которая так обильно плодоносила за окном, ни соседи, которые старались её навещать почти каждый день. Даже однажды в город к дальним родственникам съездила, зиму там прожила.

— Места хватает, живи, тётя Прасковья, хоть сколько живи, — говорила ей племянница двоюродной сестры, у которой тоже был сынок Ванечка. Но только не выходил у неё из головы свой Ванечка да Машенька, и муж Сергей. Подумала как-то она в город бы уехать, в дом престарелых людей, но в подсознании другое, а кто будет могилки её родненьких навещать? Так и жила, угасая день ото дня. В очередной раз, в день смерти деток, Прасковья собрала скромную трапезу и пошла на кладбище, с которого так и не вернулась. Односельчане нашли её неживой. Грустно. Очень грустно. Но думаю, она там встретилась со своими.

Своя крепость

Мне не больше семи, сейчас думаю, совсем кроха, а тогда я себя большой чувствовала и уже с родителями ездила на покос. Нет, сено косить не заставляли, я и по сей день не умею, дай мне литовку, сразу себе ногу оттяпаю или кому другому, а вот переворачивать подсохшую траву, грести в копну — пожалуйста. У меня даже грабельки свои были, гораздо меньше других и, конечно же, легче, но я и мамины, а то папины хватала — и вперёд, всё доказывала свою силу. Заставляли и смородину собирать. А куда деваться, брала ведро — и по кустам. Ягоды полно, ешь сколько хочешь, но и ведро не забывай наполнять. Это пока мама уху варит или что другое, а остальные чем-то заняты. Такие у нас перерывы были. Отдых. Серёга, старший брат, тот хитрый, только момент свободный, сразу в озеро плюх и плавает там. Но в основном моя работа была сторожить лодку. Редко когда на луга брали. Как я не любила её сторожить. Мало того, подъем чуть свет, наверное, раньше петухов просыпались, надо ещё до Чулыма дойти, а это не один километр, ладно потом по реке едешь, отдыхаешь, волнами любуешься, но я воду боялась, мне почему-то казалось, упаду туда, а там меня кто-то схватит и будет долго держать, я и захлебнусь. Плавать не умела, не умею и сейчас, разве только по-собачьи. И страх до сих пор ощущаю, плыву, пока пузом до дна не достану, всё боюсь на ноги встать, вдруг дна нет, хотя далеко не заплываю. А может, у меня испуг к воде. Ведь тонула и не раз. Однажды Серёжка столкнул, прям с баржи, напугаться сразу не успела, просто ко дну пошла, и всё, это он меня так плавать хотел научить, думал, жить захочу, сама вынырну, а я и не вынырнула, меня под баржу чуть не затянуло. Осталось воспоминание: лежу на глубине Чулыма и через воду мутный свет вижу. Но долго свет не разглядывала, так как старший брат Толик подоспел, подхватил меня — и вон из воды. Помню, много возле меня народу собралось на берегу, а я лежала как чумная. Выходит, Толик мне вторую жизнь дал. Не знаю, попало ли Серёге от Толика, забылось уже всё. Но одного забыть не могу.

Лодку сторожить приходилось в любую погоду — и в жару, и в дождь. Зачем сторожила, тоже не пойму. Ведь её привязывали на цепь к огромной коряге, да и навряд ли волной унесло бы. А вот сидела с раннего утра до позднего вечера. Поесть мне оставляли литровую банку парного молока, которое я просто ненавидела, но родителям никогда об этом не говорила, яйцо в крутую, и то не всегда, кур почему-то у нас мало было, пучок лука, два-три свежих огурца и хлеба булку. А почему булку, до сих пор не знаю, быть может, видели родители, что я мальков подкармливаю, или думали, с кем поделюсь. Конечно, хлеб в течение дня скармливала малькам, молоко тоже им выливала. Но на выходной, бывало, перепадала банка сгущённого молока, вот радость-то была. Любила его.

Сторожил лодку и Серёга Гладков, мы с ним одногодки, позже в одном классе учились. Хороший парнишка, нравился мне. Но… однажды, быть может, мне и не надо об этом писать, а всё же напишу — ведь было же такое…

Сидим мы, сторожим лодки, Серёга в своей, я в своей, у них побогаче лодка, течь не даёт, а я то и дело воду вычерпаю железной банкой из-под консервы. Вдруг Серёга выскочил — и на берег, в кусты побежал. И мне приспичило в это же время. Не побегу же я за ним, а там ещё и комаров тьма, хотя на берегу тоже хватало, отбежала чуть подальше от лодки и присела. Только кучку сделала, штаны натянула, а Серёга тут как тут. Ну я быстренько песочком и присыпала. Не заметил. А что делать? Маленькая, но соображаю, некрасиво, да и запах пойдёт, если не присыпать-то. Стыд-то какой…

И надо же было Серёге ко мне подойти, тоже присел и стал такую же кучку только из песка делать. Смеётся, крепость, говорит, построю сейчас. А я ему: «Я тоже крепость построила». Вдруг он всей своей пятернёй схватил мою «крепость» в горсть. Смешно? А мне не смешно было, и Серёге тоже, хорошо река рядом. Не смогла же я ему соврать. Мол, это не моё, ведь возле моей лодки и совсем тёпленькое. И никого нет, мы одни. Помню, забилась в бардачок лодки и плакала. Стыдно было высовывать нос.

Время идёт, вот мы и в восьмом классе, за партами разными сидим, но в классе одном. Я всё про себя думаю, может, Серёга забыл тот случай с «крепостью», ведь ни разу не припомнил за всё время и никому не рассказал, а может, просто не хотел меня обидеть, это, скорее всего, а я не забывала. Совестно было, и надо же так случиться, в одном классе учиться пришлось. А тут ещё вдобавок влюбился он в меня, и мне, конечно, нравился. Приходил к нам домой несколько раз. Ходили пару раз на танцы, это уже когда я из Томска приезжала на каникулы домой. А у меня всё тот случай из головы не выходил, избегать даже стала Сергея. Стеснялась. Детство осталось в прошлом, дороги наши разошлись, я давно живу в городе, в своей квартире. А Серёга остался предан своей деревне. Нет уже его давно, земля ему пухом. У него теперь своя крепость.

Её мне не хватает…

— Тьфу-тьфу! — вытаскиваю изо рта небольшой осколок скорлупы грецкого ореха возмущаясь, — а если бы ребёнку попался?

— А всё, Валюш, возможно. Вот как так? Да ещё и крупный, — удивлённо подытоживает моя подруга Наталья, глядя на лежащую скорлупку грецкого ореха. Ради неё я и купила этот торт. Давно она у меня не была в гостях, всё как-то больше по телефону или встречаемся в литобъединениях. У Наташи замечательные стихи, особенно детские.

Нет, не было никакого праздника, а просто торт и чай. Порой хочется себя побаловать. Наташа, она по тортам мастерица, столько переделала. Раньше и я пекла, но стала лениться, да и если его сделать на совесть, то столько волокиты и в крупненькую сумму обойдётся — проще купить.

— А знаешь, Валюш, мы очень бедно жили, и я рано замуж вышла. Поспешила, но значит судьба, — смолкла она, смолкла и я на секунду, а Наташа затем добавила:

— Да, у всех своя судьба, у всех…

— Так вот, меня сильно муж любил, и я его, конечно. Он перед нашей свадьбой ходил, вагоны разгружал вечерами, подрабатывал. День на одной работе, а вечером кули таскал, там и надсадился, спину сорвал. Это он мне сюрприз сделал.

— Спину сорвал? — перебиваю её.

— Нет, кольцо обручальное купил на заколымленные деньги.

— А-а-а, — протянула я, — здорово.

И почему-то вспомнился сон про моё обручальное кольцо. Тяжёлый сон, не буду о нём писать. Но Наташа про своё кольцо рассказала:

— Оно мне маленечко великовато было, порой ничего, это когда я поправлялась. Не снимала его никогда. Туговато в семье стало, помнишь, время какое пошло.

— А как же не помнить, всё было — и талонная система, и перестройка, и прилавки пустые, всё было, — повторилась я, на секунду окунувшись в восьмидесятые.

— Так вот, я стала на дому заказы принимать, торты делать. Кому на свадьбу, кому на день рождения, на юбилей какой. Покупали, я на совесть делала, вкусно. Много денег не брала, всё по совести.

В этом я не сомневалась, зная Наташину совесть, добавила:

— Ещё бы не брали, ела твою выпечку, знаю, — и проглотила слюну, словно вновь откусила с ливером Наташин пирожок. Вкусно. Через открытую балконную дверь на кухню залетела птичка — необычная, чуть больше воробья, а клюв длиннее в два раза. Я таких не видела, Наташа тоже.

— О, это не к добру.

— К добру, Наташа, к добру, к весточке какой-либо. К хорошей, — добавляю, а самой как-то не по себе стало. Птичка полетала по кухне и тут же вылетела.

— Не захотела с нами торт поесть. Косточкой боится подавиться, — подшучиваю. А Наташа продолжила свою тему:

— Однажды много заказов было, а потом выходной, мы с мужем на речку поехали. А я смотрю, а на руке кольца нет.

— Может, в воде спало, — подумалось мне, и озвучила это вслух.

— То-то и оно что нет, не так бы обидно было. Я ведь ещё в воду не зашла, а кольца уже не было. Это я когда тесто замешивала или крем для тортов, там оно у меня и соскользнуло. Не почувствовала. И ведь никто не отдал. — Наташа запечалилась, словно произошло это на днях. — Оно мне было очень дорого, Валя. Очень. Потом после этого кольца словно жизнь наперекосяк пошла…

— Да забудь, Наташ. Я вот тоже всё своё золото, с годами накопленное, и кольца обручальные, моё и Сашино, они у нас широкие были, не носили почему-то, перекатала и сыну цепочку сделала. Подарили на тридцать пятый день рождения. Так представляешь, делал как-то он в ж.-д. поликлинике томографию головного мозга, а цепочку снял, весомая, ну и забыл там. Через полчаса вернулся, а её и след простыл. Кто-то полакомился. Да Бог с ними, я никому зла не желаю, ведь можно было и через видеокамеры посмотреть. Ладно, что уж об этом. — Я про себя подумала, зато сынок все болезни с золотом потерял. — Нет, пусть другого беда не коснётся, но от сына уйдёт навсегда, — вырвалось у меня рифмой. — Мне как-то и цепочку не жалко было, хоть и дорогущая. Я не любила золото, ближе серебро.

— Ох, нет, Валюш, а для меня это такая память, — она покачала головой. Мы уставились на балконную дверь, словно ожидая повторного визита птички, но она так и не появилась. А Наташа задалась вопросом: интересно, что за весточку тебе птичка принесла?

— Время покажет, посмотрим. Пей чай, а хочешь, кофе налью.

— Не сплю я от него. Да и вообще, плохо сплю. Всё в голову лезет.

«И полезет», — подумала я. Зная, каково Наташеньке… У неё рак, рак последней стадии. Больно. Позже, после этой встречи я старалась как можно чаще быть с ней, помогала, чем могла, ездила с ней по больницам и т. д. Много она мне чего рассказала, здесь уж и не скроешь, все об этом знали, каково ей жилось, когда запил муж и сильно оступился её единственный сынок, как она у всех святых вымаливала, чтобы они остепенились и встали на верный путь. Вымолила. Правда, муж помер, вроде после операции. А сынок, сынок вступил на верный путь. Этим Наташенька и наслаждалась последнее время, сыном, снохой и внуком. Нашлась и опора, мужчина, который всячески поддерживал Наташу, казалось бы, живи в радость, прошлое позади. А нет, этот проклятый рак. Сколько горя приносит во многие семьи. Не проснулась наша Наташенька после операции. Ох, как нам её всем не хватает. Светлый ты наш Человек. А её замечательные стихи, душу насквозь пронизывают. Она-то точно на небесах. Наказывала мне в последние денёчки:

— Ты, Валюш, не плачь, если я помру, значит, так Богу угодно.

Судите меня

— Здравствуй, мама, вот я и приехала. Слышишь ли ты меня? — чувствую, кажется, слышишь. Помнишь, когда я приезжала с сыном домой, первое, что говорила — частушку, всегда её напевала при встрече: «Самолёт летит, крылья стёрлись, а вы не ждали нас, а мы припёрлись!» Помню, как ты, утирая слезу, всегда отвечала: «Ждали, доченька, ждали!» и прижимала поочерёдно, то меня, то Шурку к себе. Как это было давно…

Вот и сейчас, я думаю, ты тоже нас ждала. Троица — праздник. Предыдущую ночь я не смогла уснуть, так получилось. А когда утром рано позвонила Тома, сестра, и сказала — поехали. И знаешь, что я ей ответила? Езжайте без меня, я не смогу, ночь не спала. Тома молча положила трубку, поняв моё состояние. Но я тут же перезвонила со словами: «Поеду». Меня долго ждать не пришлось, собралась в считанные минуты, и наш любимчик Костя уже вёз нас к тебе, мамочка, к вам, ведь ты там с папой, как всю жизнь прожили вместе, так и сейчас плечо к плечу, и ещё куча ваших деток, наших сестрёнок и братишек. Мы исполнили твоё последнее желание — похоронить в Батурино. Но когда ты нас об этом просила, а на тот момент папа уже давно был в мире ином, а мы тебя умудрились перевезти к нам в город, и прожила ты здесь совсем ничего, каких-то пять лет, а то и меньше. Мы в голос говорили: «В Томске, на Бахтине места хватит». А ведь мы тогда шутили, у всех нас в душе было выполнить твою просьбу, а говорили совсем иное. Никогда не забуду твои слова, ты мне часто говорила: «Близок локоток, да не укусишь, доченька». А ещё: «Слово не воробей, вылетит — не поймаешь». Точно, мам, не поймаешь, и локоть не укусишь, пыталась, увы, казалось бы, вот он, а никак. Зачем на твою просьбу мы так тебе отвечали? Зачем? А слово-то не воробей, но не признались же, что пошутили. Не забуду я и свою шутку, которая меня преследует уже более сорока лет. И сколько ещё будет преследовать, даже не знаю, а может, после того как напишу всё искренне, она оставит меня в покое?

Недавно сходила в церковь на исповедь, призналась батюшке, вроде бы и полегче стало, а нет да всплывёт. Тяжко так на душе становится, скверно, мучительно… Я в очередной раз прошу твоего прощения, прошу за ту глупость, которую совершила необдуманно, нет, тогда она была обдуманной. Но такая глупость… Страшная. С ней и живу. Да, мамочка, повторюсь, близок локоть да не укусишь… Ведь я оклеветала совершенно невинного человека, человека, которого даже и в глаза не видела. И пусть меня осудят все — заслуживаю.

Мне девятнадцать, полна неуверенности в себе, наивная, хотя пора бы и повзрослеть. Иду с аэропорта домой, только что прилетела на свою малую родину, в посёлок Батурино, тогда туда летал маленький самолёт кукурузник (почему-то так его обзывали в народе) Ан-2, кажется. Летать не любила, меня страшно тошнило. Но и автобусом пять, а то и шесть часов тоже не могла ехать, тошнило, просто выворачивало наизнанку. Водитель автобуса всегда возмущался: «Опять Соловьёва девчонка едет?!» Знал, чего ожидать от меня, не раз возил, но многие другие пассажиры, особенно мужчины, просто радовались незапланированной остановке, лишний раз выйти покурить и хлебнуть свежего воздуха. Опять же когда заканчивался асфальт, тут-то все впитывали совершенно другой воздух. Особенно если впереди идёт какая-нибудь грузовая машина. Пыль стояла столбом, не видно было дороги так как большая часть дороги тогда была неасфальтированной. Да и сейчас некоторые места без асфальта. А лесу было полно, вот и гоняли лесовозы туда-обратно. Из-за плохой переносимости поездок в транспорте к родителям приезжала раз в год, всегда в летнее время. Никогда не забуду одну поездку в самолёте. Нагостившись дома, полетела в Томск. Стоимость билета была семь рублей, а полёт длился не более сорока пяти минут, но для меня это казалось вечностью. Села в самолёт, пристегнулась, полетели, я как всегда никакая, минуты считаю, а они как назло длятся долго. Летим-летим, мешочек рыготиной заполнила, но хорошо знала, что если лететь на голодный желудок, будет адская боль в кишечнике, поэтому просто пила воду. Приземляемся, и снова мой знакомый аэропорт. Ух, как я разревелась, навзрыд ревела, помню, кто-то пытался меня успокоить. Обычно я молча плачу, никто моих слёз не видит, а тут… оказывается, нам Томск добро на посадку не дал, погода пошалила. Вот это была «поездка»! А в самолёте штормило так, что не одна я проблевалась. И всё же чаще ездила автобусом.

Вернусь к своему глупому поступку. Так вот, иду с аэропорта домой, год не виделась с родителями, подругами, одноклассниками, а навстречу моя знакомая со своей подругой. Поздоровавшись так ехидно, а быть может, мне так показалось тогда:

— А в твоей комнате, Валюш, батюшка поселился.

— Какой ещё батюшка?

— Как какой? Который у вас живёт! Придёшь, сама увидишь. Весь посёлок теперь к вам молиться ходит, грехи замаливают, — она засмеялась. Громко засмеялась. А мне стало больно и стыдно. Я мечтала встретиться не только с родителями, но и с одноклассниками, девчонками, мальчишками, которые мне нравились, на танцы сходить, в клуб, фильм посмотреть. Вещей себе в городе новеньких накупила на скопленную стипендию, короче, выфрантиться хотелось, городской себя почувствовала, а тут… «Дом-молебен» мама организовала.

— Да не может быть! Никто у нас не живёт!

Но в душе подкралось сомнение, помнила с детства, у нас всегда какая-нибудь чужая бабушка жила. Маме жалко было всех. То с вокзала кого привезёт приютит, то… Это теперь я осознаю, какие благие дела она несла. Поэтому и в мир ушла в святой день, просто уснула и не проснулась.

Не буду описывать, с каким настроением шла домой после такой новости. Ведь я на тот момент была комсомолкой, активисткой, а родители мои набожные, особенно мама. Не сядет есть, не покрестившись, и не уснёт, не помолившись. Сейчас и я перед сном молюсь, а тогда, а что тогда, вот я и отчебучила. На сей раз я не запела при встрече частушку про самолёт, а сразу ринулась в свою комнату, но никакого батюшки там не увидела, всё было по-прежнему, словно я и не уезжала в город. Даже моя любимая игрушка, плюшевый медвежонок, которого мне подарили за второе место, ждала меня на моём письменном столе. Смотрит мама на меня и понять не может:

— Что с тобой, доченька?

— А то. А кто в моей комнате жил?

— В твоей? Да никто.

— А где тогда батюшка жил?

Я знала, мама не любила обманывать, в нашей семье правда ценилась всегда.

— А батюшка в зале жил, там гораздо места больше.

— А-а-а-а, в зале, значит, жил всё-таки батюшка? — ехидно уточняю, но со злостью. Хотя какое право имела таким тоном с мамой разговаривать… Я перебарывала себя и продолжала дальше. Зная, что у батюшек обычно длинные волосы прибраны в хвостик, тонкий голос, вежливые, многие имеют брюшко, но могла и ошибаться, в мыслях складывались свои пазлы, ничего, выкручусь, если что не так пойдёт.

— Мам, у него чёрная, длинная до полу ряса, бородёнка небольшая, или уже сбрил? — снова ехидничаю, хотя самой тоже не по себе, как я так могу с мамой поступать. Но словно сатана вселился в меня и руководит.

— Ну да, доченька, бородёнка несбритая, аккуратный он весь, ладный, порядочный батюшка. Добрый. В церкви все порядочные служат.

Смотрит она на меня и ничего не может понять, чего я хочу от неё.

— А то, мама, а то, порядочный… — после глубокого вздоха я выпалила, — переспала я с этим батюшкой. Переспала. — Смотрю ей злобно в глаза и снова повторяю: — Переспала, так получилось, — тут же сделала досадливую гримасу.

— Доченька, да как же так? Как? — Здесь надо было видеть её растерянное лицо, боль в глазах, боль и негодование…

— А вот так, бывает такое, так случилось, мы полюбили друг друга немножко. Но, мама, у него своя жизнь, а у меня своя. Я с ним больше никогда не встречусь. Обещаю. И никто знать не будет. Это моя тайна, мам, моя.

Мне уже и самой больно. «Что я творю?» — задаю сама себе мысленно вопрос. Но для полного убеждения киваю головой, глухо повторяю: «Так получилось». А на маме и вовсе лица нет, мне её становится невыносимо жалко, мы прижимаемся друг к другу и обе плачем. Я, от того что крупно наврала, оклеветала себя и этого невинного батюшку, которого и в глаза не видела, но не хочу признаваться, и стыдно мне от этого. А мама, ох, бедная мама, что она пережила на тот момент? Как ей жилось дальше с этим грузом? Как? Что она думала обо мне, о батюшке???

На протяжении многих лет я искала себе оправдание, мысленно выкручивалась изо лжи, думала, быть может, Тома или Таня, мои сёстры, рассказали ей правду, когда приезжали к маме, я с ними тоже поделилась, что разыграла её. Вот как я могла? Как? Можно было хотя бы перед смертью признаться, попросить у неё прощение, а всё как-то, то некогда приехать к ней, то ещё что… С течением времени глубже и глубже осознаю свою глупую выходку. Этот страшный лоскут памяти хочется собрать в кулак и сжечь, но, увы, я живу с ним. Судите меня — заслуживаю.

Ни слова о чертях!

Наверное, Лебединка меня будет преследовать до конца жизни, там мы прожили полных пятнадцать лет. Есть что вспомнить, есть над чем посмеяться и задуматься. Часто всплывает в памяти один эпизод, пожалуй, им и поделюсь. А смеяться будем вместе, пока ты, мой дорогой читатель, читаешь и представляешь эту картинку. А я посмеюсь над своей оплошностью.

Сыну три года, я технолог общественного питания, но в посёлке нет никакой работы. Время тяжёлое, муж работает в Томске и лишь на выходных и когда нет никаких рейсов бывает дома. Денег, что получает, на проживание не хватает, их порой вообще не выдавали. Мне удаётся определить сына в детский сад, сама выхожу на работу в магазин фасовщицей, но когда народу много, стою и за прилавком — нравится, работаю честно, добросовестно.

Коллектив хороший, дружный, весёлый. Они все побединские, это мне приходится добираться из Лебединки, но я привыкшая, два километра по свежему воздуху вдоль леса туда и обратно — одно удовольствие. Правда, комары достают, а куда от них деться. Самая пожилая в нашем коллективе тётя Тоня, ей за семьдесят, но выглядит отлично, вечно бодрая, шустрая. Мужского телосложения, высокая, накачанная, словно всю жизнь занималась спортом. Это деревенская работа её так накачала, никаким спортом она вовсе не занималась. Она у нас была, можно сказать, вместо грузчика, хотя числилась техничкой. Всё делала и мне кули подтаскивала. А в свободное время веселила нас, то расскажет какой анекдот, то страшилку, что волосы дыбом. На этот раз была страшилка о чём-то связанном с чертями. Боюсь их жуть, с детства. Помню, как однажды мой сосед по подъезду, всё в той же Лебединке, напугался чёрта и по сей день не пьёт. Хороший сосед, семья отличная, но так получилось, запил одно время. А мы на тот момент корову держали, комаров море, вот моя Малюточка (так её звали) и повадилась в подъезде ночью спать, зайдёт не слышно, тихо, и выходила — следов за собой не оставит, умненькая, одним словом. В стайке все засовы рогами открывала. Никто и не догадывался, что корова в подъезде ночует, а утром раненько я её выводила в стайку, с утра комаров нет, шла за мной охотно, зная, что в руке кусочек хлеба. Я не скупилась, давала ей хорошее пойло. Когда доили её, стояла Малютка смирно, покорно, а росточком маленькая и молока немного давала.

Так вот, выпил соседушка в очередной раз, похоже, мало показалось, а уже ночь наступила, Малютка спать легла, а сосед решил через дорогу сбегать, там у нас один самогонку продавал, приоткрыл дверь, в подъезде темно конечно, рога-то и блеснули. «Чёрт!» — подумал он, но своим глазам сильно-то и не поверил. Чтоб убедиться, не галлюцинация ли это, цапнул за рога, звуку она не подала, а рожками своими оттолкнула. На следующий день мне сосед рассказывал, что в нашем подъезде чёрт поселился, лохматый, с рожками, сам, мол, видел. Крестится сосед, но я правду не выдала, только с тех пор Малютку на два запора в стайке закрывать стала. Я представляю, что тогда сосед испытал. Но вернусь к работе.

Рассказывает нам тётя Тоня что-то страшное, с чертями связано, верь не верь, но жутко. А мне в туалет приспичило, больная почка о себе знать дала, туалет в ограде на магазинной территории — я туда. Естественно, там крючок, туалет деревянный, всё как положено. Штаны сняла, только присела и слышу устрашающий крик снизу из дыры «бэ-э-э-э-э…» да такой дикий, страшный, хриплый, я и рога заметить успела. Как выскочила из туалета, не помню. Но заорала на весь округ, так заорала, что девчонки из магазина примчались. Но это ещё и потому, что магазинная дверь вечно открыта, на улице теплее было, чем в магазине, вот и открывали двери нараспашку, поэтому и услышали меня все.

— Валя, Валя, что случилось, на тебе лица нет, что орёшь?

— Там чё-о-о-рт, рога-а-атый, — указываю пальцем на туалет, а другой рукой придерживаю до конца не застёгнутые джинсы. До сих пор помню то моё состояние, наверное, тогда седины на моей голове добавилось. Да не наверное, а точно.

— Какой чёрт, Валечка? — спрашивает всё та же тётя Тоня.

— Рог-га-а-а-атый, — заикаясь, протягиваю. На тот момент меня можно было за ненормальную посчитать. Так орала истерично, так орала…

Девчонки зашушукались, а тётя Тоня смело ринулась к туалету. И вдруг все услышали раздирающий хриплый крик «б-бэ-э-э-э-э…»

— Так это же козёл туда провалился, козё-ол, — бойко отрапортовала она.

— А откуда мне знать, что это козёл?! — тут я расплакалась. А девчонки стали звонить в сельсовет, чтобы выяснить, чей козёл. Хозяева быстро нашлись. Оказывается, бедолага пробыл там всю ночь, его потеряли со вчерашнего дня. С той стороны туалета была огромная дыра, и как раз там наросло много травы, по-видимому, он и оступился. Вот так по чьей-то халатности мы пострадали с козлом. Конечно, жалко его, что он бедненький испытал. Ну а что испытала я, коль до сих пор помнится…

Тяжёлая правда

Двоих детей Анастасия Ивановна воспитывала почти одна, настолько давно, что как-то задалась вопросом, а была ли она замужем? Конечно, была. Её сосватали поневоле, не хочет она об этом вспоминать, но позже не сожалела, свыклась и даже успела полюбить отца первенца Ильюшки. Жили в ладу, кур в сарае завели. Да и сам Гера мастеровым оказался, выжигал на фанере, разделочных досках картины и неплохо продавал, сначала так, по соседям, знакомым, потом на ярмарку ездил, там продавал. И всё бы ничего, да только Анастасия не знала, что у Геры на стороне ещё сынок растёт, ладно сынок, а ведь и соседку успел обрюхатить. Но к соседке уйти не спешил, даже в её сторону не смотрел, это так Анастасия думала, а Гера тем временем своим курам шею скручивал да к соседке сносил. Ласка говорит, завелась у нас, ласка или ещё какой зверёк…

И поверила бы Анастасия насчет ласки, наивная она была, но свою ещё неощипанную курицу все же опознала в сенях у той самой соседки, к которой и похаживал её муженёк. Курочка оказалась приметная, как ни старалась Анастасия лечить рябушке глаз, спасти его не удалось, со временем он заплыл и не открывался. А рябушка ручная, за Илюшкой бегала по всему двору, он её домой приносил, даже на руки запрыгивала. Все соседские детишки тешились, взрослым интересно было. Забавно. А когда Илюшка узнал, в каком виде находится его любимая курочка и у кого, озлобился на отца и на соседку тоже, сам-то едва первый класс окончил, а характер уже был. В отца Илюшка пошёл, даже выжигать получалось. На сегодняшний день отменный художник, картины на выставках ценятся. Мне предлагал купить, да только не по моему карману цена его творчества. Так вот, за рябушку он отомстил сполна. Смял в большой комок бумагу, поджёг и бросил в соседкино открытое окно. Лето было, жара, быстро и разгорелось всё, а соседки самой дома не было, у другой соседки чай пила. Не допила, но дом отвоевали, спальня, комната пострадали, пострадала и соседка. Выкидыш произошёл. Досталось тогда Илюшке, честно признался, хотел только тётю Люсю испугать огоньком, а оказалось всё не на шутку, не знал он тогда, что её дома нет. Думал, она закричит, испугается огненного шарика и даже мёртвую курицу воротит им назад.

Не подала тётя Люся тогда на Анастасию в суд за Илюшкину глупую проделку. А Анастасия в скором времени собрала свои да сына пожитки, с тем и уехала в город к старшей сестре. Геры нет, его в деревне оставила, у той самой соседки, только позже узнала, что он к другой, первой ушёл, с которой и расписан не был, а сын был. Они ещё долго прожили, счастливо или нет, я не знаю, и Анастасия не знала, но Илья так больше и не встречался со своим отцом. А второй братишка родился незвано.

Ехала как-то Анастасия в гости ещё к одной сестре, это уже в Ленинград, тогда он ещё так звался, позже Санкт-Петербургом переименовали. Поездом поехала. В Томске жильё своё получила, работа достойная, Илья отличник был и в художественную школу ходил. Окрутил её в поезде один джентльмен, красиво говорил, горы обещал — поверила. Да что греха таить, самой захотелось мужского плеча, ласки. Вот и получила. Джентльмен Павлом представился, а через день-другой растворился в поезде. Так и родила Анастасия Ивановна Лёню. Не жалеет. Хороший сын вырос, красивый в отца, рослый, кареглазый с длиннющими ресницами и родинкой на кончике уха. Кстати, у его дочки, внучки Анастасьиной, тоже на кончике уха махонькая родинка. Души не чает Анастасия во внучке.

— Баб, а расскажи, как ты замуж вышла? — спрашивает её внучка.

— А знаешь, внученька, сказки сочинять не умею, а правда глубоко засела, вытащить не смогу.

— А давай я тебе помогу, вместе потянем.

— Да больно она тяжёлая, нам и вдвоём её не осилить…

Сначала я думала написать детский рассказ про Анастасьину внучку, как правду помогает бабушке тянуть, да решила сама помочь Анастасии правду вытянуть, порой поделишься с другим человеком, легче на душе. Она со мной согласилась.

Сдурел

— Ко мне, рядом, — приказным тоном скомандовала я своей собачке Дашке, она же, не слушая меня, рванула вперёд. Подбежав к совершенно посторонней женщине, вдруг завиляла хвостом, и уже грязными лапками поочерёдно царапая по её, хорошо что чёрным, а не белым джинсам, настойчиво стала проситься на руки.

— Даша, ты что, родню почувствовала, а ну отойди, Фу, ФУ, “ выкрикивала я, спеша к женщине на помощь. Дашка на меня не реагировала, а всё усерднее стала подпрыгивать к незнакомке. Усилив шаг, совсем скоро я сравнялась с ними, но успела подумать, добрая женщина, спокойно отнеслась к Дашкиным выходкам, даже гладить собаку стала. В доброте и её порядочности не ошиблась. Оказывается, у Насти, так зовут теперь уже мою близкую знакомую, есть собачка и тоже махонькая, как моя Дашка.

Вскоре перешли на «ты», мы с ней почти погодки, разговорились. А поскольку была глубокая осень, я ей прочла своё короткое стихотворение: «В Томске осень, а в душе зима, даже ветер свищет по квартире. Шубу-то купила, а сама — кушаю картошечку в мундире». Засмеялись. А под ногами шуршало покрывало золотистой листвы. Красотища. Общение наше затянулось. Помню, в тот вечер я прочла Насте много своих стихотворений, конечно же, по её просьбе. Стихи почему-то вспоминались в основном грустные, одно из них Настёна махом заучила наизусть. И уже ближе к нашему расставанию прочла его, причём ни разу не споткнулась:

— Осадок в чайнике солью, очищу полки все от хлама, но не согнусь, а устою, пусть на одной ноге, но прямо.

Порой с таких слов, а вернее, с моего четверостишия начиналась наша встреча с Настей. Читала наизусть с великолепной интонацией:

— Это мой девиз, Валюш, — и обязательно улыбнётся.

Мы стали чаще видеться, жили совсем рядышком, и как-то Настя поведала мне страшную историю. История, которая не выходит у меня из памяти. Я даже пробовала поставить себя на её место, что бы я делала в этой ситуации? Выхода не находила. Жутко. Нет-нет, не дай Бог кому-то такое испытать. Сильный, знать, у Насти Ангел-хранитель. Радует и то, что она стала писать стихи, и неплохие, правда, тоже грустные, однако же в каждом стихотворении чувствуется заряд жизненной стойкости.

Побольше бы таких людей, я-то знаю, сколько она добра несёт в этот мир. Как-то она попросила меня, когда будешь писать эту историю, не пиши о моём спонсорстве, не люблю, говорит, когда меня нахваливают. Пообещала.

Замуж вышла по любви. Описывать «красавчика» её мужа я не буду, да я его и не видела, а со слов. А нет слов. Нет. Просто мой вывод: негодяй, фашист или как его там… Хотя о покойниках плохо не говорят. Да простит меня Бог.

— Поначалу мы с ним жили вроде бы и ничего, Валюш, нет, порой мне не нравились его выходки, высказывала ему, вроде даже прислушивался. Бизнес у нас пошёл и неплохо, но какая-то тяга к спиртному появилась. Друзьями плотно обзавёлся, тоже выпить непрочь. Вот так и пошло-поехало… Затем вообще запил, бывало, с неделю мог пить, на работу не показываться, сам себе начальник, прогулы не ставил, потом всё улаживал. Умел он это делать. Я же вечно на двух работах работала, хорошо что мама помогала, с детьми часто оставалась, а то к себе забирала. Мы рядом жили. Мама мне сразу говорила, не пара он тебе, разводись, пока не родила, да где уж там, люблю детей, вскоре и второго родила. Рассчитывала, одумается, а он, — Настя глубоко вздохнула, слышно выдохнула, — а он как сдурел, руки стал распускать. Нет, не только пьяный, а даже трезвый. Побаиваться его стала. Маме ничего не рассказывала. А зачем?

— А быть может, надо было?

— Быть может, и надо… синяки-то и мама видела, и дети. Всё говорила то ударилась, то упала невзначай.

— А ты, доченька, упала, когда замуж вышла, да так ударилась, что слышать плохо стала, не слышишь меня — беги ты от него, беги, — так мне мама говорила, но я, Валюш, не послушалась её, всё надеялась, что одумается, свернёт с этой тропки. Совсем в трясину потянуло. Не вытерпела однажды, о разводе стала намекать. Ничего говорю не возьму кроме детей, даже на элементы не подам, просто уйди от нас, и всё. Квартира моя была, а машину он купил, ну и мебель, конечно, хорошая у нас, тоже он. Вот видишь, говорю же тебе, начало хорошее было. А мне уже не терпелось услышать середину, так как конец я знала, замужем Настенька второй раз.

— В тот злополучный вечер, — продолжила она, — дети были у мамы, я их должна была забрать после своей работы, но какое-то предчувствие не то, Боженька меня так любит, что уберёг. Короче, я позвонила маме и попросила, чтобы дети у неё остались. Был выходной, середина сентября, каникулы и сад на ремонте. Маме-то дети тоже в радость. А мой приехал хорошо поддатый с работы.

— А что он и за рулём пил?

— Кх, — ухмыльнулась она, — он считал, что ему всё можно. Но в этот день был год, как его мама померла, свекровь моя. Светлая ей память. Любила она меня. Очень, — Настя снова вздохнула тяжело и так же слышно выдохнула. Перекрестилась. Я тоже. — Так вот, Валюш, он мне и говорит: давай к мамке на кладбище съездим. Взвинченный немного был, я стала доказывать, что поздновато уже, темнеть начинает, завтра бы и съездили, вечером никто на кладбище не ездит. А он своё, поехали, и всё. Спорить с ним было бесполезно. Поехали. Дорогой продолжили разводную тему. Сам начал, что, мол, разводиться не передумала? Ну я так и отвечаю, как есть, а сколько можно терпеть. Вижу злой, пыл свой на мне выплёскивает, я стараюсь сгладить, мягче с ним говорю, не спорю, упрашиваю назад вернуться, бесполезно, даже скорость прибавил. Ну, думаю, хоть бы менты остановили нас, я бы выпрыгнула, и всё. А нет, да у него и милиции знакомой полно. Остановили бы и отпустили, было уже такое. Вот и кладбище, Бактин, ни сторожа, никого, ни одной души. Фарами освещает и едет, могилку материну ищем. Мне жутко, очень жутко, а он даже песню какую-то напевает. Но, чую, что-то с ним не то. Остановились, нашли могилку материну. Он берёт из багажника бутылку водки, пробку открутил, хлебнул и мне предлагает: будешь?

— Ты что, — говорю, — я же не пью, да и тебе хватит уже, как домой поедем? — А самой страшно, не знаю, что от него и ожидать. Руки-то распускать он умеет. Не изменяла я ему никогда, кушать всегда готовила, люблю чистоту, порядок, дети ухожены. Что ещё надо?..

— Насть, о чём ты говоришь, я же вижу тебя.

— Видишь, и он увидел, только не знаю что, на тот момент совсем крышу снесло.

— Выходи, — говорит мне в приказном тоне, — выходи!

Я и вышла, а что делать оставалось. Я уже сильно его боялась, даже из Томска согласна была уехать, лишь бы не встретить больше на своём пути. И дети им напуганные были. Представляешь, Валюш, а никто и не догадывался, все думали, что мы идеальная семья. Вот так мы всё преподносили, он мило улыбался соседям, а я прятала синяки. Прятала…

Я сжала Настёнкину холоднеющую руку, но и моя была не теплее. Кладбищенская картина стояла у меня перед глазами. Порой задержишься на кладбище, оглянешься, а рядом никого нет, сразу как-то не по себе становится — и бегом на остановку. А тут в темноте одни покойнички и пьяный муж…

Жму Настину руку, а она продолжает, глядя на меня:

— Ты представляешь, Валюш, он меня заставил рядом с его матерью рыть могилу.

— Рой, — кричит, а то убью. Глаза дикие, словно зверь на добычу смотрит. Опешила я, а что делать? Пробовала его успокоить, уговаривала, умоляла, как могла, на колени падала, рыдала, но толку мало, рыть стала от безысходности. Ногти ломаю и рою, а он пьёт, озирается по сторонам, словно что-то ищет, чем меня ударить, чтоб не живьём закопать. Я рою, с жизнью прощаюсь, с детьми, с мамой и со всеми близкими. Орать, звать кого-то на помощь — бесполезно. Ведь никого нет, одни покойнички. У меня уже и страх прошёл к ним, мысленно и со свекровушкой заговорила. Вместе лежать будем, любила она меня, — повторилась Настя, — да и она была неплохая.

— А как тебя не любить! — После услышанной истории я заметно изменилась в лице, а Настя успокаивающе добавила:

— Не переживай, у других и похлеще бывает.

— Да уж куда тут хлеще?

…А спасло её то, что он сильно опьянел, его мерзкое издевательство, маньячные гадкие подробности я описывать не буду. Зачем? Но когда совсем опьянел — потянуло в сон, она делала минуты отдыха, ногти на пальцах в кровь изодрала, свет фар освещал место, где она рыла яму. Стала замечать, что его глаза то и дело смыкаются, он слабеет, а потом и вовсе сел на землю, навалившись на капот машины. Чувствовалось и то, что муж борется со сном. Настя покорно рыла и рыла себе могилу, а сама молила всех святых, чтобы он уснул. Крепко уснул. Вымолила. Уснул, а страх, вдруг проснётся, нагнетал и нагнетал. Для полной убеждённости, чтобы проверить, не притворяется ли, глядя на него, кашлянула — не среагировал. «О Боже, дай мне силы!» Взмолилась и крадучись, что есть сил, рванула прочь от этого жуткого места. А куца бежать, лишь только от фар свет, кругом темнотища, оградки, могилы. Но чтобы спастись, надо было бежать в темноту, так она и сделала. Ноги подкашивались, где ползла, где бежала.

Увы, далеко уйти ей не удалось, не то она как-то неосторожно наступила на сухую ветку или птица какая встрепенулась, не то он сам проснулся и понял, что она удрала, залез в машину и стал выкручивать кругаля, освещать фарами уже все ближайшие могилки. Насте ничего не оставалось, как подползти под совсем свежую могилку. Она была заслана венками, под венки она и заползла. Лежала и писала, мысленно прося прощения у покойника. Адская боль под ногтями не нарушила её молчания. Терпела, для унятия боли искусала губы в кровь.

— Я, — рассказывала она, — наверное, на какое-то время сама покойником стала. Словно отключилась, затем у меня появилась сила, обоняние, почувствовала разящий трупный запах. Боялась, чтобы не стошнило. Долго ещё слышала его крики, даже мольбу, чтобы я шла к машине. Что-то он говорил и говорил, громко говорил, долго освещал вокруг фарами. Но вылезать я не собиралась, понимала, чем закончится.

— А чем потом закончилось? Как ты вернулась домой?

— Я, Валюш, лежала до тех пор, пока он с кладбища не уехал. А он там долго круги наматывал, я ж словно в землю вросла, кашлянуть боялась, лежала словно парализованная, не шевелилась. А вышла совсем в другую сторону. Кто знает, вдруг он меня на трассе ожидает. Бог есть, дал мне такую силу, да дети мои, мама, я ведь о них-то только и думала. Сиротами бы остались.

— Есть, конечно, Бог, есть, — подтвердила я, не веря, как такое можно испытать. Настя с неделю жила у матери с детьми, пока не узнала, что её мужа убили. Как и кто, я не спрашивала, но уверена, Настёна чиста, она к этому тёмному делу не причастна. Тогда, в девяностые, таких как он «предпринимателей» многих убивали. Сам себе место выбрал. Сам себе…

Первый заработок

— Можно, я вас нарисую?

— Меня? Да не надо меня рисовать, иди лучше с ребятишками поиграй во дворе или почитай что-нибудь, напиши родителям письмо. Ты поедешь на каникулы домой, за тобой приедут? — Начала я задавать Игорьку вопрос за вопросом, чтобы отвлечь его от затеи нарисовать мою физиономию. А работала я тогда в Побединской школе-интернате делопроизводителем. Но Игорь упорно настаивал на своём:

— Я вас нарисую, вам понравится, сильно хочу вас нарисовать. Си-и-ильно, — протянул он, с обидой понимая, что упрашивать меня бесполезно. Однако жалко стало его, и я разрулила ситуацию.

— А хочешь, я завтра фотографию сына своего принесу, нарисуешь его портрет? Согласен?

— Хочу, согласен, только не забудьте принести фотку. — На следующий день фотография сына лежала на моём рабочем столе. Вот и перемена, Игорёк тут как тут:

— Это ваш сынок? — слегка расширив глаза, рассматривал фотографию. Стёпке на тот момент было лет двенадцать, не больше, но он так внимательно рассматривал снимок сына, изучая каждую деталь, чему я удивилась и предложила взять снимок на время.

— Бери, только аккуратно отнесись к снимку, такой у меня один. — Раньше на самом деле целая проблема была, чтобы фотографию приобрести. Это надо было съездить в Шегарку или в Томск, сфотографироваться и в назначенное время приехать забрать фотки. Буквально на следующий день Игорь уже тёрся у моего кабинета.

— Ну заходи, Игорёк, что ты там прячешь в руках? Я, конечно, и представить не могла, чтобы он так быстро нарисовал портрет, ну, думаю, рисунки свои показать хочет или ещё что, а в руке вижу скрученный альбомный листок.

— Я вам сына принёс, вот, нарисовал, — и протягивает Шуркин портрет. Тут уж я расширила глаза, да не так как Игорёк, а гораздо шире — удивляюсь:

— Игорёк, да как ты так мог, один в один? Один в один, словно под копирку!

Стёпка стеснительно улыбается, переступая с ноги на ногу, и вытаскивает из кармана штанин фотографию.

— Немножко помял, — протяжно извиняется и разглаживает смятый уголок снимка.

— Ничего, выпрямится. А как ты так быстро да так умело нарисовал? Ты же настоящий художник! Художник!

— Вы так думаете?

— Да не думаю, а так и есть! Игорь, ты меня послушай внимательно и запомни навсегда. Слышишь, навсегда! — твёрдо повторила я. — В дальнейшем это будет твоя работа, это будет твой хлеб!

— Хлеб? — переспросил он, в недоумении глядя на портрет. Наверное, представлял, как это из бумаги хлеб получится. Я знала, у Игоря проблемы с умственным развитием, и поэтому по полочкам разложила, как он в будущем подрастёт и будет зарабатывать деньги. При этом добавила, каждый труд оплачивается, Игорюшка, а значит, завтра я принесу тебе вознаграждение. Глаза у него загорелись, обрадовался. Не знаю, правильно я поступила тогда или нет, но на сегодня думаю, что правильно. Придя домой, Игоря творчеством мы любовались с мужем, показала соседке, та тоже удивилась. Вот талант-то! И что я только не передумала, что подарить ему в подарок за работу, но всё же решила дать деньги — три рубля. А получала я на тот момент около восьмидесяти рублей. Так что для Игорька три рубля это большие личные деньги.

— Нет, не надо, — отказывался он от трёх рублей, но глаза выдавали.

— Мы же договорились, каждый труд оплачивается. Только потрать их с умом, на дело.

Много ещё чего я тогда сказала ему поучительного.

Как и на что он их потратил, я узнала спустя годы. Делопроизводителем долго не работала, вскоре мы и вовсе уехали в Томск. И однажды на центральном рынке подошёл ко мне парень, рослый, красивый, спрашивает:

— А можно я вас нарисую, нарисую ваш портрет? — В этом статном красавце я сразу узнала Игоря.

— Игорь! Помнишь ли ты меня, Игорь?!

— Помню, я вас никогда не забывал! Я всегда о вас вспоминал. Вы тогда мне на многое открыли глаза. Ваша беседа со мной и наставление дали мне хорошие плоды. Это мой хлеб, указал на портреты и полотно, которое лежало у него в объёмном пакете.

— Я всегда вспоминаю те три рубля, которые вы мне дали.

— За работу дала, а не просто так, — улыбчиво подытоживаю, а в глазах наворачиваются слёзы. Он меня узнал, он выбрал верный путь, он не споткнулся!

— Но те три рубля для меня сыграли большую роль и ваша беседа со мной, а ведь кто я тогда был, — Игорь махнул рукой, натянуто улыбнулся. Я понимала, ему не хотелось окунуться в то, серое детство, ворошить прошлое. В то, что он ребёнком испытал, пережил… Описывать не буду, просто не имею права, со мной делился многим, но его тайну похороню в себе — обещала. Вижу, чего достиг, искренне им восхищаюсь, а Шуркин портрет стоит на моём письменном столе и всегда напоминает о том сорванце Игорюшке. Нашёл себя в жизни, невзирая на все перипетии.

Своя доля…

В пятом классе учился Максим, когда местные учителя решили перевести его в школу-интернат. Желания поехать из родного посёлка в другой район и, конечно же, в чужую школу у него не было. Но Максимку об этом никто не спрашивал. Так решили, так надо…

— Езжай, сынок, там тебе будет легче, школьная программа проще, — а что ещё оставалось сказать матери, когда сама чувствовала, что сыну тяжело даётся учёба. Во многом винила себя и судьбу, которая ей досталась.

Максим был отнюдь не первым ребёнком, жили скромно, муж получал крохи, да и сама Галина Васильевна не успевала выйти из декретного отпуска, как снова ждала пополнение. На сей раз, взвесив всё за и против, учитывая семейные трудности, на малом сроке хотела избавиться от нежелательной беременности, и в этом ей поспособствовала соседка, подсказала, как и что можно сделать, минуя больницу. Всё так и сделала Галина Васильевна, как сказала соседка, хотя самой очень было жалко избавляться от зародившегося в ней человечка. Гадала, мучилась, кого же она лишает жизни дочку или очередного сыночка. Но малыш оказался живчиком, и несмотря ни на что, он всё-таки появился на свет.

— Видать так Богу угодно, — решила Галина Васильевна, но чувствуя за собой вину, старалась уделять больше внимания Максиму. Он рос шустрым, добрым, отзывчивым, работящим, единственное, что ему не давалась, это учёба.

Трудно привыкал к новой школе, к своим сверстникам, его то и дело обижали старшие дети, изгалялись над ним за его мягкий характер, но он никогда никому не жаловался. Терпел. Встретилась как-то с ним и разговорилась, парень как парень, красив собой, воспитанный, он тогда только что из армии пришёл. Где служил, так и не спросила, в стройбате где-то. Но достойно, нет, он не хвалился сам, а вот его мама мне рассказывала, как однажды из армии пришло похвальное письмо от командира. Даже в газетке об этом писали. Спрашиваю у Максима, когда жениться будешь, на свадьбу пригласишь?

— Нет, — отвечает серьёзно, — я жениться не буду, а ребёнка из приюта возьму.

Сильно я тогда удивилась его ответу.

— Чудной ты какой-то, Максим, — рассмеялась в лицо.

Шли годы, на свадьбе Максима мне действительно не пришлось погулять, дело в том, что после службы он уехал далеко на юг, на Чёрное море. Женился, девчонку деревенскую взял, сильно её полюбил, однако у неё брак был по расчёту, так я думаю. Скорее всего, ей хотелось из деревни вырваться, а тут Максим подвернулся, в гости к родителям приехал. Махом она его в оборот взяла и сынишку родила, да только через два-три года брак переиграла, вышла замуж за Максимкиного друга и укатила совершенно в другой город. Конечно, сынишку Максиму оставила, себе другого успела родить. Нет, я её не осуждаю, Бог ей судья, вижу их общего сына и диву дивлюсь, такой порядочный парень, рослый, красивый, скромный и в школе неплохо учился, училище с отличием окончил. Максимкина мать его вырастила, старалась, как могла, для внука. И радовалась его успехам, а он не подвёл бабушку.

— А знаешь, Валь, на Доске почёта моего Дениски фотография висит!

Галина Васильевна с таким восторгом и гордостью говорила о внуке, что я по-белому завидовала. Приятно. Максим, если честно, и матери не хотел отдавать сынишку, сам выращу, да куца там, приехала и забрала, говорит, тебе жизнь надо устраивать, глядишь, женишься снова, а я помогу тебе, пока жива. Знаю, каково Дениске, знаю, и с ним я общалась, многого достиг парнишка, не споткнулся, не оступился. Пока ещё не женат, в свои тридцать лет. «Всему своё время, — как-то сказал он мне, — некуда торопиться, отец поспешил…» В его глазах я увидела всё… А мне так хочется, чтобы он был счастлив. Будет.

Женился ли Максим вторично? Было дело, можно сказать, подженился… Встретил как-то у моря женщину, молдованочку Лидоньку, смуглянку черноглазую, стройную, опрятную, а рядом с ней два мальчугана, один другого меньше. Разговорились. Рассказала она свою судьбу. Детдомовская, родители погибли в катастрофе, а родственники так поступили: сначала у одних пожила, затем другие приютили, а вскоре и в детдом оформили. И парень её из того же детдома оказался. Влюбились, женились, общежитие им дали малосемейное, кстати, у Максима тоже малосемейка, может, ещё и поэтому Галина Васильевна забрала Дениску, у ней-то двушка в Томске. Так вот, родила Лидочка одного сынишку, следом и другого. Да только муж оказался беспутный, на подвиги потянуло, совершил не то какое-то ограбление со смертельным исходом вроде бы, не то ещё что-то страшное, я этих подробностей так и не узнала, но знаю лишь то, что дали ему немало. Наказание по справедливости.

Жалко стало Максиму детишек, жмутся парнишки к нему словно к родненькому папаше. А Лидочка уже на развод подала, говорит, не будет дальше с ним судьбу испытывать, кто знает, вернётся, кем будет… Вскоре она и сошлась с Максимом, добрая у Максимки душа, усыновил мальчишек, а тут и общая доченька родилась. К себе их Максим привёл, в тесноте зажили, но как говорится, в тесноте, да не в обиде.

Нет, на свадьбе мне не пришлось побывать, да и была ли она у них, думаю так, расписались да и жили. Сильно напряженная обстановка была в те времена, талонная система и так далее. Но точно знаю, что любовь у них была крепкая. А почему была? Да потому, что вскоре, когда дочке едва исполнилось годика два, а то и меньше, произошла амнистия, и Лидиного мужа выпустили на волю. Тут-то он и объявил свои права, поставил ей такой ультиматум, что ей ничего не оставалось, как забрать сынишек и вернуться к бывшему мужу. А дочку? Дочку она оставила Максиму.

— На тебя, — говорит она с мольбой, — вся надежда, на тебя, Максимушка, понять должен меня, понять и простить, иначе…

А «иначе» не было. Так и воспитывает Максим доченьку с году или с двух, я точно не знаю. Взрослая уже, девица на выданье, но с замужеством не спешит. Видела её по видео — красавица.

И мама и бабушка…

— Да-а ни-и, да-а ни-и, — кричал мальчонка лет трёх от роду, ехавший на самокате, оглядываясь назад, в итоге немножко врезался в меня. Женщина, едва поспевала за ним, что-то выкрикивала вдогонку, но расстояние между ними уже становилось приличным, я, как всегда, проявив свою инициативу приостановить малыша, попыталась разговориться с ним, просто решила помочь избежать каких-либо проблем. Тут же, в роще, прогуливались люди с маленькими и огромными собаками, устраивали гонки более взрослые ребятишки и тоже все на самокатах, а совсем недалеко крутой овраг.

— Где же ей тебя догнать, так разогнался? Меня тётей Валей зовут, а тебя как? — придерживая его излюбленный самокат, чувствуя, с каким рвением он пытается вырваться от моей нежданной «помощи».

— Стой, — твержу я настойчиво, — дождёмся бабушку, тогда и катись дальше.

Я присела на корточки и стала рыться в кармане, чтобы чем-то отвлечь малыша, как назло кроме ключей и сотика ничего не было. Выбор пал на ключи. Трясу связкой ключей:

— А знаешь, от чего эти ключи? — задаю навязчивый вопрос, радуясь бабушкиному прибытию.

— Спасибо, спасибо большое, — благодарит она, запыхавшись, прижимая ребёнка к себе.

— Я тоже побаиваюсь, когда мне оставляют внука с самокатом. Нашему и двух нет, а как помчится…

Но женщина перебила:

— То-то и оно, попробуй догони, взмокла вся.

Она расстегнула верхние пуговки куртки, поправила малышу шапку:

— Я же тебе сколько раз говорила, не уезжай от меня, катайся рядом!

— Ма-а-ам, я боси не бу-у-ду-у, — машет головой, — я басё-ой.

— Большой, да не слушаешь порой, — выговорила она скороговоркой, а Ванечка, теперь уже знаю его имя, крепко вцепившись за руль самоката, с новой сноровкой рвался в путь. Мне ничего не оставалось, как побежать за ним. Он снова помчался вперёд. Женщина была тучная и еле успевала за нами. Мне-то было нелегко угнаться, а ей… я представляю. Тут и я расстегнула свою куртку. Хорошо, никуда не спешила, ну, думаю, прокатится парнишка ещё кружочек, да я пойду домой. Кружочком одним не обошлось. И только когда сам Ванюшка устал, мы закончили покаташки.

— Спасибо вам, Валентина, — благодарила она меня, видя, как я запыхалась. — А Ваня ничего, довольный, думаю, накатался досыта.

— Ну вот, — вырвалось у меня, — следующий раз с папой катайся или с мамой, не угнаться бабушке за тобой.

Виктория, сдерживая дыхание, прикоснулась указательным пальцем к своим губам, и я почувствовала какую-то неловкость в сказанном. Здесь что-то не так, ведь сразу заметила, что малыш назвал её мамой. «И зачем я ляпнула?» — мысленно корю себя, разбавляя другой версией: ну, значит, поздний ребёнок, визуально прикинула, что Виктории лет пятьдесят, не больше, просто порой тучность придаёт возраст. А это поздний ребёнок, лет трёх, опять же я определила по Ванечкиному разговору. Всё нормально, меня мама в сорок восемь родила, и живу.

После неловкого молчания я заговорила совершенно на другую тему. Про свою собаку Дашку, как часто гуляла с ней по роще, и порой приходилось бегать как за Ванечкой. Уставший Ванюшка уже не рвался кататься на своём излюбленном самокате, а на метра два от нас шагал впереди и поминутно оглядывался.

— Мы с мамой тут, рядышком идём, вот молодец, не спеши, — выкрикиваю я Ванюшке, а Виктория перешла на шёпот. Перешла и я.

— Не мама я ему, нет, — бабушка. Настенька, дочка, — второй год пошёл, как померла, одна она у нас была, одна…

Я не успела спросить причину, как услышала страшный ответ: от ковида. Ещё нет и сорока дней, как померла моя двоюродная сестра Наташа, и тоже от ковида, её близняшки осиротели, так как года четыре назад их отец ушёл в мир иной. Но девочки взрослые, а тут Ванечка, совсем кроха. Страшное горе хоронить своего дитя…

— О Боже, — взмолилась я, чужую боль впитывая как свою. Сразу побежали мурашки по телу, усилилось сердцебиение, и я, как всегда, ощутила, озноб.

— Застегнись, ты вспотела, не дай Бог… — словно почувствовала Виктория, что меня подмораживает.

— Я переболела. — На секунду всплыла картина, как металась по дивану, ощущая адские боли, вены на ногах словно выворачивало наизнанку, бредила, а то входила в обморочное состояние. — Слава Богу, всё в прошлом, хотя последствия чувствую по сей день. А тут… такая молодая, всяко Настеньке не больше тридцати, — предположила я. — Как же так, как же так?.. — повысив голос, задала вопрос в пространство.

— А вот так, вот так… Была доченька, и нету…

Мы обе на секунду смолкли и уже держали друг друга под руку. Чтобы как-то разрядить обстановку, утешить Викторию добавляю:

— Она там, она наблюдает за вами, — указываю на небушко.

— Наверное, — Вика тоже взглянула вверх.

— А знаешь, Ванюшка часто всматривается в небо, когда мы на улице, и так смеётся: «Смой мама, смой», — смотрит вверх и такой радостный, и что он там видит… знать бы мне? А то дома играет, подбежит к деду, тянет его на кухню, возьмёт печеньку себе, деду даст и на краешек стола положит. Улыбчиво наблюдает. Во сне часто смеяться стал. Вот и думай, что хочешь…

— Тебе, наверное, кладёт печеньку? — перебиваю, хотя чувствую, что это не так.

— В том-то и дело, что не мне, я то в магазин бегу, а то так куда, с дедом оставляю. Отца-то у Ванечки почти и не было, разбежались они как Настёна родила. Да и его тоже уже нет — передозировка. Спокойный был, а связался…

Я всё чаще и чаще стала слышать это слово — передозировка, подумала с грустью и добавила:

— Страшно, в Воронине столько молодых похоронено, а тут ещё и ковид.

Тяжёлые мысли снова прильнули ко мне, ведь малыш совсем сирота… Больно. А каково им? В голове вертится спросить, а где родители со стороны Ваниного отца, но ответ последовал следом, я и вопрос не успела задать. Вика словно читала мои мысли, или просто мы с ней так разговорились, что ей захотелось поделиться всем и сразу. Бывает такое у нас, женщин. Да и легче так. Вот и поведала она мне ещё один случай:

— Мы, — говорит она, — с мужем с детства знакомы, жили в одном посёлке. Но так получилось, я чуть было замуж не вышла за нашего общего знакомого. Муж отбил, а я беременная была. И хорошо, что отбил, разные у нас взгляды на жизнь и дороги разные…

О нём больше не обмолвилась. А про первенца поделилась — произошёл выкидыш на третьем месяце, «поспособствовала» того дружка мамаша. Забеременеть больше не смогла.

Резко подул ветер, слегка завьюжил, требуша на асфальтовой дорожке листву, но тут же стих. Стихли и мы. Ванечка то и дело оглядывался.

— Настёнку мы удочерили уже в городе. Нет, не в Томске, здесь мы восьмой год живем, а туда больше ни ногой. И муж Настин оттуда. Мир тесен! Мир тесен, — повторилась она, поглядывая на кроны деревьев. — И надо же им было встретиться в Томске?

Тут и я удивляюсь — действительно тесен…

— Судьба, — говорю, — от судьбы не убежишь.

— А кто её знает? Может, и судьба, я уже во всё стала верить. И поверишь…

— Я тоже многим приметам верю. Часто сбываются. Особенно сны.

— У-у-у, про сны мне не говори… А вот доченька редко снится.

Но на снах Вика не заострила внимание, хотя, думаю, ей было что и о них рассказать, а перевела разговор на Настиного мужа:

— Тётя Настиного мужа и есть Настина родная мать, — выпалила она, глядя на меня и утвердительно помотав головой.

Зависла тишина, я стала переваривать сказанное. Ванюшка приостановился, подождал нас, и мы пошли в ногу.

— Вот как всё вышло. Знать бы мне тогда такое. Знать бы…

— Ну и поворот, — удивляюсь я. И каких ситуаций только в жизни не бывает…

— А тебе сказать причину, почему мы с мужем туда больше не поедем? Хотя у него там родня есть, а тут никого, только наша Настенька…

— Можешь не говорить, догадываюсь, — наши взгляды пересеклись. Ванечка стал тянуть Вику за рукав куртки:

— Ма-а-ма, в ма-а-азин.

Магазин «Ярче» был совсем рядом, а я подходила к своему подъезду с тяжёлым грузом чужой боли.

Ей с этим жить…

— Баба, а можно я к тебе приеду? У нас каникулы.

— Конечно, Никушка, какой разговор, да разве я когда была против твоего приезда? Я всегда тебя жду, а на сей раз ты будешь большой помощницей, ты же знаешь мою проблему. Действительно, на этот раз Ника ох как нужна своей бабушке, чуть больше месяца как Анну Алексеевну прооперированную выписали из больницы. Долго шла операция, более четырёх часов.

Был момент, когда Анна потеряла надежду на будущее, с каждым днём её покидали силы, всё труднее и труднее становилось передвигаться, её полугодовое хождение по поликлиникам не давало положительных результатов. Адские боли в спине нарушили спокойный сон и здравый смысл к жизни, за эти полгода она четырежды полежала в больницах с нулевым изменением в здоровье. Мучительные боли в спине усиливались до невыносимости, и Анна начала сдаваться, готовясь к самому худшему. Её не радовал сегодняшний день, палящее солнышко и даже преданный пудель, который ни на минуту не отходил от неё. А когда она лежала в больницах, оставляла его младшей сестре, наказывала:

— Относись к нему с теплом, он очень преданный и всё понимает. Заботься о нём, не бросай его, ЕСЛИ ЧТО…

Но, слава Богу, «если что» не произошло, нашёлся в нашем городе замечательный доктор и сделал удачную операцию. Переломанный позвоночник Анны скрепил четырьмя болтами. Как она столько проходила с адской болью, останется за кадром и на совести некоторых врачей. А я, пожалуй, перейду к её любимой внучке.

Так получилось, что старший сын Анны помер в двадцатилетнем возрасте, отказали легкие. Он и жениться не успел, не оставил после себя наследника. Как эту потерю вынесла Анна, известно одному Богу. Ночами грызла подушку. Жить не хотелось, но продолжала, жила ради второго сына. Её излюбленным местом было кладбище, кстати, находится оно недалеко от её дома. Анна навещала могилку сына, приносила каждый день ему поесть, и кто-то ведь съедал — удивительно. Было страшно её подругам, соседям, родственникам, она словно потихоньку сходила с ума. Нет, там она волю слезам не давала, сын перед смертью её упрашивал не плакать, а петь песни. Очень красивый голос у неё, вот и пела, наглаживая холмик сына.

Муж? А муж не подарок — любил выпить, ладно хоть руки не распускал. Но то ли рок такой у Анны, то ли… Вскоре не стало и его — убили. Виновный отбыл своё наказание, отсидел положенный срок и вышел. Поседела Анна раньше времени, но не седина её пугала, а то, что младшенький стал всё больше и больше заглядывать в рюмку. К счастью, затем остепенился, за ум взялся, женился, доченька родилась, долгожданная, так как жена Петра долго не могла забеременеть, всё как-то не получалось. Все переживали, знала и я об этом, Богу молилась, чтоб дитя появилось. Ко всем святым и Анна обращалась, услышал Боженька, послал им драгоценный подарок — Никушку. Счастье вселилось в Аннино раненое сердце. Души она в ней не чаяла. Запела для внучки песенки, даже пианино ей купила.

Я не буду описывать тёплые встречи и горькие расставания, когда ездили они друг к другу в гости, их разделяли только города и ничего больше. Ни разу за все пятнадцать лет Ника не уехала от бабушки с пустыми руками. Всё для Никушки, всё для внученьки. И с подружкой приезжала, и одна. Не жалела денег для неё, то на пуховик дорогой даст, то ещё на что…

А на этот раз пожила внучка у бабушки с недельку, пуделя выводила на улицу, да в магазин за продуктами ходили вместе, придерживала Ника бабушку и наговаривала:

— Жалко мне тебя, баба, много ты чего испытала в жизни, вот приеду и жить у тебя останусь.

— Всё твоё, Никушка, всё, мне ничего не надо, — говорила Анна Алексеевна. — Приезжай в любое время, живи, — указала даже место, где деньги лежат, «если что»… И действительно, на следующий год Ника собралась ехать к ней, поступать на стоматолога. Только вот за время недели Никиного проживания произошло коварное «но»…

С какими глазами она теперь приедет? С этим страшным «но» будет жить Ника и доживать свою старость Анна Алексеевна? Третьи сутки умывается слезами Анна, обворовала Никушка её, и не малую сумму украла, а пятьдесят пять тысяч рублей. Недоедала Анна и вещами себя не баловала, пенсия небольшая, экономила на всём, как говорится, варилась в собственном соку, но когда Никулька приезжала, на неё не жалела денег, покупала всё, даже икорку красную брала:

— Ешь, внученька, больно худенькая ты.

— Баба, да сейчас так модно.

Обняла Ника бабушку на прощание и поехала на вокзал. Позвонила Анна ей, когда та уже в поезд села, спросила про кражу. Словно воды в рот внучка набрала, даже прощенья не попросила.

А неужели такая мода пошла, обворовывать бабушек, задаётся вопросом Анна Алексеевна и не может найти ответа. Хочется оправдать внучку, а как тут оправдаешь, если такое произошло. Не в деньгах дело, их можно скопить ещё, а вот совесть… Никогда в жизни ни пьяный муж, ни старший сын, ни Никин отец копеечки без спроса не взяли, а тут…

Как же она с этим дальше будет жить? С какими глазами летом приедет? Третьи сутки покоя не находит Анна Алексеевна, в жизни такого предательства не испытывала — родненькая внучка грязью в душу плеснула.

История трёх поколений

Лидию Васильевну знаю уже много-много лет, да и не только я, а все жители Северска, Томска и Томской области и многих других городов. Её голосом и артистическим талантом восхищаются все. Везде узнают, узнают по голосу! Удивляюсь, как ей удалось преодолеть в жизни столько трудностей, преград и оставаться оптимистичной, стойкой, жизнерадостной, но когда познакомилась с архивом её отца Василия Николаевича, то перестала удивляться — есть в кого.

Он родился в тысяча девятьсот пятом году, тринадцатого января. Здоровьем не блистал, слабеньким рос, но был спокойным, ночью всем выспаться давал. Нелегко жилось родителям, бедность сильная, ему и двух не было, как родители его на деда оставили, а сами на заработки подались, мать в кухарки, а отец так, в работники, что прикажут то и делал. Да и у деда не из лёгких работа, вальщиком валенок был. Попробуй-ка, поваляй. Выпить любил крепко. Дед однажды не досмотрел, накормил Василия чем-то, он и запоносил с кровью, чуть не помер. Бабушка-повитуха вылечила, бывало, малыша по другим людям отдавали, где только ему ни приходилось ночевать, даже в хлеву, в яслях, с овцами и коровами.

Вспоминает Василий Николаевич: «Как-то на масленицу все собрались и гуляли, праздник отмечали. Вдруг драка началась, шум, суматоха, крик, мужики накинулись на деда моего, отволтузить захотели. В ход даже пускали железные прутья с острыми наконечниками, у мамы на руках Ванечка, совсем грудничок, она его старшей дочке сунула, сестрёнке моей, а сама за деда заступаться ринулась, ну и я за ней, а мне три, не больше. Помню всё, сам такой памяти удивляюсь. Отцов брат тоже ринулся деда выручать с железной тростью, да так получилось, что нечаянно острым концом трости прямо в меня чуть пониже глаза попал. Кровища фонтаном, я упал. Кто-то кричит: «Парнишку убили!» Ко мне все кинулись, так драку я и прервал, а то бы неизвестно, чем закончилась. Ещё вспоминается один случай, мне и пяти не было, отец работал на заработках на французском заводе, на тачке уголь к печке подвозил, а мать у богатых людей поденно работала. Ближе к вечеру я и отправился мамку встречать, а дядя Данила с водопоя лошадей гнал. Я хотел дорогу перебежать, а за мной лошадь погналась, упал я, она копытом несколько ударов нанесла и рубашку на мне порвала. Я у дяди Данилы на руках сознание потерял, но всё обошлось. И что на лошадь нашло?.. А одно время мы жили на квартире у тётки Милехиной, недалеко находился искусственный пруд, так я там чуть не утонул, девчонки наврали, что возле них мелко, я и нырнул к ним. Тонуть стал, хорошо дом рядом, папка прибежал, а я уже из сил выбился, воды нахлебался, папка меня спас, за ноги поднял и давай трясти. Все перепугались тогда. С неделю мне плохо было, и голова болела, и тошнило. Потом, когда поправился, поехал с дедушкой Иваном в поле помогать. Дедушка косил, а мы с дядей Степаном собирали к валкам колосья. У деда был свой дом и своё подсобное хозяйство, лошадь, две коровы, гуси, куры. Помимо валяния валенок дед ещё сезонно валял холсты, шляпы. Труженик был дед и меня к работе приучали, в свои семь лет я уже был нанят пастухом, пас корову с телком у одних людей. Не деньгами они рассчитались, а купили мне две рубахи ситцевых и двое штанов. За пять месяцев работы я получил от хозяина два рубля семь с половиной копеек. Помню, как был радёхонек первому заработку.

Хозяева очень хорошие попались, жалели меня, не обижали. И я на совесть поработал. Дядя Ваня, хозяин, так расщедрился, что купил мне шапку и штиблеты, за благодарность моих родителей и я поклонился ему в ноги, таков был обычай. На следующий год меня наняли пастухом к более богатым людям. Они жили в степи за Демидовым хутором, сейчас на этом месте стоит город Волжский. У хозяина одной земли было только двадцать десятин, а рабочего скота — восемь верблюдов, с десяток лошадей с маленькими жеребятками, тридцать дойных коров, десять пар волов. Меня наняли с апреля по сентябрь. За это хозяин должен был заплатить пять рублей деньгами, два фунта шерсти на валенки, три фунта белой шерсти, две рубашки и купить ткани на пару штанов. На работе всё носить хозяйское с головы до ног. Семь человек на хозяина работали, и мужчины и женщины. Худощавый, но рослый парнишка пас крупный скот и овец. Я телят и верблюдов, отдельно от того пастуха. Хозяин-кулак был очень свирепый, но, думаю, только к маленьким и беззащитным. Помню, пригоню телят и верблюдов к водопою, но точного времени не знаю, часов-то у меня не было. Так определял: если животные тянутся к водопою и солнце высоко, я и думал, нужно скот гнать на водопой. Однажды напоил животных и только хотел от колодца отойти, чтобы гнать в хутор, а хозяин натравил на меня собак. Собака на меня набросилась здоровущая, я сразу в обморок упал. Кобель, понюхал меня, зарычал, оскалил зубы, заднюю ногу поднял, на меня пописал, отбежал на сажень и землей задними ногами меня обсыпал. Время обеда, я хочу отдохнуть, только лягу где-нибудь в тенечке под навесом или под деревом, а у хозяина было двое детей, двойняшки, моего возраста, они на лестницу залезут на высоту более сажени и оттуда бросают большое железное острое шило. Оно воткнется мне в спину или в голову, и я вскакиваю, как ужаленный, и весь в крови. Плачу, а хозяйка скажет: «Петя и Лена с тобой играют, а ты орешь как резаный, все засохнет на тебе как на собаке». Так говорила бабушка хозяйки. Был пастух, который пас крупный скот и овец, звать его Иван, ему лет восемнадцать было, а то и того меньше, он часто на пастбище поздно вечером засыпал, и меня посылали ночью его искать и собрать весь скот по степи. Я с горькими слезами хожу по степи, ищу его и скотину, весь измученный упаду без сознания и усну. А утром меня хозяин так кнутом опояшет, я вскачу как ошпаренный и тут же описаюсь. Спал я на подстилке, под голову клал портки и фуражку, укрывался мешком, а когда мешка не было — раскрытый спал. Однажды хозяин кнутом так разбудил пастуха Ивана, тот как вскочил и схватил дубинку, да врезал хозяину по плечу. После этого хозяин взрослых рабочих бить боялся, а надо мной издевался.

Тринадцатый и четырнадцатый год были сильно урожайные, много хлеба уродилось. Хлеб возили на Волгу в село Быково Астраханской губернии. Расстояние от нашего хутора до села Быково семь с половиной вёрст. Хозяин туда стал транспортировать хлеб. Нагрузит восемь подвод с верблюдами, на каждую подводу загружали пятьдесят пудов пшеницы, сделали мы четыре-пять рейсов. Возил хлеб я с хозяином. Когда хлеб продаст, я один еду на восьми верблюдах на хутор, а хозяин остается в Быково, загуляет там. Однажды ехал из села Быково на хутор и в полночь меня захватил дождь с сильным градом. Промок до костей. Руки мои не могли управлять вожжами, а у меня было восемь подвод. Пустил их на самотёк, когда пошел град, некоторые верблюды, не обросшие ладом шерстью после весенней стрижки, пострадали от града. Я сидел на передней подводе. Дорога шла через хутор, от села Быково тридцать пять верст, где мы всегда останавливались, чтобы попоить и покормить верблюдов. Мой вожатый верблюд свернул прямо в хутор к дому. Собаки подняли такой лай, несмотря на сильный дождь, а град уже перестал, вышел хозяин хутора стал спрашивать, кто заехал и какая нужна помощь. Я был в одной ситцевой рубашке, мокрый до костей, избитый градом, так сильно промокший, шевельнуться не мог, не то чтоб слово сказать. Мужчина в годах глянул на меня и говорит, знаю я этого парнишку, погибает он. Схватил меня с подводы на руки, ростом я был несколько вершков от земли, мне тогда и восьми не было. В избу занёс. Поднялись две бабушки старенькие и еще мужчина. Зажгли огонь, моих верблюдов выпрягли, поставили их в затишье, сена дали, а мне стали руки и ноги оттирать, в чувство приводить. Напоили горячим молоком, все с меня мокрое сняли, надели сухое свое. У них как раз были два мальчика, такие как я. Уложили спать, хозяева так и не легли, стало рассветать. Солнце поднялось, меня с трудом разбудили — хотелось спать. Накормили, были всякие расспросы. Рассказал я им про свою горькую жизнь, а самому было обидно и больно. Женщины даже заплакали, и я не смог сдержать своих слёз. Заплакал. Стал собираться в дорогу, надел свою одежду и на меня ещё бабушка надела второе белье хорошее, моё всё было изрядно поношено, в заплатах, потом запрягли в телеги верблюдов, и я поехал на свой хутор, а впереди ещё много вёрст. Дорогой выпрягал верблюдов для кормежки, и сам хорошо покушал, ведь мне бабушка в дорогу напекла сдобных пампушек и сварила яичек. Не смог я долго у этого хозяина работать, не выдержал его побоев, знал и о том, что он однажды одного нанятого рабочего насмерть забил. В удачный момент поклонился матушке-земле четыре раза и пошел на знакомую дорогу.

Более двадцати вёрст нужно было пройти, пошёл по дороге к тетке Алёнке на Демидов хутор. Много чего испытал пока шёл, а передумал и того больше. Этот хутор и сейчас существует, там колхозная бригада есть. К тетке Алёнке пришёл весь грязный, уставший, голодный, конечно. В голове, рубахе и штанах вши. Встретили меня хорошо, много мы с ней пролили слез. Тетушка жила хорошо. Но на своих родителей я обиды не держал, они сами ходили в работниках: брат Ваня, сестра Маша, Паша, Наташа и Вера, они не видели такого, что пережил я. Мне судьбой написано, потому что я родился в три часа ночи, крещен тринадцатого числа. И когда дьячок записывал меня в книгу рождения, нарекал мне имя, то сказал, этот ребёнок родился под несчастливой звездой. Это мне поведал перед смертью мой крёстный отец, хорошим другом у отца был, рассказал, как меня крестили. После моих мытарств к моим родителям заявился хозяин. Отец хотел подать на него в суд, но какой может быть суд между бедным и богатым. Хозяин всех подкупил, и мы с отцом могли остаться ещё и виноватыми. Отец за меня получил пять рублей за четыре месяца, и всё. Отец мой не имел своей мастерской, он был мелкий кустарь, валял валенки и другие изделия, поэтому и приходилось ходить по найму. Работал у купчихи Клюевой по валке валенок. Шесть рублей за неделю получал. Работал на заводе французском, ныне завод «Красный Октябрь». На тачке подвозил уголь к печам и разгружал его из вагонов. Он работал с раннего утра и до поздней ночи, мы его почти и не видели дома. Но хочу сказать, что жили не так уж и плохо. Отец зарабатывал не меньше пяти-шести рублей в неделю, и нам на пятерых хватало, мы умели экономить, а продукты стоили примерно так: мука один пуд белая второго сорта стоила один рубль, размольная восемьдесят копеек пуд, мясо баранье семь-девять копеек фунт, говядина пять-семь копеек. Сахар кусковой одиннадцать копеек фунт, хлеб печеный ржаной полторы копейки, белый хлеб две-три копейки фунт, булка французская три копейки. Хлеб продавали по разным ценам, когда он был свежий, мягкий, теплый — одна цена, а когда остается на второй день, цена падала наполовину. За квартиру платили один рубль за месяц, но сами делали ремонт.

В тысяча девятьсот пятнадцатом году отца взяли на войну, а в октябре шестнадцатого года он погиб под Краковом. Нас с братом отдали в детский дом. Там нас учили грамоте, где окончил пять классов начальной школы. Помню, в двадцать первом году всех детей из Ленинска эвакуировали в город Царицын, так как был сильный голод и свирепствовал тиф, люди, в основном дети, умирали. Нас было человек сто, а то и больше. Через два месяца я заболел тифом в легкой форме. Жуткая картина часто всплывает в моей памяти, помню, как я рано утром смотрел в окно и видел страшное. Подъезжала карета, крытая брезентом с черным крестом, и бросали туда голых застывших мертвых ребятишек из сарая. Восемь-десять трупов через день, как я не попал и уцелел, просто до сих пор удивляюсь. А по умершим такой страшной смертью детишкам и сейчас пробегает по телу дрожь. Это святая, страшная правда. Но и из тех мест я умудрился сбежать, добраться до своего деда Ивана. Нелёгким был мой побег, но удался.

Мать была в Ленинске, вышла из больницы, переболела тифом. Она была активной при спасении детей, и её устроили в детдом кухаркой. Она готовила для маленьких детей. Начинала с грудничковых деток до пятилетнего возраста. Это бывший дом священника Горохова по улице Ворошилова. В те годы многие детей рожали и подкидывали в детские дома. Я пришел в Ленинск и нанялся работать к кулакам. Работал то у одного, то у другого, и каждый норовил меня обмануть. Короче, работал только за кусок хлеба. Остановился я в Житкуре, здесь и женился на Вере Ященко, прожил с ней чуть больше года, умерла от порока сердца.

В Житкуре я работал делопроизводителем в обкоме, союзе лесного и сельского хозяйства. Жил на квартире у Ивана Стеганцева. У него были три дочки и один сын. И одна из дочек, Катя, стала моей женой.

А получилось это так: Катю мать послала в погреб за капустой, огурцами. Она всё положила в большую чашку и стала вылезать по лестнице из погреба, а я как раз шёл мимо погреба. Зовёт меня:

— Вася, пожалуйста, помоги, возьми чашку с капустой, а то мне тяжело держать.

Я подскочил и сказал шутливо:

— Помогу, если пойдешь за меня замуж.

— Пойду, — согласилась она, и я взял чашку. Получается, что я ей в погребе предложение сделал. С Катей повенчались в церкви в январе двадцать седьмого года, а зарегистрировались через год, так как ей тогда не было и семнадцати лет. Некоторое время я работал в магазине казначеем, затем работником прилавка. Родители Катины одного возраста, её мать была замужем второй раз. Первый муж работал ночным сторожем у кассы правления, и был убит ночью, а касса-сейф с деньгами была похищена.

У нас с Катей родился первый сын Леша, второй сын родился в Ленинске. Потом родились две дочки-погодки. Одна прожила десять месяцев, вторая год, умерли от дизентерии и ангины. В сороковом году девятнадцатого января родилась дочка Лида в селе Житкуре. Сейчас этого села не существует. Не могу вычеркнуть из памяти самый тяжёлый тридцать третий год, произошла коллективизация. Люди умирали с голоду. Ели всё: собак, павших животных. Из трав — болотные корешки, лебеду, подорожник, горчичную макуху, жмых. Была большая смертность детей, стариков, свирепствовала спекуляция всевозможными продуктами.

На базаре продавали вареные щи, бульоны из картофельной кожуры, тут и оладьи из горчичного жмыха и просяной шелухи, блинчики и пышки из корешков лебеды и других травяных примесей. Холодец в основном готовили из голов и ножек собак и павших животных. Голод заставлял употреблять в пищу всю эту гадость. Моя семья от этого была избавлена, да и многим мы помогали, детям-сиротам и старикам. Я был противником, чтобы наживаться за счёт людей, которые попали в такую беду. Моё детство прошло в недоедании и в бедственном состоянии. Моя мама, я и жена делились последним куском хлеба. Перед народом мы чисты совестью. Нельзя не упомянуть, как мы работали в совхозе «Красный Октябрь» в эти страшные годы. Совхоз выкармливал свиней, занимался бахчеводством и выращивал ячмень и пшеницу, держали молочных коров сто голов. Я в этом совхозе работал фуражиром на свиноферме. Катя — свинаркой. Вот тут мы ели хорошо. Свиней кормили добротными продуктами: кукурузой, рыбой свежей и соленой, привозили из столовых завода «Красный Октябрь». Вспоминается такой эпизод, когда были скошены пшеница и ячмень, а косили косилками, конечно, была потеря колосков в поле. По полю ходили наши животные. Сюда же приходили из города многие женщины и дети, собирали колоски, и у нас была организована легкая кавалерия, в том числе и я. Однажды мы на поле поймали женщину и двух детей с сумочками, в них были собраны колоски. У женщины чуть больше килограмма, а у детей совсем понемногу. Было такое постановление: за каждый килограмм зерна или колоска давали три-семь лет, как за воровство социалистической собственности. И вот эта женщина попала под это постановление, а что животные ходили по полю, это ничего, какое было жестокое время.

В сорок первом меня призвали в армию. Семья осталась без кормильца. Мать-старушка, жена и двое ребятишек, маленькая Лидочка и десятилетний Павлик. И никакого запаса продуктов питания. Очень тяжело было семье. Я был зачислен в двадцатую горнострелковую дивизию радистом. За короткий период сдружился с ребятами, и мы стали как одна семья. Наша дивизия прописана к сорок четвёртой Приморской армии, однажды нас по тревоге погрузили в вагоны и повезли к морю — Каспийскому. Вся наша дивизия высадилась в лесу, провели проверку и сказали, будет учебная тактическая подготовка в горных условиях, так как наша дивизия называлась горнострелковая. Тут мы и начали двигаться по горам и перевалам. Всем бойцам выдали продукты питания на 10 дней сухим пайком. Я попал в штаб батальона, и мы передвигались в автобусе. Дорога по перевалам была одна. Тыловые и хозяйственные части остались далеко позади, дней семь мы ничего не знали, думали, ученье идёт, а потом поднялись на высоту более тысячи метров над уровнем моря. Тут мы догадались, что идём к иранской границе. Наша дивизия была многонациональная. В ней были грузины, армяне, азербайджанцы, ингуши, абхазцы, русские и киргизы. В начале августа мы подошли к границе Ирана. Иран очень жаркая страна, там много овощей: дыни, арбузы, виноград, абрикосы — всего полно.

Во время нашего движения, а это была осень, пошли такие дожди, все дороги и тропы были размыты, и мы все до нитки были мокрые. Негде было даже просушиться. Очень трудно идти по горным перевалам, особенно при спуске. Дошли до станицы Крепостная, обрадовались, только население нам не радо. Встретили нас недружелюбно, уж очень они ждали других «освободителей» — гитлеровскую армию. Здесь мы получили приличное крещение. Налетели самолеты и бомбили нас крепко. Мы потеряли своего друга, старшего сержанта Яковлева Сережу, его ранило осколком снаряда в поясницу, даже почки выскочили наружу, а ведь он лежал рядом со мной в кювете, ниже меня. У меня вещмешок был раздроблен, несколько осколков пробили шапку, в шинели дырка была. Лопаточка, что на поясе, перебита, а я остался невредим. Потом в нашем взводе был старичок Гладилин Антон Иванович и у него были двойняшки, два сына Толя и Гена. При бомбежке Толик лежал в кювете, вскочил, хотел перебежать к отцу, и осколок снаряда угодил прямо в голову, полголовы снесло, как пилою. Были и раненые. От голода, холода, долгих скитаний в горах и грязи почти все завшивели, веником сметали друг с друга вшей. Упорные и тяжёлые были бои. Много взяли военных трофеев. Орудия разного калибра, танки, автоматы, десятки складов продовольствия и снаряжения. Опрокинув противника в море, освободили весь Кавказ.

Шли бои за освобождение Белоруссии, её освободили полностью, затем вступили на территорию Польши. Много товарищей я потерял за это время, хоронили в основном в лесу. Вскоре нас перебросили в Латвию. При освобождении Латвии и Литвы нашей двадцатой дивизии пришлось первой открыть вражеские ворота и войти на территорию врага — в Пруссию. Был январь, сорок пятый год, шли сильные бои.

Брали город Фердланад. За этот город шёл ожесточенный бой. Немцы шесть раз шли в контратаку, чтобы вернуть город, но безуспешно. Помню, как с южной стороны наша дивизия в этом же году входила в Берлин. Первую ночь уже ночевали в предместьях Берлина, и каждый день передвигались вперед. Похоронили многих товарищей. Обидно, не дожили несколько дней до Победы. Первого мая враг еще кое-где сопротивлялся, но мы знали, что победа за нами. Мы просто в этом были уверены. Утром второго мая капитан Дроздов даёт распоряжение по-семейному посидеть, позавтракать всем отделом. Мы были в строю, нас всего шесть человек. Мне поручили готовить стол. Ваню Ищенко, лет двадцати, не больше, послали за водой к колонке. И вдруг немцы открыли минометный огонь и накрыли эту колонку, и все, кто там был, а было их человек десять, попали под обстрел. Лишь половина выжила, а остальных сразу насмерть. Ваню сильно ранило, лежал в госпитале, я так хотел, чтобы он выкарабкался, но позже узнал, что пятого мая он скончался.

В ночь с третьего на четвёртое мая наш корпус срочно перебрасывают на помощь Чехословакии, где ещё шли тяжелые бои. Мы прошли через город Дрезден, вошли в лес и вступили в бой. Бой длился недолго. Немецкая группировка, более двадцати тысяч человек, сдалась в плен. Это было пятого мая днем. Стояла солнечная погода, большая, тихая поляна, и только бряцание оружия в общую кучу сдавшихся немцев нарушало эту тишину. Автоматы, пистолеты, винтовки, гранаты, ножи, словом, вся их амуниция армейская. Больше сопротивления и огня не было. Восьмого мая мы вошли на территорию Чехословакии, здесь у нас было братание. Когда пришли в Чехословакию, нас там приняли как свою семью. Кровных братьев и сестер. Конечно, были моменты, когда наш русский Иван кое-где безобразничал. Наносил некоторым жителям обиды. Некоторые солдаты за свои деяния попадали под трибунал за причиненные обиды и оскорбления, а точнее за мародерство. Чехи, словаки, болгары и югославы нас принимали радушно. И камень за пазухой не держали, чего не могу сказать о поляках. Мы возвращались из военных походов Великой Отечественной войны в августе сорок пятого года.

Шли мы через город Варшаву, много зданий было разрушено. Страшно было. За Варшавой два дня простояли. Затем пошли по окраинам юго-запада города Бреста. Как дошли до пограничной полосы, нашей заставы, остановились. Наш штаб дивизии в лице генерал-майора Мышкина и начальника штаба полковника Шапошникова стали на колени на свою советскую землю, поклонились, поцеловали землю и сказали: прими нас мать-Родина с военного похода и с победой над фашистской Германией. Данную нами присягу выполнили с честью. Многих однополчан, товарищей потерял, но они навсегда останутся в моей памяти. В конце сентября была первая демобилизация старших возрастов и тех, кто имел ранения. Демобилизовался я в конце декабря сорок пятого года.

Когда я воевал на фронте, моя жена Катя, моя мама Матрёна Андреевна, сын Павел десяти лет и дочка Лидочка, которой не было и двух лет, остались без запаса продовольствия, не было своего угла, жили по чужим квартирам. Семья моя хватила лиха, трудно сейчас все описать. Они пухли от голода. Жена часто обращалась за помощью во все инстанции района. Ей отвечали: понимаем, числитесь у нас как остро нуждающаяся, первая в списке, но помочь вашей семье нам нечем. Когда я получил от жены такое письмо, что дети пухнут от голода и власти в помощи отказали. Я написал в Президиум Верховного Совета СССР на имя Михаила Ивановича Калинина, который вмешался в это дело и обязал немедленно оказать помощь моей семье. Помощь оказали, но разве нельзя было это сделать без вмешательства Москвы? И это случилось всё потому, что работники, выполняющие эту работу и следящие за жизнью наших семей, должны быть справедливыми, а они делали все наоборот. Увы, но такое было. Война мучительно отразилась на женщинах, стариках, детях подростках, вся тяжесть легла на их плечи. Поклон вам низкий».

Прочитав дневник Василия Николаевича, я окунулась в то тяжкое военное время, в годы лихолетья, ведь мой отец тоже воевал, вернулся раненым и контуженным. Сколько всего натерпелась моя мама с малыми детками в тылу? Сколько всего испытала Лидина мама Екатерина Ивановна, сама Лидочка, её брат и все-все остальные люди? Низкий поклон вам и светлая память, дорогой Василий Николаевич, благодаря таким как вы, мы живём. И как здорово, что на протяжении многих лет вы вели этот важный дневник. Дневник выживания, который ваша жена Катерина бережно сохранила, передав его доченьке. Кстати, свою счастливую старость Екатерина Ивановна доживала у неё. Лидии Васильевна и Валерий Николаевич для мамы создавали все условия, заботились о её здоровье, оберегали её.

Очень жаль, что вам каких-то двух лет не хватило дожить до золотой свадьбы, о которой вы так мечтали. А моего отца мы предали земле именно в такой день, ехали на свадьбу, а приехали на похороны. Отец тоже прожил, как и вы, семьдесят лет. А быть может, на фронте вы где-то и пересекались, как пересеклись когда-то мы с Лидой, вашей замечательной доченькой, да так и сдружились. Вы достойно воспитали своих детей.

Как-то в очередной раз, когда Лида с Валерой, так зовут её мужа, и красавцем пуделем Лордом, который часто подпевает Лидии, когда она поёт дома, были у меня в гостях, я попросила её рассказать о своей жизни:

— А что тебе рассказать, Валюш? Судьба у меня, если честно, интересная, трудная и необычная.

— А всё и расскажи, — попросила я.

— В сороковом году родилась, к счастью, успела родиться до войны, девятнадцатого января, в селе Житкур Палласовского района Сталинградской области. Это село исчезло с появлением полигона под названием Капустин Яр, отсюда шли первые запуски спутников, я думаю, и космонавтов тоже. Но я об этом полигоне узнала спустя несколько десятилетий. Затем, после моего рождения, наша семья переехала в районный городок Ленинск, под Сталинградом. Именно здесь прошли моё детство и юность. Жили мы в то время по съёмным квартирам. У папы за плечами четыре класса церковно-приходской школы, учился, пел в церкви и считался в то время самым грамотным человеком.

Жили мирно, с нами ещё папина мама жила. И вдруг грянула война. Отец ушёл на фронт, вот тут-то мы не жили, а выживали… Слава Богу, немцы до нашего городка не дошли, их развернули, но сколько лет миновало, а у меня осталось в памяти то страшное ощущение от гула самолетов и разрыва бомб. Были воздушные налёты, и мы все убегали в убежище. А однажды, прячась в убежище, мама обратила внимание, что все забыли про меня, надеясь, что кто-то меня забрал с собой, но я осталась дома, и когда кончился обстрел, все прибежали домой, то увидели, как я крепко сплю в своей кроватке, даже взрывы не разбудили меня. Помню и о том, как на станцию с передовой везли вагонами раненых, моя мама тогда санитаркой в госпитале работала, с другими женщинами перетаскивала раненых на носилках. Застудилась, надсадилась, но работала на совесть, с чувством долга.

Мне вечно хотелось есть, помню, мама пекла калачики с лебедой. А ещё я постоянно мёрзла. Однажды Павлик пошёл за хворостом, а я очень близко подошла к печке, и так случилось, что на мне загорелось платье, хорошо, что брат вовремя прибежал, тушил прямо на мне, напугались сильно с ним. Самое яркое моё воспоминание было связано со Сталинградом. Мама почему-то решила, что нам там будет легче, и мы переехали в разрушенный город. Там мы поселились, как в повести Короленко «Дети в подземелье», то есть под землёй, вырыли небольшой котлован, сверху положили доски, как крышу, благо было лето, там мы и жили. Иногда мама на мусорке находила картофельные очистки, из них варила суп, добавляя лебеду. Ещё в памяти остался салют, такого салюта я больше нигде и никогда не видела. Память моя выхватывает ещё такой момент: папа с фронта умудрился прислать нам посылку, когда её вскрыли, я не помню, что там ещё было, но одну вещь хорошо запомнила — голубой перламутровый детский плащ. Я его сразу схватила и надела. Как я была радёхонька, ведь подобных вещей у меня тогда не было. Но радость быстро закончилась. Мама спросила, хочу ли я кушать? Да, мотаю головой, тогда плащ на рынок надо отнести. Обменять на продукты. Со слезами на глазах я отдала свою голубую мечту маме. Ещё помню случай, мама послала за хлебом, дала карточку, а сама в ночь на дежурство, я и пошла к хлебному ларьку, я должна была продержаться до утра, чтобы получить заветную буханку хлеба, но уснула на лавке, проснулась — и в слёзы, поняла, что проспала очередь. Но нет, меня успокоили женщины, разъяснив, что дали мне поспать, а очередь сохранили. Довольная, с хлебом бежала домой, погрызла с обеих сторон корочки. Но мама не ругалась.

А сколько было радости, когда закончилась война, и папа вернулся домой! К нам все соседи собрались порадоваться нашему счастью, ведь многие не дождались своих близких людей.

Ох, Валечка, всего не расскажешь, какое было моё «лихое военное детство». Затем школа, учёба мне давалась легко, всё схватывала на лету. После школы я поехала в Куйбышев и там выучилась на прессовщицу. Представь себе огромный цех, а в нем — кузнечный пресс на пять тысяч тонн. Здесь я, Валюша, словно в аду побывала, чуть не оглохла от грохота. Меня не хотели отпускать с работы, работала-то на совесть. Но это не моё, мне петь хотелось. Петь, на сцене выступать, народ веселить, радость людям нести.

Вскоре я уволилась с завода и поступила в Волгоградское училище искусств. Окончив отделение оперетты, я с большим удовольствием отработала четыре сезона в театре Саратова. Как давно это было, кажется, в том веке, да оно так и есть, ведь был тысяча девятьсот шестьдесят восьмой год! В оперетте Дунаевского «Сын клоуна» я в главной роли Ирины. Но моей любимой ролью в то время была Эльза-бандитка из «Свадьбы в Малиновке», вот оно, моё амплуа, аплодисменты собирала. В семьдесят первом приехала на «почтовый», после оформления сразу поехала на гастроли, и где я только не была: в Златоусте, Усть-Каменогорске, Семипалатинске, поездила везде и ролей немало сыграла. Но в театре Томска-7 долго не задержалась, так получилось… Тут я не буду в подробности вдаваться, — Лидия слегка прикусила нижнюю губу, глубоко вздохнула и я почувствовала её душевную рану.

— Не надо, вычеркни этот клочок из памяти.

— Если бы, если бы я смогла… Было время, я пела в ресторане и работала худруком в военно-строительной части, а ещё на полставки вместе с Александром Шишкиным подрабатывала диктором на северском радио. Но однажды я узнаю, что на томском телевидении объявлен конкурс дикторов. Решила рискнуть, подала заявление, голос у меня был поставлен, да и внешность не подводила.

— Ты и сейчас в отличной форме, — перебиваю её, на что она скромно улыбнулась, бросив фразу:

— Нет, уже сдаю. Но тогда Николай Александрович Лавровский, кстати, он для меня Человек с большой буквы, мой учитель, наставник! Он же меня отговорил, тогда он был председателем комитета по телевидению и радиовещанию: — Зачем вам работать диктором, Лидия Васильевна? Вы же — актриса, знакомы с искусством! Предложил редактором художественных программ на областное радио.

— Какой из меня редактор, ведь я не журналист?

— Ничего, научим, — пообещал он.

Затем меня отправили на курсы повышения квалификации в Москву, их я тоже с отличием окончила. И началась у меня с той поры нелегкая, но очень интересная, насыщенная яркими событиями жизнь. Я встречалась с очень талантливыми людьми, общалась с ними легко и непринуждённо. За свои двадцать лет работы на областном радио я исколесила всю область вдоль и поперек. Для меня это была большая школа. Тряслась в вагонах поездов, пробиралась в самую глубинку по бездорожью на газике, а иногда не один километр приходилось проходить пешком. А какие были тёплые, незабываемые встречи! Всё было… но это мне в радость и интересно, я любила и люблю людей с их судьбами и обычаями. Моими героями репортажей были самобытные художники, писатели, ремесленники, певцы. Я рассказывала о фольклорных ансамблях и драматических коллективах, музыкальных школах, Домах культуры, о творческой жизни не только в Томске, но и в районах области — фестивалях, концертах, конкурсах. Мои передачи жители региона старались не пропускать, им было интересно. Все эти годы я не переставала удивляться, насколько талантливые, душевные и при этом очень простые люди-самородки живут в районах области. Членом Союза журналистов я являюсь с тысяча девятьсот семьдесят девятого года.

Мой секрет прост. Я старалась не затрагивать интимной жизни звезд. Мы говорили больше о творчестве, о семье, о целях, достижениях… Ведь настоящий талант славен своим голосом, умением танцевать, исполнять музыку, играть в кино. Особенно запомнилась встреча с Александром Серовым. В декабре приехал, холодно было, и в гримёрке Дворца зрелищ и спорта тоже не тепло. Нам пришлось с ним изобрести новый жанр «Интервью под шубой». Он накрыл нас своей дорогой шубой, так и общались. Брала интервью и у Аллы Пугачевой, Софии Ротару, Эдиты Пьехи, Александра Серова, Яака Йоалы, Владимира Спивакова, у Андрея Миронова, с ним очень теплая и интересная была встреча, увы, через год его не стало. А также у совсем юных тогда дарований Вадима Репина, у звезд кино Николая Караченцова, Марка Захарова, Виталия и Юрия Соломиных и у многих других. Кстати, с Эдитой мы так сдружились, что потом много лет переписывалась, у меня сохранилась наша переписка и её теплые поздравления в честь моего юбилея.

Очень много передач было связано с Северском. Я впервые рассказала в открытом эфире Томска о талантливых людях, творческих коллективах и конкурсах закрытого города, несмотря на строгий контроль обллита. Мои программы были тщательно прослушаны и прочитаны, нельзя было, чтобы хоть одно название подразделений СХК промелькнуло в эфире. Секретность накладывала отпечаток.

До тысяча девятьсот девяносто шестого года я работала на областном радио. Мои программы звучали по всероссийскому радио. Замечательный человек, северский композитор Алексей Николаевич Трофимчук, я о нём на сорок минут очерк сделала по всесоюзному радио, про Карбышева Михаила делала, да про многих, полно талантливых людей. А затем главный редактор СТ-7 Ольга Ермолова позвала меня на северское телевидение. Вот здесь я показала свои умения в журналистике. Подготовила немало передач и сюжетов о ветеранах войны, педагогах, писателях, народных умельцах. Потом я работала на радио Северска и параллельно — в пресс-службе «Химстроя». Выпускала радиожурнал «Строитель» и программу «Переулками памяти», написала несколько статей в «Диалог». Рассказывала я о деятельности предприятия, но прежде всего о людях: каменщиках, бетонщиках, малярах, штукатурах. В эфире звучал не только их голос, живой рассказ о буднях стройки, о своей судьбе, но и музыка.

Я сильно любила свою работу, двадцать лет на радио были самыми значимыми в моей жизни, самыми счастливыми! Летела на работу, в радость всё было! Я до сих пор поддерживаю связь со многими строителями. Благодарна своей судьбе за то, что она подарила мне такую интересную, многообразную творческую жизнь. А в жизни многого добилась благодаря моему мужу. Он всегда был моей опорой и поддержкой.

Тут они встретились глазами, и их улыбки слились в единое целое. Вижу, как Валерий трепетно относится к Лидии. «Вот это любовь, вот это верность!» — мысленно восхищаюсь такой замечательной, преданной паре. Неоднократно в своих выступлениях Лидия посвящала песни мужу. Кстати, Валерий Николаевич тоже поёт, и неплохо. На одном из вечеров, а это был их юбилей, он исполнил для жены песню «Не могу я тебе в день рождения дорогие подарки дарить», в ответ от Лидии услышал «На крылечке твоём». Бурные аплодисменты сыпались из зала. Умеет Лидия порадовать публику своим прекрасным голосом, разнообразным репертуаром, яркими сценическими костюмами. Душевно поёт!

Как трогательно дожить до преклонных лет, не расплескав ценности чувства, взаимопонимание и любовь. Знаю и о том, что они воспитали прекрасного сына, у которого две очаровательные девочки. Одарённые внучки — есть в кого. Есть! Хочу добавить, что на Лидины концерты всегда приходит много народу, полные залы, нет свободных мест, порой приходится стоять. Она же настоящая звезда проекта «Чеховские пятницы», её голос льётся более пятнадцати лет так, что мне кажется, на другом берегу Томи слышат люди и подпевают, как подпеваем ей мы, стоящие рядом, восхищаясь её талантом. Пой Лидия, пой и живи на радость всем нам и себе.

Надежда умирает последней

Вот именно, надежда умирает последней, а у Ирины она будет жить вечно, пока её сердечко бьётся, вера теплится. И это правильно, с этим легче жить. Жить, ждать, надеяться на лучшее, а вдруг произойдёт чудо! Нет, лучше без «вдруг» — оно произойдёт! Оно должно случиться!

— А знаешь, Валюш, постучит когда-нибудь Женька в дверь, улыбающийся, худющий, уставший, вот я его и откормлю, на козьем-то парном молочке быстро на поправку пойдёт. — И Ира мне вручила две бутылки по полтора литра козьего молока.

Честно говоря, я не знала, что с ним делать, никогда не пила, хотя моё детство прошло в деревне. Да мы и коз-то не держали, нет, держали, но это когда ещё меня на свете не было. Тома рассказывала, Серёжка был маленький, говорить не умел, лопочет что-то на своём языке, ни Тома, ни мама ничего понять не могут, а он уже злится, маму подталкивает, затем взял и показал: сначала два указательных пальца к своему лбу приставил и быстро помотал головой туда-сюда, а потом поочерёдно кулаки разжимал, сжимал. Короче, на пальцах объяснил, как козу доить надо. Тогда и поняли, что он молочка захотел. Рассмеялись. А я-то его не хотела, но не могла Ирину обидеть. Взяла и говорю:

— Одной хватило бы.

— Нет, сына угостишь.

Молоко понравилось, оно очень полезное. Вот такая она Ира, более двадцати лет знаю, и всё душа нараспашку, как говорится, отдаст последнюю рубашку. Они и в деревню-то с мужем уехали, чтобы детям помогать. Летом всё с огорода везут и молоко круглогодично. Внучат у Ирины пятеро, совсем скоро ещё девочка родится, детей четверо, это вместе с Женей, и все сыновья. Никого не обижает, всем поровну разделит, всех одинаково любит. Всех.

В семьдесят девятом году Ирина выучилась на техника-метролога, совсем немного им и проработала, позвали в милицию в детприёмник, сначала дежурной по режиму, затем переквалифицировалась в воспитателя, а далее и вовсе стала старшим воспитателем. Так и проработала до пенсии, работала бы ещё, ценили её на работе, уважали, отпускать не хотели, умела она к детям подход найти, на правильный путь наставить, помогала многим семьям, но сильно подкачало здоровье. А как тут не подкачает…

Было время, мы частенько друг к другу в гости ходили, особенно я к Ирине. Стоит только мимо идти, увидит в окно, а она на первом этаже жила, громко постучит по стеклу — давай заскочи на минутку. Да где ж там на минутку, знаю я её минутку, обязательно чаем напоит, то рыбкой жареной угостит, с собой что-нибудь ещё даст. В деревню уехала жить, а мне её не хватает. Очень редко видимся, редко и созваниваемся, всё как-то некогда. Но с её сыновьями Серёжей, Антоном, Николой вижусь частенько. Через них и передаём друг другу приветы. Воспитанные, общительные ребята, остановятся, поздороваются, и снохи хорошие, и внучата тоже всегда поздороваются. В этом ей повезло.

В одном страшно не повезло Ирине и всей её семье: как ушёл Женя, старший сын, в армию в девяносто девятом году в мае, так и нет до сих пор. В Хабаровске служил, в воинской части пятьдесят один четыреста шестьдесят чуть более полугода. Бережно Ирина хранит письма сына, до дыр перечитала, каждая строчка слезами пропитана. В одном из Ирининых писем к Жене и я пару тёплых строк черканула, не помню уже что, но знаю, речь шла о том, что мы его все любим и ждём. Как-то передала для Жени банку сгущёнки, она ему посылки отправляла, время тяжёлое было. Но в очередной раз посылку с подругой отправила, та по работе в Хабаровск ехала, вот и заскочила в часть, где служил Женя. Она и передала Ирине страшную весть, мол, сбежал Женя из части — так ей начальство сказало.

— Да такого быть не может! — доказывала Ирина. Не может, в этом я на все двести процентов уверена, а не на сто. Женька не тот парень, чтобы сдаваться, он сильный, выносливый, ответственный, да Ира их всех правильно воспитала, не сюсюкалась. А тут — сбежал… Нет-нет, только не он.

В какие только инстанции ни обращалась Ирина, и в часть ездила не раз, и писала на передачу «Жди меня», повсюду искала, ждала и ждёт по сей день своего первенца, но результат плачевный, никто не может найти Женьку, нашего Женечку. Работы он никакой не боялся, до армии сварщиком работал в депо да машины помогал ремонтировать. Как вспомню его, всегда весёлого, разговорчивого, обязательно поможет, то сумку нести, если видит, что ноша тяжёлая, то лопату у меня выхватит и от нашего подъезда снег отгребает.

— Женя, да неужели ты не устал? От своего крыльца всё прочистил и за наше взялся, да и на работе навкалывался. Отдыхай, на это дворник есть.

А Женя только засмеётся и добавит:

— Тёть Валь, да мне это в радость, свежий воздух и зарядка.

В радость, Женя, в радость… Так порадуй нас всех, вернись, пожалуйста, мать места себе не находит, постарела раньше времени, все глаза выплакала, на таблетках выживает, то давление, то сердце схватит. Был и в нашей родне такой случай, и тоже в Хабаровске, потерялся мой двоюродный брат по папиной линии, долго искали, в розыск подавали. Через семь или восемь лет нашли, лет на двадцать старше выглядел. Выкуп за него заплатили большой. Не хочется вспоминать эту страшную, жуткую историю. Да и он наказал всем, чтобы ничего никогда не спрашивали. Видать, запугали так. Не буду больше затрагивать эту тему. Очень порядочный был братец. Был, потому что странным образом исчез после всего, что он пережил в аду. Вернулся, казалось бы, заново родился, жить надо. Пошли с другом в лес не то за грибами, не то за шишкой, друг-то вернулся, а брата так и не нашли. Увы…

Где же ты Женечка, где? Видела я как-то сон, помню, даже фотографию у Ирины его армейскую взяла, под подушку себе положила, загадала увидеть, узнать, что с ним. Да только… а ну его этот зловещий сон. Сил тебе, Ирина, и здоровья, знаю, каково живётся в ожидании сыночка каждый день, но ты справишься, крепись, научилась за столько лет, и правильно, не теряй надежду и веру.

Клочок жизни…

— Бог в помощь!

— Ага, в помощь, — киваю головой и ловко продолжаю складывать дрова.

— Однако ты поленницу перепутала? Нюркина-то вон, через дом, а это моя, и хата моя. Бабушка недоумённо посмотрела на меня, затем взяла несколько полешек и тоже подложила в поленницу.

— А я тимуровка, — заулыбалась и поведала ей, что мне надо скоротать время, так как женщину, к которой я приехала, дома не захватила, уехала она куда-то, а мой автобус пойдёт в город ещё нескоро. У поленницы мы и познакомились с бабой Зиной.

— А ты, Валечка, шустрая, мне бы этого на неделю хватило, — и она окинула взглядом объём дров, уложенных мною.

— А мне в радость, словно в детство окунулась, правда, тогда я не любила дрова складывать, особенно носить домой. Наберу большую охапку, пока до дому дотащу, у нас поленница через дорогу была, устану, тяжёлой кажется ноша. Бывало, заноз нацепляю, а то и полено-другое дорогой потеряю.

— Наверное, много брала, вот и тяжело было.

— Ну да, хотелось быстрей натаскать и отдыхать, а у нас дом большой, холодный был, барак, три печки, а толку мало. Пока мама топит — тепло, а через некоторое время опять дубак. Выдувало всё.

— А у меня всегда тепло, печник удачный попался, да и комнатушка маленькая, натоплю, и стоит жара. Ну всё, Валечка, пойдём в хату, я тебя кваском угощу.

Пить мне хотелось, но если честно, малость приустала, спешила, хотелось больше сложить дров, просто не зная кому, думаю, всё равно без дела стоять, а тут приятное людям сделаю. Сюрприз. А оказалась, такой хорошей бабушке угодила. Помимо кваску баба Зина меня уговорила салатику поесть. Отказывалась — бесполезно.

— Ты, Валечка, не стесняйся, ешь, а может, невкусно?

— Да нет, что вы, вкусно, а главное, полезно. Впервые я ела такой необычный салат из варёной моркови, свеклы, кабачков и мелко измельчённого, скорее всего, залежавшегося солёного сала с привкусом чеснока и укропа, не стала отделять сало от смешанных овощей, просто ела и всё, чтобы не обидеть бабу Зину, с которой едва знакома. Ведь время сейчас такое, что не каждый за порог пустит, а тут такая хлебосольная хозяюшка оказалась.

— Сама не знаю, зачем сало добавила, масло растительное закончилось, я и умудрилась. А вот в военное время это бы за милую душу проглотили, за деликатес посчитали. И баба Зина мне стала рассказывать про тот страшный клочок жизни из далёкого прошлого. Было ей тогда чуть больше шести, в школу ещё не успела сходить, зимняя она, январская. Летом сорок второго года немцы нагло ворвались в их селение и показали своё варварство. Так получилось, что они облюбовали их дом, заселились, а хозяевам пришлось ютиться в летней кухне, благо там печка стояла, было на чём кушать варить. Правда, было бы ещё из чего. Отец бабы Зины ушёл в партизаны с начала войны, а на руках матери осталось трое детишек, мал мала меньше. Самая старшая она и была, а средний братик Трофимка с увечьем родился, одна ножка намного короче другой и ступня в сторону вывернута, так и не росла, ребёнку уже за два, а ножка чуть больше, чем у младенца. Вот и ползал Трофимка до тех пор, пока один из фашистов, прохаживаясь по ограде, не наступил ребёнку на ногу, а когда малыш закатился от боли, немец перекинул его за изгородь. Зиночка неподалеку была, подбежала, схватила братика, а он не шевелится, головой об остриё мотыги ударился.

— Видела я, — рассказывает мне баба Зина, — как в этот день немцы гулянку устроили, пьяные шарахаются, а тот, кто убил моего братца, мне указал — пикну и туда же через забор полечу. Братика нам соседи помогли похоронить. Наревелись мы с мамой тогда. Но среди этих тварей оказался и порядочный человек, он даже шоколадкой меня угостил, а маме пояснил, чтобы она меня спрятала или подальше соседям отдала. Мама немного понимала их язык, её папа научил, а он хорошо знал, вот и подался в партизаны — так и не вернулся, пропал без вести.

Я не хотела к соседям, сбегу, говорю маме, там Розка дерётся, обижает меня всегда. Настырная я была, могла сбежать, увезла она меня на соседний хутор к своему двоюродному брату. У них не было детей, и на войне он не воевал. У него тоже что-то с ногами было, склады охранял, а его жена, тётя Фрося, меня всегда баловала, помню, когда я ела, недоедала специально, прятала под лавку и всё мечтала маме и младшей сестрёнке гостинцы увезти. А после тётя Фрося плакала да меня к себе прижимала. Я понимала, что что-то неладное с мамой, вытащила свой тайник и говорю тёте, вот, увезём им покушать. Да некому везти, говорит она. Позже узнала, что наш дом наши русские подпёрли и подожгли. Думаю, всяко они не знали, что мама с Викушкой там, а Викушка совсем малышка, мама её только на руках и носила. Одно меня радовало, фашист тот, кто брата моего убил, в доме нашем задохнулся, они все там, кто у нас остановился, в высоких чинах были.

Сильно плакала по маме, я так и жила у них, но не смогла тётю Фросю мамой назвать, а она хотела, как-то даже предложила мне. Сейчас бы назвала, да некого. От рака, пропади он пропадом, померла тётушка, лет через пятнадцать и дядя Вася ушёл на тот свет, но он после её смерти успел жениться, и сын у них народился. Свидеться бы, да куда уж, стара я, Валенька. Старая, — болезненно улыбнулась баба Зина.

— А как вы тут оказались, у нас в Сибири?

— А ты не поверишь, меня Викушка, сестричка, нашла.

— Как? Она же…

— А вот так, я точности не помню, да и Вика сама не знала. Оказывается, она много лет жила у тех соседей, у которых Розка-драчунья. И когда Вика выросла, вышла замуж, Роза ей и рассказала, что я есть, она меня и отыскала через службу какую-то. Я уже в городе в общежитии жила. Подробности так я и не знаю, быть может, тётя Фрося запретила Розкиным родителям говорить, что я есть. Я-то никого не искала, знала, что одна, все погибли, а тут такая радость. А когда Викин муж завербовался в Сибирь, они меня и взяли с собой, сманили. Поехала.

Пора было ехать и мне, я знала, что через каких-то полчаса подойдёт мой автобус. Поблагодарила бабу Зину за гостеприимство, к себе пригласила, бегом сбегала в магазин, благо рядом был от бабы Зининого почти вросшего в землю домика. Купила три бутылки растительного масла, творогу, сметаны и что-то ещё, не помню. Похоже, и моё время подошло всё забывать, или ковид помог. Но хорошо запомнила, как она совала мне деньги, которые я, конечно, не взяла, а оставшуюся от моей покупки сдачу подсунула ей на кухонный стол под клеёнку. Найдёт — порадуется.

Пророчество

Ларису и её мужа я вообще не знала, но их хорошо знала моя подруга Нина, она со мной и поделилась этой историей с печальным концом.

До двадцати лет Лариса даже не была знакома со своим возлюбленным, жила спокойно своей жизнью, не веря ни в какие приметы и чудеса, просто жила, училась в университете, а на каникулы приезжала к родителям, так как те жили в пригороде. Студенческая жизнь — время интересное, познавательное, бурное. Как-то, опоздав на троллейбус, пошла пешком, одна пошла, без подруг, спешить было некуда. И вдруг откуда ни возьмись навстречу идёт цыганка. А Лариса до этого старалась их обходить стороной, тут как-то странно словно потянулась к ней сама. Поравнявшись, разговорились, хотя общего между ними точно ничего не было. Лариса будущий доктор, а у цыганки своя кочевая жизнь, может быть, у этой и нет, но не суть. А суть в том, что цыганка Ларисе предложила погадать, причём тут же предупредила, если ты мне не веришь, скажи сразу, я слова не скажу. А если поверишь, копейки не возьму. И что-то у Ларисы ёкнуло, что-то её так зацепило, что она согласна была даже заплатить, только услышать своё будущее.

— А хочешь, я тебе про прошлое скажу, о вашей тайне семейной?

— Скажи. Тут Лариса насторожилась, так как их семейную тайну никто никогда не знал.

— Не бабушка твоя сестру закрыла в чулане, а сестра сама захлопнула дверь. А дальше говорить?

— Нет, не надо! Не хочу!

Продолжение Лара хорошо знала, она не хотела ворошить ту тему и была очень удивлена способностям этой женщины. Ведь никто об этом не знал, а она вдруг рассказала…

— Скажите, что ожидает меня?

— Тебя? А ты точно хочешь знать, что ожидает тебя? Не пожалеешь? Ты мне веришь?

— Уже поверила, я вам даже заплачу, сколько скажете.

— Я же сказала, с тебя не возьму, вижу, веришь, и мне этого достаточно.

Тут я, слушая подругу Нину, вспомнила свои случаи с цыганами, и даже сон приснился, не знаю, стоит ли его вставлять сюда, говорят же, напишешь и сбудется, но испытать хочется. А дело в том, что мне как-то давно приснился сон, что помру я от рака горла двадцать восьмого июля, сон видела чётко, и цыганка дважды повторила дату, хорошо, что год не указала. Он не выходит у меня из памяти особенно тогда, когда приближается двадцать восьмое июля. Хочется уже списать его на один случай, который и произошёл в ночь на двадцать восьмое июля, а нет, что-то жду ещё.

Поехали мы в очередной раз с Сашей на озеро Яровое, каждый год ездим, недорого и мило, на Алтай, а мне нельзя было, после операции, швы не сняли, нет, поеду, и всё, швы Саша снимет, взяла с собой всё необходимое — и в путь. Но не успели от подъезда отъехать, как я обнаружила:

— Саш, подожди, я же в тапочках. Он, как всегда, психанул, а мне пришлось вернуться домой и переобуться. Проехали мост, свернули влево в сторону Новосибирска, а там такая страшная авария со смертельным исходом. Я было ринулась помощь предложить, ведь у меня отрицательный резус и редкая группа крови, но Саша остановил со словами: твоя помощь уже не понадобится, если бы не твои забытые тапочки, то быть бы нам в этом месиве. Мы видели, одну из женщин накрыли с головой белой простыней. Едем дальше, настроение подавленное, позвонила сестре:

— Тома, меня не теряй, я на Алтай поехала.

— Какой тебе Алтай?! — закричала она в трубку, — помирать едешь, вспомни, какое сегодня число?! Ты после операции! Она истерично прокричала в обиде на меня, бросила трубку. Вот это меня благословила сестрёнка, подумала я, но когда стрелка указала на пять минут первого, а значит, начиналось двадцать девятое, прокричала: «Ура!» Саша уже к этому привык, кстати, у него и день рождения в этот день. Что-то я перешла на себя, вернусь к Ларисе.

Так вот, тогда ей цыганка нагадала, что проживёт она долго и в большом достатке, а супруга будут звать Афанасием, даже имя сказала, и что не будет у них детей, а муж утонет. Напрочь огорчило это Ларису, сильно расстроилась, но цыганке поверила полностью. Решила поломать судьбу, замуж выйти за какого-нибудь Петра, Романа, Николая… Нарожать деток — и никаких утопленников в семье. Мысли дурные гнала прочь. Никакого Афанасия, решила твёрдо. Окончив университет, ещё и успешно защитила диссертацию, замуж не спешила, в работу ушла.

Но однажды в один из весенних дней повстречалась с молодым человеком. Влюбилась? Да они оба потянулись друг к другу с первого же взгляда, и всё бы ничего, да только звали его Афанасием. Буквально на третий день их знакомства Лариса рассказала ему о той, странной встрече с цыганкой.

— Глупости, — громко засмеялся он, — полный абсурд! И ты ей веришь? С именем просто совпадение, а дети у нас ещё будут. Будут.

Шли годы, детей у них так и не было, радовали маленькие комнатные собачки и светлое, тёплое отношение друг к другу. Но Лариса всегда жила под страхом, боялась, что муж утонет, поэтому и не пускала его с друзьями, ни на рыбалку, ни на охоту. Бывало, узнает, что его друзья на рыбалку сманивают, пойдёт самой дорогущей рыбы купит, вот ешь, но на рыбалку не пущу. Также и с орехами делала, вёдрами брала — щелкай, сколько хочешь, только шишковать не ходи. Думала, вдруг река рядом с лесом, и кто знает… У неё был страх, с которым она жила. Они даже ни разу за свою совместную жизнь не съездили к морю.

— Нет-нет, никакого моря.

— Да не уплыву я от тебя никуда и никогда.

Их любви мог бы позавидовать каждый, в большом достатке, в мире и согласии жили, полная идиллия, так поведала мне подруга Ниночка. Но однажды, придя из магазина, Лариса обнаружила мужа в ванной мёртвым. Захлебнулся водой.

В последний путь

— Доброго дня, Валентина, — я услышала волнующий незнакомый голос в телефонной трубке.

— Доброго, — но я не могла понять, с кем общаюсь.

— Я, Юрия Максимова жена, Надежда Анисимовна, — представилась она, — с печальной новостью к вам: Юрий умер.

В трубке повисла тишина. Юрий мгновенно всплыл в моей памяти, это был очень скромный, воспитанный, безупречный человек. Волнение накатило и на меня, как жаль, что такие люди, как он, уходят в мир иной, жить бы да жить им вечно, но в моей-то памяти он точно останется навсегда. «Как же ей его будет не хватать», — подумала я и успокаивающе продолжила общение, предложив свою помощь.

— Нет, Валентина, помощь нам уже не нужна, а вот на прощание мы вас приглашаем. Он часто вспоминал Александра Ивановича Панова и вас тоже.

— Конечно-конечно, мы обязательно придём.

И я записала, в каком храме будет отпевание. Тут же перезвонила Александру, поделилась печальной новостью и где и когда будет прощание. Где находится Троицкая церковь, честно сказать, я не знала, в Томске много храмов, и лишь в некоторых из них я была. С Александром встретилась в назначенном месте и быстро пошли в нужном направлении. Почему быстро? Да потому, что в этот день, как назло, ударил мороз.

— Саша, а мы точно идём туда?

— Ну да, ты же мне сама сказала: Троицкая церковь, вон она совсем близко. Купола церкви действительно уже виднелись, и совсем скоро мы чуть было не зашли в неё, но, подойдя ближе, вывеску увидели другую. Увы, всё-таки мы попутали, пришли не туда, но время позволяло, и хорошо, что церкви друг от друга находились недалеко. Однако когда пришли, уже шла панихида по усопшему, люди стояли с зажжёнными свечами, и хотя мы с Александром у Юрия дважды были дома, из близких ему людей я никого не узнавала, народу было немного, скорее всего, самые родные, время такое, все в масках. Дожили, думалось мне, даже с человеком нет возможности нормально попрощаться. Юрий не выходил у меня из головы, вспоминались тёплые встречи в лито, он всегда был застенчив и скромен, не выпячивался, читал свои стихи и небольшие рассказики тихо, с интонацией, мы все прислушивались и создавали полную тишину, так как было интересно, познавательно, поучительно. Из каждого его произведения вырисовывалась картинка, умел донести свои чувства до читателя. Очень тепло отзывался о своей жене Надежде, детях и внуках. Юрий с Надеждой прожил полных шестьдесят лет, их крепкая семья была примером для друзей и соседей. И вот совсем скоро закроется крышка гроба, и Юрия не будет рядом с его близкими и родными, он навсегда останется в их памяти как замечательный муж, отец, дедушка.

Мысли мои понеслись, понеслись, но остановило другое… Вслушиваясь в батюшкины слова, я вдруг услышала вместо имени Юрий — Георгий. Насторожилась, быть может, послышалось, стала ссылаться на свой слух, посмотрела на Александра, его печальный вид и запотевшие очки. Шепнула: «Может, подойти поближе», — в ответ услышала: «Запотели очки и плохо слышу». Конечно, мы пришли с мороза, а очки этого не любят. Услышав в очередной раз имя Георгий, меня разобрал смех. Вот тут-то я даже обрадовалась, что в маске, моё лицо никто не видел, подавляя истерический смех, вспоминала нелепую ситуацию. Однажды меня подвёл Володя Шаршов, он указал место прощания нашего общего знакомого, который умер совсем внезапно, и так получилось, что на прощание пришлось пойти мне одной. Там действительно я никого не знала, хотя лица у всех были открытые, народу полно, никакого масочного режима и пандемии. Я возложила цветы, потрогала ноги покойника (есть такой обычай), человек я впечатлительный, слёзы потекли сами. Прощание дело такое, тем более Володя был замечательный человек, весельчак. Даже в гробу он выглядел улыбчивым, правда, резко постарел, это так думала я. Но позже, когда успела попрощаться и ко мне подошла жена усопшего, она-то как раз и не плакала, и вообще, ни у кого не было слёз. Все выглядели отрешенно, мужчины в чёрных костюмах, при галстуках, чему я сильно была удивлена, но больше всего удивилась, когда позвонил Шаршов и извинился, мол, Валюш, попутал я адрес, где с усопшим прощаются — не тот сказал, а значит, я не с тем покойничком попрощалась. Оплакала совершенно незнакомого мне человека, но сходства всё же были. Вот в такую передрягу я попала однажды. До сих пор думаю, что же покойничка жена подумала обо мне и за кого приняла? Не знаю, что на меня нашло, но плакала я от души, навзрыд, одна… Супруга даже пригласила меня в кафе на поминки, я скромно отказалась, быстро откланялась после звоночка («Я попутал…»). Неужели и сейчас мы что-то перепутали? Неужели я спутала адрес? Смотрю на Александра, смех разбирает сильней и сильней. Что же я ему говорить буду, как оправдываться? Он сейчас с запотевшими глазами плохо различит покойника, да и мне уже кажется, что Юрий был гораздо полнее, но опять же сходство есть, а мог и похудеть. Внутренний голос твердит: у тебя и тогда сходства были, однако покойничек-то другой. Снова и снова батюшка повторяет имя Георгий. Как же быть, что делать, как признаться Александру, что не туда пришли? Быть может, мы первый раз правильно пошли, нам в ту церковь надо было? Я стояла и переживала. Вот и закончилось отпевание, успокаивало то, что мы решили не ехать на кладбище и не идти в кафе. Опять же Александр поручил мне сказать в последний путь светлые слова о Юрии — так положено. Все молчат, никто не подходит к гробу. Тишина. Каждый молча прощается. Я ищу взглядом хоть одно знакомое лицо — никого не узнаю. Вроде бы одну из женщин где-то видела, но пока это ничего не решало. Мир тесен и знакомых полно. Затем батюшка подал свидетельство о смерти той самой женщине. Вот тут-то я и проявила свою смелость, просто не оставалось ничего другого, подошла и тихонько попросила свидетельство. А мысль мелькнула, вдруг спросит, для чего. Но, слава Богу, вопроса не последовало, я успела увидеть самое главное имя. Юрий! На душе стало легко, глубоко вздохнула и пошла к гробу сказать тёплые прощальные слова, сказать всем стоящим рядом, какой был светлый и прекрасный человек наш Юрий, нам многим с него надо брать пример.

После на улице Александр мне объяснил, оказывается, при крещении младенцу Юрию дают имя православного святого Георгия Победоносца.

Найдёныш

— А я своего нашла на помойке, — громко засмеялась женщина худощавого телосложения, но жилистая, на вид не старше меня. Она говорила не мне, а женщине, стоявшей напротив её кабинки. В бане мы были, я раз в год туда хожу, это когда воду горячую надолго отключают.

— Кота? — не вытерпела я, встряв в их разговор, так как по ней было видно, что ничего другого она бы с помойки и не взяла. Но вспомнился страшный случай, когда я в районе Спички, возле помойки, проходя мимо, в большом полиэтиленовом пакете нашла новорождённого младенца без признаков жизни. Страшно. Слышала спустя год, что нашли эту мамашу — нет слов…

— Ага, кота, двуногого, но с усами, — снова засмеялась женщина, уже обращаясь ко мне. Так мы и разговорились. Как говорится, познакомились в бане. Кстати, та женщина, которой Наталья и начала рассказывать про необычную находку, быстро ушла, спешила куда-то, так и не дослушав Наталью, но успев нам сказать, что с мужем своим познакомилась в бане. Банщиком он работал, так и живут с полвека вместе.

Я ей вкратце рассказала про младенца, а она поведала эту историю:

— Пошла, — говорит Наталья мне, — в магазин да попутно взяла Николая дублёнку. Почти новая, добротная, он её, можно сказать, и не носил, всё берёг, я и сама не давала лишний раз надевать, привыкли мы экономить, всё только на выход. Соседям предлагала так, дарма, да кому она нужна, сейчас пуховики в моде, а эта тяжёлая, но вся натуральная. Вот и решила снести на помойку, а сама думаю, в бак мусорный не кину, а так с краешку положу, вдруг кому и понадобится, долго рука не поднималась избавиться от неё, Николая уж второй десяток пошёл как нет, а дублёнка всё висит.

Тут мне вспомнилось своё платье, тоже берегла только на выход, так и пролежало, и мужа дублёнка лежит, может, под старость наденет, жалко же, но Наталью я не перебивала, а слушала дальше.

— Любил он её сильно, на выход-то и надел несколько раз всего. Помер. Недолго я с ним прожила, но есть что вспомнить. Слово себе дала, никаких замужеств. А тут, — подняла плечи к шее, — снова Никола, но ни кола, ни двора, гол как сокол, — быстро проговорила и медленно протянула, — но лю-ю-уб. Теперь такой родненький стал. Заулыбалась.

— А дублёнка-то ему подошла? — спрашиваю с усмешкой.

— Подошла. Я когда его увидела, подумала, что пьяный, пошатывало его, то на мусорный бак обопрётся, то так еле стоит. На, говорю, примеряй, и протягиваю дублёнку. Да кого там, он её и удержать не смог. Смотрю, а лицо-то у него восковое, скорую помощь вызвать предложила — отказался. Но мой дом в двух шагах. К себе и позвала. А он засмущался, отказываться стал, извиняться, говорит, как я такой к вам могу явиться в квартиру. Меня это и взяло — порядочность. Видать осознаёт, совестливый. Пошли, говорю, я одна живу, муж давно помер, а дочка в Питер укатила. Согласился тогда. А в квартире встал у порога и стоит. Проходи, говорю, а он опять заскромничал — да я тут, у порога постою. Стул подала, взглянула на него, а в глазах такая боль, но виду старается не подавать. Тут и у меня в грудине закололо. Заметил он и говорит, я, пожалуй, пойду, вам и без меня проблем хватает. Себе скорую вызывайте. А у меня одна дорога, я уже там, и указал пальцем вниз. Нет уж, говорю, сейчас мы друг друга лечить будем. Я не пью, отвечает мне. А я и не предлагаю, у меня другого лекарства полно. Переобувайся, сунула ему свои растоптанные тапочки, которые и выкинуть-то не жалко, и говорю, раздевайся и в ванную, мыться. Скидывай хламьё своё. Я не сказала, а скомандовала, да так строго, словно сто лет его знаю. Задумалась, а во что же я его одену, ведь после ванной он и сам не захочет свои вещи назад надеть. И говорю, я поищу, у меня кое-какие вещи от мужа остались. А сама знаю, что ничего кроме дублёнки нет, всё, что новое было, в церковь снесла, а остальное на помойку. Показала ему где мыло, мочалку дала новую, ну, думаю, выкину потом, зато человеку такое добро сделаю. Глядишь, родня одумается. По дороге от помойки к дому он мне мало чего рассказал, это потом разговорились. Короче, слышу, воду наливает, стих, значит, в ванную залез, я и шмыг к соседке. Нинка, выручай, дай самые ненужные штаны Алёшкины да рубаху какую, мысленно прикинула теперешний Николай ростом точно с Нинкиного сына. Та сходу мне тряпья накидала, которое Алёшка забраковал, модный парнишка, копается в вещах.

— А что случилось? Кто у тебя в гостях? — удивляется Нинка, знает, что ко мне очень редко родственники приезжают. И чтобы вот так, вещи попросить — такого не было.

— Да откуда я знаю, Николаем зовут, в ванной моется.

— Ты что, сдурела?

Тут я вспомнила свой случай, тоже в гости приводила одну незнакомку. Но дело до ванной не дошло, и у той было жильё. Просто накормила до отвала, вещей кучу надавала. Помогла, чем смогла.

— А если он тебя обчистит или наведёт кого?

— Не, — говорю, — он не из тех. Он другой.

— Другой? — но я ей не дала высказать её мнение, вещи сгребла и побежала. Правда, мелькнуло, а вдруг… Но вот уже седьмой год, и никакого вдруг. Мы все документы Николая восстановили, из Шегарки он.

— Я знаю эту Шегарку, мы в Лебединые жили.

— Да-да, — подытожила Наталья, кивая головой, — Лебединку мы проезжали.

В Лебединку я не успела окунуть свои мысли, так как Наталья мне стала показывать в телефоне своего Николая. Действительно, с усиками, они ему идут, и выглядит неплохо. А самое главное, они разыскали его сына. Дело в том, что когда жена Николая померла, а жили они разобщенно, каждый сам по себе, то Николай запил, затем одумался, но опоздал, сын уже в детском приюте жил более полугода, пробовал вернуть — не получилось, снова запил, с квартирой обманули — нашлись ушляки. Долгая история, описывать не буду, да и Наталья мне как-то сумбурно рассказала. Но что меня радует, это то, что сын Николая простил, не держит зла на отца, а по праздникам приезжают всей семьёй, порой оставляют внучку погостить на день-другой, Наталья с Николаем её балуют. Кстати, Николай шестой год как работает вахтовым методом и неплохо зарабатывает, а ещё резчик по дереву.

— Теперь он меня одевает, а не я его. Разве я бы себе позволила купить на свою-то пенсию такую шубёнку? Она ловко накинула на себя коротенькую норковую шубку и вальяжно расправила воротник. Я прикинула, сколько бы мне лет пришлось копить с моей пенсии на новую шубу. Вот тебе и нашла на мусорке.

Нищенка

С детства она была скромным забитым птенцом с опалёнными крыльями, летала только раз, да и то в подполье. Удачно. Там, на глубине этой зловещей ямы, в прохладной темноте, молча лёжа на спине, она почему-то увидела не побелённый потолок с синеватым отливом той комнаты, в которой и находился подпол, а светлую дыру, из которой был виден небольшой кусок неба с медленно плывущим облачком. Долго лежала неподвижно и наблюдала за ним, оно уплывало, а вместо него появлялось другое. Было интересно. Но словно по щелчку отключился этот нефантастический фильм, и вместо неба появился просто потолок. Чувствовала лёгкое жжение на позвоночнике ближе к лопаткам, а так полёт удался.

Никаких ссадин и повреждений. Кто оставил открытым подпол на тот момент, сейчас уже и неважно, но он был глубокий с огромной лестницей. Однако на протяжении всей жизни она будет помнить этот полёт, вернее, то, что увидела после него. Сколько раз пробовала задавать себе вопрос, быть может, это какая-то зрительная галлюцинация? Но опять же ей было не больше трёх лет. И откуда у ребёнка в таком возрасте галлюцинация? Больше из того возраста она, пожалуй, ничего и не помнит.

Помнит, как однажды болела скарлатиной или корью, ей тогда уже было лет пять, а её старенькая бабушка, подойдя к зыбке, просунула под подушку огромную шоколадку в яркой красочной обёртке. На тот момент девочке было просто не до сладостей, она металась по кроватке, но не плача и никому не жалуясь, ушла в какое-то забытьё, быть может, заснула. Опять же она видела, как к кроватке подошёл брат старше её на три года, сунул руку под подушку и вытащил эту огромную шоколадку. После, когда она проснулась, шоколадку не обнаружила, мелькнуло, а вдруг ей всё показалось, как то небо с облаками вместо потолка. Эту шоколадку, как и ту дыру в небо через потолок, помнит всю жизнь. Впредь ей никто не дарил таких роскошных плиток, в их многодетной семье детей не баловали. Нет, как-то в школьных новогодних подарках попадались и шоколадки, но это было совсем не то. Сахара в семье было вволю, но все знали меру, никто не позволял себе больше трёх чайных ложечек. Сыр почему-то не покупали, но к сыру я ещё вернусь, а сейчас коснусь вафли.

Однажды в летний солнечный день послал отец нашу героиню за стрептоцидом в аптеку, злюка-сосед проткнул их щенку вилами бок за то, что тот залез под стог сена. Я думаю, это очень жестоко, но поскольку отец этой девочки оказался порядочным, то с соседом спорить не стал, а вот за лекарством дочь отправил.

— Засыплем ранку, и всё заживёт, — успокаивал он дочь. Та не плакала, она не умела плакать вслух, нет, вру, конечно умела, но плакала внутри себя. Молча плакала. Так делала всегда, и никто не видел её слёз. Это сейчас у неё нервы сдают и может расплакаться, порой воет по ночам, тихо воет, чтобы опять же никто не видел и не слышал. Воет в подушку. Так ей легче стало жить. Слёзы, бывает, облегчают душу.

Стрептоцид она купила, домой бежала бегом, ей надо было помочь щенку, но в одной из оград она заметила лежащую в траве вафлю. Явно кто-то выкинул. Она была большая, белая, переливалась на солнышке. Побежали слюни, и девочка, нет, пожалуй, тут я её уже назову нищенкой, так её в школе назвала одна одноклассница, и это обидное прозвище быстро за ней закрепилось. Нищенка! Слово жалило, ранило маленькое зыбкое, но уже закалённое сердечко. Много лет не давало ей покоя это колкое слово «нищенка». Опять же, а кто она, если у неё не было даже своего платья, обуви, пальто и всего остального? Всё было от старших сестёр и от людей, дети которых уже не желали носить эти вещи. Было и такое, когда ей в лицо смеялись сверстники:

— Ха-ха, ты это платье носишь, оно мне надоело, вот и отдали тебе, нищенка.

У нищенки даже не было носков, поэтому однажды в школьном туалете, а туалеты в деревнях были на улице, опять же её одноклассница увидела, что у той торчит портянка из кирзового сапога, хотя все дети её возраста уже щеголяли в резиновых лаковых сапожках и, конечно же, никаких портянок. Так вот, только нищенка присела над этой огромной дырищей, одноклассница сходу ухватилась за портянку и дёрнула с ехидной ухмылкой, та и угодила в туалетную дыру. Нет, она уже здесь не видела в небе облаков, как когда в подпол летала, она едва умудрилась выпрямить свои крылышки, чтобы не остаться там навсегда. Об этом полёте быстро узнали все в школе. И каково было идти этому ребёнку в школу? И как ей дальше с этим жить?..

Ах да, вафельку она всё же ту достала, палочкой подтянула и достала. Съела, быстро съела, хотя чувствовала, что с ней что-то не то, с вафелькой. Не тот вкус, который она когда-то пробовала, и вафля была тяжелее обычной. Вскоре стало не то и с нищенкой, у неё замедлился шаг, ей было настолько плохо, что хоть ложись и помирай. Силы покидали, необъяснимое странное ощущение. Кое-как доплелась до дому, дома металась по кровати, тошнило, но тогда, малышкой, она не понимала, что это шло страшное отравление, отравление мышьяком. Ей бы воды попить, да кто подскажет. Она словно была в бреду, обливалась холодным потом, её трясло, лихорадило, странно кружилась голова. Что-то страшное происходило с её телом, с животом. Отключалась на некоторое время. Это состояние она тоже запомнила на всю жизнь. И ведь не сказала ничего отцу, да и он был в годах, она очень поздний ребёнок, а её мама поехала в Томск, к старшим детям. Хорошо, что были каникулы, весь следующий день она провалялась в кровати никакая. Но молодой организм справился, она выжила. Было дело, чуть ещё одну глупость не совершила, большенькая была, в классе пятом училась. В деревню кино привезли «Мачеха» по известному роману Марии Халфиной. Редко ей удавалось в кино сходить, всё стеснялась у родителей десять копеек на билет попросить. Но попросила как-то:

— Пап, дай на кино.

— У нас, доченька, своё кино. Вон кругом такая красота, и всё живое, коровы, овечки, лес рядом, — стал он перечислять. — С тех пор она и не просила на кино, да и понимала, откуда у родителей лишние деньги будут, а телевизора, конечно, не было. Но вся деревня только и говорит об этом фильме. Пересилила себя, попросила у отца денег. Дал. Радёхонька, в клуб побежала. А до этого что-то солёного поела и воды много выпила. Терпела, сидела, а в туалет хочется, вот уже и поясницу задёргало, не прудить же в штаны. Фильм хороший, но сил больше не было, подошла потихонечку к тётеньке, что билеты продавала, она тоже в зале сидела, фильм смотрела.

— Можно мне выйти, — тихо шепчет. Та ей тоже тихо шепнула, но злостно:

— Вот выйдешь и не заходи. И стучать не смей, не впущу!

Бегом до общего туалета побежала, ладно недалеко находился. А там, внизу, это уже когда делала своё дело, сыру тьма тьмущая, дырку же боялась, с того раза страх остался, хорошо, что она теперь в городе живёт, а так бы…

Так вот, увидела она, что там всё сыром завалено, «Дружбой», он тогда по четырнадцать копеек был, но и на четырнадцать копеек можно было булку ржаного купить, а если две копейки добавить, то и булку серого. Белый они редко брали, он гораздо дороже, разве только в праздник какой. Поэтому и четырнадцать копеек на сыр никогда не просила. Захотелось сыру. Вроде бы и палку наметила, какую можно взять, чтобы хоть пачку достать, в обвёртках же, друг на друге лежат. И кто же посмел так поступить, столько сыру выкинуть? А внутренний голос: одумайся, ты уже вафлю съела однажды. На том и остановилась…

Теперь же сыр покупает почти каждый день, балует себя и шоколадкой, хотя на её-то пенсию сильно и не пошикуешь, во сне порой летает, разные бывают полёты. Кстати, спустя годы после того самого необычного детства, в котором уйма чего ещё с ней происходило, она узнала, что её прадед был великим известным шаманом в Республике Хакасия. Вот и задумаешься об облаках через потолок. Книги Халфиной почти все прочла, написала и свои — читают, и её одноклассники читают… По возможности могилу Халфиной в порядок приводит. Хорошую жизненную школу прошла. Закалилась. Многое я оставлю за кадром про неё. Многое. А если бы всё описать…

Content

Валентина Чубковец
Цена свободы

Необычная встреча…

Знакомые руки…

Любовь без возраста…

Закат

Чужачка

Цена свободы

Мостик в прошлое

Что-то с памятью моей стало…

Последнее желание…

Добрый след

Чужое имя

Сиротинка…

Счастливый карась…

Три в одном, или В «десяточку»

Чёрная полоса

Не мой…

Ольга

Дьявол

Как с этим жить?…

Светкина свекровь

Наказание за опоздание…

«Друган»

Осечка

Не теряй веру

Таких мало

Сизый голубь

Счастья тебе, сынок

Суд совести

Привет от далёкой родины

Помним…

Антон, Антонина, Антонина Дмитриевна

Короткое счастье

Своя крепость

Её мне не хватает…

Судите меня

Ни слова о чертях!

Тяжёлая правда

Сдурел

Первый заработок

Своя доля…

И мама и бабушка…

Ей с этим жить…

История трёх поколений

Надежда умирает последней

Клочок жизни…

Пророчество

В последний путь

Найдёныш

Нищенка