Мириам Тэйвз

Все мои ничтожные печали

Miriam Toews

All My Puny Sorrows

© by Miriam Toews, 2014

© Покидаева Т., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Посвящается Эрику

1

Наш дом увезли в кузове самосвала. Это произошло летом 1979 года. Мы все вчетвером – мама, папа, моя старшая сестра Эльфрида и я – стояли посреди дороги и смотрели, как он исчезает из виду. Наш бывший дом, одноэтажное бунгало из кирпича, дерева и штукатурки, медленно ехал прочь, мимо A&W[1] и кегельбана, в сторону двенадцатого скоростного шоссе. Я его вижу, твердила сестра, пока это и вправду было так. Я его вижу. Я его вижу. Я его ви… Все, больше не вижу, сказала она.

Этот дом папа построил своими руками, когда они с мамой только поженились. Тогда им обоим еще не исполнилось и двадцати и у них были большие мечты и надежды. Мама рассказывала нам с Эльфридой, что они с отцом были такими юными, что буквально кипели энергией, и жаркими летними вечерами, когда папа возвращался из школы, где работал учителем, а мама заканчивала все домашние дела, они выходили к себе во двор и со смехом носились туда-сюда под струями садовых разбрызгивателей, не обращая внимания на ошеломленные взгляды и поджатые губы соседей, полагавших, что юным супругам-меннонитам негоже скакать полуголыми на виду у всего города. Годы спустя сестра скажет, что для наших родителей это были мгновения «Сладкой жизни» с садовым разбрызгивателем вместо фонтана Треви.

Я спросила у папы: Куда его повезли? Мы стояли посреди улицы, прямо на проезжей части. У нас больше не было дома. Папа приложил руку козырьком ко лбу, защищая глаза от слепящего солнца. Он ответил: Не знаю. Он не хотел знать. Мы с Эльфридой и мамой уселись в машину и стали ждать папу. Он еще долго стоял, глядя в пустоту, на том месте, где раньше был дом. Стоял целую вечность, как мне показалось. Эльфрида ворчала, что нагревшееся сиденье обжигает ей ноги. Наконец мама не выдержала и легонько нажала на клаксон, чтобы не напугать папу, но заставить его обернуться и вспомнить о нас.

Лето выдалось жарким. У нас оставалось еще несколько дней, прежде чем можно будет въезжать в новый дом, который был точно таким же, как старый, за тем исключением, что папа его не построил своими руками, с любовью и неустанным вниманием к каждой детали вроде крытой веранды, где можно сидеть, наблюдая за грозами, и не бояться промокнуть, и поэтому родители решили свозить нас с Эльфридой в кемпинг в заповеднике Бэдлендс в Южной Дакоте.

Казалось, мы только и делали, что обустраивались на месте и тут же с него срывались. Сестра ворчала, что это не настоящая жизнь, а какой-то дурдом, где психи бродят как неприкаянные с единственной целью: выжить и сохранить энергию. Да, дурдом как он есть. Или лагерь для беженцев, или зал ожидания, или санаторий для выздоравливающих невротиков – что угодно, но только не жизнь. Она не любила ходить в походы. Мама заметила, что такой опыт способствует расширению нашего восприятия мира. Париж тоже способствует, ответила Эльфи. Или ЛСД. На что мама сказала: Да ладно. Зато мы все вместе. Давайте жарить сосиски.

Из пропановой плитки вытекло масло. Пламя взвилось на высоту в четыре фута и опалило деревянный стол для пикника. Пока все это происходило, Эльфрида плясала вокруг горящего стола и пела «Солнечные дни» Терри Джекса, песню о человеке, который всю жизнь прожил белой вороной, а теперь умирал и прощался со всем и вся, а наш папа выругался впервые за всю историю («Что за черт?!») и шагнул еще ближе к огню с явным намерением что-то сделать, но что? Что было делать? Мама буквально тряслась от смеха, не в силах вымолвить ни слова. Я крикнула, чтобы они отошли от огня, но никто не сдвинулся с места, словно шла съемка сцены для фильма, и пожар был бутафорским, и если бы кто-то пошевелился, то дубль был бы испорчен. Я схватила полупустое ведерко с мороженым, сбегала к водопроводной колонке на другой стороне лужайки, набрала воды, прибежала обратно и выплеснула всю воду на пламя, но оно поднялось еще выше, впитав в себя ароматы ванили, клубники и шоколада, прямо к ветвям нависавшего над столом тополя. Одна ветка вспыхнула, но ненадолго, потому что на небе внезапно сгустились тучи, хлынул дождь с градом, и мы наконец-то спаслись. Хотя бы от огня.

В тот же вечер, когда буря прошла, а испорченная печка отправилась в мусорный бак с защитой от пум, папа с Эльфи решили пойти на лекцию о черноногих хорьках, прежде считавшихся вымершими. Лекция проходила в открытом каменном амфитеатре на территории кемпинга, и они объявили, что, наверное, останутся и на вторую лекцию – по астрофизике. О природе темной материи. Что это такое? – спросила я у сестры, и она ответила, что не знает, но, кажется, это какое-то вещество, которое составляет большую часть Вселенной. Эта материя невидима, сказала Эльфи, но мы ощущаем ее воздействие. Вроде бы ощущаем. Она злая? – спросила я. Сестра рассмеялась. Я хорошо помню, как она смеялась, стоя в своих джинсовых шортах и полосатом коротком топике на фоне темных, изъеденных временем скал. Она запрокинула голову к небу, так что ее длинная шея напряглась под белым кожаным чокером с синей бусиной в центре, ее смех был как очередь предупредительных выстрелов в воздух, как вызов миру: приди и возьми меня, если посмеешь. Они с папой пошли к амфитеатру, и мама крикнула им вдогонку: Изображайте звуки поцелуев, чтобы отпугнуть гремучих змей! – и, пока они слушали умные лекции о невидимых силах и вымирающих животных, мы с мамой сидели возле палатки и играли в «Который час, мистер Вольф?» в лучах закатного солнца.

По дороге домой из кемпинга мы почти не разговаривали друг с другом. Сначала мы два с половиной дня ехали, что называется, в никуда – в направлении прочь от Ист-Виллиджа, – пока наконец наш отец не сказал: Ладно. Наверное, уже пора возвращаться домой. Как будто он долго раздумывал, пытаясь прийти к какому-то решению, а потом просто сдался. Мы сидели в машине, торжественно глядя на темные зубчатые очертания большого Канадского щита[2]. Сурово, – прошептал папа почти неслышно, и, когда мама спросила, что это значит, молча указал на скалы. Мама кивнула, но как-то неубедительно, как будто надеялась, что он имел в виду что-то другое, что-то, с чем они запросто справятся вместе, вдвоем. О чем ты думаешь? – шепотом спросила я у Эльфи. Все окна в машине были открыты, ветер растрепал нам волосы, у нее – черные, у меня – золотисто-пшеничные. Мы с ней сидели на заднем сиденье, привалившись спинами к дверцам и вытянув ноги вперед. Лицом друг к другу. Эльфи читала «Трудную любовь» Итало Кальвино. Если бы ты сейчас не читала, то о чем бы ты думала? – снова спросила я. О революции, – сказала она. Я спросила, о какой революции, и она сказала, что когда-нибудь я все пойму, а сейчас об этом нельзя говорить. Это какая-то секретная революция? – спросила я. Эльфи сказала, повысив голос, так чтобы ее слышали все: Давайте не возвращаться. Ей никто не ответил. Ветер по-прежнему дул. Ничего не изменилось.

Папа хотел посмотреть древние охряные рисунки аборигенов на скальных уступах у озера Верхнего. Эти рисунки таинственным образом сохранились почти в первозданном виде, неподвластные солнцу, воде и времени. Мы выбрались из машины и спустились к озеру по узенькой каменистой тропинке. Там везде были таблички: «Опасная зона!» И предупреждения шрифтом поменьше, что неосторожных туристов неоднократно смывало волнами со скал и что мы сами несем ответственность за свою безопасность. С каждой новой табличкой тревожные складки на папином лбу становились все глубже, и наконец мама не выдержала и сказала: Джейк, расслабься. А то доведешь себя до инфаркта.

Уже внизу стало понятно, что для того, чтобы увидеть наскальные «пиктограммы», нужно пройти по скользкому от влаги гранитному выступу, нависающему над вспененной водой, ухватиться за толстый канат, закрепленный на вбитых в скалу металлических скобах, и наклониться над озером чуть ли не горизонтально, почти касаясь волосами воды. Папа сказал: Ну, стало быть, не судьба. Он прочел надпись на табличке в конце тропы, надеясь, что ее содержимого будет достаточно. Тут написано, что геолог, обнаруживший эти рисунки, назвал их «забытыми снами». Он обернулся к маме: Слышишь, Лотти? Забытые сны. Он достал из кармана крошечный блокнот и записал эту подробность. Однако Эльфи заворожила идея повиснуть над бурной водой на веревке, и никто даже не понял, как она оказалась на самом краю гранитного выступа. Родители кричали ей вслед, чтобы она немедленно возвращалась, и была осторожнее, и не делала глупостей, и слушалась старших, и хоть иногда думала головой, а я застыла на месте, в ужасе глядя на то, что, как мне представлялось, станет концом для моей бесстрашной сестры. Свесившись на веревке, она рассмотрела недоступные нам рисунки, а потом рассказала, что видела: в основном это были какие-то странные угловатые существа и другая загадочная символика некогда гордого и процветавшего племени.

Когда мы все же вернулись в наш маленький городок на западной оконечности каменистого Канадского щита посреди синего неба и желтых полей, мы не испытали желанного облегчения. Теперь у нас был новый дом. Папа часами сидел на шезлонге в саду и смотрел сквозь деревья на пустырь с другой стороны от шоссе, где когда-то стоял старый дом. Отец не хотел никуда переезжать. Это была не его затея. Но владелец автомобильного салона, располагавшегося по соседству с нашим прежним участком, собирался расширить свою стоянку и наседал на отца, чтобы тот продал ему землю: уговаривал, убеждал, чуть ли не угрожал и всячески давил, пока наш отец не сломался и не продал ему дом с прилегающей к нему землей практически за бесценок. Отдал почти задарма, как выразилась мама. Просто бизнес, Джейк, – сказал продавец автомобилей, когда они с папой встретились в церкви в следующее воскресенье. – Ничего личного. Ист-Виллидж был основан как благочестивое убежище от всех мирских пороков, но со временем религия и коммерция незаметно слились воедино, так что самые богатые горожане становились и самыми набожными, как будто религиозное рвение вознаграждалось развитием бизнеса и приростом денежных средств, а прирост денежных средств считался делом почетным, богоугодным и осененным Божественной благодатью, и, когда наш отец отказался продать свою землю владельцу автосалона, в воздухе явно запахло общественным неодобрением, словно своим нежеланием потакать алчным стремлениям ближнего папа выказал себя недостаточно добрым христианином. Это как бы подразумевалось. А папе, конечно, хотелось быть добрым христианином. Мама его убеждала, что надо бороться, надо послать этого автоторговца в известную даль, а Эльфрида, которая была старше меня и более-менее понимала, что происходит, попыталась собрать подписи горожан под петицией с требованием запретить расширение бизнеса за счет частной собственности соседей. Но ничто не могло одолеть папино чувство вины и его стойкое ощущение, что он совершит тяжкий грех, если будет бороться за принадлежащее ему по праву. Он и так был в Ист-Виллидже белой вороной: этакий странный чудак, тихий, меланхоличный мечтатель, любитель долгих прогулок по загородным полям, свято веривший, что учение – свет, а книги и разум дают пропуск в рай. Мама боролась вместо него (но до определенных пределов, поскольку она была, как ни крути, верной меннонитской женой и совсем не стремилась перевернуть с ног на голову всю домашнюю иерархию), но она была женщиной, и ее слово не значило ничего.

Теперь, в новом доме, мама стала рассеянной и беспокойной, папа целыми днями гремел инструментами в гараже, я строила земляные вулканы на заднем дворе или бродила по окраинам нашего городка, как шимпанзе по периметру клетки, а Эльфи работала над «повышением своей узнаваемости». Ее вдохновили наскальные рисунки у озера: окружавший их флер непроницаемой тайны, в которой соединились надежда, благоговение перед вечной загадкой бытия, дерзновенный дух противоречия и неизбывное одиночество. Она решила, что тоже оставит свой след в этом мире. Она придумала надпись, составленную из ее собственных инициалов – ЭФР (Эльфрида фон Ризен), под которыми стояла аббревиатура ВМНП. Последняя П располагалась чуть выше строки, и декоративная черточка под ее левой ножкой как бы перечеркивала три предыдущие буквы. Эльфи показала мне свой эскиз в блокноте с желтыми линованными листами. И что это значит? – спросила я. Она объяснила, что ее инициалы – это и есть ее инициалы, а ВМНП означает «Все мои ничтожные печали», причем «печали» пронизывают собой все. Она сложила правую руку в кулак и ударила им по ладони левой руки. В те годы у нее появилась привычка подкреплять все свои гениальные идеи звонким ударом в ладонь.

Ну, да… Ты сама это придумала? – спросила я. Эльфи сказала, что это цитата из стихотворения Сэмюэла Кольриджа, который определенно был бы ее парнем, если бы она родилась в подходящее время. Или если бы он родился в подходящее время, – сказала я.

Она сообщила, что собирается нарисовать этот символ на разных природных объектах по всему городу.

Каких природных объектах? – не поняла я.

Например, на заборах и водонапорной башне.

Я спросила: Можно внести предложение? Она прищурилась с явным сомнением. Мы обе знали, что мне нечего ей предложить в плане того, как оставить след в мире, – это как если бы кто-то из учеников Иисуса вдруг сказал: Тоже мне чудо! Накормить одной рыбой и двумя хлебами всего-то пять тысяч голодных? А вот зацени-ка такой вариант! – но она была очень довольна своей задумкой и поэтому великодушно кивнула.

Не надо писать свои инициалы, – сказала я. – Потому что тогда все узнают, что это ты, и адское пламя прольется на нас полыхающим ливнем. Ну, в общем, ты понимаешь.

В нашей маленькой меннонитской общине не одобряли символов надежды и индивидуальных отличительных знаков. Однажды наш церковный пастор обвинил Эльфи в том, что она упивается страданиями, происходящими от ее собственных невоздержанных эмоций, на что Эльфи ответила, изобразив преувеличенно низкий поклон: Mea culpa[3], ваше преосвященство. В те годы она только и делала, что затевала общественные кампании. Как-то раз она обошла все дома в Ист-Виллидже и провела опрос мнений, просто чтобы узнать, сколько в городе наберется людей, которые согласятся переименовать Ист-Виллидж в Шангри-Ла. Она собрала больше ста подписей, убедив незадачливых горожан, что это название взято из Библии и означает «земля без гордости».

Ну… может быть, – сказала она. Наверное, достаточно и одного ВМНП. Так будет даже загадочнее. Более je ne sais quoi[4].

Э… Да, наверное.

Но тебе нравится?

Нравится, сказала я. И твой парень, Сэмюэл Кольридж, тоже был бы доволен.

Она изобразила что-то похожее на удар карате по воздуху и настороженно замерла, склонив голову набок, словно услышала где-то вдали грохот вражеской канонады.

Да, сказала она. Это как объективная скорбь, но другое.

Что другое? – не поняла я.

Йоли, сказала она. Все, что тождественно этой скорби, но является чем-то иным. Что здесь непонятного?

Да, точно. Я так и подумала.

Ее красные надписи «ВМНП» сохранились в Ист-Виллидже по сей день, хоть и заметно поблекли. Они выцветают гораздо быстрее, чем охряные рисунки аборигенов, послужившие для них источником вдохновения.

У Эльфриды свежая рана на лбу, прямо над левой бровью. На рану наложены швы. Семь стежков черной ниткой. Жесткие концы нитки торчат, словно крошечные антенны. Я спросила, где она умудрилась пораниться. Эльфи сказала, что упала в ванной и рассекла бровь. Кто знает, правда это или нет. Мы уже взрослые женщины. Мне чуть за сорок, ей под пятьдесят. Многое произошло, многое не сбылось. Эльфи просит в следующий раз принести ей ножницы, чтобы было чем открывать упаковки таблеток, которые ей выдают здесь, в больнице. Вот это точно неправда. Я доподлинно знаю, что она не будет принимать таблетки – разве что в таких количествах и комбинациях, чтобы от их совокупного действия у нее прихватило бы сердце, – так что ножницы ей не нужны. К тому же упаковку таблеток можно открыть и руками. Но свои руки она бережет.

Эльфрида – концертирующая пианистка. Когда мы были детьми, она иногда разрешала мне переворачивать для нее ноты, если играла какую-то быструю пьесу, которую еще не запомнила наизусть. Переворачивать ноты – тоже своего рода искусство. Надо следить за мелодией и переворачивать страницу, опережая игру музыканта буквально на долю секунды; переворачивать быстро, но по-змеиному плавно, чтобы ничего не замялось, не хрустнуло и не залипло. Ее собственные слова. Она заставляла меня практиковаться почти каждый день и слушала, склонившись ухом к нотной тетради. Все равно слышно, как шелестит, говорила она. Мне приходилось переворачивать страницы туда и обратно, пока она не убеждалась, что я не издаю ни малейшего звука. Но я не роптала. Мне нравилось, что я хоть в чем-то опережаю сестру. И я очень гордилась, что создаю для нее сглаженные переходы от одной страницы к другой. Если я пропускала нужный момент и переворачивала страницу слишком рано или слишком поздно, Эльфрида прекращала играть и выла в голос. На последнем такте! Только на самом последнем такте! Потом роняла руки и голову на клавиши и нажимала ногой на педаль удержания звука, чтобы зловещее эхо ее страданий разнеслось по всему дому.

Вскоре после поездки на озеро Верхнее и Эльфридиного рейда по городу с баллончиком красной краски – она все же оставила в мире свой след – к нам домой заявился архиерей (альфа-меннонит) с дружественным визитом, как он сам это назвал. Иногда он называл себя старшим ковбоем, а такие визиты – починкой заборов. Но если по правде, это было скорее вторжение. Операция по захвату. Он приехал в субботу в сопровождении свиты старейшин, причем каждый из этих старейшин прибыл на своей собственной машине (они всегда ездят именно так, по отдельности, потому что длинная вереница черных автомобилей смотрится гораздо внушительнее и страшнее, чем тринадцать или четырнадцать одинаково одетых мужчин, набившихся в две-три машины). Мы с папой наблюдали в окно, как они паркуются у нашего дома, выбираются из машин и неспешно идут к нам, выстроившись паровозиком, словно усталые пожилые танцоры. Мама мыла посуду на кухне. Она знала, что у нас будут гости, но решила проигнорировать их «визит» как досадное, но мелкое неудобство, которое не должно помешать ей заняться своими делами. (Это был тот же самый архиерей, который когда-то отчитывал маму за ее слишком пышный свадебный наряд. К чему эти суетные излишества? – вопрошал он.) Сестра была где-то в доме. Может, работала над своим образом Черной пантеры, или прокалывала себе новые дырки в ушах, или играла с демонами в гляделки.

Папа открыл дверь и впустил мужчин в дом. Они расселись в гостиной и уставились в пол, лишь иногда поглядывая друг на друга. Папа остался стоять посреди комнаты, нервно стреляя глазами, – в окружении, в осаде, как единственный оставшийся на поле участник странной игры в вышибалы. Маме было положено незамедлительно выйти в гостиную, изобразить приветливую хлопотливую хозяйку, предложить гостям чай или кофе и домашнюю выпечку, приготовленную по рецепту из книги «Сокровищница меннонита», но она даже не выглянула из кухни. Она гремела посудой и что-то тихонечко напевала с нарочитой беспечностью, бросив папу сражаться в одиночку. Я слышала, как родители спорили накануне. Джейк, говорила мама отцу, если они к нам заявятся, просто скажи, что сегодня они не вовремя и пусть зайдут как-нибудь в другой раз. У них нет права бесцеремонно врываться к нам в дом. Папа ответил, что он так не может. Просто не может. Мама сказала, что, если не может он, сможет она и что таких гостей надо гнать прямо с порога, и папа долго ее умолял так не делать, и она все-таки согласилась, но заявила, что не будет скакать на цырлах перед этой компанией, которая придет распинать нашу семью на кресте позора. Конкретно этот визит старейшин был связан с решением Эльфи поступать в музыкальный университет. Ей тогда было всего пятнадцать, но старейшинам кто-то донес, что Эльфи «выражает неблагоразумное желание покинуть общину» и получить высшее образование, к которому «лучшие люди» города относились с опаской и большим недоверием – особенно к высшему образованию для женщин. Девушка с книгой была для них врагом номер один.

У нее появятся всякие мысли, сказал один из старейшин, засевших в нашей гостиной. Папа не знал, что на это ответить, и только кивнул, вроде бы соглашаясь, и с тоской посмотрел на дверь в кухню, где мама гоняла мух полотенцем и отбивала телятину для шницелей на обед. Я тихонько сидела рядом с отцом на колючем диване и впитывала исходивший от мрачных гостей «дух презрения», как однажды выразилась мама. Потом я услышала, как мама зовет меня в кухню. Она сидела на разделочном столе рядом с мойкой, болтала ногами и пила яблочный сок прямо из пластиковой бутылки. Где Эльфи? – спросила она. Я пожала плечами. Откуда мне знать? Я тоже уселась на стол, и мама передала мне бутылку с соком. Из гостиной до нас доносился приглушенный гул голосов, смесь английского языка и немецко-платского диалекта, не имеющего своей письменности средневекового языка, отдаленно напоминающего голландский, на котором в Ист-Виллидже говорят все старики. (На немецко-платском диалекте меня зовут «Йоланди от Джейкоба фон Ризена», а мама, когда представляется новым знакомым, говорит о себе, что она «при Джейкобе фон Ризене».) Прошло еще две-три минуты, и мы услышали вступительные аккорды рахманиновской прелюдии сольминор, опус 23. Теперь стало понятно, где Эльфи. В свободной спальне рядом с прихожей, где стояло пианино и где в основном проходила вся ее жизнь. Мужчины в гостиной умолкли. Музыка сделалась громче. Это было любимое произведение сестры. Может быть, саундтрек для ее тайной революции. Она работала над этой пьесой два года без остановки с преподавателем из Виннипегской консерватории, который сам приезжал к нам домой дважды в неделю, чтобы давать ей уроки, так что мы с мамой и папой уже давно были знакомы с каждым ее нюансом, с ее агонией, исступленным восторгом и безоговорочным уважением к хаотичному бреду внутреннего монолога. Эльфи нам все объяснила. Вообще-то пианино в Ист-Виллидже были запрещены: слишком уж сильно они ассоциировались с кабаками, подпольными барами времен сухого закона и прочим разнузданным весельем. Но наши родители все равно приобрели пианино и тайком пронесли его в дом, потому что врач из соседнего города настоятельно рекомендовал дать «творческий выход» энергии Эльфи, если мы не хотим, чтобы она «впала в неистовство», что могло бы иметь весьма пагубные последствия. Людям с вольной душой и неистовым сердцем трудно найти себе место в маленьком городке, где превыше всего ценится послушание. После нескольких лет укрывательства контрабандного пианино, которое наспех забрасывалось одеялами и простынями, когда к нам приходили с визитом старейшины, родители оценили музыкальный талант Эльфи и иногда даже просили сыграть что-нибудь для души, например «Лунную реку» или «Когда улыбаются ирландские глаза». Старейшины все же прознали, что мы прячем в доме нечестивый инструмент. Конечно же, началось долгое разбирательство, зазвучали угрозы о трехмесячном, если и вовсе не шестимесячном отлучении нашего папы от церкви, но папа сразу сказал, что готов понести любое наказание, и в итоге старейшины постановили, что пусть все остается как есть (когда наказуемый даже не ропщет, наказание теряет смысл), при условии что родители проследят, чтобы Эльфи использовала пианино исключительно во славу Божью.

Мама тихонечко напевала, раскачиваясь из стороны в сторону. Мужчины в гостиной притихли, словно им сделали выговор. Эльфи заиграла громче, потом чуть тише, потом снова громче. Птицы прекратили петь, мухи на кухне перестали биться в оконные стекла. Даже воздух как будто застыл. Эльфи стала той осью, вокруг которой вращается мир. В эти мгновения она взяла под контроль свою жизнь. Это был ее дебют в качестве взрослой женщины и – хотя мы об этом еще не знали – ее дебют в качестве пианистки с мировым именем. Мне нравится думать, что в эти мгновения мужчины, засевшие в нашей гостиной, окончательно поняли, что им ее не удержать. После такой демонстрации ярких страстей и смятения чувств, для того чтобы ее удержать, им пришлось бы похоронить ее заживо или сжечь на костре. По-другому никак. В эти мгновения Эльфи покинула нас навсегда. В эти мгновения наш отец разом утратил все: одобрение старейшин, свои полномочия главы семьи, свою старшую дочь, которая стала свободной, а значит, опасной.

Музыка смолкла. Мы услышали, как захлопнулась крышка над клавишами пианино, как скрипнули по полу ножки отодвигаемой банкетки. Эльфи пришла на кухню. Я передала ей бутылку с соком. Она выпила все, что там было, выкинула пустую бутылку в мусорное ведро, ударила себя кулаком по ладони и сказала: Вот теперь я довольна. Мы стояли втроем у кухонного окна и смотрели, как вереница суровых мужчин в черных костюмах покидает наш дом. Тихо закрылась входная дверь. Незваные гости расселись по машинам и уехали прочь. Мы ждали, что папа придет к нам на кухню, но он ушел в свой кабинет. Я до сих пор не уверена, знала ли Эльфи, что в гостиной сидели старейшины во главе с городским архиереем, или просто так совпало, что она выбрала именно этот момент, чтобы исполнить свою любимую пьесу Рахманинова с таким яростным совершенством.

Но вскоре после визита старейшин Эльфи нарисовала картину, вставила в старую раму, которую нашла в подвале, и повесила в гостиной прямо над скрипучим диваном. Вернее, это была не картина, а красиво оформленная цитата:

Я доподлинно знаю, что гордый, надменный, корыстолюбивый, самовлюбленный, порочный и любострастный, склочный, завистливый, своенравный, погрязший в идолопоклонстве, вероломный и лживый, нечистый на руку, всегда готовый облить грязью ближнего, злоречивый, кровожадный, мстительный и безжалостный человек не может быть настоящим христианином, будь он хоть сто раз крещен и не единожды зван на Господню вечерю.

Менно Симонс

И зачем это, Эльфи? – спросила мама.

Пусть висит, сказала Эльфи. Это слова Менно Симонса! Мы же вроде как следуем его учению.

Новое произведение Эльфи провисело в гостиной неделю, а потом папа спросил: Скажи мне, малыш, ты уже изложила свою точку зрения? Мне бы правда хотелось повесить обратно мамину вышивку с пароходом. К тому времени ее праведный гнев уже выдохся, как это обычно всегда и бывало.

2

Эльфрида не дает интервью. Однажды она согласилась дать мне интервью для моей захудаленькой классной газеты, но это был первый и единственный раз. Мне тогда было одиннадцать лет, и она вновь уезжала из дома, теперь навсегда. Эльфи летела в Норвегию, где должен был состояться концерт молодых дарований с ее участием и где она будет учиться у старого преподавателя, которого она сама называла Волшебником страны Осло. Ей было семнадцать. Она окончила школу экстерном, еще до рождественских каникул. Набрала максимальное количество баллов на всех экзаменах, получила шесть предложений о специальной стипендии для обучения игре на фортепиано и премию от генерал-губернатора Канады за отличие в учебе, так что старейшин буквально трясло от ярости и страха. Как-то за ужином, за пару недель до отъезда, Эльфи вскользь упомянула, что, раз уж она все равно будет в Европе, то, может быть, съездит в Россию, чтобы изучить свои корни, и папа чуть не задохнулся. Даже не вздумай! Так он сказал. Эльфи пожала плечами. Почему нет?

Наш дедушка, папин отец, родился в крошечной меннонитской деревне в Сибири, откуда бежал в 1917 году, спасаясь от большевистской революции. Страшные вещи происходили в то время на этой кровавой земле. При одном только упоминании о России наши родители сразу бледнеют, хватая ртом воздух.

Немецко-платский диалект издавна был наречием стыда и бессилия. Меннониты научились молчать и смиренно терпеть свою боль. Родителей деда убили прямо в поле. Дедушка – тогда еще маленький мальчик – спасся, спрятавшись в куче конского навоза за амбаром. Через несколько дней его посадили в вагон для скота и вместе с тысячами других меннонитов привезли в Москву, а оттуда отправили в Канаду. Когда родилась Эльфи, он сказал моим родителям: Не учите детей плаутдичу, если хотите, чтобы они выжили в этом мире. Гораздо позже, когда мама поступила в университет на факультет прикладной психологии, ей разъяснили, что стигматы страданий, даже произошедших давным-давно, передаются из поколения в поколение, как гибкость, грация или дислексия. У деда были большие зеленые глаза, и тускло освещенные сцены кровавой бойни – алые брызги на белом снегу – непрестанно разыгрывались перед его мысленным взором, даже когда он улыбался.

Ложь и абсурд, Йоли, однажды сказала мне мама. Надо жить своей жизнью, а не чьей-то чужой.

То единственное интервью проходило в машине по дороге в Виннипегский аэропорт. Как обычно, родители сидели спереди – папа был за рулем, а мы с Эльфи расположились на заднем сиденье. Ты уже никогда не вернешься домой, да? – шепотом спросила я. Она сказала, что в жизни не слышала такой глупости. Мы смотрели на заснеженные поля. В тот день Эльфи надела свой любимый белый кожаный чокер с большой синей бусиной и армейскую куртку. Вся дорога обледенела.

Это твой вопрос для интервью? – уточнила Эльфи.

Да.

Йоли, сказала она. Надо было подготовить другие вопросы.

Ладно, кивнула я. Расскажи, что тебя так привлекает в игре на пианино?

Она сказала, что при исполнении всякого музыкального произведения очень важно создать некий флер нежности уже в самом начале или ближе к началу, не нарочито, а только намеком, ненавязчивым шепотом, едва уловимым, но, несомненно, присутствующим, потому что напряжение будет нарастать, – я лихорадочно строчила в блокноте, стараясь записывать все слово в слово, – и, когда действие приблизится к кульминации, слушатели должны вспомнить тот первый миг нежности, вспомнить и захотеть оказаться в нем снова, вернуться в безопасное детство, к чистой и безусловной любви, а ты идешь дальше, наращиваешь напряжение, вбиваешь в каждую ноту надрыв и агонию жизни, все дальше и дальше, пока не придет время принять окончательное решение: вернуться к нежности, пусть даже мельком и вскользь, или продолжать играть правду, трагедию, жестокость, боль бытия – до самого конца.

Ясно, сказала я. Думаю, мне уже хватит. Спасибо, Чудила, что ты так подробно ответила на мой вопрос.

Оба решения правильны и хороши, продолжала она. Тут все зависит только от того, какими ты хочешь увидеть слушателей: счастливыми и довольными, снова невинными, как младенцы, или взбудораженными, беспокойными, стремящимися к чему-то такому, о чем они сами едва ли знают. И то и другое прекрасно.

Понятно, спасибо, сказала я. Кто теперь будет переворачивать тебе ноты? Какая-то чужая норвежская девочка?

Эльфи открыла армейский рюкзак – она тогда увлекалась военной стилистикой под Че Гевару и Патти Херст, – достала какую-то книгу и бросила мне на колени. С этой книги, сказала она, начнется твоя настоящая жизнь. Когда ты закончишь со своей бесконечной лошадиной сагой. Она имела в виду мою маниакальную увлеченность книжной серией «Черный скакун». В том же году мы с моей лучшей подругой Джули начали заниматься верховой ездой, и я уверенно шла к тому, чтобы стать третьей лучшей наездницей всей провинции Манитоба в возрастной категории младше тринадцати лет, которая на тот момент состояла из трех человек, включая меня.

В каком-то смысле я даже рада, что ты едешь в Осло, сказала я.

Выбор был небольшой. Либо в Осло, либо босиком автостопом на западное побережье, сказала она.

Сплошной лед на дорогах, заметил папа. Видели там машину в кювете? Он хотел сменить тему. Узнав о планах Эльфи с автостопом, он запретил ей даже думать о таком вздоре. Мама тогда рассмеялась и сказала, что босиком автостопом на западное побережье – в общем-то, неплохая идея, но, наверное, все-таки не в январе. Она не была сторонницей строгих запретов.

Это что? – спросила я, глядя на книгу, которую мне дала Эльфи.

Боженьки, Йоланди. Сестра закатила глаза. Если на книге написано «Избранные стихотворения», что это, по-твоему, может быть?

Ты можешь ехать быстрее? – спросила я у отца. Нам же не хочется, чтобы она опоздала на самолет. Я вовсю хорохорилась – мол, мне все нипочем, хотя ни капельки не сомневалась, что умру от тоски, когда Эльфи уедет. Вплоть до того, что я втайне составила завещание, отписав свой скейтборд Джули, а свой хладный труп – старшей сестре, в надежде, что она будет мучиться чувством вины: ведь она бросила меня умирать в одиночестве. Кроме скейтборда и собственной тушки мне нечего было отдать другим, но я добавила в завещание слова благодарности родителям и присовокупила рисунок с мотоциклом и официальным девизом штата Нью-Гэмпшир: «Живи свободным или умри».

Кстати, сказала я Эльфи, я уже не читаю ту серию о лошадях.

А что ты читаешь? – спросила она.

Адорно[5].

Она рассмеялась. Потому что ты видела, как его читала я?

Не говори «его читала я», насупилась я. Ты считаешь себя самой умной?

Йоли, сказала Эльфи, не говори «ты считаешь себя самой умной». Так говорят только те, кого бесит, что кто-то другой разбирается в чем-то, в чем не разбираются они сами. Или кто хочет казаться умнее. Я могу сказать, что завтра четверг, а ты надуешься и пробурчишь: Ты считаешь себя самой умной? Не надо так говорить. Это déclassé [6].

Мама сказала: Эльфи, перестань. Хватит нам дилетантских советов, как жить. Ты скоро уедешь. У нас остается не так много времени. Давайте не тратить ценные минуты на всякий вздор. Эльфи ответила, что она просто пытается мне помочь. Помочь выжить в мире за пределами нашего крошечного городка. К тому же, добавила она, dilettante — не совсем верное слово в данной речевой ситуации. Ладно, Эльфи, сказала мама. Но давайте все-таки говорить по-английски. Или можно что-нибудь спеть. У нее было пятнадцать сестер и братьев, она знала, как сохранить мир в семье. Папа предложил сыграть в слова.

О Боже, шепнула Эльфи мне на ухо. Нам что, по шесть лет? Не говори им, что я уже занималась тремя видами секса.

Что значит тремя?

Эльфи сказала, что, когда поэт Шелли утонул в озере, его тело сожгли прямо на берегу, но его сердце не сгорело в огне, и Мэри Шелли, его жена, хранила его – в смысле сердце – в шелковом мешочке у себя в столе. Оно разве не сгнило и не завоняло? – спросила я. Нет, ответила Эльфи, оно затвердело и стало как череп, как кость. Получилась такая сердечная окаменелость. Я сказала, что сделаю так же и для нее: буду хранить ее сердце в столе, или в мешке с физкультурной формой, или в пенале, где оно точно не потеряется, и она обняла меня, и рассмеялась, и сказала, что я очень добрая девочка, но вообще-то так делают только влюбленные или женатые люди.

Прежде чем Эльфи исчезла за стеклянными матовыми дверями посадочной зоны в аэропорту, мы с ней сыграли в «Ладушки-повторюшки» в последний раз, и в разгар всех этих топтаний ногами и хлопков руками она мне сказала: Шарни (Шарни – это сокращение от Шарнир-Башка, прозвища, данного мне сестрой из-за моей детской привычки растерянно озираться по сторонам, словно в поисках подсказок, что происходит вокруг; эти поиски никогда не увенчивались успехом), ты обязательно мне пиши. Я сказала, что буду писать, но мои письма наверняка будут скучными. В моей жизни ничего не происходит. Сама жизнь происходит, возразила она. Ладно, я постараюсь сказала я. Да, Йоли, сказала она, уж ты постарайся. Она дернула меня за руку. Ты обязательно мне пиши. Я на тебя очень надеюсь.

Уже объявили посадку на ее рейс. Эльфи отпустила мою руку. Ей пора было идти. Родители стояли совершенно убитые, но старались храбриться, широко улыбались и вытирали глаза бумажными платками. Я сказала, что буду писать. Не парься. Ладно, сказала Эльфи. Я, наверное, пойду… И кстати, не говори «не парься». Adieu[7], arrividerci![8] Я поняла, что сестра плачет, но она отвернулась, чтобы я ничего не заметила, и мне подумалось, что надо бы написать ей об этом в письме. В разделе «Наблюдения за тем, что пытаются скрыть». На обратном пути из аэропорта мама села за руль, а папа улегся на заднем сиденье и закрыл глаза. Я сидела спереди рядом с мамой. Опять пошел снег. Нам были видны только снежинки, пляшущие в свете фар, и маленький кусочек дороги прямо впереди. Я подумала, что снежинки похожи на нотные знаки, кружащие над обрывками дорожного полотна. Крошечные фрагменты отмеренной нам музыки. Мама сказала, что попробует чуть нажать на педаль тормоза – проверить, не сошел ли с дороги лед, – и, прежде чем я успела сказать, что не надо, нас унесло прямо в кювет и машина перевернулась вверх дном.

* * *

В палату входит Дженис. Мы знаем Дженис еще по прошлому разу. Она работает медсестрой в психиатрическом отделении, а в свободное время занимается танго, потому что, по ее собственным словам, танго – это сплошные объятия. На ней светло-розовый спортивный костюм. К поясу пристегнута пушистая плюшевая зверюшка. У зверюшки имеется предназначение: умилять пациентов и вызывать улыбку. Дженис обнимает Эльфи и говорит, что рада ее видеть, но не рада видеть ее в больнице. Опять.

Я понимаю, говорит Эльфи. Мне очень жаль, что все так получилось. Она проводит рукой по волосам и вздыхает.

У меня в сумке пищит телефон. Я отключаю звук.

Послушайте, говорит Дженис. Мы ни о чем не жалеем. Да? Вы не сделали ничего страшного или плохого. Вы действовали по наитию. Да? Вам хотелось прекратить страдания. Это понятно, и мы попытаемся вам помочь прекратить ваши страдания, но другим способом. Здоровым способом. Да, Эльфрида? Конструктивным. Мы начнем все сначала. Она садится на ярко-оранжевый пластмассовый стул.

Да, говорит Эльфи. Да.

Ей неуютно, потому что она чувствует себя глупо. Эти слова Дженис, ее жизнерадостный тон… Но Дженис – еще мать Тереза по сравнению с другими медсестрами психиатрического отделения, и Эльфи крупно повезло, что ее не бросили, голую, в пустую бетонную комнату с дыркой в полу для слива воды.

Как вы, Йоланди? – спрашивает Дженис. Как настроение? Она обнимает и меня тоже. Я отвечаю: Нормально. Спасибо. Просто переживаю. Немножко.

Конечно, переживаете, говорит Дженис и выразительно смотрит на Эльфи, которая отворачивается к стене.

Эльфрида? Дженис хочется видеть ее глаза. Я откашливаюсь со значением. Эльфи снова вздыхает и все-таки поворачивается к Дженис. Я вижу, что она злится, главным образом на себя. За свою неудачную попытку. Но она честно старается быть вежливой, потому что «хороший тон» – ее новый лозунг. Раньше это было слово «любовь», но чем чаще она его произносила, чем больше оно походило на нечто, обреченное на погибель, на хрупкую восковую фигурку, из-за чего Эльфи впадала в панику и принималась плакать навзрыд. Ну так перестань его произносить! – говорила ей я. Да, Йоли, отвечала она. Я сама понимаю, и все же… Я спросила: Что все же? Эльфи мне объяснила, что она себя чувствует точно как тот человек, о котором однажды прочла в газете: он был слепым от рождения, а потом в возрасте сорока с чем-то лет ему сделали операцию на роговице, и он внезапно прозрел. Ему говорили, что теперь его жизнь будет удивительной и прекрасной, но мир вокруг был ужасен: мир со всеми его угнетающими недостатками, с его двуличностью, с его гнилью и грязью, с его тусклой скукой и беспросветным унынием. Тот человек впал в депрессию и вскоре умер. Он – это я! – заявила Эльфи. Я ей напомнила, что она-то всегда была зрячей, и она возразила, что так и не приспособилась к этому миру, не притерпелась к нему, не сумела принять. Как говорится, росток не прижился. Реальность была для нее ржавым капканом. Но ты все равно перестань повторять слово «любовь» по сто раз подряд, сказала я. Йоли, ты не понимаешь, сказала она. Просто не понимаешь. Но это неправда. Я понимаю, что если ты произносишь какое-то слово сто раз подряд и тебе становится плохо, то лучше бы, черт возьми, перестать его произносить. Зачем мы ведем эти пустые беседы? – спросила я. Это не пустые беседы! – возразила она. Мы пытаемся разобраться. Пытаемся найти выход.

Эльфрида, говорит Дженис, мой брат был на вашем концерте в Лос-Анджелесе. Он рассказывал, что потом два часа плакал. Эльфи не произносит ни слова. От нее ждут благодарности или чего-то подобного, но она просто молчит. Мы все молчим. Эльфи сосредоточенно разглаживает одеяло. Я пытаюсь представить, как можно плакать два часа кряду. Наконец Дженис откашливается так громко, что мы с Эльфи испуганно вздрагиваем.

У вас будут концерты в ближайшее время? – спрашивает Дженис.

Да, вроде бы… шепотом произносит Эльфи. – Я боюсь, что она вообще прекратит разговаривать.

Я говорю: У нее будет гастрольный тур в пяти городах. Он начинается… Когда, Эльфи? Эльфи пожимает плечами. В общем, скоро. Через пару недель. Моцарт. Да, Эльфи? Моцарт?

Иногда Эльфи перестает разговаривать. С папой тоже такое бывало. Как-то раз он замолчал на целый год. А потом, после какого-то эстрадного представления в Мус-Джо в провинции Саскачеван, снова заговорил как ни в чем не бывало. В первый раз, когда Эльфи умолкла, я страшно перепугалась, но потом поняла, что она не прекращает общение, а просто не хочет произносить слова вслух. Если ей надо что-то сказать, она пишет записки.

Однако после своих выступлений Эльфи часами говорит без умолку – о пустяках, о житейских делах, словно пытается закрепиться на грешной земле, вернуться из тех запредельных высот, куда ее уносила музыка.

Фортепианные гаммы были музыкальным сопровождением моего детства. Когда Эльфи садилась за пианино и начинала играть, с ней можно было творить что угодно, она все равно ничего не замечала. Я клала ей на клавиши изюминки, и она невозмутимо сбрасывала их на пол, пока ее пальцы летали вверх-вниз по регистрам. Я ложилась на верхнюю крышку пианино, принимала нарочито сексапильную позу и пела «Я женщина-вамп», как Шер, а она продолжала играть и не пропускала ни одной ноты. Ее взгляд буквально впивался в клавиши, кроме тех кратких секунд, когда она закрывала глаза в экстатическом упоении, а потом темп игры изменялся, Эльфи вновь открывала глаза и бросалась на пианино, как леопард на змею, в свирепой атаке, словно это был не инструмент, а любовник – и одновременно заклятый враг.

Она все-таки возвращалась домой. Из Норвегии, из других мест. Она возвращалась в родительский дом и целыми днями лежала в постели, заливалась слезами или тупо таращилась в стену. У нее под глазами лежали темные круги, она была то мрачной и вялой, то вдруг странно воодушевленной, то снова подавленной. К тому времени я сама переехала из Ист-Виллиджа в Виннипег и заимела двоих детей от двух разных мужей… в качестве социального эксперимента. Шучу. В результате безоговорочной социальной несостоятельности. Я металась, пытаясь работать и получить высшее образование, и училась (но так и не выучилась) искусству быть взрослой.

Я приезжала к родителям и Эльфи, приезжала с детишками, Уиллом и Норой, тогда еще совсем крохой. Я ложилась в постель рядом с Эльфи, и мы сжимали друг друга в объятиях, мы смотрели друг другу в глаза и улыбались, а дети ползали вокруг нас и прямо по нам. В то время она писала мне письма. Длинные, смешные письма о смерти и силе, о Вирджинии Вулф и Сильвии Плат, о хитросплетениях отчаяния – на розовой почтовой бумаге разноцветными тонкими фломастерами. Затем, через несколько месяцев, она медленно приходила в себя. Снова садилась за пианино, снова давала концерты и однажды встретила человека, Ника, который ее обожал, и теперь они живут вместе в Виннипеге, что означает «Грязные воды», в городе, занимающем первое место в рейтинге экзотических городов; в городе самом холодном и все же самом жарком в мире, самом дальнем от солнца и все же самом светлом; в городе, где сливаются две свирепые, привольные реки, чтобы объединить свои силы и покорить человека. Несколько месяцев Ник брал у Эльфи уроки игры на фортепьяно. Собственно, так они и познакомились, но потом Ник признался, что затеял эти занятия лишь для того, чтобы сидеть рядом с ней на маленькой тесной скамеечке и чтобы она нежно клала его пальцы на клавиши. Он даже купил ей в подарок новую фортепианную банкетку с мягким сиденьем, но, едва взглянув на нее, Эльфи велела выдрать всю набивку – Какого черта? Зачем это здесь? – музыка не должна быть комфортной.

Ник любит странные запросы Эльфи, каждый из них для него словно праздник. А еще Ник любит точность. Он свято верит в учебники, справочники и инструкции, рецепты и строго определенные размеры шляп и воротничков. Он не выносит необъективной расхлябанной маркировки: «малый размер», «средний размер», «большой размер». Когда Эльфи ему предложила научиться играть вокруг нот, он едва не лишился рассудка от безумия и блаженства, заключенных в этой формулировке. К тому же он – не меннонит, что очень важно (в мужчинах) для Эльфи. Мужчины из меннонитов и так уже отняли у нее много времени, пытаясь наложить лапы на ее душу и заковать ее в цепи стыда. Ник – ученый, работает в области медицины. Кажется, он пытается избавить мир от желудочных паразитов, но я не уверена. Наша мама рассказывает подругам, что он изобретает лекарства от поноса. К лекарствам мама относится очень скептически. Знаешь, Ник, так она говорит, я действительно вижу мертвых. Я с ними общаюсь. Они для меня живее всех живых. Как это объясняет «твоя наука»? Ник с Эльфи давно собираются переселиться в Париж, потому что там есть какая-то лаборатория, где Ник может работать, и они оба любят говорить по-французски, обсуждать политические вопросы, носить шарфы круглый год и утешаться красотой Старого Света. Но пока дальше планов дело не идет. Они так и живут в Грязных водах, в Париже Северо-Западного прохода.

У Эльфи красивые руки, не испорченные ни временем, ни солнцем, потому что она почти не выходит на улицу. Но в больнице у нее отобрали все кольца. Не знаю почему. Наверное, кольцом можно и подавиться, если его проглотить. Или можно стучать себе по голове – без остановки, в течение нескольких недель, пока не добьешься существенных повреждений. Кольцо можно бросить в бурную реку и нырнуть следом за ним.

Как у вас самочувствие? – спрашивает Дженис.

Если смотреть на Эльфи прищурившись с другого конца палаты, ее глаза превращаются в темный лес, ресницы – в сплетение древесных ветвей. Глаза у нее зеленые, как у папы, жутковато нездешние, очень красивые и беззащитные перед жестоким, кровожадным миром.

Хорошо. Она улыбается слабой улыбкой. Хотво смерно.

Что? – не понимает Дженис.

Я поясняю: Она просто переставила слоги. Это такая игра. Наша мама любит такие шутки. Она имела в виду: смехотворно.

Эльфрида, говорит Дженис. Над вами никто не смеется. Йоли, вы же не смеетесь над Эльфи?

Конечно, нет.

И я не смеюсь, говорит Дженис.

И я тоже, внезапно доносится из-за ширмы голос Эльфиной соседки по палате.

Дженис терпеливо улыбается. Спасибо, Мелани.

Всегда пожалуйста, говорит Мелани.

Значит, мы можем с уверенностью заключить, что вы нисколько не смехотворны, Эльфрида.

Я сама над собою смеюсь, шепчет Эльфи так тихо, что Дженис не слышит.

Вам было приятно увидеться с Ником и мамой? – спрашивает Дженис. Эльфи послушно кивает. И вы наверняка рады повидать Йоланди? Вы, должно быть, скучаете по сестре. Теперь, когда она уехала из Виннипега.

Дженис смотрит на меня как-то странно, и мне почему-то хочется извиниться. Нельзя уехать из Виннипега, особенно – в Торонто, не избежав осуждения. Меняешь шило на мыло. Те же яйца, вид сбоку. Закатив глаза, Эльфи трогает пальцем швы у себя над бровью. Считает стежки. Из коридора доносится какой-то лязг, чей-то стон. Я хочу, чтобы вы знали, Эльфрида. Здесь вы в безопасности, говорит Дженис. Эльфи кивает и с тоской смотрит в окно, где вместо стекла вставлен небьющийся плексиглас.

Ладно, говорит Дженис, оставлю вас наедине.

Она уходит, и я улыбаюсь Эльфи. Она говорит: Иди ко мне, Шарни. Я подхожу, сажусь на краешек ее койки, наклоняюсь к сестре и кладу голову ей на грудь. Она вздыхает под моей тяжестью и гладит меня по волосам. Я встаю, пересаживаюсь на стул, сморкаюсь и смотрю на Эльфи.

Она говорит: Йоланди, я не могу.

Я уже поняла. Ты хорошо разъяснила свою позицию.

Я не могу выступать на гастролях. Никак не могу.

Я понимаю. Но это неважно. Не переживай.

Я не могу выступать на гастролях, повторяет она.

Тебе и не нужно будет выступать. Клаудио все поймет.

Нет, говорит Эльфи, он будет очень расстроен.

Лишь потому, что ты не… потому что ты здесь… Потому что он будет тревожиться за тебя. Он хочет, чтобы тебе стало лучше. Он все понимает. В первую голову – друг, во вторую – импресарио. Он так всегда говорит, да? Он уже справлялся с твоими бурями, Эльфи. И справится снова.

Морис рассердится, говорит Эльфи. Всякий бы рассердился. Он годами планировал эти гастроли.

Кто такой Морис?

И Андрес. Ты же помнишь Андреса? Ты с ним встречалась в Стокгольме… на моем выступлении.

Да, помню. И что?

Я не могу не выступать, Йоланди, вновь повторяет Эльфи. Он прилетит аж из самого Иерусалима.

Кто?

Исаак. И еще несколько человек.

Я говорю: Ну и что? Они все поймут, а если вдруг не поймут, это неважно. Ты ни в чем не виновата. Помнишь, что говорила мама? «Избавляйся от чувства вины». Помнишь?

Она спрашивает, что за жуткие звуки доносятся из коридора. Я говорю, что, наверное, кто-то уронил жестяную посуду на бетонный пол. Точно ли это посуда, а не лязг цепей, спрашивает она. Я отвечаю, что точно посуда, и она начинает меня убеждать, что такое бывает, она сама видела пациентов, закованных в цепи, и что ей очень страшно, ей представляется Бедлам и становится страшно, и ей не хочется никого подводить. Она просит прощения, и я говорю, что никто ни в чем не виноват, мы просто хотим, чтобы у нее все было хорошо, чтобы она жила. Она спрашивает о моих детях, об Уилле и Норе. Я говорю, что у них все в порядке, и она закрывает лицо руками. Я говорю, что мы можем смеяться над жизнью вдвоем. Жизнь – совершенно нелепая штука, скажи! Да, так и есть! Но нам вовсе не обязательно умирать. Мы будем сражаться плечом к плечу, как два стойких оловянных солдатика. Как сросшиеся сиамские близнецы. Все время вместе, даже когда мы находимся в разных городах. Я отчаянно подбираю слова.

В палату входит больничный капеллан и спрашивает у Эльфи: Вы Эльфрида фон Ризен? Эльфи говорит: Нет. Капеллан удивленно глядит на нее и говорит, обращаясь ко мне, что он мог бы поклясться, что Эльфи – это Эльфрида фон Ризен, пианистка.

Нет, говорю я ему. Вы ошиблись. Капеллан извиняется и уходит.

Вот кто так делает? – говорю я в сердцах.

Что именно? – уточняет Эльфи.

Врывается к людям в палату, спрашивает у них, кто они такие. Вроде бы капеллану положено быть потактичнее?

Я не знаю, говорит Эльфи. Наверное, это нормально.

Я возражаю: Совсем ненормально. Совершенно непрофессионально.

Почему ты считаешь, что непрофессионализм – это что-то плохое? Ты всегда возмущаешься: Это непрофессионально! Как будто существует некое определение профессионализма, которое также считается непреложным моральным императивом. Я уже даже не знаю, что такое профессионализм.

Ты знаешь, о чем я сейчас говорю.

Перестань врать мне о том, что такое жизнь, говорит Эльфи.

Хорошо, Эльфи, я перестану. Когда ты перестанешь пытаться покончить с собой.

Потом Эльфи вдруг говорит, что у нее внутри прячется стеклянное пианино. И она постоянно боится, что оно разобьется. Нельзя, чтобы оно разбилось. Она говорит, что оно втиснуто ей в живот – справа, прямо под ребрами, – что иногда она чувствует, как его твердые края давят на кожу, и ей становится страшно, что кожа лопнет и она истечет кровью до смерти. Но еще страшнее, если оно разобьется внутри. Я уточняю, что это за пианино, и она отвечает, что это старинное пианино фирмы «Хайнцман», что раньше это была механическая пианола, но потом из нее вынули механизм, и она стала стеклянной. Даже клавиши стали стеклянными. Каждый раз, когда она слышит, как кто-то бросает бутылки в мусорный бак, как звенят музыкальные подвески – даже как поют птицы, – ей кажется, что это бьется ее пианино.

Утром в соседней палате смеялся ребенок, говорит Эльфи. Девочка приходила проведать отца, но я не знала, что это был смех. Мне показалось, что это звон бьющегося стекла, и я схватила себя за живот и подумала: Нет. Оно все же разбилось.

Я киваю, улыбаюсь и говорю, что мне тоже было бы страшно, если бы я носила в себе стеклянное пианино.

Значит, ты понимаешь? – спрашивает она.

Да, я понимаю. Честное слово. Даже страшно представить, что будет, если оно разобьется.

Спасибо, Йоли.

Слушай, ты хочешь есть? Тебе что-нибудь принести?

Она улыбается. Нет, ничего.

3

Эльфрида такая худая, такая бледная, что, когда она открывает глаза, это словно внезапная атака, воздушный налет, превращающий ночь в полыхающий день. Я спрашиваю, помнит ли она, как мы с ней пели «Диких коней» – очень медленно и заунывно – для компании пожилых меннонитов из дома престарелых. Мама попросила нас принять участие в концерте в честь семьдесят пятой годовщины свадьбы самой старой в Ист-Виллидже семейной пары, и мы подумали, что «Дикие кони» – это как раз то, что нужно. Эльфи играла на пианино, я сидела с ней рядом, и мы обе пели от всего сердца для озадаченной аудитории в инвалидных колясках и на ходунках.

Я думала, это воспоминание ее рассмешит, но она просит меня уйти. Она поняла еще прежде меня самой, что я вспомнила этот случай, потому что он представляет собой нечто большее, чем просто сумма его частей. Йоли, говорит она, я знаю, что ты сейчас делаешь.

Я обещаю, что больше не буду говорить о прошлом, если ей от этого больно. Я вообще буду молчать, только бы она разрешила мне остаться.

Пожалуйста, уходи, говорит Эльфи.

Я говорю, что могу почитать ей вслух. Как она читала мне вслух, когда я была маленькой и болела. Она читала мне Шелли и Блейка, своих поэтов-любовников, как она их называла. Она читала, меняя голос, чтобы он звучал по-британски и по-мужски. Тихонько откашливалась, прочищая горло… «Стансы, написанные близ Неаполя в часы уныния». Сияет небо солнцем ясным, / Играет быстрая волна, / Прозрачным полднем, нежно-красным, / Цепь снежных гор озарена[9]. Я могу спеть. Или сплясать. Как пляшут волны у высоких скал. Могу что-нибудь насвистеть. Или кого-нибудь изобразить. Могу встать на голову. Могу почитать ей вслух Хайдеггера. «Бытие и время». На немецком. Все что угодно! Какое там слово? Я вечно его забываю.

Dasein, шепчет Эльфи и улыбается бледной улыбкой. Здесь-бытие.

Да, точно! Скажи, что мне сделать? Я сажусь на краешек ее койки и тут же встаю. Давай, Эльфи. Скажи. Тебе же нравятся книги, где в названии есть «бытие», правда? Ведь правда? Я снова сажусь рядом с ней, кладу голову ей на живот и говорю: Напомни, что там была за цитата у тебя на стене.

Какая цитата?

На стене в твоей комнате. Когда мы были детьми.

Добро должно быть с кулаками?

Нет, другая цитата… что-то о времени. Что-то о горизонте событий.

Осторожней, говорит она.

Пианино?

Ага. Она кладет обе руки мне на голову, бережно и осторожно, как на живот беременной женщины. Я чувствую исходящее от них тепло. Слышу, как бурчит у нее в животе. От ее футболки, надетой шиворот-навыворот, пахнет порошком «Снежная свежесть». Эльфи массирует мне виски, а потом резко отталкивает от себя. Говорит, что не помнит цитату. Говорит, что время – это стихия и мы должны уважать его мощь и не должны вмешиваться в его ход. Я хочу возразить, что она сама проявляет неуважение к его мощи, пытаясь выйти из жизни, а значит – из времени, но потом понимаю, что она сама это знает и, наверное, сейчас говорит больше с собой, чем со мной. Добавить тут нечего. Я слышу, как она шепчет очередные слова извинения, и принимаюсь тихонечко напевать песню «Битлов» о любви, кроме которой тебе ничего и не нужно.

Эльфи, ты помнишь Кейтлин Томас?

Эльфи молчит.

Помнишь, как она, пьяная, вломилась в палату к Дилану в больнице Святого Винсента в Нью-Йорке, где он умирал от алкогольного отравления? Как она бросилась на его распростертое больное тело и умоляла его остаться, бороться и быть мужчиной, любить ее, говорить и ходить. И перестать умирать, Бога ради. Сестра говорит, что ей очень лестно, что я сравнила ее с Диланом Томасом, но она все-таки просит меня уйти. Ей надо подумать. Я говорю: Хорошо, я уйду. Но завтра снова приду. Она говорит, что мы, люди, такие смешные. Ведем учет каждой секунды, каждой минуты, каждого дня, месяца, года, делим время на отрезки и даем им названия, тогда как время – такое громоздкое, несоразмерное и неуловимое. Собственно, как сама жизнь. Ей искренне жаль тех людей, которые придумали концепцию «измерения времени». Так оптимистично, говорит она. Так прекрасно бессмысленно. Очень по-человечески.

Я говорю: Эльфи, если лично тебе не подходят системы для измерения наших жизней, это не значит, что жизнь не нуждается в измерении.

Может быть, отвечает она, но только не в соответствии с глупыми буржуазными представлениями об ограниченных временных рамках. Время – опять же, как жизнь, – есть природная сила, которая не поддается не только классификации, но даже определению.

Я говорю, что, наверное, мне и вправду надо идти. Прошу прощения, профессор Пинхед, что срываюсь с занятий пораньше, но на моем измерителе кончается время. Я купила себе два часа, и они уже на исходе. К вопросу о времени.

Я знала, что сумею заставить тебя уйти, говорит Эльфи. Мы обнимаемся на прощание, я говорю, что очень-очень ее люблю, пока слова не становятся невыносимыми, и мы просто дышим в объятиях друг друга в течение минуты, а потом я ухожу. Мне нужно быть в другом месте.

Спускаясь по лестнице к выходу из больницы, я проверяю сообщения в телефоне. Сообщение от Норы, моей четырнадцатилетней дочери: Как там Эльфи??????????????????????? Уилл сломал входную дверь. Сообщение от Уилла, моего восемнадцатилетнего сына, который учится на первом курсе в Нью-Йоркском университете, но сейчас по моей просьбе приехал домой в Торонто, чтобы присматривать за Норой, пока я сама буду в Грязных водах: Нора говорит, ты разрешаешь ей гулять до четырех утра. Это правда? Обними за меня Эльфи! Слив в ванне забился Нориными волосами. И сообщение от моей лучшей подруги Джули, которая ждет меня в гости сегодня вечером: Красное или белое? Передавай привет Эльфи. <3

В прошлый раз Эльфи пыталась покончить с собой, медленно испаряясь в пространстве. Это была затаенная попытка исчезнуть, уморив себя голодом. Мама позвонила мне в Торонто и сказала, что Эльфи ничего не ест, но просит их с Ником не звонить докторам. Они оба в отчаянии и не знают, что делать. Могу я приехать? Я примчалась к Эльфи прямо из аэропорта. Она лежала в постели. Она спросила, что я здесь делаю. Я сказала, что приехала вызвать ей скорую. Мама, может быть, и обещала не вызывать ей врачей, но я-то не обещала. Мама сидела в столовой. Спиной к нам обеим. Как любая хорошая мать, она не могла поддержать одну дочь против другой и поэтому решила не вмешиваться вообще. Я сказала, что позвоню прямо сейчас. Извини, но так надо. Эльфи умоляла меня никуда не звонить. Умоляла чуть ли не слезно. Она сложила ладони в мольбе. Клялась, что начнет есть. Мама так и сидела в столовой. Я сказала Эльфи, что скорая уже едет. Дверь в сад стояла открытой, в дом проникал запах сирени. Я не поеду в больницу, сказала Эльфи. Придется поехать, сказала я. Она окликнула маму. Мам, скажи ей, что я никуда не поеду. Мама не произнесла ни единого слова. Она даже не обернулась. Пожалуйста, сказала Эльфи. Я очень прошу! Когда врачи уложили ее на носилки, она собрала все свои силы, которые еще оставались, и показала мне средний палец.

Так я впервые встретила Дженис. Я стояла рядом с носилками Эльфи в отделении реанимации. Эльфи лежала под капельницей. Я водила рукой по стальным поручням на носилках и тихо плакала. Эльфи – слабая, как умирающая старуха, – взяла меня за руку и посмотрела мне прямо в глаза.

Йоли, сказала она, я тебя ненавижу.

Я наклонилась, поцеловала ее и шепнула: Я знаю. Я тоже тебя ненавижу.

Так мы впервые озвучили нашу с ней основную проблему. Она хотела умереть. Я хотела, чтобы она жила. Мы были заклятыми врагами, которые отчаянно любят друг друга. Мы обнялись, бережно и неловко, потому что она лежала под капельницей.

Дженис, уже тогда носившая на поясе смешную плюшевую зверюшку, легонько тронула меня за плечо и попросила уделить ей пару минут. Я сказала Эльфи, что сейчас вернусь, и мы с Дженис уединились в маленькой бежевой комнате отдыха. Она выдала мне коробку одноразовых бумажных платков и сказала, что я правильно сделала, что вызвала скорую, и что Эльфи на самом деле не питает ко мне никакой ненависти. Это чувство можно разбить на части, сказала она. Да? Давайте попробуем разобраться в его компонентах. Ей ненавистно, что вы спасли ей жизнь. Я знаю, сказала я. Но все равно спасибо. Дженис меня обняла. Крепкие, теплые объятия незнакомого человека – это сильная штука. Дженис ушла, оставив меня одну в бежевой комнате. Я сидела и грызла ногти – до крови и мяса.

Когда я вернулась к Эльфи, она все еще лежала под капельницей в отделении срочной реанимации. Она сказала, что, пока меня не было, она подслушала прекрасную фразу, просто прекрасную. Какую фразу? – спросила я. Она процитировала нараспев: Поразительное отсутствие всякого интеллекта в голове этой мисс фон Р. Я спросила: Кто это сказал? Она указала на врача, который что-то писал за круглым столом в центре общей палаты, посреди умирающих пациентов. Он был одет как десятилетний мальчишка, в шорты и мешковатую футболку большого размера, как будто явился сюда прямиком с прослушивания на роль в сериале «Школа Деграсси». Я возмутилась: Какого черта? Кому он это сказал? Медсестре, сказала Эльфи. Он считает, что если я не благодарна за свою спасенную жизнь, значит, я глупая, как бревно. Вот козел, сказала я. Он с тобой говорил? Да, ответила Эльфи. Вроде как говорил. Только это был не разговор, а скорее допрос с пристрастием. Ты же знаешь всех этих врачей, Йоланди.

Которые ставят знак равенства между умом и желанием жить?

Да, сказала она, или благопристойностью.

На этот раз Эльфи не стала морить себя голодом, а наелась таблеток. Она оставила записку на желтом листе, вырванном из того же блокнота, в котором когда-то придумывала дизайн своей уникальной аббревиатуры ВМНП. В этой записке она выражала надежду, что Господь ее примет, и сообщала, что у нее больше нет времени, чтобы оставить в мире свой след. Она составила список всех, кого любит. Мама сказала, что он написан зеленым фломастером. Она зачитала мне список по телефону. Мы все были в нем. Пожалуйста, попытайтесь понять, написала Эльфи. Пожалуйста, отпустите меня. Я всех вас люблю. Мама сказала, что там в конце была какая-то цитата, но она не сумела ее разобрать. Что-то из Дэвида Юма. Ты знаешь такого? Она произнесла его слитно, как «Дэвидюма», что все равно ничего не меняло. Я подумала: Так что, Эльфи все-таки верит в Бога?

Я спросила у мамы: Где она раздобыла таблетки?

Я не знаю. Никто не знает. Может быть, заказала по телефону.

Мама обнаружила Эльфи без сознания у нее дома, в постели, и к тому времени, когда Эльфи пришла в себя и открыла глаза, я уже прилетела из Торонто и сидела рядом с ее койкой в больничной палате. Она улыбнулась мне искренне и широко, как ребенок, впервые в жизни постигший природу юмора. Ты приехала, сказала она и добавила, что нам пора прекращать эти встречи в больницах. Официально и строго, словно мы собрались на приеме в каком-нибудь консульстве, она представила меня медсестрам из отделения реанимации и сиделке, которую наняли для того, чтобы она неотлучно находилась при Эльфи и следила за каждым ее движением.

А это, сказала Эльфи, указав на меня подбородком, потому что у нее были связаны руки, моя младшая сестра Йо-Йо.

Йоланди, поправила я. Добрый день. Мы с сиделкой пожали друг другу руки.

Она сказала, что приняла бы меня за старшую сестру. Я уже даже не обижаюсь. Такое случается постоянно, потому что Эльфи чудесным образом избежала побочных эффектов эрозии от жизни. Эльфи сказала, что они с сиделкой обсуждают Фому Аквинского. Правда? Она улыбнулась сиделке, которая изобразила сухую улыбку и пожала плечами. Ее наняли не для того, чтобы беседовать о святых с пациентами, склонными к суициду. Почему Фому Аквинского? – спросила я, усевшись на стул рядом со стулом сиделки. Эльфи пыталась поймать ее взгляд, взгляд своей стражницы и охранительницы. Сиделка сказала мне, что у нее в организме все еще велика концентрация лекарственных препаратов.

Но недостаточно велика, заметила Эльфи. Я начала возражать. Я шучу, Шарни, сказала она. Просто шучу.

Когда Эльфи уснула, я пошла к маме в приемный покой. Мама сидела рядом с каким-то мужчиной с подбитым глазом и читала очередной детектив. Я ей сообщила, что Эльфи ведет беседы о Фоме Аквинском.

Да, ответила мама, со мной она тоже о нем говорила. Еще когда бредила, спрашивала у меня, смогу ли я ее «профомааквинить». Уже позже я сообразила, что, наверное, она имела в виду, смогу ли я ее простить.

А ты сможешь?

Речь не о том. Она не нуждается в прощении. Это не грех.

Пятьдесят миллиардов людей с тобой не согласятся, сказала я.

Мама ответила: Ну и пусть.

Это было три дня назад. Теперь мама отправилась в круиз по Карибскому морю, потому что мы с Ником заставили ее поехать. Она взяла с собой только маленький чемоданчик: с сердечными каплями и детективами в мягких обложках. Она звонит с корабля по сто раз на дню, спрашивает, как дела у Эльфи. Вчера она сообщила, что корабельный бармен молился за нашу семью по-испански. Dios, te proteja[10]. Она попросила меня передать Эльфи, что она купила ей компакт-диск у какого-то уличного музыканта. Какого-то пианиста из Колумбии. Это может быть и подделка, заметила я. Мама сказала, что разговаривала с капитаном о погребениях в море. Сказала, что ночью был шторм и ее сбросило с койки, но она не проснулась, так сильно устала. Проснувшись утром, она обнаружила, что откатилась во сне прямо к открытой двери на балкон своей маленькой одиночной каюты. Я спросила, могла ли она выкатиться на балкон и упасть в море, и она ответила, нет, даже если бы она захотела, перила не дали бы ей упасть. И в любом случае она все равно упала бы не в море, а в одну из спасательных шлюпок, прикрепленных к борту корабля. Мама твердо уверена, что ее обязательно что-то спасет, так или иначе. Или еще как-то иначе.

На обратном пути из палаты я остановилась у регистратуры и спросила у Дженис, правда ли, что Эльфи упала в ванной. Да, правда, ответила Дженис. Сегодня утром, сразу после того как ее перевели из реанимационного отделения в психиатрическое. Когда к ней пришла медсестра, она лежала на полу в ванной, истекая кровью, и сжимала в кулаке зубную щетку, как сжимают разделочный нож, когда собираются перерезать кому-нибудь горло. Мне хотелось поговорить с Дженис подольше, но ее срочно вызвали унимать разбушевавшегося пациента, который разбил телевизор в общей комнате отдыха бильярдным кием. Другая медсестра открыла в компьютере медицинскую карту Эльфи. Она сказала, что Эльфриде надо хоть что-нибудь есть, и тогда у нее будут силы стоять на ногах, и что ей нужно стараться взаимодействовать с окружающим миром как-то более осознанно.

Мне хотелось вернуться в палату к Эльфи и передать ей слова медсестры, чтобы мы с ней посмеялись, закатили глаза и закрепили бы связь между нами хотя бы этим презрением, разделенным на двоих. Еще мне хотелось ей сообщить, что здесь в отделении есть человек, ненавидящий телевизор так же сильно, как она сама, и что, наверное, она могла бы с ним подружиться. Но она попросила меня уйти, и мне хотелось, чтобы она знала, что некоторые ее просьбы вполне разумны и их можно исполнить, что я (вроде как) уважаю ее желания, и, хотя она – пациентка психиатрической клиники и ее имя записано с ошибкой торопливыми небрежными каракулями на белой доске за столом на посту медсестер, она все равно остается моей мудрой, пусть и внушающей тревогу, старшей сестрой, и я к ней прислушиваюсь. Я пошла дальше по коридору и наткнулась на металлическую тележку, уставленную пластиковыми подносами с едой. Я извинилась перед двумя проходившими мимо пожилыми людьми в домашних халатах.

Эта дрянь все равно несъедобна, махнул рукой один из них. Я бы сам уронил эту тележку, но у меня беда с координацией.

Да, кивнул другой. Да!

Я говорю, эта дрянь несъедобна, повторил первый.

Да, я тебя слышал. Еще с первого раза.

Даже сквозь голоса у тебя в голове?

Да, как ни странно.

Ты из-за них оказался в дурдоме?

Нет, за то, что ударил ножом того парня, который вломился в мой дом.

Но ведь это тебе голоса подсказали, что его надо ударить ножом?

Ну да, голоса. Хотя нож был настоящий.

Да уж, нехорошо получилось. Случай как есть неудачный.

Мне понравилось это «случай как есть неудачный». Мне понравились эти двое. Мне хотелось бы познакомить их с Эльфи. Я начала собирать упавшие подносы, но медсестра сказала: Не надо. Она позовет санитара, и он все уберет. Я пошутила, что, возможно, не только моя сестра не умеет осознанно взаимодействовать с окружающим миром. Видимо, это у нас семейное. Но медсестра не рассмеялась, даже не улыбнулась, и мне вспомнилось описание вечно сердитой женщины из одной книги: ее рот был похож на карандаш с двумя остро заточенными кончиками. Спускаясь по лестнице, шагая через две ступеньки – два, четыре, шесть и восемь, мы прощения не просим, – я мысленно извинилась перед Эльфи за то, что бросаю ее здесь одну, и составила список всего, что принесу ей на следующий день: темный шоколад, сэндвич с яичным салатом, «Бытие и время» Хайдеггера (вопрос о смысле бытия должен быть поставлен), кусачки для ногтей, чистые трусы, занимательные истории, никаких ножниц или разделочных ножей.

Я уселась в мамин старенький «шевроле» и поехала прочь по Пембина-хайвей, по унылым кварталам сплошного асфальта и заброшенных торговых центров. Не в какое-то определенное место, а просто к le foutoir[11] (как сказала бы Эльфи) моей жизни. Эльфи любит использовать элегантно звучащие французские слова для описания рассыпающегося бытия. Может быть, это ее личный способ держать равновесие, шлифовать свою боль, пока она не засияет, как Полярная звезда, ее путеводный свет и, возможно, ее настоящий дом.

Я увидела магазин постельных принадлежностей, в витрине которого светилась вывеска о распродаже, и заехала на стоянку. Десять минут я разглядывала подушки: набитые пухом, набитые синтетическим волокном, всякие разные. Я снимала их с полок, тискала в руках, прикладывала к стене и пыталась пристроиться на них головой, оценить их на ощупь. Продавщица сказала, что их можно проверить на тестовой кровати. Она накрыла подушку защитным чехлом, и я на минуточку прилегла. Продавщица сказала, что я могу проверять все подушки, какие хочу, – основательно и спокойно. Она подойдет ко мне позже. Я поблагодарила ее и закрыла глаза. И мгновенно уснула. Когда я проснулась, продавщица стояла рядом и улыбалась, и мне на миг вспомнились детство и сопровождавший его безмятежный покой.

Я купила для Эльфи атласную фиолетовую подушку размером со скатанный спальный мешок с вышитыми на ней серебряными стрекозами. Снова села в мамину машину и поехала в автокафе у гостиницы «Грант-Парк», где продавали отличное пиво. Я взяла сразу ящик на двадцать четыре бутылки. Потом я заехала в супермаркет и купила пачку сигарет, экстралегких «Плейерс». Когда есть возможность купить что-то экстра, я всегда покупаю. Увидев на кассе шоколадный батончик «О Генри!» экстрабольшого размера, я взяла и его тоже. Потом вернулась домой, в мамину квартиру с окнами, выходящими на реку Ассинибойн. Уже наступила пора весеннего ледохода, лед на реке начал таять и ломаться, огромные стылые глыбины бились друг о друга, наползали одна на другую, издавая ужасный скрежет и треск, когда течение тащило их вниз. В этот город весна приходит с боем.

Я стояла на мамином балконе, прижимая к себе фиолетовую подушку с серебряными стрекозами, дрожала от холода, пила пиво, курила, размышляла, пыталась взломать тайный код Эльфи, расшифровать смысл жизни, в частности – ее жизни, Вселенной, времени и бытия. Я бродила по комнатам и разглядывала мамины вещи. Долго смотрела на папину фотографию. Этот снимок был сделан за два месяца до его смерти. В парке, где проходил матч Малой бейсбольной лиги. Уилл играл, папа пришел за него поболеть. На снимке папа в очках. Сидит, сложив руки на груди, и улыбается. Выглядит совершенно расслабленным и счастливым. Еще была фотография мамы с новорожденной Норой на руках. Фотография, где они пристально смотрят друг другу в глаза, словно телепатически делятся важными тайнами. На холодильнике висел снимок Эльфи за роялем на концерте в Милане. На ней – длинное черное платье, снизу подколотое булавками. Ее острые лопатки выпирают под тканью. Волосы отливают глянцевым блеском. Она склонилась над клавишами, и ее волосы рассыпались по плечам. Иногда, когда Эльфи играет, она привстает, так что ее ягодицы отрываются от сиденья. После того концерта она позвонила мне из отеля, и плакала в трубку, и говорила, что ей очень холодно и одиноко. Ты же в Италии, сказала я. Это твое любимое место в мире. Она ответила, что носит свое одиночество внутри, как набитый камнями мешок, который она таскает из дома в дом, из города в город.

Я позвонила маме на мобильный, но она не взяла трубку.

На столе в столовой лежала записка. Мама просила вернуть диски с фильмами в пункт проката. Я знала, что она полностью выгорела, пытаясь поддерживать в Эльфи интерес к жизни. За день до отъезда в Форт-Лодердейл, откуда должен был выйти круизный лайнер, ее укусила собака. Ротвейлер сумасшедшей соседки по этажу. Мама даже и не заметила, пока кровь не просочилась сквозь плотную ткань ее зимнего пальто. Ей пришлось ехать в травмпункт, чтобы наложить швы и сделать прививку от столбняка. Весь вечер она просидела у телевизора. Смотрела «Прослушку», все сезоны подряд, одну серию за другой – тупо и методично, как зомби, – звук был выкручен на полную громкость, потому что мама глухая на одно ухо. Она уснула прямо на диване в гостиной, а трудный подросток из Балтимора продолжал утешать ее с телеэкрана, сообщая ей то, что она и сама уже знала: что человеку приходится самостоятельно пробивать себе путь в этом долбанном мире.

Следующим утром, готовясь ехать в аэропорт, мама случайно сорвала в ванной штангу для шторки. Она все равно приняла душ и вышла из ванной, изображая довольную улыбку, – бодрая, свежая и готовая к приключениям. Я спросила, как она мылась без шторки, там же, наверное… А мама сказала, что все в порядке. Я пошла в ванную проверить. Весь пол был залит водой глубиной в дюйм, все промокло насквозь: туалетная бумага, косметика на полочке рядом с зеркалом, чистые полотенца, рисунки моих детей. Я осознала, что «все в порядке» – весьма относительное понятие и что в контексте нашей нынешней жизни мама была абсолютно права. У нас действительно все более-менее в порядке. Эльфи в безопасности, вроде как в безопасности, потому что в больнице за ней присмотрят. Больница – это не дом, где она целыми днями сидит одна, ведь Нику надо ходить на работу, и сейчас самое подходящее время, чтобы мама исчезла на пару недель и дала себе отдых.

Я стояла на мамином балконе, слушала, как трещит и ломается лед. Звуки были похожи на выстрелы, на сцену с массовкой, где саундтреком идет рев зверей. Низко висевшая в небе полная луна напоминала беременную кошку. Я смотрела на освещенные окна домов за рекой. В одном из окон танцевали, обнявшись, какие-то люди. Если закрыть один глаз, то они становились невидимыми. Я позвонила в больницу и попросила соединить меня с Эльфи. Расхаживая по балкону, я ждала, когда меня переключат на психиатрическое отделение. Я сделала так, чтобы пара, танцующая в окне, вновь появилась. И снова исчезла.

Алло?

Я вас слушаю.

Я могу поговорить с Эльфридой?

Это ее сестра?

Да.

Она будет рада, что вы позвонили.

Прекрасно. Но можно с ней поговорить?

Она не подойдет к телефону.

Не подойдет к телефону?

Да, не подойдет.

А вы можете принести телефон ей в палату?

Никак не могу.

Э… а что…

Попробуйте позвонить позже.

Тогда мне хотелось бы поговорить с Дженис.

Дженис сейчас занята и не может взять трубку.

Ясно. А когда она освободится?

Я не располагаю такой информацией.

В каком смысле?

У меня нет таких сведений.

Я просто хочу уточнить, когда будет удобнее перезвонить, чтобы поговорить с Дженис.

А я вам говорю, что таких сведений у меня нет.

Мне не нужны никакие сведения. Я просто задала вопрос.

Прошу прощения, у меня нет полномочий отвечать на такие вопросы.

«Такие» – это какие? Когда можно будет поговорить с Дженис? Что значит «нет полномочий»?

Попробуйте позвонить позже.

У вас разве нет никаких систем внутренней связи, чтобы вызвать Дженис?

Боюсь, я ничем не могу вам помочь.

Вы можете отправить ей сообщение?

До свидания.

Эй, подождите.

Извините, но я ничем не могу вам помочь.

Вы могли бы сделать исключение.

Что вы сказали? (Она не расслышала меня из-за треска льда.)

Я просто хотела услышать голос сестры.

Мне показалось, что вы хотели поговорить с Дженис.

Да, но вы сами сказали…

Попробуйте позвонить позже.

Почему Эльфрида не хочет со мной говорить?

Я не сказала, что она не хочет с вами говорить. Я сказала, что она не подойдет к телефону в общей комнате отдыха. Если я буду носить телефон по палатам каждый раз, когда кто-то звонит пациентам, у меня не останется времени на другие дела. И нам желательно, чтобы пациенты прилагали усилия и сами пытались наладить контакты с семьей, а не наоборот.

Э…

Попробуйте позвонить позже.

Я согласилась. Конечно, почему бы и нет.

Я завершила разговор и выкинула телефон в реку. Нет, я не выкинула телефон в реку. Опомнилась в самый последний момент и заглушила и без того приглушенный вопль. Я решила, что лучше сожгу больницу. Я ценю свой душевный покой. Писец Бартлби[12] тоже ценил свой душевный покой, а потом бросил работу, перестал есть, вообще все перестал – и умер под деревом. Роберт Вальзер тоже умер под деревом. Джеймс Джойс и Карл Юнг умерли в Цюрихе. Наш папа умер вблизи деревьев на железнодорожных путях. Позже полиция передала маме пакет с его вещами, которые были на нем и при нем в момент гибели. Каким-то чудом его очки не разбились. Может быть, они слетели и упали в мягкий клевер. Или он сам аккуратно их снял и положил на землю. Но когда мама вынула их из пакета, они рассыпались прямо у нее в руках. В пакете были его часы. Его время. Разбитое время. Его обручальные кольца были расплющены, почти все его кости – поломаны. Все двести шесть костей в его теле.

В его кошельке было семьдесят семь долларов, и мы потратили их на китайскую еду навынос, потому что, как в таких случаях говорит моя лучшая подруга Джули: Человеку все равно надо питаться.

4

После работы Ник собирался проведать Эльфи, а потом мы с ним встретились в баре, пили пиво, поглядывали друг на друга – растерянно, обескураженно – и обсуждали, что делать дальше. Мы пытались собрать команду помощников, которые будут присматривать за Эльфи, когда ее выпишут из больницы.

Ник очень мягко намекнул Эльфи, что добровольное сотрудничество – главный фактор на пути к выздоровлению. Ей не понравилась эта идея. Само собой. Она сказала, что ей в принципе не нравится слово «команда». В «команде» нет «я», верно, Йоли? Это она процитировала нашего школьного тренера по баскетболу и добавила, что это слово всегда ее пугало. Зачем ей команда, спросила Эльфи. Что она будет делать с командой? Составлять списки? Намечать цели? Принимать жизнь как есть? Вести дневник? Учиться растягивать губы в улыбке? В самой этой концепции есть что-то в корне неправильное. Боже мой, Николас, сказала она. Путь? К выздоровлению? Ты сам себя слышишь? Мне самой очень даже понравилось предложение Ника, но Эльфи уже ощетинилась и взвилась на дыбы, приняв в штыки всю эту аферу под названием «Помоги себе сам», существующую лишь для того, чтобы продавать глупые книги и вводить в наркоз уязвимых людей, чтобы представители так называемой помогающей профессии получили возможность тешить свое собственное самодовольство, потому что они якобы сделали все, что могли. Они составили списки! Наметили цели! Они поощряли своих пациентов заниматься чем-нибудь интересным и радостным хоть понемножку, но каждый день! (Надо было слышать, с какой интонацией Эльфи произнесла слово «радостным». Словно речь шла о нацистских преступниках.)

Привлеченным специалистам было трудно понять крайне враждебное отношение нашей семьи ко всей системе здравоохранения. Нам самим трудно понять наше крайне враждебное отношение ко всей системе здравоохранения. Когда случилась авария с газонокосилкой и маме отрезало два пальца на ноге, она чуть-чуть отлежалась на травке и уже собралась подниматься, и тут к ней приехала скорая. Мама весьма удивилась и спросила у медиков: «Вы здесь зачем?» Когда детский врач сообщил маме, что мне надо удалить миндалины, она поблагодарила его за заботу и сказала, что мы, наверное, справимся сами, в домашних условиях.

На самом деле нам просто не хочется, чтобы Эльфи оставалась одна. Нику надо работать, он и так отстает от всех графиков, а мне уже скоро придется вернуться домой в Торонто, чтобы освободить Уилла от обязанностей няньки при младшей сестре. Его ждут в Нью-Йорке: учеба и политическая борьба. На языке индейцев-мохоков Торонто звучит как Тхаронто, что означает «место, где деревья растут из воды». (Мне нравится, что наши канадские города носят названия, в которых есть грязь, и вода, и деревья, особенно в нынешние времена, когда городам дают прозвища вроде «Финансовый центр», или «Центр передовых технологий», или «Издательская столица», или «Самый космополитичный город в мире».) Но пока я еще здесь, и сегодня вечером мы с Джули разопьем бутылку вина на веранде ее дома в Уолсли – зеленом микрорайоне, где высоченные вязы создают соборные своды из пятнистых теней. Мы замечательно проведем время, пока ее дети будут смотреть видео в гостиной.

Мы с Джули вместе росли в Ист-Виллидже. Мы с ней троюродные сестры, и наши мамы – тоже лучшие подруги. (Кстати, мы с Эльфи не только родные сестры, но еще и троюродные; чтобы это понять, нужно знать, что в свое время из России в Канаду, спасаясь от армии анархистов, переехали всего лишь около восемнадцати предприимчивых меннонитов, так что… в общем, вы поняли.) В детстве мы с Джули вместе купались в ванне, придумывали всякие игры вроде «Спрячь мыло» и экспериментировали, касаясь друг друга языками, когда постепенно до нас начала доходить страшная правда, что в будущем нам придется проделывать что-то подобное, если нам хочется строить нормальную жизнь с мальчиками и мужчинами.

Джули работает почтальоном. Она крепкий орешек. Ежедневно проходит пешком миль пятнадцать, с двумя тяжеленными сумками на каждом плече. Если вдруг начинается дождь, она отпирает рабочим ключом ближайший зеленый почтовый ящик из тех, что обычно стоят на углу, забирается внутрь и сидит. Курит и слушает новостные подкасты в наушниках. За это она постоянно получает выговоры от начальства – и за прочие бессчетные провинности, как в тот раз, когда она закатала повыше пояс форменной юбки, выданной Почтой Канады, чтобы выглядеть сексапильнее. Иногда ее отстраняют от работы на день, два или три – в зависимости от тяжести преступления, но ее это даже устраивает, потому что в такие дни она может спокойно проводить детей в школу, а не будить их в темноте, чтобы отвести к соседке прямо в пижамах. Джули недавно развелась с мужем, высоким, как каланча, скульптором и живописцем, и теперь вовсю пользуется программой медицинского страхования сотрудников и посещает психотерапевта, которого ей оплачивает Почта Канады. У нее все хорошо, она вполне счастлива и довольна жизнью, просто ей нравится говорить о себе, о своих чувствах и целях, надеждах и разочарованиях. А кому это не нравится? Ее психотерапевт, аналитик юнгианской школы, говорит, что она – самая оптимистичная из всех его пациенток за годы терапевтической практики, а полное отсутствие у нее сновидений стало для него источником постоянного вызова.

Мы сидели у нее на веранде, пили дешевое красное вино, закусывали его сыром и крекерами и говорили о чем угодно, но только не об Эльфи, которая была словно время – в том смысле, что я никогда не смогла бы его удержать, хотя оно крепко держит меня. Восьмилетний сын Джули и ее девятилетняя дочка до сих пор любят обниматься и сидеть на коленях у взрослых. Они смотрели «Шрека» в гостиной, но каждые пять-десять минут выбегали к нам на веранду (каждый раз Джули бросала свою сигарету в траву у крыльца, чтобы дети не видели, как она курит, а потом поднимала и докуривала до конца) и сообщали, что там такое, такое! Это надо увидеть! Оно как будто… Пару минут они спорили, что с чем сравнить, а мы с Джули кивали в полном изумлении. Джули периодически поглядывала на свою сигарету, тлеющую в траве. Потом они внезапно умолкали и стремительно, будто стрижи, мчались обратно в гостиную к своему фильму.

Они думают, что от курения бывает СПИД, сказала Джули, поднимая дымящуюся сигарету. Мы заговорили о детях, о том, что они навсегда остаются для нас малышами, сколько бы им ни было лет, и мы одержимы их благополучием, и непрестанно и дико страдаем, и виним себя за каждую наносекунду пережитого ими несчастья. Мы готовы пожертвовать собственной жизнью, лишь бы не видеть, как глаза наших детей медленно наполняются слезами. Мы говорили о наших бывших мужьях и любовниках, о нашем страхе, что нас больше никто не захочет как женщин, что мы умрем в одиночестве, без любви, покрытые пролежнями глубиной до костей. И мы вообще сделали хоть что-то правильное в этой жизни?

Наверное, да. Мы сохранили нашу дружбу, мы всегда будем рядом друг с другом, и однажды, когда наши дети уже станут взрослыми и разъедутся, бросив нас прозябать в сожалении, меланхолии и старческой немощи, когда наши родители умрут от накопившихся горестей и усталости от жизни, когда наши мужья и любовники разбегутся по собственному почину – или мы сами выгоним их за порог, – мы с ней купим один на двоих маленький домик в какой-нибудь прекрасной деревне, станем рубить дрова, брать воду в колодце, рыбачить, играть на пианино, петь на два голоса арии из «Иисуса Христа – суперзвезды» и «Отверженных», вспоминать прошлое и ждать конца света.

Уговор?

Уговор.

Мы ударили по рукам и свернули себе косячок. Мы уже начали замерзать на открытой веранде. Мы сидели и слушали, как трещит и ломается лед на реке в одном квартале от дома, и мне вдруг подумалось, что, наверное, было бы здорово, если бы глыбы льда взмыли в воздух, как птицы, и полетели бы прочь от всего этого бурлящего давления. Наверное, было бы здорово наблюдать, как куски льда летят высоко над Портедж-авеню курсом на север, домой. Мы смотрели в беззвездную, студеную, ясную апрельскую ночь. Наблюдали, как гаснут огни в окнах соседних домов. Дети Джули уснули на диване в гостиной, сжимая в руках пульты управления для тысячи современных устройств.

Почему Дэн не присмотрит за Норой? – спросила Джули. (Дэн – отец Норы, человек увлекающийся, легко возбудимый и сентиментальный. Сейчас мы в процессе развода.) Ситуация вполне себе чрезвычайная. Он же вроде бы говорил, что ты всегда можешь рассчитывать на него в экстренных случаях? Ты говорила ему об Эльфи?

Он сейчас на Борнео, сказала я. С какой-то воздушной гимнасткой.

Хорошо ему. Я думала, он живет в Торонто.

В принципе, да… чтобы быть ближе к Норе. Но сейчас он на Борнео.

Он вернется в Канаду? – спросила Джули.

Наверное, да. Я не знаю. Нора говорила ему об Эльфи.

А Барри оплачивает Уиллу учебу в Нью-Йорке? – спросила Джули. (Барри – отец Уилла, человек во многом загадочный и весьма состоятельный. Занимается разработкой стохастических моделей волатильности курса валют для какого-то крупного банка. Мы почти не общаемся.)

Да… пока да.

Норе нравится танцевать? (Собственно, из-за танцев мы и перебрались в Торонто: чтобы Нора училась в определенной балетной школе, куда смогла поступить только благодаря стипендии. У меня самой нет таких денег.)

Очень нравится, но она страдает, потому что считает себя толстой.

Боже, сказала Джули. Когда же закончится это дерьмо?

Я поймала ее с сигаретой.

Она курит, чтобы меньше есть?

Я пожала плечами. Наверное, да. Все танцовщицы курят. Я пыталась с ней поговорить, но…

Уиллу нравится в Нью-Йорке? – спросила Джули.

Очень, сказала я. Как я понимаю, теперь он марксист. Читает «Капитал».

Круто.

Ага.

Но пришло время прощаться. Я помогла Джули переместить детишек в постель – полуволоком, полуходом – и пожелала им спокойной ночи. К сожалению, Джули не получила никаких взысканий, ее никто не отстранял от работы, а значит, завтра ей надо было рано вставать. Она выставила у двери свои казенные «почтовые» ботинки, подбитые шипами, и собрала детям обед в школу. В ботинках с шипами удобно ходить по льду. Однажды зимой, после ледяной бури, я застряла на скользком крутом берегу Ассинибойна. Я возвращалась домой пешком, решила срезать путь, перейти через реку прямо по льду и подняться на Осборн-стрит, минуя мост. Но я не сумела подняться на набережную, мои сапоги с гладкой подошвой скользили по обледенелому склону, и я постоянно съезжала вниз. Я пыталась хвататься за тонкие ветви деревьев, нависавших над берегом, но они неизбежно ломались, и я снова съезжала на реку, как по ледяной горке. Я лежала на льду, размышляла, что делать дальше, грызла батончик мюсли, который нашелся в сумке, а потом вспомнила о шипастых ботинках Джули. Я позвонила ей на мобильный, и оказалось, что она была неподалеку на своем почтовом маршруте. Джули велела мне ждать, никуда не уходить, потому что уже через пару минут она примчится меня выручать. Она и вправду пришла очень быстро, сняла подбитые шипами ботинки и сбросила их мне, чтобы я их надела и спокойно поднялась по скользкому склону. Она встала на свою почтовую сумку, чтобы не промочить ноги, и успела выкурить сигарету, пока я поднималась по ледяной круче, как сэр Эдмунд Хиллари, покоряющий Эверест. Потом мы пошли выпить кофе и съесть по пончику с кремом. Спасательные мероприятия порой бывают весьма простыми.

Я попрощалась с Джули, села в машину и какое-то время просто каталась по городу. Мне хотелось и не хотелось проехать мимо нашего прежнего дома на Варшава-авеню. Хотелось и не хотелось вспомнить годы счастливого замужества.

Дэн, мой второй бывший муж, отец Норы, воспитывал Уилла как собственного сына, пока биологический отец Уилла, мой первый бывший муж, изучал в США волатильность валют. Нам обоим казалось, что мы нашли «своего человека» после первых неудачных попыток построить семейную жизнь и теперь все будет правильно и хорошо: мы наконец-то избавились от страданий, порожденных несбывшимися романтическими иллюзиями, и покончили с плохими решениями. Сейчас мы ведем войну на истощение. В основном, как это принято у современных любовников, через мессенджер и электронную почту. У нас бывают короткие периоды перемирия, когда нам обоим надоедает сражаться или нас одновременно накрывает волной ностальгии и тянет на добросердечность. Иногда он присылает мне ссылки на песни, которые, как ему кажется, мне понравятся, или на статьи о космических волнах и тайнах Вселенной, или тысячи извинений за все-все-все. Иногда он напивается и шлет мне длинные колкие диатрибы с перечислением всех моих недостатков, имя которым – естественно – легион.

«Ничего плохого пока не случилось». Эта строчка из песни Лаудона Уэйнрайта всплыла у меня в голове, когда я проехала мимо дома на Варшава-авеню. В этом доме я начала писать свою подростковую серию книг о родео, и поначалу все было прекрасно: авторских гонораров хватало, чтобы выплачивать часть ипотеки и покупать продукты. Сейчас в серии девять книг. Девять историй о Ронде, девчонке с родео. Но миру Ронды пора измениться, так считает издатель. Нынешние подростки по большей части живут в городах и далеки от проблем юных участниц родео и бесстрашных ковбоев, объезжающих лошадей. Моя редактор проявляет поистине ангельское терпение, пока я работаю над моим «подлинно литературным» романом. Она говорит, что не будет меня торопить с десятой книгой о Ронде и с радостью даст мне возможность «расширить свой творческий ассортимент». Новый владелец дома решил перекрасить фасад: сделать его строго белым поверх красных и желтых полос, которыми мы с Дэном когда-то раскрасили дом по ребяческой прихоти, когда у нас не было денег, но мы были счастливы, и бесстрашны, и уверены в нашей любви, в нашем будущем, в нашей новоиспеченной семье – непоколебимой опоре в мире. Забор еще не перекрасили, он сиял радостной желтизной в серых сумерках, и на досках до сих пор сохранились наклейки, которые налепила Нора: лягушки, машинки и лучистые солнышки со счастливыми лицами. На калитке все еще висела жестяная табличка, которую мы с Дэном приобрели в одной из семейных поездок. «Осторожно! Добрая собака! Залижет насмерть!» Иногда в таких случаях говорят: Я не знаю, что произошло. Не знаю, где именно мы ошиблись.

Я подъехала к дому Ника и Эльфи и зарулила во двор. Уже совсем стемнело. Пару минут я наблюдала за Ником через окно. Он сидел в темноте, перед слабо светящимся экраном компьютера. Наступил поздний вечер, а значит, пришло время нам с Ником вновь говорить об Эльфриде, провести очередное ежевечернее обсуждение, которое не приблизит нас к решению проблемы, но укрепит нашу с ним солидарность в деле сохранения Эльфиной жизни. Мы сидели в гостиной посреди стопок книг – монографий о музыке и монументальных романов китайских авторов, которыми Ник увлекался в последнее время, – пили травяной чай из последних нашедшихся в доме чистых чашек и обменивались соображениями вроде: Сегодня она вроде бы пободрее, тебе не кажется? Да, может быть… Меня все-таки беспокоит, что она упала. Разбила лоб. Ты не знаешь, она принимает лекарства? Говорит, принимает, но… Сегодня медсестра мне сказала, чтобы мы не приносили ей никакой посторонней еды, что, если ей хочется есть, она должна встать с кровати и прийти в общую столовую по расписанию. Да… но она никуда не пойдет. Она скорее уморит себя голодом. Ей не дадут уморить себя голодом. Ты уверена? Гм…

Мы все еще не получили ответа от «команды» работников психиатрической помощи на дому и уже начали сомневаться, существует ли эта помощь на самом деле. Нам надо было понять, как часто они собираются приезжать и сколько это будет стоить. Мы решили, что цена не имеет значения, мы найдем деньги. Ник сказал, что позвонит их представителю завтра утром с работы, а я предложила еще раз попробовать встретиться с психиатром Эльфи, неуловимым, как глава мафиозного клана Гамбино. Я была не уверена, что он вообще существует в природе. Я сказала, что поговорю с кем-нибудь из старших медицинских сестер, знакомых с историей болезни Эльфи, и попрошу всех и каждого, кто будет слушать, чтобы ее не отпускали домой, пока мы не придумаем, как обеспечить ей необходимый уход, или пока она окончательно не выйдет из кризиса, как у них принято говорить.

Кстати, а что с гастролями? – спросила я.

В жопу гастроли, ответил Ник.

Это понятно, сказала я. Но все равно надо что-то решать. Она беспокоится, что всех подведет.

Я знаю. Ник поднялся и взял лист бумаги, лежавший на пианино. Сообщения для Эльфриды. От Жана-Луи, Феликса, Теодора, Ганса, Эндри. Кто все эти люди? Я не знаю и половины.

Ты уже говорил с Клаудио?

Нет. Пока нет… Он звонил несколько раз, оставлял сообщения. «Фри Пресс» просит ее биографию для музыкальной антологии. «Музыкальный журнал» тоже готовит статью. Ха!

Ник уселся за стол и положил подбородок на руки. Глаза у него были красные, воспаленные. Казалось, что у него воспалено все лицо. Он улыбался, потому что был храбрым.

Я спросила: Устал?

Он сказал: Очень.

Он снова поднялся и поставил на проигрыватель пластинку. Настоящую виниловую пластинку. Ему нравится слушать музыку на виниле. Нравится сам процесс. Он держал пластинку, как надо: не пальцами за края, а ладонями с двух сторон. Подул на нее, прежде чем установить на вертушку. Музыка шелестела, как мягкий шепот. Одна акустическая гитара, никаких голосов. Потом Ник вернулся к столу и попросил меня посмотреть, что у него с глазами.

Они постоянно текут, сказал он. Наверное, какая-то инфекция.

Может, конъюнктивит?

Я не знаю. Гноя нет, просто чистая жидкость. Но течет постоянно. Даже когда закрываю глаза. Наверное, надо бы показаться врачу. Офтальмологу или кому-то еще, я не знаю.

Ты плачешь, Ник.

Нет…

Да. Это слезы.

Слезы не могут литься все время. Иногда я даже не осознаю, что они льются.

Это новый вид плача, сказала я. Для новых времен. Я перегнулась через стол, положила руки ему на плечи, потом прикоснулась к его щекам – только ладонями, так же бережно, как он сам держал пластинку.

Мы долго молчали, а затем Ник сказал, что у Эльфи намечена генеральная репетиция, уже через три недели, за два дня до начала гастролей. Я сказала, что она не готова и не будет готова. Ник со мной согласился, потому что она сама постоянно твердит, что не сможет выступить на гастролях, и чем раньше об этом станет известно всем заинтересованным сторонам, тем лучше. Я сказала, что надо позвонить Клаудио, и он со всем разберется, как всегда разбирался.

Если хочешь, я сама ему позвоню, сказала я.

Думаю, надо еще чуть-чуть подождать.

А я думаю, надо сказать ему как можно раньше.

Послушай, я знаю, что скажет Клаудио, быстро проговорил Ник. Он скажет: давайте еще подождем и посмотрим. Скажет, что она справится – как в прошлый раз. Скажет, что выступления уже спасали ей жизнь и спасут снова.

Может быть.

И возможно, он прав, и ее надо слегка подтолкнуть, и все будет в порядке.

Да, наверное.

Но… она не обязана выступать на гастролях, если ей не хочется выступать, сказал Ник. Это уж точно неважно в масштабах Вселенной. Но ты же знаешь Эльфи. Она может внезапно решить, что ей хочется выступать, и тогда…

Да, значит, пока что не стоит ничего отменять.

Голова Ника упала на стол, медленно, словно снежинка. Упала на руку, вытянутую вперед вверх ладонью, и неподвижно застыла.

Ник, сказала я. Ложись-ка ты спать.

Завершение нашей вечерней беседы прошло как обычно. Мы оба вздохнули, растерли ладонями щеки, поморщились, улыбнулись друг другу, пожали плечами и заговорили о разном: о байдарке, которую Ник строит с нуля у себя в подвале, о его планах закончить работу в ближайшее время и уже этой весной спустить лодку на реку, в двух кварталах от дома, подняться на веслах вверх по течению – это будет самая сложная часть, а потом просто сплавиться вниз по течению обратно домой.

Когда я собралась уходить, он снова сел за компьютер. В рассеянном, призрачном свете монитора его лицо словно светилось само по себе, как у Бориса Карлоффа. Интересно, что он искал в интернете? Какие запросы обычно вбиваются в поисковую строку, когда твой самый любимый человек на свете категорически не хочет жить? Я уселась в машину и проверила сообщения в телефоне. Сообщение от Норы: Как Эльфи? Я хочу сделать пирсинг в пупке, но мне нужно твое разрешение. Можно?! Люблю тебя! Еще одно сообщение – от Радека. Он приглашает меня к себе. Радек – чешский скрипач с печальными глазами. Мы с ним познакомились в мой прошлый приезд в Виннипег, когда я пошла разносить почту вместе с Джули. (Собственно, именно из-за него и пошла. Джули мне рассказала, что носит письма красавчику-европейцу, который кажется ей одиноким и совершенно отчаявшимся. Как ты, Йоли, сказала она.) Он приехал в Виннипег писать либретто. А куда еще ехать? Этот темный и благодатный уголок мира, это слияние мутных вод будто бы вопрошает: какие ты, человек, подбираешь слова для трагической партитуры жизни? Радек плохо говорит по-английски, я совсем не говорю по-чешски, но мы как-то общаемся, он меня слушает и, кажется, понимает. Или не понимает, а просто тихонько сидит и часами выслушивает, как я перечисляю свои неудачи на чужом для него языке, рассудив, что терпение когда-нибудь вознаградится и – на все воля Божья – у него даже получится со мной переспать.

Мне кажется, что «переспать» – старомодное слово и так уже не говорят. Наверняка есть какое-то более современное обозначение для этого дела, но мне неловко спрашивать у Норы. У меня промежуточный возраст, я как бы застряла между двумя поколениями, одно из которых привычно использует слово «переспать», а другое – «перепихнуться», и что прикажете делать мне? Я сидела на маленькой кухне в мансарде, которую Радек снимает на Академи-роуд, и говорила об Эльфи, о ее неизбывном отчаянии, ее оцепенении, ее «часе свинца», как это определила Эмили Дикинсон, о моих планах – хрупких, как карточный домик, – пробудить в ней желание жить, о злости и тщетности, о морях на Луне, море Спокойствия и море Познания, и у какого из них он предпочел бы поселиться (у моря Спокойствия), и знает ли он, что где-то в Канаде есть ледник Разбитых Надежд, питающий реку Разбитых Надежд, которая впадает в озеро Разбитых Надежд, но на реке нет плотины Разбитых Надежд? Радек кивал, подливал мне вина, и готовил мне ужин, и целовал меня в шею, когда проходил мимо меня по дороге на кухню, куда периодически бегал, чтобы перемешать макароны или рис. Он очень бледный и весь покрыт черными жесткими курчавыми волосами. Он шутит на ломаном английском, что так и не эволюционировал до конца, и я говорю, что мне нравится его шерсть. Нравится, что он не сводит волосы с тела, как многие современные североамериканцы, которые до дрожи боятся волосяного покрова и меха вообще. Волосатость на теле – последний рубеж в борьбе за освобождение женщин, Радек. Я так устала. Он кивал: Да?

Он аккуратно поставил на стол макароны и сказал: Я был на концерте твоей сестры. Я видел, как она играет.

Правда? Ты мне не говорил. А где? Когда?

Еще в Праге. И я вовсе не удивлен.

Чему ты не удивлен?

Ее страданиям, сказал он. Когда я слушал ее игру, у меня было чувство, что я не должен при этом присутствовать. В зале несколько сотен зрителей, но мы все были лишними. Это была очень личная боль. Личная – в смысле непостижимая. Только музыка знала и хранила секреты, ее игра была загадкой, шепотом в тишине, и после люди сидели в баре, пили и не говорили ни слова, потому что все сделались соучастниками. У них не было слов.

Я задумалась о его словах, о его чуть старомодном европейском шарме, о его необычной манере речи. Может быть, мы смогли бы влюбиться друг в друга и переехать в Прагу вместе с Уиллом и Норой, и тогда у меня будет другая жизнь, чем-то похожая на жизнь Франца Кафки. Уилл с Норой займутся теннисом и гимнастикой, а мы с Радеком будем почти ежедневно ходить на концерты, в оперу и на балет. И заживем яркой, насыщенной жизнью, революционной и поэтичной.

Я бы поставил ее в один ряд с Иво Погореличем или даже Евгением Кисиным, сказал он. Она понимает, что фортепианная музыка – это тот же человеческий голос, но доведенный до совершенства.

Она носит в себе стеклянное пианино, сказала я. И боится, что оно разобьется.

Да, сказал он. Может быть, уже разбилось. И она из последних сил держит осколки, чтобы они не разлетелись. Наверное, в тот вечер я влюбился в нее сразу и навсегда. Мне захотелось ее защитить.

Так ты влюблен в мою сестру?! Он рассмеялся: Нет. Конечно же, нет. Но мне показалось, он врет. Вот и плакали все мои дивные мечты о Праге. Хотя, может быть, это и к лучшему. Францу Кафке не так уж и весело жилось в Праге, верно?

Хочешь еще вина? – спросил Радек. Какой она была в детстве?

Она только и делала, что играла на пианино, сказала я. И составляла петиции.

Ну так да, играть на пианино – это не худшее из занятий на целую жизнь, сказал Радек. Но ведь было и что-то еще? Ты должна помнить, нет?

Она самостоятельно выучила французский, когда была совсем маленькой, сказала я, иногда она говорила только на нем, а иногда умолкала вообще – и надолго, как наш отец. Она выдумывала для меня всякие прозвища: Шарнир-Башка или Чума. Ей нравилось воображать, что наш скучный меннонитский городок – это маленькая деревенька где-нибудь в Тоскане, и она переделывала все названия улиц на итальянский манер. Она буквально бредила Италией. Когда к нам приезжали престарелые меннонитские родственники, она обращалась к ним «синьор» и «синьора» и предлагала им пиццу и граппу. Вроде бы понарошку, но и всерьез тоже. Над ней все смеялись. Иногда мне бывало за нее стыдно.

Ей же просто хотелось, чтобы всем было радостно, сказал Радек. Чтобы всем было весело, разве нет?

Да, теперь я понимаю, сказала я. Но тогда… было невесело. Городок вроде нашего – не совсем подходящее место для отработки комически номеров. Однажды наш дом обстреляли.

Из-за Эльфриды?

Не знаю. Тех, кто стрелял, так и не нашли. Над нашим отцом тоже смеялись. За то, что он ездил на велосипеде, постоянно ходил в костюме и читал книги. Эльфи злилась до слез. Она жутко бесилась, и бросалась его защищать, и ругалась со всеми, кто над ним насмехался. Когда она уехала в Осло учиться музыке, она присылала мне магнитофонные кассеты, на которых записывала свой голос. Свои рассказы о жизни в городе. Из Осло, из Амстердама, из Хельсинки – отовсюду. Я каждый день слушала эти кассеты, по вечерам, в темноте, и представляла, что она рядом со мной. Я их выучила наизусть, каждую фразу, каждую интонацию, каждый вздох. Я все проговаривала вместе с ней, на два голоса, вплоть до мелких смешков. Я запомнила все.

Радек подлил вина нам обоим и сказал, что ему вспомнилась одна фраза Нортропа Фрая. Об энергии, необходимой, чтобы сдвинуться с места, а затем не потерять этот разгон и двигаться дальше, и продолжать творить, и открывать новые горизонты. Я не согласна?

Конечно, согласна, сказала я. Как можно не согласиться с Нортропом Фраем?

Наверное, можно, ответил Радек, если ты…

Я просто шучу. Я согласна.

Ты скучала по сестре, заметил Радек.

Да, но тут все сложнее. На самом деле мне не хотелось, чтобы она возвращалась. Даже не на сознательном уровне, а на уровне ощущений. Где-то в сердце я знала, что ей нужно держаться подальше от нашего городка. И в то же время я знала, что без нее мне самой точно не выжить в этом унылом месте, и я только и делала, что постоянно тревожилась и пыталась понять, как быть храброй и сильной, если рядом нет Эльфи. Когда она приезжала домой погостить, мы с ней помногу играли в теннис. В темноте. В слепой теннис. Было весело, но мы непрестанно теряли мячи. Она говорила, что в слепом теннисе самое главное – очень внимательно слушать. Мы смеялись как сумасшедшие и возмущенно кричали, если в нас попадало мячом в темноте. Когда Эльфи играла на пианино, мне сразу было понятно, какое у нее настроение. Она была круглой отличницей в школе, однажды даже участвовала в телевикторине, но очень многое выводило ее из себя. Ее бесило, что люди такие ленивые, что они не желают стараться стать лучше. Когда наш пастор и церковные старейшины заявились в наш дом и сказали родителям, что они не должны отпускать Эльфи учиться, потому что у нее появятся всякие мысли, а там уже рукой подать до вольнодумства, она в тот же вечер подожгла городскую молитвенную палатку, и к нам домой пришли полицейские…

Божечки, прошептал Радек.

Но сначала, когда старейшины пришли к нам домой, она сыграла Рахманинова. В другой комнате. Мы с мамой прятались в кухне, папа говорил с непрошеными гостями. И чем больше они давили на папу, тем яростнее кричала Эльфи. Кричала музыкой. Она выгнала их из дома своим мастерством, своей яростью. Как Иисус выгнал менял из храма. Как Дастин Хоффман в «Соломенных псах»…

Как солнце – вампиров, сказал Радек.

Это были простые, грубые люди. Она как будто играла собранию мастодонтов. Она не…

Что именно она играла? – спросил Радек.

Прелюдию сольминор, опус двадцать три.

А что было, когда к вам пришли полицейские?

Родители никогда бы не допустили, чтобы Эльфи забрали в колонию для несовершеннолетних или в христианский исправительный лагерь для трудных подростков. Я думаю, это были пустые угрозы, но мы все равно собрались и уехали во Фресно, в Калифорнию, чтобы скрыться от полиции. А когда мы вернулись, уже все забылось. Во Фресно у Эльфи появился парень, и, когда мы собрались возвращаться домой, он попытался уехать с нами. Спрятался в багажнике нашей машины. Но папа сразу почувствовал, что машина как-то потяжелела, проверил багажник и нашел того парня. Когда он его вытащил, они с Эльфи как будто взбесились, принялись целоваться как сумасшедшие, и папа совсем растерялся, не зная, что делать. Маме пришлось выбраться из машины и сказать Эльфи, что нам надо ехать. Я помню, как она тянула Эльфи за руку, чтобы оторвать ее от того мальчика. А когда Эльфи все-таки села в машину, рыдая в истерике, и мы поехали прочь, тот мальчик долго бежал следом за нами, пока не выбился из сил. Как бродячие псы в предместьях Ист-Виллиджа.

Радек рассмеялся и спросил: У тебя есть ее фотография?

Я вынула фотографию из бумажника и показала ему. На этом снимке Эльфи была совершенно нездешней: сплошные огромные зеленые глаза и блестящие черные волосы. Правда, она похожа на инопланетянку?

Он сказал: Она очень красивая.

Когда я впервые осталась на ужин у Радека, я сказала ему, что была верна мужу и мы вместе воспитывали детей. Радек слушал меня, улыбался, кивал, как будто ему нравились такие женщины и для себя он предпочел бы именно такую, но жизнь – сложная штука, и посмотрите, как все получилось. В последнее время я так устаю, что иногда засыпаю прямо за столом после ужина у Радека, пока он убирает посуду. Потом он берет меня на руки и несет на кровать, аккуратно меня раздевает, вешает мои джинсы на спинку стула, так чтобы баночка с бальзамом для губ не выпала из кармана и не закатилась в пыль под кроватью, накрывает моей рубашкой настольную лампу, чтобы создать интересный приглушенный свет, и очень бережно, очень нежно занимается со мной любовью. Именно так моя бабушка говорила о дедушке, когда я однажды спросила, каким он был мужем. Очень бережным, очень нежным. Таким был и Радек, и я совершенно не представляю, что еще о нем можно сказать. Когда Радек кончает, он произносит какое-то слово по-чешски. Очень тихо, всего одно слово. Мне нравится трогать кончики его пальцев в твердых мозолях от скрипичных струн, которые он зажимает по пять-шесть часов в день.

Однажды он мне сказал, что я лаяла во сне, как собака. Я такого не помню, не помню, что именно мне тогда снилось. Что вообще может сниться, чтобы чувства, испытанные в сновидении, прорвались в явь невнятным собачьим лаем? Временами мне кажется, что я все-таки приближаюсь, пусть даже только во сне, к пониманию молчания Эльфи. Когда я жила в Монреале, совсем одна, с разбитым сердцем из-за потерянной любви, Эльфи писала мне письма, и в этих письмах была цитата из Поля Валери. По одному слову в письме, так что вся фраза сложилась лишь через несколько месяцев. Тишина, сны, дыхание, нерушимый покой… ты победишь.

5

Сейчас утро, и у меня жуткое похмелье. Под глазами – лиловые мешки и потеки размазанной черной туши, на губах – тонкая корочка красного вина. Руки трясутся. Я пью кофе, взятый навынос в ближайшем «Тиме Хортонсе». Двойной эспрессо двойной крепости. Мама в круизе. Ник с головой погрузился в расчеты по ленточным червям. Я принесла Эльфи все, что она просила: темный шоколад, сэндвич с яичным салатом, чистые трусы и щипчики для ногтей. Когда я пришла, Эльфи спала. Я знала, что она жива, потому что очки лежали у нее на груди и покачивались вверх-вниз, как севший на мель спасательный шлюп. Я пристроила рядом с ее головой фиолетовую подушку с серебряными стрекозами, села на оранжевый пластиковый стул у окна и стала ждать, когда она проснется. Окно выходило на стоянку, где стоял старенький мамин «шевроле». Я нажала на зеленую кнопку на дистанционном стартере. Мне хотелось проверить, хватит ли мощности, чтобы оживить двигатель на таком расстоянии. Ничего не произошло, огоньки не зажглись.

Я проверила телефон. Два сообщения от Дэна. Первое – перечень всех моих недостатков в качестве матери и жены. Во втором он извинялся за первое. Неумеренное потребление алкоголя, грусть, импульсивность, непростительное поведение – таковы были его оправдания. Скрепы раздора. Я все понимаю. Иногда его электронные письма настолько сухи и формальны, что кажется, будто их сочиняла коллегия адвокатов, иногда его письма кажутся продолжением наших с ним разговоров на протяжении долгих лет совместной жизни. Задушевный треп ни о чем, словно наш бракоразводный процесс – это просто игра. Все упреки и извинения, попытки понять и нападки… Я сама тоже не без греха. Дэн не хотел, чтобы я уходила. Я не хочу, чтобы ушла Эльфи. У каждого из нас непременно есть кто-то, кого нам не хочется отпускать. Когда Ричард Бах написал: «Если любишь кого-то, отпусти его», он обращался явно не к человеческим существам.

Я пошла в ванную, которую Эльфи делила с соседкой по палате, когда соседка была на месте (Мелани уехала на побывку домой), и осмотрелась в поисках признаков тяги к саморазрушению. Ничего не нашла. Хорошо. Даже крышечка на тюбике с зубной пастой была аккуратно закрыта. Человек, не желающий жить, вряд ли стал бы следить, закрыл ли он тюбик с пастой, да? Я стерла с губ засохшие следы вина и почистила зубы пальцем. Попыталась смыть пятна размазанной туши, но сделала только хуже.

Я кое-как уняла дрожь в руках, причесалась пятерней и мысленно помолилась Богу, в которого верила только наполовину. Почему нам всегда говорят, что Бог ответит на наши молитвы, если мы в Него верим? Почему обязательно надо верить? Почему Он не сделает первый шаг? Я молилась о мудрости. Ниспошли мне мудрости, Боже, так я к Нему обращалась. Не «дай», а именно «ниспошли». Так молился наш папа. Не требовал милостей, а смиренно просил. Интересно, унаследовал ли папа землю? Потому что, согласно Священному Писанию, он сейчас должен быть чуть ли не главным начальником над земными делами.

Эльфи открыла глаза и улыбнулась усталой улыбкой человека, который смирился с тем, что ему каждый раз предстоит просыпаться все в том же мире, полном разочарований. Я прямо слышала, как она думает: Что за новый круг ада? Это наша любимая цитата из Дороти Паркер, она всегда нас смешит. Но не сегодня. На самом деле, она нас рассмешила всего один раз. Когда мы услышали ее впервые.

Эльфи снова закрыла глаза, и я сказала: Нет! Нет, нет, нет. Пожалуйста, не засыпай. Я спросила, помнит ли она Стокгольм. Прием в посольстве, Эльфи. Ты помнишь? Когда я была беременна Уиллом, я приехала к Эльфи в Швецию и получила изрядный трагикомический опыт в посольстве Канады, куда она была приглашена на обед в день ее первого выступления в Стокгольмском концертном зале. Я пошла вместе с ней, нарядившись в бесформенное и блестящее «вечернее» платье для беременных – купленное, кажется, в «Кей-марте», – и честно пыталась не опозорить семью фон Ризенов. Мы сидели за длинным белым столом в белом зале в компании посла и других важных персон (тоже белых) с именами типа Дальберг, Юлленборг и Лагерквист. Эльфи была просто великолепна в своем простом черном платье и держалась так непринужденно, будто подобные мероприятия были ей не в новинку. Она буквально блистала, слепила глаза. Рядом с ней я была словно гигантский кальмар, неуклюже колышущийся в замедленной съемке и роняющий еду себе на живот. Эльфи увлеченно беседовала на немецком с невероятно красивой, элегантно одетой супружеской парой. Возможно, они говорили о музыке, я не знаю. Работник посольства, сидевший рядом со мной, поинтересовался, чем я занимаюсь в Канаде. Я ответила, что пишу детские книжки о школе родео и (я указала на свой живот) жду ребенка. Я тогда пребывала в полном эмоциональном раздрае, меня тошнило селедкой на чистеньких улицах Стокгольма, я жутко потела в своем полиэстеровом платье, нервничала и совершала одну промашку за другой: опрокинула винный бокал кого-то из гостей, когда задела его животом, потянувшись за хлебом, и уронила флагшток, когда завернулась во флаг Манитобы, чтобы Эльфи меня сфотографировала на память. Я не знала, как отвечать на вопросы, которые мне задавали: У вас тоже есть способности к музыке? Каково быть сестрой одаренного музыканта?

Я спросила: Эльфи, ты помнишь яйца? Она по-прежнему не открывала глаза. Нам подали какие-то странные яйца. Не куриные, а другие. Мелкие белые склизкие шарики наподобие слепых глазных яблок, эмбрионы в зеленом рассоле. Как только я их увидела, мне пришлось срочно бежать в туалет. Когда я вернулась за стол, Эльфи сразу же поняла, что я плакала, и принялась поднимать мне настроение, как она делала с самого детства, с тех пор как начала грузить меня цитатами из своих мнимых любовников-поэтов. Словно это была ее главная профессия. Она превратила меня в настоящую героиню. Она вспоминала истории из моего детства: какой я была храброй, совершенно бесстрашной (Вы бы видели ее верхом! Как она скачет на лошади вокруг бочек! Здесь кто-нибудь знает, что такое родео?) и самой крутой девчонкой во всем городке. И никто не смешит ее лучше, чем я, и все ее выступления на концертах вдохновлены моей жизнью с ее диким, свободным ритмом, моей тонкой чувствительностью, моим духом противоречия (то есть категорической неспособностью признавать собственные ошибки), и она старается играть так, как я живу свою жизнь: свободно, радостно, честно (то есть как восторженный недоумок при полном отсутствии социальных умений). Она объявила всем этим людям, что ребенок, которого я ношу, станет самым счастливым на свете, потому что я буду его мамой, и что я пишу совершенно прекрасные книги о школе родео, и что я – ее лучшая подруга. Все неправда, кроме, может быть, самой последней части.

Эльфрида! Ты помнишь тот день? Она все же открыла глаза и кивнула. Я сказала, что она всегда меня оберегала в таких ситуациях. Она улыбнулась, по-настоящему улыбнулась. Я ткнула пальцем в подушку с вышитыми стрекозами и сказала, что принесла ей подарок. Она сильно обрадовалась, даже как-то слегка чересчур. Мне подарок? Спасибо! Какая прелесть! Она прижала подушку к груди и поблагодарила меня еще раз, явно больше, чем следовало. Это просто подушка, сказала я. Она спросила, что у меня в пакете. В обычном пластиковом пакете из супермаркета, который я всюду таскаю с собой. Я сказала, что это мой новый роман, стопка скрепленных резинкой листов с распечатанным текстом и правкой.

Новая книга о школе родео?

Нет, книжная книга. Настоящая книга.

Ты наконец-то ее написала? Ура! Она попросила меня прочитать ей отрывок, и я ответила: Нет. Ну, хотя бы один абзац? Нет. Одно предложение? Нет. Полпредложения! Одно слово? Нет. Одну букву? Я сказала: Ну ладно, уговорила. Я прочту первую букву романа. Она улыбнулась, закрыла глаза и откинулась на подушку, словно в предвкушении дивного угощения. Я спросила, готова ли она слушать. Эльфи кивнула, не открывая глаз. По-прежнему улыбаясь. Я встала, откашлялась, выдержала паузу и прочла:

Л.

Эльфи вздохнула, запрокинула голову к потолку и открыла глаза. Она сказала, что это прекрасно, ПРЕКРАСНО и очень правдиво. Это лучшее из того, что я написала. Я поблагодарила ее и убрала страницу обратно в пакет.

Она спросила, могу ли я хоть в двух словах рассказать, о чем книга. Я сказала: Могу. Это книга о сестрах. Я посмотрела на Эльфи и внезапно расплакалась, горько и безутешно. Я рыдала, наверное, добрых двадцать минут, сгорбившись на оранжевом стуле у окна. Эльфи протянула руку, прикоснулась к моей ноге – докуда могла дотянуться с кровати – и попросила прощения. Я спросила: За что? Но она промолчала. Я снова спросила, за что она просит прощения. Мой хриплый голос звучал раздраженно. Я ударила ладонью по укрепленному небьющемуся стеклу – в отделении все стекла небьющиеся, чтобы никто из пациентов не вздумал выброситься в окно, – и сердито уставилась на сестру. Но она снова ответила мне молчанием и затравленным взглядом своих огромных зеленых глаз в обрамлении невероятно густых длинных ресниц. Ее зрачки были как корабли, затонувшие в этой бездонной зелени.

Я не доставила ей удовольствия услышать, как я говорю, что все понимаю, что все хорошо, что я прощаю ее, что она не нуждается в прощении, что я всегда буду ее любить и сохраню ее сердце в пенале. Я отвернулась и уткнулась в свой телефон – вдруг там есть более важные сообщения. Уилл написал: У Норы совсем нет мозгов. Когда ты вернешься? Как Эльфи? Ты не знаешь, где игла для насоса? Хочу подкачать баскетбольный мяч. Я написала в ответ: Да. Не знаю. Жива. Посмотри в ящике, где всякий хлам. Люблю тебя. Я хотела загуглить «суицидальный ген», но в последний момент отменила поиск. Я не хотела ничего знать. К тому же я и так уже знала.

Люди спрашивают: почему так происходит? При всех мерах, которые мы принимаем, чтобы обезопасить себя от посторонних вторжений: заборы, датчики движения, видеокамеры, солнцезащитные кремы, комплексы витаминов, цепи, засовы, велосипедные шлемы, занятия спортом, охранники и ворота с тройными замками, – тайный убийца скрывается прямо у нас внутри. И может проявиться в любую минуту, так же внезапно, как опухоль поражает здоровые органы, как «нормальные» мамы сбрасывают с балкона своих младенцев… нет, даже думать об этом не хочется.

Когда родилась моя сестра, отец посадил во дворе лох узколистный. Когда родилась я, он посадил рябину. Когда мы были детьми, Эльфи мне объяснила, что лох узколистный еще называют русской оливой. Это крепкое, стойкое дерево с шипами в четыре дюйма запросто выживает в таких местах, где другие растения гибнут. Еще она мне сказала, что в старину рябиной отпугивали ведьм. Так что вот, заявила она. Мы защищены от всего. Я возразила, что не от всего, а от ведьм. Мы защищены только от ведьм.

Я вышла в коридор, кивнула медсестрам на их посту. Я собиралась пойти в туалет, но забрела в бельевую кладовку, по рассеянности перепутав двери. Снова выбралась в коридор, по пути опрокинув какие-то швабры и прочие принадлежности для уборки. Бормоча извинения, я возвращаюсь в палату к Эльфи, слезы вытерты, под глазами размазана тушь, но на губах – свеженькая улыбка, и я пытаюсь утешить себя, как могу. Напеваю себе под нос «Грозовую дорогу» Брюса Спрингстина… В восьмидесятые эта песня, подобная гимну, воспламеняла наши простые девичьи сердца. Мы с Эльфи распевали ее перед зеркалом в «микрофоны» из щеток для волос – и на ветру в кузовах полутонных грузовиков, где громоздились тюки свежего сена, – и теперь я обращаюсь к ней снова. Пусть она даст мне надежду.

Я снова уселась на оранжевый стул у окна и попросила Эльфи: Расскажи мне что-нибудь. Она спросила, что именно мне рассказать, и я сказала: Да что угодно. Расскажи о своих тайных любовниках. Она возразила, что если любовники тайные, то о них никому не рассказывают, и я согласно кивнула. Все верно. Но все равно расскажи. Вот, например, про того твоего… как его звали? Хрю Хряк? Эльфи поморщилась и заявила, что Хью Крак никогда не был ее любовником, они просто дружили, и я сказала: Вот и расскажи, как вы просто дружили. Каким он был в постели? У нас не дошло до постели, сказала Эльфи. Я кивнула. Ну ладно. У каждого свои причуды. А где вы с ним развлекались? На полу? На пожарной лестнице? Она покачала головой. Ладно, а что тот, другой? Пенис Брысь? Эльфи все-таки улыбнулась. Дэннис Бросс, сказала она, был прекрасен, но это было давно и неправда. Теперь я замужняя женщина. Да ладно! – сказала я. Когда это ты вышла замуж? Ты понимаешь, о чем я, сказала Эльфи. Я ей разъяснила, что замужняя женщина – это я, хотя мужа у меня нет. А она – незамужняя женщина, хотя у нее и есть муж. Как скажешь, Йоли, вздохнула она и зевнула. Я рада, что ты вернулась. Но я все же должна извиниться. Я сказала, что она никому ничего не должна и что не надо пытаться перевести разговор. У тебя же наверняка было много мужчин, обходительных, с интересным акцентом и багажом энциклопедических знаний об истории европейской цивилизации. Ты что, издеваешься? – нахмурилась Эльфи.

Она спросила меня о моем нынешнем ухажере, красавчике-адвокате из Торонто.

Я лишь покачала головой.

Как его зовут? Я забыла.

Финбар.

Что? О Боже. Финбар! Мало того что ты спишь с адвокатом, так еще с адвокатом по имени Финбар!

А чем плохо спать с адвокатом?

Ничем не плохо, сказала она. По идее. Просто забавно, что с адвокатом спишь именно ты. Или спала? Ты еще с ним встречаешься? Я ответила, что не знаю, а потом неожиданно выложила всю правду о моей беспорядочной личной жизни. Финбар у меня не единственный. Эльфи воскликнула: Йоланди! Сколько же их у тебя? Я сказала, что только двое, но я так устала, мне так горько и стыдно, что я, честное слово, не помню, правда это или нет. К тому же один из них влюблен в тебя и спит со мной исключительно по заместительству. Она спросила, знает ли Финбар о моем другом любовнике и кстати, кто он такой? И я опять покачала головой. Нет. Наверное, нет. Кажется, я ему не говорила. Впрочем, ему наверняка все равно. Да, я понимаю, что тут нечем гордиться, это просто какая-то странная животная реакция на шестнадцать лет верной супружеской жизни с Дэном, так что да, я превратилась в дешевую двуличную шлюху, ну так и закидайте меня камнями или… не знаю… сожгите на костре, и Эльфи указала себе на грудь и раскрыла объятия, давая понять, что уж она-то меня никогда не осудит, моя чуткая, добрая, мудрая старшая сестра, я ее очень люблю, и мы посмеялись с ней вместе. Совсем чуть-чуть. Даже не посмеялись, а так… Эльфи выразила надежду, что я пользуюсь презервативами, и мне почему-то вдруг стало очень смешно. Услышать такое от Эльфи!

Я помню, как она заговорила со мной о сексе, когда мне было двенадцать или тринадцать. Эльфи спросила, знаю ли я, что такое эрекция. Я сказала, что знаю, и она кивнула: Отлично! Вот и все. Это был мой самый краткий путеводитель по самому крупному минному полю человеческого бытия. Я помню, как мы всей семьей – тогда еще все молодые, живые и в здравом уме, без швов над бровями и трясущихся рук – поехали посмотреть на ночной Виннипег в рождественской иллюминации. Я только-только училась читать и тренировалась, читая вслух все вывески и таблички, и, когда мы проезжали по Членвьял-авеню, я увидела название улицы и прочла его вслух с расстановкой: Член вял, – и спросила у Эльфи, что это значит. Эльфи – ей тогда было одиннадцать или двенадцать – сказала, что это последствия неуемного секса, и мама шикнула на нее с переднего сиденья, и мы не решились взглянуть на папу, который еще крепче вцепился в руль и смотрел прямо перед собой, точно снайпер, наводящий прицел. Было две вещи, о которых он не говорил никогда: секс и Россия.

В тот раз я впервые услышала слово «секс», произнесенное вслух. Я очень смутно себе представляла, что это такое. Кажется, что-то связанное с больницей. Но меня поразило лицо Эльфи – там, в машине. Она была очень довольна собой, она улыбалась, что-то напевала и гордо смотрела в окно на мир, который однажды надеялась покорить. Она немного встряхнула бомбоубежище нашего крошечного меннонитского микрокосмоса и слегка взбудоражила тихий омут. На нее шикнула мама, чего никогда не случалось раньше. В тот вечер я осознала с пронзительной ясностью, сколько в ней скрытой силы, и мне захотелось стать точно такой же, как Эльфи. Захотелось стать ею. С того дня я стала гулять с ее велосипедом по Первой улице, туда и обратно, из конца в конец. Просто катила его рядом, едва дотягиваясь до руля. Я тогда еще и не умела ездить на велосипеде. Я таскала по улице ее учебники, сгибаясь под тяжестью знаний. Я измазала краской свои дурацкие детские джинсы, чтобы они стали похожи на ее настоящие, и пыталась изображать томный вид, расслабляя губы и прикрывая глаза челкой. Я подолгу стояла перед зеркалом в ванной и тренировалась стрелять себе в голову из воображаемого револьвера, как делала Эльфи, когда хотела продемонстрировать, что все вокруг мерзко и невыносимо и лучше застрелиться, чем на это смотреть. Мне казалось, что у меня получается очень даже неплохо. Резкий щелчок, неуловимая доля секунды между нажатием на спусковой крючок и ударом, затем – рывок головой в сторону. После долгих тренировок я наконец показала Эльфи, как я освоила ее фирменное движение, и она рассмеялась, похлопала мне и сказала, что я молодец, но это уже вчерашний день. Она придумала что-то покруче. Вот смотри. Она исполнила какую-то сложную пантомиму с воображаемой петлей, свернутой шеей и вываленным языком. Но к тому времени у меня пропал весь интерес, и я решила, что обойдусь и без таких выразительных средств.

Я сказала: Да, Эльфи. Я пользуюсь презервативами. Она сказала, что я еще молода и могу забеременеть и поэтому мне надо быть осторожнее, и я сказала: Зато, если вдруг что, ты в третий раз станешь тетей.

Когда Уилл и Нора были совсем маленькими, она много нянчилась с ними, читала им книжки, рисовала вместе с ними, каталась с ними на автобусе, превращала обоих в настоящих героев и помогала им создавать классные, радостные миры, где нет ничего невозможного, пока я крутилась между работой и вечерними занятиями в университете, пытаясь одновременно «ставить перед собой высокие цели» и «не завышать ожиданий». Она до сих пор шлет им открытки и пишет письма – вернее, писала до недавнего времени – разноцветными чернилами, розовыми, оранжевыми и зелеными, своим четким почерком, который напоминает мне мчащихся к финишу лошадей. Она пишет, что очень ими гордится и очень их любит, поощряет их быть смелыми и радоваться жизни.

Я спросила, будет ли она рада, если я забеременею, – совершенно дурацкий вопрос, как бы подразумевавший, что я сделаю это сию же секунду, вот прямо сейчас забеременею и рожу, если это заставит ее захотеть жить. Она ответила грустной улыбкой, этим своим взглядом, растерянным перед непостижимостью бытия.

Я спросила, как она вчера поговорила с Ником, ела ли что-нибудь, принимала ли душ, выходила ли в общую комнату отдыха, была ли на завтраке и общалась ли с кем-нибудь из других пациентов. Она попросила не подвергать ее допросу с пристрастием. Я извинилась, и она мне напомнила, что мы вроде бы договорились отставить все извинения. Да, сказала я, но извинения помогают поддерживать цивилизованные отношения между людьми. Вовсе нет, возразила она, извинения допускают любую жестокость. Взять ту же концепцию отпущения грехов у католиков. Совершил грех, покаялся – и иди греши снова, до следующего покаяния…

Ладно, как скажешь.

Знаешь, что говорила Нелли Маккланг? – спросила она.

Нет, не знаю, ответила я. Но сейчас ты мне скажешь.

Никогда не объясняйся, никогда не извиняйся и никогда не отступай. Делай свое дело, а кто скулит, пусть скулят.

Хорошо сказано, кивнула я. Но она, кажется, говорила об избирательном праве для женщин? А я говорила совсем о другом. Я извинилась за то, что цепляюсь к тебе.

Йоли, я просто пытаюсь сказать, что извинения – это отнюдь не фундамент цивилизованного общества. Ладно, сказала я. Я согласна. Но тогда что фундамент? Библиотеки, сказала Эльфи.

Я подумала о бурлящем потоке гордости, что течет в ее жилах, – гордости, унаследованной от отца. Разрушительной или, наоборот, созидающей силе, это как посмотреть. Мне вспомнилась последняя запись в дневнике Павезе, где он ругает себя за то, что ему не хватает смелости покончить с собой. Даже слабые женщины (шел бы ты к буйволу, Павезе, как сказала бы мама) на это способны, так пишет он и заключает, что для самоубийства нужна не гордость. Нужно смирение.

Кстати, о библиотеках, сказала я. Ты сейчас что-то читаешь?

Нет. Слишком тяжело думать.

И все же ты постоянно о чем-нибудь думаешь.

Я начала читать Мелу Хартвиг. Книга называется «Я – лишний человек?».

Да ладно, Эльфи, сказала я.

Ты согласна, что человек – всего лишь сумма того, что он помнит? – спросила она.

Нет, не согласна.

Но, Йоли, подумай как следует… Ты ответила слишком быстро, как будто тебе не хочется размышлять над такими вопросами. Но давай на минутку задумаемся.

Я просто не понимаю вопроса. Я не помню, кто я. Я – то, о чем я мечтаю. На что я надеюсь. То, чего вовсе не помню. Я такая, какой меня хотят видеть другие. Мои дети. Наша мама. Ты сама. Какой мне, по-твоему, надо быть? Мы для того и живем, чтобы понять, кто мы есть. Так какой мне, по-твоему, надо быть?

Я не знаю, сказала Эльфи. Расскажи о своей жизни в Торонто.

Ну, я пишу. Покупаю продукты. Плачу штрафы за неправильную парковку. Хожу смотреть танцевальные выступления Норы. По многу раз в день задаю себе разные вопросы. Много гуляю. Часто пытаюсь заговорить с незнакомцами на улице. Но люди шугаются. Принимают меня за сумасшедшую. Однажды в парке играл музыкант. Играл на гитаре и пел. Вокруг были люди. Они его слушали и тихонечко подпевали. Это было красиво. Я тоже остановилась послушать.

А что за песня? – спросила Эльфи.

Я пожала плечами. Не знаю. Я запомнила лишь одну строчку: У каждого в сердце есть дыры. Или, может, не в сердце, а в жизни. У каждого в жизни есть дыры. И весь этот импровизированный хор в парке подпевал именно эту строчку. У нас у каждого в жизни есть дыры… у нас у каждого в жизни есть дыры…

Я взяла руку Эльфи и склонилась над ней, как джентльмен, целующий руку даме.

Мне вдруг подумалось, что людям нравится говорить о своей боли и одиночестве, но не прямо, а завуалированно. Или вроде бы прямо, но все равно обиняком. Я поняла, что, когда я пытаюсь заговорить с незнакомцами на улице или в продуктовом магазине, им кажется, что я выражаю свое одиночество или боль совершенно неправильно, и их это нервирует. Но когда я услышала этот импровизированный хор, так красиво поющий о том, что у каждого в жизни есть дыры – так нежно, прочувствованно, с таким почти радостным принятием неизбежного, – я поняла, что какие-то способы все-таки есть, просто я выбираю не те.

Значит, теперь ты не будешь пытаться говорить с незнакомцами? – спросила Эльфи.

Да, наверное. Тебе повезло. У тебя есть пианино.

Эльфи рассмеялась. Не прекращай разговаривать с незнакомцами. Тебе нравится разговаривать с незнакомцами. Ты точно как папа. Помнишь, как бывало, в ресторане или где-то еще: он смотрел на людей, ему хотелось узнать их историю, и он подходил к ним без стеснения и заводил разговор?

Да, помню. Но мне всегда было за него неловко. Помню, как я хватала его за руку и пыталась оттаскивать от незнакомых людей. Иногда говорила: Нет, папа, не надо. Тебе вовсе не нужно с ними говорить. А теперь Уиллу с Норой, наверное, так же неловко за меня саму.

Конечно, неловко, сказала Эльфи. Они же подростки. Расскажи мне еще что-нибудь о Торонто.

Ну, однажды я шла в переулке за домом и увидела пожилую пару. Они пытались стереть какую-то надпись в верхней части двери своего гаража. Надпись я не разглядела, но когда подошла ближе, увидела, что старик стоит на скамеечке – очень низенькой, высотой дюймов в семь, – а старушка держит его за ноги, чтобы он не упал. Я чуть не расплакалась. Они были такие старенькие и так трогательно заботились друг о друге, и им просто хотелось, чтобы их гараж был чистеньким и аккуратным. Они помогали друг другу, и скамейка и вправду была очень низкой, но, если бы старик упал, все могло бы закончиться плохо.

Хорошая история, сказала Эльфи и закрыла глаза. Я надеюсь, что их гараж всегда будет чистым.

Не будет, сказала я. Скоро он снова покроется всякими надписями.

Эльфи лишь промычала в ответ.

Но что самое трогательное в этой паре: они пытались очистить дверь. Наверняка им не впервые разрисовали гараж, и они не впервые его очищали. Наверное, они очищают его всю жизнь, надеясь, вопреки всему, что когда-нибудь он останется чистым уже навсегда.

Йоли, сказала Эльфи, зачем ты мне это рассказываешь? Хочешь, чтобы я извлекла для себя какую-то мораль?

В смысле что надо бороться и никогда не сдаваться?

Что-то вроде того.

Нет, сказала я. Вовсе нет. Но если уж обязательно нужно извлечь мораль, то здесь мораль такова: не стоит рисковать жизнью ради чистой стены гаража.

Эльфи тяжко вздохнула и протянула мне руки, как отец, встречающий блудного сына, мол, нам ни к чему лишние разговоры, а прошлое пусть остается в прошлом. У меня зазвонил телефон. Это был Клаудио, импресарио Эльфи. Они работают вместе с тех пор, как Эльфи исполнилось семнадцать и она уехала учиться в Осло. Он «поймал» ее после концерта в Риме, когда она пряталась во дворе за зданием консерватории, курила, плакала и дрожала, как часто бывало после выступлений. Клаудио подошел к ней, протянул руку и сказал, что для него большая честь наконец с ней познакомиться. Он многое о ней слышал и хотел бы ее «представлять». Эльфи уточнила: В смысле притворяться мной? Клаудио терпеливо ей разъяснил, в чем заключается работа музыкального импресарио, и спросил, можно ли ему связаться с родителями Эльфи. Спросил, как она себя чувствует. Спросил, не хочет ли она есть. Предложил вызвать ей такси. Эльфи сидела прямо на асфальте. В армейской куртке поверх нарядного концертного платья. Она сбросила туфли, как только вышла на улицу. Она затушила сигарету о землю и начала потихонечку успокаиваться, слушая этого рассудительного, добродушного и галантного итальянца, который рассказывал ей, что ее ждет блестящее будущее. Мне нравилась эта история. И ты сразу решила, что он станет твоим импресарио? – спросила я как-то раз. Нет, сказала она, он сам настоял, что сперва ему нужно слетать в Манитобу и получить разрешение моих родителей. Все по высшему классу. Я думаю, он был первым настоящим итальянцем, оказавшимся в нашей дремучей провинции. Потом он рассказывал, что какая-то женщина из соседнего квартала, вероятно, миссис Гусен, пришла к нашим родителям, только чтобы на него поглазеть. Она сказала ему, что никогда не выезжала из города. Сказала, ей просто не верится, что она стоит в одной комнате с настоящим итальянином! Один маленький шаг для человека, но гигантский скачок для всего человечества. Эльфи мало что знает о личной жизни Клаудио кроме того, что он ежемесячно навещает больного отца в Мальфи и любит заплывы на длинные дистанции. Переплывает заливы, морские каналы и лиманы. Часто ходит с распухшим лицом – от ожогов медуз. Он уже миллион раз выручал Эльфи так или иначе.

Я вышла в коридор. Клаудио извинился, что звонит мне, но ни Эльфи, ни Ник не отвечают на его звонки и электронные письма, а ему надо срочно обговорить с Эльфи детали гастролей и подписать договор, который еще не подписан.

Ты знаешь, где ее найти? – спросил он.

Не знаю, сказала я. А ты разве сейчас не в Европе?

Да, я в Париже. Йоланди, послушай. Она не отвечает, потому что у нее началась четырехдневная медитация? Или они с Ником ушли на байдарках?

Да, наверное…

Медитация?

Да.

Йоланди, прошу тебя. Скажи, что с ней все хорошо. Я знаю, что с приближением гастролей у нее начинается беспокойство. У нее все в порядке? Она держит себя в руках? Ты знаешь, что со мной можно говорить прямо.

Думаю, все хорошо. Но я правда не знаю.

Ты не знаешь? А кто тогда знает? Ник уж наверняка должен знать. Йоланди, мы почти год готовили эти гастроли. До начала – всего три недели. Она должна быть готова.

Да, Ник, наверное, знает, сказала я. Ко мне подошла медсестра и сказала, что у них в отделении запрещены мобильные телефоны. Я сделала знак, что сейчас уберу телефон. Извините, простите. Была не права.

Ты в Торонто? – спросил Клаудио. Эльфи говорила, что ты переехала.

Да. Из-за балетной школы дочери.

Прекрасно! Тебе там нравится?

В общем, да.

А как Уилл? Ты говорила, он сейчас учится… Напомни, где?

В Нью-Йорке.

Чудесно! – воскликнул Клаудио. Передавай им привет.

Обязательно передам. Спасибо, Клаудио. Извини, но мне надо заканчивать разговор.

Да, конечно. В Торонто Эльфи должна выступать восьмого числа, сказал Клаудио. Может быть, у нее будет время пообедать.

Отлично! – сказала я. Вот тогда-то мы с ней и увидимся. Медсестра, сидевшая на посту, сердито сверкала на меня глазами, и я повернулась к ней спиной. Слушай, Клаудио, я попробую выяснить, где сейчас Эльфи, и попрошу, чтобы она тебе перезвонила. Мама наверняка знает. Я спрошу у нее.

Да, Йоланди, спроси. Мне очень нужно с ней поговорить. Извини, что я тебя побеспокоил.

Ничего страшного. Не извиняйся.

Ты же знаешь, как было раньше. Я переживаю из-за Эльфридиной nervosa…

Да, Клаудио. Ты настоящий друг. Спасибо.

Не за что, сказал он. Да! И пусть она не забудет, что генеральная репетиция пройдет за два дня до открытия гастролей…

Медсестра уже шла в мою сторону. Хорошо, Клаудио, сказала я. Где ты сейчас? Я забыла.

В Париже.

В Париже, эхом повторила я и на мгновение унеслась в мечтах о любви.

Я убрала телефон в карман и вернулась в палату к Эльфи.

Звонок от поклонника? – спросила она.

Что-то типа того… Слушай, а ты не скучаешь по выступлениям?

Эльфи отвернулась к окну. Ник занимается этим вопросом. Я уже говорила, что я не могу…

До гастролей еще три недели. Может быть…

Йоланди, а почему ты…

А я что? Я ничего.

В палату вошла медсестра, ненавидящая мобильные телефоны, и сказала: У меня две настоятельные просьбы. Во-первых, никаких телефонов на территории отделения. Я уже вам говорила. И во-вторых, никакой посторонней еды. Я заметила, что вы принесли ей сэндвич. Мы хотим, чтобы Эльфрида ходила в столовую, как все пациенты.

Мы с Эльфи молча уставились на нее.

Эльфрида, сказала медсестра. Дайте мне слово, что придете на ужин в столовую.

Ну… сказала Эльфи. Хорошо. В смысле я постараюсь. Но не могу обещать. Она рассмеялась.

Ясно, нахмурилась медсестра. Это что, бунт?

Нет, сказала Эльфи. Вовсе нет. Я просто…

Она просто шутит, сказала я.

Прекрасно, сказала медсестра. Мы любим шутки. Если человек шутит, значит, он идет на поправку, да?

Ни я, ни Эльфи не сказали ни слова. Мы не решались взглянуть друг на друга.

Если у вас есть силы шутить, значит, есть силы прийти на ужин, сказала медсестра. Так оно и работает, верно?

Эльфи замялась. Наверное…

Может быть, сказала я.

Я не знаю, сказала Эльфи. Я как-то не вижу связи между…

Да, сказала я. Ужин в столовой. Я выразительно посмотрела на Эльфи.

Именно, кивнула медсестра. Стало быть, никаких телефонов? Она обращалась ко мне. И никакой посторонней еды?

Договорились. Я подняла вверх два больших пальца и широко улыбнулась.

Медсестра ушла. Мы с Эльфи проводили ее воображаемой автоматной очередью, как делали в детстве, когда бургомистр приходил к нам домой, чтобы сообщить нашим родителям, какие мы с ней Иезавели. Мы прекратили огонь и переглянулись.

Помнишь, как ты спасла меня в спальне? – спросила я. Когда я застряла, голая, между кроватью и комодом?

Эльфи кивнула. Ты училась кувыркаться.

Помнишь, как мы катались на скейтах в подземном больничном тоннеле, и эти засранцы-мальчишки заперли меня в морге, и меня все искали почти шесть часов, но меня нашла ты? Я лежала, свернувшись калачиком на той штуке из нержавеющей стали, где делают вскрытия, помнишь?

Эльфи улыбнулась и сказала: Давай не будем вспоминать о прошлом.

Почему? Это хорошие воспоминания, Эльфи. Мне нравится вспоминать, как ты меня выручала.

Йоли, простонала Эльфи. Давай говорить о сегодняшнем дне. Расскажи мне еще что-нибудь о Торонто. У нее в глазах стояли слезы.

Я сказала, что пытаюсь свести свою татуировку. Когда-то мы с Дэном набили себе одинаковые рисунки на спинах. Их делал байкер, живший на северной окраине Виннипега. Сводить татуировку оказалось гораздо больнее, чем я себе представляла, но при сложившихся обстоятельствах я даже приветствовала эту боль. Считала ее искуплением. Байкер, набивший нам татуировки, состоял в банде «Воины Манитобы» и жил в доме со стальной входной дверью, которая не открывалась снаружи, только изнутри. Погоди, перебила меня Эльфи, а как же он сам входил в дом? Я пожала плечами. Не знаю.

Я сказала, что заплатила за татуировку всего двадцать долларов (плюс пакетик травы), а чтобы ее убрать, пришлось выложить тысячу долларов, причем ее будут сводить полтора года как минимум, понемножку за раз. Чтобы не повредить кожу. Я сказала, что лазерные «уколы» ощущаются как удары натянутой резинкой. По сто ударов за один сеанс. Я лежу под аппаратом в защитных очках. Потом обработанный участок мажут мазью с антибиотиком, лепят пластырь, выдают мне мятный леденец и велят два дня не мочить спину и не заниматься физическими упражнениями, и в течение недели, два раза в день, мазаться «Полиспорином» и менять пластырь. Я, конечно, не выполняю рекомендации.

Я развернулась на стуле и задрала рубашку, чтобы показать Эльфи свою побледневшую татуировку. Это был шут, старомодный арлекин. Если я ничего не забыла, то он означал, что мы с Дэном будем противостоять лицемерию и двуличию этого мира с помощью шуток и волшебства. Эльфи опять улыбнулась и закрыла глаза. Сказала, что это грустная история. Я сказала, что мне тоже грустно, но в то же время и радостно. Я продолжала рассказывать о Торонто, о детях, и каждый рассказ принимал у меня в голове облик циркового шатра. Я говорила о своей горестной личной жизни, об электронном письме от красавчика-адвоката Финбара, где он писал, что между нами все кончено, что я живу слишком неистово и беспокойно, у меня в семье все сумасшедшие и я сама чересчур эмоциональная. В общем, он умывает руки. Швыряет меня назад в реку, как рыбу, которую ловят исключительно ради забавы, а не для того, чтобы взять ее в дом.

А потом, совершенно внезапно, как извержение вулкана в Помпеях, Эльфи попросила меня отвезти ее в Швейцарию.

6

В стремительном, изломанном, резком характере жизни Мэри было нечто подобное дикому водопаду. Я стоял и смотрел, как этот бурный ревущий поток мчится по улицам Парижа, видимый только мне.

Так Ричард Холмс писал о Мэри Уолстонкрафт, приехавшей в Париж «освещать» французскую революцию. Писал в своей книге «По следам», где он рассказывает о жизни непростых творческих людей – спустя долгое время после их смерти – и пытается разобраться в их сложных характерах, а значит, и в себе самом. Сейчас я читаю ее так отчаянно, словно где-то на ее страницах можно найти указатели на единственный выход из ада. Сестра и отец вечно твердили нам с мамой, что надо больше читать, находить в книгах подпитку для жизни, унимать свои боли и горести посредством печатного слова. Запиши свои переживания, говорил папа, когда я прибегала к нему в слезах из-за какой-нибудь мелкой беды. Вот, прочитай и поймешь, говорила сестра и давала мне книгу, когда я приставала к ней с монументальными вопросами вроде: Жизнь – это шутка?

Нет, Эльфи. Я не повезу тебя в Швейцарию.

Пожалуйста, Йоли. Выполни мою последнюю просьбу.

Нет. И не говори таких слов. Последняя просьба. Жуть какая.

Ты меня любишь?

Да! И поэтому нет!

Знаешь, Йо, если бы ты и вправду меня любила…

Это разве так работает? Разве у тебя не должна быть какая-то смертельная болезнь?

У меня она есть.

Нет.

Да.

Нет, Эльфи.

Йоланди.

Эльфрида! Ты просишь, чтобы я отвезла тебя в Швейцарию, где тебя убьют. Ты вообще в своем уме?!

Йоли, прошептала Эльфи. Пожалуйста, произнесла она одними губами, и я отвернулась.

Может быть, у Эльфи и вправду была смертельная болезнь? Врожденная тяга покончить с жизнью? Может быть, все как будто счастливые мгновения из ее прошлого – каждая ее улыбка, каждая песня, каждое искреннее объятие, и смех, и победное потрясание кулаками – были лишь временным отступлением от ее изначального стремления к небытию?

Мне вспомнилась одна фраза из книги, которую я прочитала после папиного самоубийства. «Жестокий Бог» Эла Альвареса. Там говорится о русских писателях и художниках, которые жили – и покончили жизнь самоубийством – при советском тоталитарном режиме. Вот эта фраза: Преклоняясь перед их одаренностью и светлой памятью, мы должны с состраданием преклониться и перед их болью.

Я спросила у Эльфи, пыталась ли она найти причины продолжать жить или же она просто пытается найти выход. Она не ответила на вопрос. Я спросила, не идет ли у нее в голове непрестанная битва между стремлением к жизни и стремлением к смерти. Она сказала, что это была бы неравная схватка, как бой Родни Кинга[13] со всем Департаментом полиции Лос-Анджелеса. Я спросила, она вообще представляет себе, как сильно мне будет ее не хватать. Она посмотрела на меня. Ее глаза заблестели от слез. Я покачала головой. Она не произнесла ни единого слова. Я вышла из палаты. Эльфи окликнула меня по имени, я замерла на пороге и обернулась. Что?

Ты не шлюха, сказала она. Нет такого понятия. Разве я тебя ничему не научила?

Я подошла к посту медсестер и сказала, что мне надо поговорить с Дженис. Она вышла из кабинета с охапкой ватманов и коробкой красок. Арт-терапия, сказала она. Людям нравится. Правда? – спросила я. Большинству пациентов легче выразить свои чувства не словами, а вот… Она взмахнула рукой, в которой держала краски.

Дженис отвела меня в комнату, где стояли медицинская каталка и не слишком ободранный стул. На стене висел календарь. Дженис указала на стул, и я села. Она положила руку мне на плечо. Я сделала глубокий вдох. Дженис спросила, как у меня настроение. Я долго качала головой. Просто сидела, прижимая указательный палец к губам, как делал папа, когда хотел запереть слова внутри, смотрела на календарь – все еще мартовский лист, хотя его давно надо было бы поменять на апрельский, – и качала головой. Я даже подумала, что сейчас Дженис предложит мне тюбик краски и лист бумаги. Она так и не убрала руку с моего плеча. Наконец я спросила ее о лекарствах. Какой там состав? Какое действующее вещество? Как они вообще действуют: создают впечатление, что в жизни есть смысл, или подавляют человека настолько, что ему становится все равно, есть в жизни смысл или нет? Или они расширяют сознание настолько, что однажды Эльфи проснется с утра пораньше, вскочит с постели и скажет: Ура! В жизни и вправду нет смысла, но это нормально, теперь я поняла, теперь все подтвердилось, а значит, можно уже прекращать поиски смысла и просто жить дальше!

Дженис сказала, что сама толком не знает. Но это и не имеет значения, потому что Эльфи все равно не принимает лекарства. Да, ответила я. Она либо принимает сразу горсть, либо не принимает вообще. Дженис пыталась помочь и мне тоже. Она похлопала меня по плечу и сказала, что мне нужно вернуться домой и лечь спать.

Я сказала, что сначала зайду попрощаться с Эльфи, но Дженис велела мне сразу ехать домой. Она сама скажет Эльфи, что я скоро вернусь. Я смотрела на календарь на стене. Проследив за моим взглядом, Дженис подошла к календарю и перевернула страницу, так что теперь он показывал правильный месяц.

Ну вот, сказала она, теперь все как надо. И я сказала: Спасибо.

Я спустилась по лестнице – два, четыре, шесть и восемь, – случайно забрела в подвал и оказалась в каком-то длинном коридоре, из которого не было выхода. Я прошла чуть вперед, периодически дергая двери, но все они были заперты. Интересно, подумалось мне, скоро ли меня найдут? Я проверила телефон, но в подвале он не ловил сеть. На бетонном полу были следы, нарисованные масляной краской. Я пошла по следам. Они привели меня к очередной запертой двери. Я уселась на пол, положив на колени пластиковый пакет с моей распечатанной рукописью. Оглядела огромные трубы, тянувшиеся прямо по потолку. Потом вынула рукопись из пакета и просто держала ее в руках. Пару раз щелкнула резинкой, скреплявшей листы, и убрала их обратно в пакет. Если я не найду выход, то умру здесь от голода. Вот такая ирония судьбы. Эльфи будет неловко, да? Или завидно? Отплатим ей той же монетой.

Я поднялась на ноги и пошла в направлении, противоположном следам на полу. Еще одна дверь, тоже запертая. Я вернулась обратно, к тому месту, где сидела под дверью, прошла чуть дальше и вышла к развилке. Повернула направо, добрела до еще одной двери, нажала на ручку – и дверь открылась. Я вышла в какое-то странное помещение, что-то вроде промышленной кухни. Может быть, это был морг. Все было сделано из нержавеющей стали, все пространство блестело и как будто гудело. Я прошла через комнату, открыла другую дверь и попала прямо в приемный покой отделения скорой помощи. Там был полицейский, зачем – я не знаю. Он велел мне вымыть руки. Я сказала, что они чистые. Он сказал: Так положено. Он должен следить, чтобы все мыли руки. Он указал на импровизированный умывальник. Я попросила его подержать мой пакет. Он кивнул и забрал у меня пакет. Я долго и обстоятельно мыла руки, глядя на полицейского, который держал мою рукопись. Мне казалось, она в надежных руках. Хотелось оставить ее у него, но я вытерла руки, забрала пакет у полицейского, поблагодарила его, вышла на улицу и долго искала мамину машину, пока не сообразила, что это не та парковка.

Иногда я подолгу сижу в машине, сжимаю руль так, что белеют костяшки пальцев, и выдыхаю долгое шелестящее слово: Эллльфффффи. Я пробила бы дырку в ветровом стекле, если бы не боялась повредить руку. Плюс – разбирательства со страховой, плюс – неприятный зимний сквозняк. В детстве я часто садилась на велосипед, но никуда не ехала, просто сидела и повторяла вслух новые для себя бранные слова. Я бормотала их себе под нос, по сто раз подряд, пока они не теряли свою остроту и не становились бессмысленными и смешными, как слово «любовь» для Эльфи. Здесь, в машине, – почти то же самое. Похоже на контролируемый эксперимент. Моя личная мобильная лаборатория злости. Если повторять что-то снова и снова, оно потеряет весь смысл, и тогда злость уймется. Эльфи, какого хрена?! Что ты делаешь?! В машине я чувствую себя защищенной: я одна и неуязвима. Вижу людей на парковке, но они не видят меня. Вернее, видят, но думают, что я сумасшедшая, и спешат отвернуться. Это почти то же самое, что быть невидимой.

Мы встретились с Ником, когда он возвращался с работы домой. Зашли в ресторан выпить пива. Ник сказал, что так и не дозвонился до выездной бригады психологов, а дозвонился только до социальной работницы, и она заявила, что у них, кажется, нет финансирования на такие услуги. Ник сказал ей, что готов сам заплатить, сколько нужно. Она ответила, что так не делается, и тогда Ник спросил: А как делается? Он рассказал мне о байдарке. Работа идет, но ему нужны специальные шурупы. Он заказал их в Миннеаполисе и теперь ждет посылки. Он совершенно уверен, что уже в самом начале мая можно будет спустить лодку на воду. Может быть, это и вовсе бессмысленно, сказала я. Постоянно за ней наблюдать. Не за байдаркой, за Эльфи. Ник со мной согласился. Но что нам еще остается?

Мы выпили пива. Он сказал, что пришла бандероль с книгой, которую заказала Эльфи. «Последний выход». Руководство для потенциальных самоубийц, как вернее покончить с собой с помощью пластиковых пакетов и прочих подручных средств. Я сказала: О Боже, выброси ее немедленно! Ник покачал головой. Нельзя выбрасывать чужую почту. Это будет вторжением в Эльфину частную жизнь и посягательством на ее личные права и свободы. Я начала возражать, и Ник сказал, что он, может быть, спрячет книгу подальше в шкаф. До лучших времен, когда Эльфи избавится от суицидальных мыслей. Я спросила: И что потом? Вынешь книжицу из тайника и подаришь ей на день рождения? Просто выброси ее на помойку. Я не могу выбросить книгу, ответил он. Любую книгу. Я сказала: Ну, ладно. Тогда верни ее «Амазону», или откуда ее там прислали. Это не моя книга, отозвался Ник. Тогда отдай ее мне, я сама ее выброшу, сказала я. Он сказал: Так нельзя. Это как-то неправильно.

Боже правый, мы с Ником ссоримся. Нам не хочется ссориться. Или, может быть, хочется, если ссора дает ощущение, что мы что-то делаем, добиваемся хоть каких-нибудь результатов, решаем проблемы. Мы с Ником подходим к заботе об Эльфи с двух разных сторон: из стерильной лаборатории и с обратной стороны луны. Он – прагматик, ученый, свято верящий в рецептурные лекарства и рекомендации всемогущих врачей.

У меня есть свои соображения, как спасти Эльфи жизнь. Например, сбросить ее на парашюте в какое-нибудь незнакомое место вроде Могадишо или Северной Кореи, чтобы ей пришлось выживать в одиночку в самых что ни на есть жесточайших условиях. Это рискованный план. Неизвестно, как все повернется. Она может отдаться на милость каких-нибудь малолетних солдат, ее сразу застрелят, и на том все и закончится. Или же что-то в ней всколыхнется, и она наконец-то прочувствует, что значит жизнь и что такое воля к жизни. Ее кровь вскипит адреналином, она ощутит небывалый прилив энергии и отчаянное желание перехитрить всех врагов и все-таки выжить. Она будет совершенно одна в этом враждебном краю – хотя я бы придумала, как прикрепить ей к виску крошечную веб-камеру с непрерывной трансляцией в реальном времени, чтобы отслеживать ее прогресс. Когда я полностью удостоверюсь, что у нее установились новые жизненные параметры, что она нашла новую стратегию жизни, как выразился наш отец за пару дней до того, как покончил с собой; что она приняла вызов и вошла во вкус этой игры под названием жизнь, что она осознала, что ей, как и всякому нормальному человеку, – подумать только! – совершенно не хочется умирать, я пришлю за ней вертолет, и она благополучно вернется домой, и все будет как прежде. Мы будем жить и смеяться, ходить и дышать, посещать педикюрный салон, строить планы на следующую неделю, на Рождество, на весну и на старость. Но Ник – сторонник доказательной медицины и регулярных физических упражнений, и он – ее основной опекун, ее муж, ее ближайший родственник, так что Эльфи еще очень нескоро спустится на парашюте в историческом центре Могадишо – без ничего, в одной легкой рубашке и с веб-камерой, прикрепленной к виску.

Мы с Ником смотрим на красные кабинки в обеденном зале, пьем пиво и думаем каждый о своем. Мы прекратили ругаться. Я говорю Нику, что мне звонил Клаудио. Он не знает, что произошло, но подозревает неладное. Я говорю, что кому-то из нас обязательно нужно ему позвонить. Ник вздыхает и говорит: Да, я все понимаю. Но вдруг она передумает. Я напоминаю ему, сколько раз Эльфи нам говорила, что не сможет выступить на гастролях, и Ник отвечает, что она вечно так говорит, а потом все-таки выступает и оказывается на седьмом небе от счастья. Лишь потому, что пережила выступление, говорю я. Но буквально на следующий день у нее вновь появляются мысли, что ей изначально не очень-то и хотелось, чтобы ее спасали. Мне кажется, когда Эльфи почувствует, что больше не может играть, вот тогда ее жизнь закончится.

Да, говорит Ник. Мне он тоже звонит. Я не беру трубку. И меня грызет чувство вины.

В ресторане как-то странно тихо. Я спрашиваю у Ника, чувствует ли он то же самое, что чувствую я. Как Земля вращается вокруг оси. Он напоминает мне, что мы сидим во вращающемся ресторане на вершине высотного здания Форт-Гарри-Плейс, в Виннипеге, в канадской провинции Манитоба, и что сегодня такое-то число, такой-то день недели. Я извиняюсь, что спорила с ним из-за звонка Клаудио и из-за книги. Ник машет рукой. Все в порядке. Мне хочется его обнять. Поблагодарить за то, что он любит мою сестру и уважает ее права и свободы. Я спрашиваю, как нам теперь выйти из ресторана. Официант остановит вращение, или что? Ник говорит: Да, у них вроде бы должен быть выключатель. А можно наоборот, говорю я. Попросить, чтобы вращению придали ускорение. Мы снова спорим, кто будет платить. Давай я заплачу. Нет, давай я заплачу. Мы выходим как будто в торнадо – из прерий налетает свежий ветер, и Ник говорит, что, когда я уехала в Торонто, у Эльфи появилась новая мантра.

Какая?

Йоланди.

Я? Мое имя?

Она шутила, что, возможно, сумеет одной своей волей вернуть тебя к жизни.

Да я вроде бы не умерла, а просто переехала в другой город. К тому же она сама мне говорила, что все ее мантры неизбежно теряют смысл и начинают ее пугать. Я снова пытаюсь сдержать слезы. И извиняюсь перед Ником, сама толком не зная, за что. Он говорит, что Эльфи чувствует то же самое по отношению к дням. Дни постоянно сменяют друг друга, один за другим, вновь и вновь, солнце встает, птицы заводят рассветную песню, наступает мгновение бессчетных возможностей и дразнящей надежды, а потом все кончается, все темнеет, день превращается в очередную пустышку. И нет избавления от муки дней. То есть ее убивает постоянное повторение всего, что есть? – спрашиваю я. Ник вздыхает. Этого он не знает. Я спотыкаюсь о выбоину на асфальте и чертыхаюсь. Ник берет меня под руку. Мимо проходят двое мальчишек, несущих байдарку на голове. Она перевернута кверху дном и накрывает их, будто купол. Мы думаем, что это мальчишки, но видим лишь волосатые икры, стоптанные кроссовки, безразмерные баскетбольные шорты и голые спины. Ни рук, ни голов. Судя по их мускулистым ногам и тонким талиям, им лет четырнадцать-пятнадцать.

Я бы не стал спускать ее на воду прямо сейчас, кричит Ник им вслед. Это опасно.

Мальчишки неловко оборачиваются в нашу сторону, не снимая байдарку с голов.

Мы и не собирались, говорит кто-то из них. Четыре смуглые ноги, а сверху – байдарка наподобие столешницы. Вся композиция напоминает дизайнерский столик, красивый и странный.

Я серьезно, говорит Ник. Река сейчас сумасшедшая. Скорость течения – триста восемьдесят кубометров в секунду, и лед еще не сошел до конца.

Мальчишки не отвечают, но байдарка легонько покачивается, и нам слышно, как они тихонько переговариваются друг с другом под лодочным куполом.

Не надо на реку, говорит Ник. Может быть, через неделю, но не сейчас.

Одним быстрым плавным движением мальчишки снимают байдарку с голов, переворачивают, как блинчик, и кладут на газон рядом с асфальтовым тротуаром.

Привет, говорит Ник. Я улыбаюсь и машу им рукой. Мальчишки стоят с мрачным видом, очень юные и очень усталые.

Один из них спрашивает: А если в низовьях?

Ник решительно качает головой. Нет, нет, нет. Еще рано на реку. Подождите хотя бы недельку. Зачем торопиться?

Мальчики говорят, что им надо попасть в резервацию Розо-Ривер.

Это же далеко, говорит Ник. Почти на границе со Штатами.

Мы знаем, отвечают мальчишки. Мы сами оттуда.

Они объясняют, что им надо вернуться домой, к настоящей матери. Здесь они живут в приемной семье, но ненавидят город, и приемные родители их избивают и морят голодом, и «Воины Манитобы»[14] пытались их завербовать для каких-то своих темных дел, так что они возвращаются к себе домой, вот и все.

Тяжелый случай, как выражаются полицейские. Мы с Ником не знаем, что говорить и что делать. Мальчики пожимают плечами и наклоняются, чтобы поднять байдарку.

Я говорю: У вас нет спасательных жилетов.

Они меня вроде как и не слышат.

Да, говорит Ник. Эй, погодите. Мальчишки уже взгромоздили байдарку на головы и пошли прочь. Они останавливаются, но явно не собираются снова класть лодку на землю. Мы с Ником подходим поближе к ним. Нас разделяет байдарка. Как барьер, как стена исповедальной кабинки.

Сейчас на реку нельзя, говорит Ник, обращаясь к носу байдарки. Говорит тихо, но строго. Ничего не происходит. Мальчишки пыхтят под байдаркой, которая легонько покачивается. Ник спрашивает, ждет ли их кто-нибудь в Розо-Ривер.

Все нас ждут, отвечает один из мальчишек. Кажется, тот, что помладше. Мы там живем.

Хорошо, говорит Ник. Тогда я предлагаю такой вариант: я дам вам денег на автобус до Розо-Ривер, а вы оставите мне свою лодку. Я поставлю ее у себя в гараже, а вы ее заберете, когда будет удобно. Я запишу вам свой адрес. Сколько стоят билеты до Розо-Ривер?

Из-под байдарки не доносится ни единого слова.

В общем, так, говорит Ник. Вы стойте здесь, никуда не уходите. Я пока пригоню машину. Йоли, запиши им мой адрес, ага?

Наверное, долларов двадцать, говорит кто-то из них. Двадцать долларов – один билет. Ник идет за машиной. Мальчишки снова кладут байдарку на траву, садятся на нее и ждут.

Я спрашиваю: И как там у вас в Розо-Ривер? Они пожимают плечами и смотрят в сторону реки. Я записываю адрес Ника на клочке бумаги. Ник подъезжает, ставит машину у тротуара. Выходит наружу и дает мальчикам деньги на два билета до Розо-Ривер.

Давайте мы вас подвезем до автовокзала, предлагает он. Тот, что помладше, соглашается: Ладно. Но его старший брат говорит, что они доберутся сами. Он берет деньги Ника, кивает младшему, и они идут прочь. Прочь от нас, прочь от реки.

Я кричу: Эй, погодите! Вы забыли адрес! Я бегу следом за ними и вручаю бумажку старшему брату. Пару секунд он глядит на нее, словно не понимая, что это такое, потом убирает ее в карман и снова кивает младшему, мол, пойдем. Я стою и смотрю, как мальчишки уходят. Уходят туда, где, как им помнится, лучше, чем здесь.

Думаешь, они купят билеты? – спрашиваю я у Ника. Мы уже едем к нему домой, с байдаркой на верхнем багажнике.

Я не знаю, отвечает Ник. Главное, мы сумели их перехватить, пока они не спустили байдарку на воду.

Думаешь, они вернутся ее забрать?

Может, и нет. Но я надеюсь, что все же вернутся. Вряд ли это их лодка, если ты понимаешь, о чем я.

Я говорю: Ты спас им жизнь. Ник только отмахивается. Как отмахнулся от моего предложения в ресторане оплатить чек. Как отмахивается от всего, что нельзя доказать научно-лабораторными методами. У меня пищит телефон. Пришло сообщение от Норы: Меня выставили из «Уиннерса»[15] и пожизненно запретили к ним заходить, потому что мы с Мерседес чуть не подрались в примерочной. Уилл опять забыл ключ и сломал дверь. Xxxxoooo.

Я беседую с полицейским. Меня остановили на Шербрук-стрит за то, что я набирала сообщение за рулем. Я еду к Джули выпить кофе, прежде чем мчаться в аэропорт встречать маму. Кто-то настолько вам дорог, что ради него стоило рисковать жизнью и кошельком? – спрашивает полицейский. Кошельком? До меня даже не сразу доходит. Да, говорю я. Это моя дочь. Надо было отправить ей срочное сообщение. Но да, я виновата. Закон есть закон. Сколько с меня?

Тут важен воспитательный момент, говорит полицейский. Важно, чтобы водитель осознал степень тяжести преступления. Штраф символический, минимальный, но само преступление потенциально относится к разряду особо тяжких.

Да, я понимаю. Э… Так сколько с меня?

Он просит предъявить документы на машину. Когда я вручаю ему техпаспорт – это мамина машина, – он хлопает ладонью по крыше и говорит: Не может быть! Мы с Лотти играем в Скрэббл в клубе «Уэверли». Так вы ее дочь? Я улыбаюсь и говорю: Да, одна из. В дополнительной перестрелке (никто ни в кого не стрелял, это просто спортивный термин: в стрельбе из лука так называется борьба за победу в финале при равенстве очков) полицейский десять минут рассыпается в комплиментах моей маме – Лотти невероятная, просто невероятная! Каждый раз делает меня, как мальчишку! Знаете, какой у нее словарный запас? – После чего достает книжку с квитанциями, чтобы выписать мне штраф. Я просто делаю свою работу, говорит он. А вы, мой друг, настоящий засранец, отвечаю я. Кстати, отличное слово из восьми букв: з-а-с-р-а-н-е-ц. Дает много очков.

Он наклоняется к моему водительскому окну. Нельзя называть полицейских засранцами. Его голос звучит чуть ли не виновато. Наконец мы приходим к согласию: он не станет меня штрафовать и ограничится устным предупреждением, а я поклянусь, что больше не буду писать сообщения за рулем и не скажу маме, что он повел себя как… э… засранец.

Мне кажется, она и так-то меня презирает за то, что я служу в полиции, говорит он. Вы что, не заметили, что она ненавидит любую власть?

Вечером мне надо встретить маму в аэропорту. Ей предстоит добираться домой на корабле, поезде, самолете, такси, еще на одном самолете и на собственной машине. Я представляю себе мамин маршрут, все его отдельные этапы, и мне приятно осознавать, что она прилагает столько усилий, чтобы вернуться к нам.

Мы с Джули сидим у нее на веранде и наблюдаем за Тенью, старой собакой, после развода доставшейся ей вместе с детьми. Джули сделала смузи с мятой из собственного огорода. Мы едим салат и пиро́ги, которые она приготовила, словно по волшебству, в своей вечно неубранной кухне, забитой велосипедами и гитарами. В юности Джули играла на бас-гитаре в рок-группе под названием «Сыновья и любовники». Этот дом она купила совсем недавно и еще не успела его обустроить. Она показывает мне резиновый член, который нашла за шкафчиком в ванной.

Я хочу выкурить сигару, говорит она. Только не говори Джадсону. Джадсон – ее нынешний ухажер, с которым она начала встречаться после развода. Он говорит, что прекратит со мной все отношения, если я буду курить, сообщает мне Джули.

Мы смеемся. Мы обе устали. Слишком устали, чтобы бороться за право курить.

Тень – совсем старенькая и страдает артритом. Она давно не в состоянии бегать, но ее по-прежнему привлекает сама идея, поэтому Джули играет с ней в игру, которую называет «Бег за Тень». Не «за Тенью», а именно «за Тень». Игра заключается в следующем: Джули говорит «сарай», или «калитка», или еще что-нибудь, и бежит туда сама, а Тень сидит, смотрит и радостно лает. Утомившись от беготни, Джули возвращается на веранду и докуривает сигару.

Как ты думаешь, мы все еще страдаем из-за того, что наших дедушек-бабушек убивали в Восточной Европе? – спрашиваю я.

А мы разве страдаем? – отвечает она. У меня только бабушка не сумела спастись. Не смогла убежать, потому что была на девятом месяце беременности. Дедушка спасся. И спас всех детей.

Ты не думаешь, что такая семейная история сказывается на нас даже сейчас?

Джули пожимает плечами, попыхивая своей запрещенной сигарой.

7

Долгие объятия в аэропорту. Мы обе соскучились. Одна из нас загорелая, пахнет кокосовым маслом и одета в футболку, на которой изображена фишка Скрэббла с буквой П. Мы не знаем, что будет завтра. Я чувствую запах страха и только потом понимаю, что он исходит от меня самой. Странное ощущение. Как будто мне не хватает кожи, и те части меня, что должны быть прикрыты, остались без защиты. Мы обнимаемся дольше обычного. По дороге домой заезжаем к Нику – ехать к Эльфи в больницу уже поздновато. Мама рассказывает о своих приключениях на море. Мы много смеемся, может быть, даже слишком. Ник сидит за пианино, на фортепианной банкетке Эльфи, и периодически нажимает на клавиши. Затем мы с мамой отправляемся домой. Однако ночью случается странное. Мне снится сон об Эльфи. Ее вроде как выписали из больницы, но она куда-то пропала. Ее нет дома, ее нет нигде. Мы не можем ее разыскать. Потом мне снилось, что в моем доме повсюду растет трава. Высокая, шелковистая трава. Она растет даже на лестнице. Я не знаю, как ее извести, и мне беспокойно. Затем – там, во сне, – мне приходит решение: забить и вообще ничего не делать. Вся тревога исчезает мгновенно, и я обретаю покой. Еще мне снилось, что у меня есть каменный ангел вроде ангела Маргарет Лоренс, может быть, тот же самый, и мне надо о нем заботиться, чтобы ему было тепло и безопасно. Там, во сне, каменный ангел лежит рядом со мной в постели, с одеялом, натянутым до подбородка, и глазами, вечно глядящими в потолок.

Я просыпаюсь, звоню в больницу, на пост медсестер, и спрашиваю об Эльфи. Она все еще там, у себя в палате? Мне отвечают, что да. Я лежу в постели, слушаю, как трещит и ломается лед на реке. Как мама ходит в гостиной. Я встаю и иду проверять, все ли с ней хорошо. Она говорит, что не может заснуть, видимо, из-за смены часовых поясов. Она сидит за столом перед открытым ноутбуком, играет в Скрэббл по сети с каким-то незнакомцем из Шотландии. Я говорю ей, что встретила ее приятеля-полицейского. Мама хмурится и говорит: Он слишком честолюбив. Честолюбие в мамином понимании – это самое глубокое дно, до которого может опуститься человек. Слышится трубный глас, возвещающий начало новой игры. На столе рядом с ноутбуком лежит Библия короля Якова. Я спрашиваю у мамы: Ты читаешь Библию? Она отвечает: Ну да. Ты ж понимаешь, со всей этой… Она машет рукой, словно отмахивается от назойливой мухи. Наверное, она имеет в виду, со всей этой жизнью. Она говорит, что решила прочесть Первый псалом, но он ей не понравился. Не понравилось, как там говорится о нечестивых, что они словно прах, возметаемый ветром, и их сносит, потерянных и бесприютных, с лица земли. Она начала читать Первую притчу, но ей опять не понравилось. Не понравился этот призыв познать мудрость и наставление, понять изречения разума, потому что… Да что объяснять?! Все и так очевидно.

Она говорит, что единственная причина, по которой она взялась читать Библию прямо сейчас, заключается в том, что она пообщалась со своей сестрой Мэри, и та велела ей (из загробного царства) читать Святое Писание почаще. Я киваю и прошу передать мой сердечный привет тете Мэри, когда они будут общаться в следующий раз. Хотя, возможно, причина в другом. Возможно, мама сегодня особенно остро нуждалась в надежде и утешении и обратилась за ними к старейшему из друзей – к своей вере.

Я предлагаю сыграть пару партий в Голландский блиц – единственную карточную игру, одобряемую в меннонитских общинах, потому что на картах для блица изображены не греховные трефы, червы, бубны и пики, а добропорядочные плуги, ведра, телеги и водяные колонки, и еще потому, что эта игра строится не на хитроумии, а на скорости и сосредоточенности. Мама улыбается, и от этой улыбки все вокруг озаряется светом.

Мама сидит на потертом оранжевом стуле, я – на краешке больничной койки. Эльфи лежит, улыбается, ее швы рассосались. Она умылась и причесалась. Сегодня Дженис нам сообщила, что у Эльфи наметилось явное улучшение. Мама спросила, в чем именно выражается улучшение, и Дженис сказала, что Эльфи вышла на завтрак и приняла все положенные лекарства. Раньше мама порадовалась бы этим маленьким победам, но теперь лишь кивнула и пробормотала: Понятно. Она просто делает то, что ей говорят. Я знаю, что мама такого не одобряет. Она верит в борьбу, в летящие искры и добрую драку, а не в покорное подчинение. Да, ей хочется, чтобы Эльфи ела и принимала лекарства. Но по собственной воле, а не по воле других.

Я не знаю, что произошло, говорит нам Эльфи, – но я проснулась совершенно другим человеком. Кажется, я готова к гастролям. Я сегодня же позвоню Клаудио. Я снова хочу играть в теннис. И наверное, мы с Ником все-таки переедем в Париж.

Если существует замедленная реакция, отсроченная на века, то это она: огромное, заброшенное пространство, вселенская пустошь, ничейная земля, необъятный космос, распростершийся между словами Эльфи и нашим с мамой ответом. Мама с сестрой улыбаются друг другу, а у меня все внутри холодеет. Вышла в глухую оборону, думаю я. Я смотрю в окно и размышляю о сходстве между писательством и спасением жизни, о неизбежной несостоятельности человеческого воображения, о невозможности создать персонаж или построить жизнь, достойную спасения. Это верно для жизни, для писательства и для всякого вида творчества, что стремится быть успешным, узнаваемым и вдохновляющим.

Я говорю: Правда? В Париж? Замечательно, Эльфи. Мне даже не верится.

Мне тоже не верится, доносится из-за ширмы голос Мелани, соседки Эльфи по палате.

Эльфи говорит в сторону ширмы: Можно вас попросить не лезть куда не просят? Мелани отвечает, что она вообще не при делах.

Я выхожу в коридор и иду к маленькой нише с окном, которая уже становится моим любимым убежищем, где можно сидеть в одиночестве и смотреть на парковку и поля вдалеке. У нас есть выбор, размышляю я про себя. Можно, как говорится, принять все за чистую монету и надеяться на лучшее. А можно собрать эту неуловимую бригаду психологов – причем прямо сейчас, потому что Эльфи уже скоро вернется домой. Я это знаю. Ее выпишут в самое ближайшее время. Может быть, даже сегодня. Если она будет следовать правилам, если скажет врачам и медсестрам, что чувствует себя хорошо, позитивно, что у нее нет даже мыслей о самоубийстве – Вы что, шутите? Как можно хотеть добровольно уйти из такого прекрасного мира?! – то ее сразу отправят домой.

Я звоню Нику, но он не берет трубку. Я иду к сестринскому посту, и мне говорят, что Дженис ушла на обед. Я хочу уточнить, не собираются ли они выписать Эльфи сегодня. Кто такая Эльфи? – не понимает дежурная медсестра. Я говорю ей: Эльфрида фон Ризен. Она отвечает, что ей ничего не известно.

Я возвращаюсь в палату к Эльфи. Мама поет ей песню на плаутдиче. Песня называется Du, что значит «Ты». Эльфи держит ее за руку. Это песня о вечной любви, об израненном сердце, рвущемся в клочья от такой сильной любви, – песня, которую мама пела нам, когда мы были еще совсем маленькими.

Дальше все происходит стремительно. В палату входит Дженис. Улыбается и говорит: Всем привет еще раз. Она сообщает, что Эльфи, наверное, выпишут уже сегодня, как только врач даст добро. Мне представился врач в образе Бена Кеноби, вручающего Эльфи световой меч. Мы с мамой радостно восклицаем: Прекрасно! Отлично! Ура-ура! Эльфи улыбается Дженис и выглядит благодарной.

Дженис садится на краешек ее койки и спрашивает, точно ли Эльфи чувствует себя хорошо и готова вернуться домой. Мы все понимаем, что она имеет в виду. Эльфи говорит, что да, безусловно. Ей хочется поскорее вернуться к Нику и своей настоящей жизни. Она расчесывает волосы пятерней. Она согласна принимать лекарства и посещать психотерапевта. Она готова. И она искренне благодарна врачам и медсестрам за все, что они для нее сделали. Она говорит так, будто произносит хорошо отрепетированную речь на церемонии вручения «Оскара». Я целую ее в щеку и говорю: Замечательно. Просто прекрасно. Мама сидит, прижав руку к сердцу, молчит и смотрит широко распахнутыми глазами.

Я в панике и растерянности. Дженис говорит, что оставит нас ненадолго одних, пока Эльфи будет собирать вещи, и я выхожу следом за ней в коридор. Спрашиваю у нее, точно ли Эльфи готова ехать домой, и Дженис отвечает, что да, и к тому же они и не вправе ее удерживать. Она поступила сюда добровольно, не принудительно, а значит, может уйти, как только захочет. Я спрашиваю, не рановато ли ее отпускать, и Дженис говорит, что пациент должен чувствовать, что у него есть возможность самостоятельно принимать жизненно важные решения.

Я отвечаю, что самым жизненно важным решением будет решение покончить с собой, но мы вряд ли спокойно позволим ей принять такое решение, верно? Дженис со мной соглашается, но говорит, что у нее связаны руки. И лишняя свободная койка никогда не бывает лишней. И давайте дадим ей кредит доверия. И посмотрим, что будет. Дженис говорит, что у нее хорошее предчувствие. Все будет в порядке. Она говорит, что Эльфи хочет сыграть со мной в теннис, когда установится теплая погода, и я не знаю, что на это ответить.

Я опять звоню Нику, и на этот раз он берет трубку. Я сообщаю ему, что Эльфи выписывают и сегодня она будет дома. Он удивлен. Он впервые об этом слышит. И что будем делать? Он говорит, что немедленно позвонит человеку, который вроде как отвечает за выездную бригаду психологов. Говорит, что сегодня пораньше уйдет с работы, купит продуктов и будет ждать нас дома.

Я возвращаюсь в палату к Эльфи. Она уже встала с постели и начала одеваться. Я помогаю ей собрать вещи в пластиковый пакет и вдруг понимаю, что потеряла свой собственный пластиковый пакет, в котором лежит моя рукопись. Но я на удивление спокойна. Потеряла – и ладно. Все хорошо, все в порядке.

Но тут мама вдруг восклицает: Ой, Йоли, это твое? Как выясняется, она сидела на моем пакете. Заглянув внутрь, она спрашивает: Это что, твоя новая книга? Я говорю: Да. Она интересуется, сколько уже написано слов. Почему-то этот вопрос меня жутко смешит. Я качаю головой. Эльфи говорит маме, что первая буква прекрасна. Мама глядит на меня, улыбается, ждет продолжения. Я упорно молчу. Она выводит меня в коридор, легонько подтолкнув в спину. Она очень низкого роста, от нее вкусно пахнет кокосовым молоком. Уже в коридоре она обнимает меня и говорит, что все будет хорошо. Она всегда так говорит, и мне это нравится, но иногда мне начинает казаться, что она считает меня идиоткой, которой все надо втолковывать по сто раз. Впрочем, она – моя мама, и мамам положено так говорить. Боб Марли тоже так говорил, только он добавлял «до крупинки»[16]. Все до крупинки будет хорошо. Мне кажется, это правильное уточнение, хотя оно сделано лишь для того, чтобы растянуть фразу до нужного музыкального размера. Помню, как я напевала эти слова вновь и вновь, убаюкивая себя перед сном в те времена, когда папа еще не встал на колени на железнодорожных путях перед поездом, мчащимся на всех парах.

Вечером мы празднуем возвращение Эльфи домой. Празднуем острой индийской едой и хорошим вином. Ник выставляет на стол бутылку коллекционного арманьяка, которую наша мама подарила ему на Рождество два года назад. Эльфи улыбается чуть смущенно, такая красивая и безмятежная, словно она одна знает ответ на загадку Сфинкса. Ее руки дрожат, но почти незаметно. Она надела на шею бледно-розовый шелковый шарф и замазала шрам над бровью тональным кремом. Она похудела, брюки стали ей великоваты, но Ник смастерил для нее симпатичный веревочный пояс. Ник счастлив, что Эльфи вернулась домой. Он обращается к ней «мое солнце» и «любовь моя». Мама называет ее «моя лапонька». Мне хочется прямо сейчас передать Эльфи записку вроде дипломатической ноты протеста, но у меня нет достаточно толстого маркера, чтобы обозначить свою точку зрения. Ник говорит о китайской литературе, о своем намерении выучить китайский язык. Эльфи рассеянно листает роман, который Ник взял для нее в библиотеке. Никто ни словом не упоминает о теннисе или Париже.

Мне хочется крикнуть ей: Слушай! Если кому-то и стоит покончить с собой, так это мне. Я ужасная мать, ушла от обоих отцов своих детей. Я плохая жена, еще даже не развелась, а уже заимела любовника. Двух любовников. Моя писательская карьера медленно умирает. Смотри, какой у тебя дивный, красивый дом. И прекрасный мужчина, который по-настоящему тебя любит! Все крупные города мира готовы выложить тысячи долларов, чтобы ты приехала и сыграла на фортепиано, и все мужчины, которые тебя видят, тут же влюбляются и становятся одержимы тобой на всю жизнь. Может, поэтому ты и стремишься уйти из жизни? Потому что ты довела ее до совершенства и тебе больше нечего делать на этой земле. Но мне трудно поймать взгляд сестры. Она на меня даже не смотрит. Она почти не отрывается от книги, которую ей принес Ник.

Мама устала после круиза – и вообще после всего, что успело произойти от Рождества Христова, – но сейчас посвежела и рада, что Эльфи вернулась домой. Очевидно, на этот раз она снова застряла в море. Это происходит с ней каждый раз, когда она едет на побережье. Она лежит на спине и качается на волнах, наслаждаясь покоем и солнцем, и ее уносит так далеко от берега, что она не может вернуться сама и ее надо спасать. Она вовсе не паникует, просто медленно уплывает в открытое море и ждет, когда ее хватятся или заметят. Ей нравится заплывать далеко за буйки, где спокойно и тихо и можно качаться на мягких волнах под серебряным светом луны. Для нее это лучшее удовольствие. Наша семья пытается убежать от всего сразу, даже от силы тяжести, даже от берега. Мы сами толком не знаем, от чего убегаем. Может быть, беспокойство у нас в крови. Может быть, мы прирожденные авантюристы. Может быть, мы чего-то боимся. Может быть, мы напуганы. Может быть, мы сумасшедшие. Может быть, планета Земля – не настоящий наш дом. На Ямайке маму спасали три рыбака, когда она свалилась с надувного банана и не сумела забраться обратно. Она тогда очень смеялась.

Ник идет в кухню за добавкой напитков, я иду следом за ним и шепотом интересуюсь, что там с бригадой психологов. Мы спускаемся в подвал под предлогом взять холодного пива из тамошнего холодильника, и Ник говорит, что эта бригада психологов совершенно мифическая. Очевидно, что при сокращении бюджета и новой политике… Он продолжает что-то говорить, но мои мысли уносятся вдаль. Я смотрю на корешок «Истории упадка и разрушения Римской империи». Книга валяется на бетонном полу, словно ее бросили в спешке… Это не вариант, говорит Ник. Но он будет искать другие возможности. Я поднимаю книгу с пола и отдаю ее Нику. Какие возможности? О чем мы вообще говорим? Он берет книгу. Да, я все понимаю. Он тяжко вздыхает. Он пока что договорился с Маргарет, их общей подругой. Она будет присматривать за Эльфи по несколько часов каждый день. Мама тоже будет ее навещать ежедневно. Я говорю: Да, но уже через две недели у Эльфи должны начаться гастроли. Большой тур по пяти городам. Ты уверен, что она сможет выступить? Ты говорил с Клаудио?

Нет, он не говорил с Клаудио. Он не знает, что говорить. Все, что он знает: гастроли до дрожи пугают Эльфи, пока они не начались, но, когда дело доходит до выступлений, она сразу воодушевляется. Я говорю, что мне надо как можно скорее вернуться в Торонто. Уиллу пора возвращаться в Нью-Йорк, у него скоро экзамены. Дэн все еще на Борнео, а Нору нельзя оставлять без присмотра, совсем одну, больше чем на пару дней. Как только закончится учебный год, мы с ней вместе приедем сюда и останемся на все лето. Я каждый день буду видеться с Эльфи, если она не отправится на гастроли. Ник говорит, что он все понимает. У него все под контролем. В конце концов, у нас есть самолеты, да? И телефоны.

Мы возвращаемся в гостиную. Мама рассказывает Эльфи о своих достижениях в Скрэблле. В среднем она набирает по 1300 очков за игру. Эльфи восхищенно кивает, делая вид, будто впервые об этом слышит. Мама рассказывает, что недавно в клубе выложила на доске неприличное слово, которое начинается на «пиз» и оканчивается на «дец». Это зачетное слово! И никто не возразил? – спрашивает Эльфи. Нет, говорит мама. Я играла с молоденьким мальчиком, и он так смутился, что даже боялся поднять глаза. Подумать только! Старушка, божий одуванчик, знает такие плохие слова! Эльфи лишь улыбается. Она вообще говорит мало. Да и что говорить? Как она себя чувствует? Как ей неуютно на этом праздничном ужине, который, с ее точки зрения, насквозь пронизан фальшивым весельем? Что мы празднуем на самом деле? Крах ее планов покончить с собой? Или она искренне рада и счастлива, что все-таки осталась с нами?

Я думаю про себя: Ну давай, Эльфи! Уйми дрожь в руках и скажи что-нибудь. Обратись к нации и укрепи нашу веру в прекрасное будущее. Да, у нас есть самолеты и телефоны.

Мне хочется спросить у нее, страшно ей или нет. Мне снова становится нечем дышать. Я улыбаюсь, пытаясь скрыть панику и незаметно втянуть в легкие кислород. Мне хотелось бы увезти Эльфи к себе в Торонто. Мне хотелось бы, чтобы мы все: мама, сестра, мои дети, Ник, Джули с детьми – даже Дэн, Финбар и Радек – поселились в дремучей глуши где-нибудь на краю света, где не было бы никого из чужих, никого, кроме нас, и мы всегда находились бы рядом, не дальше, чем в нескольких метрах друг от друга. Как в старой меннонитской общине в Сибири, только мы были бы счастливы.

Наконец приходит пора прощаться. Эльфи сидит за пианино. Ее руки беззвучно скользят по клавишам. Она поднимается, чтобы проводить нас с мамой в прихожую. У нее по щекам текут слезы. Мамин дом – буквально в паре кварталов отсюда. Мама хочет пройтись пешком. Говорит, что ей надо проветриться. Мы с Эльфи смотрим ей вслед, хотим убедиться, что она благополучно перешла через дорогу. Словно она совсем маленькая и нуждается в присмотре.

Я говорю Эльфи, что очень ее люблю и буду жутко скучать, но скоро снова приеду к ней в Виннипег. Мы же увидимся, когда она будет выступать в Торонто, да? Она говорит: Может быть. Но она приезжает в Торонто всего на шестнадцать часов. Репетиция, сон, обед, выступление, потом – обратно в отель, снова спать, а наутро уже в самолет. В этот раз ее будет сопровождать Розамунда, помощница Клаудио. Эльфи говорит, что она тоже меня любит. Что ей хочется побольше узнать о Торонто, о моей тамошней жизни. Она просит писать ей письма. Не электронные письма, а настоящие, старомодные – на бумаге, в конвертах с почтовыми штампами. Я обещаю, что буду писать. А она будет мне отвечать? Она говорит, что конечно. А как же иначе?

Я держу ее за запястья, такие тонкие, хрупкие. Косточки, как у птички. Я сжимаю руки так сильно, что Эльфи морщится: Больно. Я извиняюсь и убираю руки. Мы не говорим о смысле жизни, о шрамах и швах, об обещаниях, которые давали себе и друг другу в далеком прошлом.

Я сажусь в машину и еду прочь. Объезжаю город по периметру, точно пес, помечающий свою территорию, – по мостам, под мостами, – как раньше бродила пешком по окраинам нашего крошечного городка. Здесь все мое. Здесь не случится ничего плохого, если я патрулирую улицы, как безумный дружинник. Добро пожаловать в Виннипег, где не меняется численность населения. Я заезжаю к Джули, чтобы сообщить, что уже завтра утром лечу домой и обязательно ей позвоню, как только вернусь в Торонто. Я заезжаю к Радеку, чтобы с ним попрощаться, поблагодарить за домашнюю еду и укрытие от бури. Он чешет в затылке и говорит: Да, но… Я пожимаю плечами и улыбаюсь, чуть отстраняюсь и продолжаю благодарить его за доброту и милосердие, за время, потраченное на меня.

Я веду мамину машину, как боевой танк. Эти улицы – мои враги. Я чувствую себя плохо, глупо и подло. Наверное, по возвращении в Торонто стоило бы записаться на прием к психотерапевту, но я тут же себе говорю, что у меня нет лишних денег. Просто надо больше работать, вот и все. К тому же о чем говорить с психотерапевтом? Когда папа покончил с собой, я сходила к психотерапевту, и он предложил написать папе письмо. Я так и не поняла, что рассказывать в этом письме. Я поблагодарила психотерапевта и ушла, размышляя о том, что мой отец уже мертв. Он не получит это письмо. И в чем тогда смысл? Нельзя ли как-то вернуть мои сто пятьдесят пять долларов и потратить их на бутылочку «Шардоне» и пакетик травы?

Когда я возвращаюсь в мамину квартиру, она сама уже спит и храпит очень громко, телевизор с очередной серией «Прослушки» грохочет на полной громкости, маленький электрический обогреватель шумит, на реке, протекающей прямо за домом, все еще трещит лед. Я смотрю на спящую маму и думаю: Спокоен ли ее сон? Приносит ли он облегчение? Я иду в гостевую спальню и ложусь на кровать поверх покрывала, даже не раздеваясь. Какой смысл раздеваться, если мне уже скоро вставать и ехать в аэропорт? Я засыпаю, а затем просыпаюсь от шума в гостиной. Мама не спит и разговаривает с мужчиной.

История такова: мама проснулась и вышла на балкон полюбоваться на ночное небо, глянула вниз и увидела, как ее сосед Шелби паркует свой грузовичок на дворовой стоянке. У мамы внезапно родился план. Она окликнула Шелби и спросила, не согласится ли он отвезти ее старый электроорга́н к дому Джули. Ее детишкам он наверняка пригодится, а такую махину можно перевезти только на грузовике. Она заплатит Шелби за помощь. Он сказал: Без проблем. Они беседовали в ночи, он – внизу под балконом, она – на балконе в ночной рубашке, как кормилица Джульетты. Шелби уже поднялся в квартиру и принялся обмерять орган рулеткой, пытаясь сообразить, как дотащить его до машины.

Увидев меня, мама сказала: Йо-Йо. Хорошо, что ты встала.

В итоге мы с Шелби вдвоем вытащили электроорган на улицу и загрузили его в машину. Мама держала нам дверь подъезда, ее ночная рубашка развевалась, как парус, и хлопала на ветру. Пошел мелкий дождик. А потом с неба хлынуло как из ведра. Мама побежала наверх за большим пакетом для мусора, чтобы накрыть орган, пока мы будем везти его к Джули под дождем посреди ночи. Я спросила, а Джули нас ждет? Она вообще знает об этой затее? Мама сказала, что нет, но с этим мы разберемся, когда приедем на место.

Шелби уселся за руль, мы с мамой втиснулись вдвоем на пассажирское сиденье. Когда мы подъехали к дому Джули, она сама и детишки уже давно спали. Дверь никто не открыл. Мы затащили орган в сарай во дворе и оставили на двери записку, что мы привезли им в подарок электроорган и убрали его в сарай. Шелби отвез нас домой, и мама дала ему пятьдесят долларов. Мы поднялись к ней в квартиру, оставляя за собой мокрые следы. Вода стекала с нас в три ручья. Весь пол в ванной тоже был залит водой, и река грозила выйти из берегов, и в небе сверкали молнии.

Ну вот, сказала мама. Хоть что-то мы сделали.

Я хорошо понимала ее потребность завершить некое дело, пусть даже и совершенно безумное. Главное, чтобы развитие действия привело к благополучной концовке. Мама сказала, что попытается немного поспать, и велела ее разбудить, когда я соберусь ехать в аэропорт. Мне самой спать не хотелось, я спустилась в общедомовой тренажерный зал и встала на беговую дорожку. Запустила ее и побежала. Я была в грубых ботинках и узких джинсах, брызги летели с моих мокрых волос, падали на беговую дорожку и на пол. Я смотрела на пустой бассейн за стеклянными дверями патио, на листок с написанными от руки «Правилами пользования бассейном», на тонкую красную линию на горизонте. Я бежала, пока не промокла от пота и не начала задыхаться. Потом переключила дорожку в режим спокойного шага и медленно заковыляла, держась за поручни.

8

Дорогая Эльфи.

Пишу письмо от руки, как было велено. Как было обещано. У нас дома нашествие муравьев. Они завелись, пока я была в Виннипеге. Наш арендодатель уверен, что это все из-за грязи, которую мы развели, но мне кажется, что дело в другом: в естественном распаде Вселенной. К тому же у нас дома чисто, просто мы не особенно следим за порядком. Я расставила по всей квартире маленькие пластиковые поддоны с отравой для насекомых. Уилл уже вернулся в Нью-Йорк. Он с нетерпением ждет лета, когда мы все приедем к вам в Виннипег. Говорит, что соскучился по тебе и по Нику. Он сумел сохранить Нору в целости и здравии, но в доме будто ураган прошел. У меня впечатление, что они оба просто не видят всего этого бардака. У Норы, как я поняла, появился бойфренд. Ее одноклассник из Швеции. Тоже учится здесь по стипендии. Когда я вернулась домой, он стоял у плиты и готовил омлет. По всему дому были разбросаны пакеты из супермаркета с натуральными продуктами. Там все очень дорого, я туда никогда не хожу. Я покупаю продукты в простом, незатейливом супермаркете на углу. Этот незнакомец на моей кухне не говорил по-английски, и я поначалу не поняла, что он там делал, и пришлось ждать до позднего вечера, пока домой не вернулась Нора и не объяснила мне, кто он такой. За это время я успела несколько раз сходить прогуляться, а в промежутках улыбалась ему, тыкала пальцем то в одно, то в другое, кивала и т. д.

Рядом с моей спальней есть смежная комната, где я собиралась устроить писательский кабинет, но я никогда туда не захожу, потому что там холодно. Я работаю либо в гостиной, либо лежа в постели. Если я просыпаюсь пораньше, мне нравится слушать воркование плачущих горлиц. Это наполняет меня тихой радостью, грустью и тоской по ушедшему детству – моему детству, нашему детству, – по прериям и тому восхитительному ощущению, когда ты просыпаешься утром и знаешь, что ничего делать не надо, только играть. Ты знала, что лет в девять-десять я просыпалась и сразу же начинала тихонько петь песни? У тебя в спальне тогда были деревянные панели и висел плакат с Михаилом Барышниковым и надписью «Когда прижмет окончательно». Интересно, где он теперь? И что тебя в нем привлекало: его танцы, или его тело, или то обстоятельство, что ради своего искусства он бросил все и сбежал из России без всякой надежды на возвращение? В любом случае плачущих горлиц нынче отстреливают и едят. Представляешь?! Когда я об этом узнала, то испытала примерно такие же чувства, как в тот раз, когда прочитала, что умер Джо Страммер. Музыка моей юности. Когда ты, пятнадцатилетняя, просыпаешься утром под пение плачущих горлиц и музыку The Clash, сразу ясно, что ты пребываешь на небесах. Но Джо Страммер мертв, а плачущих горлиц едят на обед. Что осталось от детства? Кто теперь выведет нас из пустыни?

Здесь у меня мало знакомых. Мне никто не звонит, только автоматический записанный голос: Добрый день? Вы уже не справляетесь со своими долгами? Когда это случилось в последний раз, я прошептала: Да, уже не справляюсь. И тут же бросила трубку, как заложник, передающий зашифрованное сообщение своим потенциальным спасителям. Я обналичила сберегательный сертификат, который нам подарил папа сто лет назад, и уже потратила свою долю от продажи дома на аренду жилья здесь, а вчера хозяин квартиры сказал, что арендная плата еще и повысится, причем до каких-то совсем уже астрономических сумм.

Финбар, адвокат, снова шлет мне сообщения. Пишет, что он все продумал и решил, что мы все-таки можем встречаться, несмотря на мой беспорядочный образ жизни. Его восхищают мои ахилловы сухожилия. У меня на ноге вырос шестой палец. Ладно, не палец, а «косточка» на суставе. Иногда, если я много хожу пешком, она начинает пульсировать, как крошечный пенис сбоку на стопе. И еще у меня на пятке растет какая-то странная шишка размером с мячик для гольфа. Кажется, она называется деформацией Хаглунда. Что-то похожее было у нашей собаки, ты помнишь? Помнишь, как дядя Рэй дал ей конское успокоительное и срезал шишку ножом? Я помню, как ты носила ее на руках (собаку, не шишку) или возила на тачке еще пару недель, потому то она не могла ходить. Ты будешь так же носиться со мной, если меня тоже отправят на операцию? На днях я попала в небольшую аварию, я тебе не писала? Ничего страшного, легкое столкновение бамперами, но здесь, в Онтарио, очень дорогая страховка, так что я езжу со страховкой из Манитобы (упс), и я не уверена, что она будет действовать здесь, так что, возможно, мне придется платить из собственного кармана. Миллион долларов склочной тетке за ее даже не поцарапанный БМВ. Она действительно выбралась из машины и сфотографировала на телефон свой абсолютно нетронутый бампер, а я стояла как дура (в своих обрезанных джинсах и зеленой ветровке, с упаковкой на шесть банок пива в руках) и твердила: Да ладно, вы что, ШУТИТЕ?

Мы с Норой проводим эксперимент. Пытаемся установить зрительный контакт с прохожими на улицах. Уже можно сказать, что эксперимент провалился. Люди пугаются, когда мы на них смотрим, и сразу отводят взгляд. Мы заметили, что многие отворачиваются и даже стараются встать к нам спиной, чтобы у них не было соблазна смотреть в нашу сторону. Сегодня мы с Норой гуляли по нашему микрорайону (Малой Мальте), и из шестидесяти восьми встреченных нами прохожих только семеро не отвернулись, причем из тех семерых только один улыбнулся, и не факт, что это была настоящая улыбка, а не гримаса от кишечных газов. Мы с Норой делаем вид, будто нам все равно, но вообще это обидно! Мы все думаем, с чем это связано. Может, мы одеваемся как-то не так или излучаем какие-то странные волны, и людям не хочется на нас смотреть, потому что мы кажемся им отчаявшимися, опасными или придурочными? Все, мне пора ехать забирать Нору с репетиции и везти ее к зубному. А по дороге я буду думать о тебе, скучать… парить на крыльях небытия.

За сим остаюсь ваш покорный слуга, Й. (Видишь? Я все-таки читаю письма твоих любовников-поэтов.)

Эльфи не отвечает на телефонные звонки. Я звоню маме, и она говорит: Да. Эльфи не берет трубку. Разве что иногда, в исключительных случаях, очень редко, но вообще нет. Почти никогда. Раз в год по обещанию, но в основном нет. Хотя иногда все-таки да.

Мне больно слышать, как мама мечется между отчаянием и надеждой. Мама мне говорит, что, когда она приезжает к Эльфи и у нее звонит телефон, она заставляет ее взять трубку. Вернее, пытается ее заставить, и получается далеко не всегда.

Мне слышно, как в мамином ноутбуке звучит трубный глас, возвещающий начало новой игры в Скрэббл.

Дорогая Эльфи.

Сегодня я долго гуляла по городу, в конце концов забрела в лесопарк и смотрела, как утки ныряют в пруду Гренадьер. Мне стало любопытно, на сколько секунд они могут задерживать дыхание под водой. Я приметила одну утку и стала считать. Она вынырнула на семьдесят восьмой секунде. Люди, если я правильно помню, могут задерживать дыхание на минуту. Сегодня в трамвае я наблюдала забавную сценку. На остановке вошел пассажир, который громко ругался матом, поминая какую-то блядскую сучку, которую он вертел на болту – и все в таком духе, – и водитель трамвая сделал ему замечание, мол, не надо ругаться в общественном месте, и тот дядька сразу же замолчал, вежливо извинился и вышел на следующей остановке. И как только он вышел, то сразу же начал ругаться опять.

Я по тебе очень скучаю. Вчера мы с Норой поднялись на смотровую площадку на вершине телебашни. Хотели увидеть наш новый город с высоты птичьего полета. Там наверху стоят мощные бинокли. Мы опустили монетку и посмотрели в бинокль, но тебя все равно было не видно. Потом мы пошли в бар на крыше отеля «Парк Хаятт», я взяла себе бокал вина за двенадцать долларов, а на закуску – миндаль и оливки. Одну порцию на двоих с Норой. Мы все время смотрели на запад. Мы обе очень по тебе скучаем. Нора спросила, не жалею ли я, что завела детей. Меня убил этот вопрос. Я вдруг почувствовала себя совершенно ужасной матерью, как будто я как-то дала ей понять, что она медленно выжимает из меня жизнь. Но потом Нора сказала, что у нее, наверное, не будет детей, потому что ей невыносима сама мысль о том, что в ее теле поселится какой-то посторонний пришелец и она вся раздуется и превратится в гротескную карикатуру на женщину. Я надеюсь, что у нее нет никакого расстройства в пищевом поведении. Я где-то читала, что одной из причин пищевого расстройства может быть чрезмерная материнская опека, но это уж точно не про меня. Может быть, Нора выдумала себе гиперопекающую мать в качестве компенсации за реальную нехватку опеки и эта воображаемая настырная мамаша и стала причиной ее пищевого расстройства? На самом деле у нее нет пищевого расстройства. Не стоит винить воображаемых матерей в том, чего нет. Ты сама в ее возрасте была худышкой. Ты и сейчас худенькая, как тростинка!

Там, в баре на крыше, дочерна загорелый пожилой джентльмен с перстнем бейсбольной Мировой серии, в белых кожаных туфлях и без носков, сказал Норе, что она настоящая красавица. Спросил у меня, не сестра ли я ей. Ха-ха, обожаю эти зачерствелые стариковские шуточки. Он сказал Норе, что ей надо быть фотомоделью. Я сказала, что нам очень лестно, но нет, Нора танцовщица – и пронзила его убийственным взглядом, мол, отвали, старче. По дороге домой мы с Норой распевали старые песни, которые обе знаем наизусть. Так приятно услышать от дочери: Да ладно! Ты знаешь «Разрываясь между двумя любовниками»?! Нора даже позволила мне взять ее за руку на пару минут. Она сказала, что я на удивление привлекательная для человека с моим типом лица, и я чуть не расплакалась от благодарности. Как всякий четырнадцатилетний подросток, она редко отвешивает комплименты старшему поколению. Ее ноги исковерканы танцами. Похожи на ноги дедушки Вернера. Помнишь, как он шевелил пальцами на ногах, типа устраивал для внучат кукольные представления, а мы вопили от ужаса? Ее стопы шершавые и твердые, как копыта. Когда я их массирую, у меня потом все руки в мозолях. Кожа реально стирается. Я спросила у Норы о ее шведском друге (его зовут Андерс, он мускулист и прекрасен). Спросила, получается ли у них общаться хоть на каком-нибудь языке. Она сказала, что нет. Сказала, мечтательно глядя вдаль, как будто так и надо. Я хотела спросить, занимаются ли они сексом, но мне не хватило смелости. Ей еще нет и пятнадцати! Я бы не справилась с ее ответом. Все-таки я совершенно никчемная мать.

Вчера я звонила Уиллу в Нью-Йорк. Он сказал, что в его съемной квартире нашествие крыс. Уилл передает тебе привет. Он тоже по тебе скучает! Кстати, о крысах. Вдобавок к муравьям у нас, кажется, завелись мыши. С одной стороны, это даже неплохо. В Торонто считается, что, если в доме есть мыши, значит нет крыс, потому что крысы едят мышей. Может быть, крысы едят и плачущих горлиц? В последнее время мне часто снится один и тот же сон, что мне под рубашку забралась крыса, и я не могу ее вытащить, и мне приходится бить себя кулаком в грудь, пока крыса не падает, вся в крови, на пол, и я сама чуть не падаю от усталости. Моя энергия иссякает. Я безумно по тебе скучаю.

Вне всяких сомнений, даже если вы счастливы не настолько, насколько возможно, вы любимее всех в этом мире, Й.

(Так однажды писала мадам де Сталь в письме к некоему шевалье, а теперь я пишу моей милой Эльфриде.)

Пиши мне, чучело!

P. s. Или бери трубку, когда я звоню.

P. p. s. На днях я говорила с мамой. Она сказала, ты теперь постоянно слушаешь Третью симфонию Гурецкого. Что это за музыка? О чем она?

Отвечать или не отвечать на телефонные звонки – для Эльфи это не каприз, а показатель ее способности справляться с жизнью. Она говорила маме, что звук звонящего телефона пугает ее до хичкоковской дрожи. Мама передает это мне, по телефону, и мы с ней обе соглашаемся: Ну, да, наверное… гм… Мы с мамой созваниваемся ежедневно. Она держит меня в курсе. Говорит, что ее сестра Тина уже едет в Виннипег, чтобы побыть с Эльфи. Едет из Ванкувера на машине. Наверняка тетя Тина хочет помочь маме, которая совершенно выбилась из сил. Мама об этом не говорила, но все и так ясно. Я спросила: Зачем она едет? С Эльфи все так плохо? Не так уж и плохо, ответила мама, но и не хорошо. Я спросила, что это значит, и мама сказала: Все так же, если по правде.

Где-то посередине между не хорошо и не плохо, сказала я.

Если вкратце, то да. Она не будет выступать на гастролях.

Что?! Она сама так сказала?

Да, сегодня сказала.

Я спросила, получает ли Эльфи мои письма. Мама ответила, что не знает, и пообещала спросить. Я позвонила Нику на работу и оставила сообщение, чтобы он перезвонил мне сразу, как только сможет. Я позвонила Уиллу в Бруклин и спросила, как у него дела. Он прошептал: Все в порядке. Он сейчас в библиотеке. Когда я звоню Уиллу, он всегда либо в библиотеке, либо митингует на Уолл-стрит. Он спросил, как у меня дела. Я сказала, что все хорошо. Он спросил шепотом, как дела у Эльфи. Я ответила, тоже шепотом, что у нее все прекрасно.

Кто-то затеял спиливать ветки с дерева, что растет за окном нашей столовой. По утрам я люблю сидеть в одних трусах и футболке за большим столом в этой комнате, слушать еще несъеденных плачущих горлиц и работать над своей книгой. Раньше ветки закрывали практически все окно, так что соседям было не видно, как я сижу, вся такая красивая, без штанов. Но теперь ветки исчезают одна за другой, открывая меня взорам соседей – постепенно, как принимающий форму пазл.

Дорогая Эльфи.

Когда ты уже мне напишешь? Я заметила одну вещь о мужчинах: они теряются и даже злятся, когда после секса ты долго плачешь и не говоришь им, в чем дело.

Мы с Финбаром совершенно несовместимы. Я сплю с ним лишь потому, что ему этого хочется, и потому, что он хорош собой, – я жалкая, да. Я порочная женщина. И плохой пример для подражания: мать почти взрослой дочери, которая совсем скоро начнет (или уже начала) жить половой жизнью. Нет, правда, кому нужна мать, покупающая ароматизированные презервативы в торговом автомате в вестибюле «Риволи»? (Меня застали врасплох, а ничего другого там не было.) Хотя Нора не знает о Финбаре, потому что я строго слежу, чтобы наши печальные свидания были короткими, тайными и редкими, как солнечные затмения. Даже теперь, когда я об этом пишу, мне хочется плакать. Может быть, я и поплачу. Я хочу снова влюбиться. Жаль, что мы с Дэном так часто ругались – он хороший отец для Норы, когда не сидит на Борнео. Тебе так повезло с Ником! А Нику повезло с тобой! Кстати, передавай ему привет. Как там его байдарка?

Андерс (шведский бойфренд Норы) только что мне сообщил, что засорил унитаз и испортил стиральную машину, когда пытался постирать всю свою одежду за один раз – почему он стирает свою одежду у нас??? – так что теперь все его вещи заперты в машине, и вода из нее льется прямо на пол, который он застелил полотенцами. Все это он объяснил мне при помощи пантомимы и схематичных рисунков. Из-за нашего языкового барьера.

Сейчас уже вечер. Нора с Андерсом ушли к кому-то на день рождения. Перед выходом я заставила их показать мне несколько танцевальных движений, которые они разучили в школе. Они сначала отказывались, но потом согласились и станцевали коротенький танец. Боже мой, это было прекрасно. Они еще совсем дети, но в танце внезапно преобразились в пресыщенных жизнью, но все равно пылких любовников, которые изнемогают от чувственности, умирают в разлуке и воссоединяются снова. Они были такие серьезные и расчетливо сдержанные, но в то же время свободные в каждом движении. Тебе обязательно нужно приехать сюда и увидеть, как они танцуют! В самом конце они изобразили какую-то невероятную фигуру из сплетенных тел и удерживали эту позу немыслимо долго, потом поднялись на ноги и стеснительно поклонились. Я разразилась аплодисментами – еле сдержала слезы, и они вмиг превратились обратно в обычных неуклюжих подростков, которые шаркают ногами, натыкаются друг на друга, извиняются, нервно смеются и робко держатся за руки, хотя еще пару секунд назад складывалось впечатление, что это двое изобрели страсть и грацию. Мы утратили свою силу.

Я пыталась отредактировать свой дурацкий роман, сидя без света, и в темноте не попадала по нужным клавишам. Но почему-то ни разу не промахнулась мимо клавиши Delete. Может быть, это знак свыше. Кстати, я посмотрела в Википедии Третью симфонию Гурецкого. Ее еще называют «Симфонией скорбных песнопений», и в ней говорится о связи между матерью и ребенком. Ты часто видишься с мамой? Она тебе говорила, что нашла свой потерявшийся слуховой аппарат в сушилке?

Все, мне пора на обход, как говорили братья Хиберты (помнишь их старый фургончик и мешки с рассадой марихуаны?), когда отправлялись торговать травой. Я уже устранила засор в унитазе, и теперь надо сообразить, как починить стиральную машину, чтобы она не залила подвал и нас не смыло в озеро Онтарио.

Но довольно о бале, пора одеваться к обеду (как писала Джейн Остин в письме к сестре Кассандре). Йоли.

P. s. В Торонто есть удивительный холм. Идешь на север – дорога в гору, на юг – под гору. Раньше берега озера Онтарио располагались гораздо выше. Примерно 13 000 лет назад оно омывало бы мои окна на третьем этаже. Тогда оно называлось озером Ирокез, а когда ледяная плотина растаяла и вода ушла, озеро обрело свои нынешние размеры, такие маленькие по сравнению с изначальными – тень себя прежнего. В северной части Торонто есть дорога под названием Давенпорт, раньше там проходила тропа коренных жителей здешних мест – вдоль древней береговой линии. Я уверена, что в те далекие времена она называлась как-то иначе, ведь «давенпорт» это модель дивана, а откуда бы у индейцев взяться дивану, хотя, возможно, они мечтали о чем-то подобном, потому что устали сидеть на твердых камнях и грезили о чем-то мягком, с пружинами и обивкой. Ты знаешь, что материки сближаются друг с другом с той же скоростью, с какой растут ногти у человека? Или, наоборот, отдаляются друг от друга? Я не помню, но это неважно. Меня сейчас интересует не направление движения, а скорость. И ее соотношение с горем, которое в данном контексте либо проходит стремительно быстро, либо длится целую вечность.

P. p. s. Иногда, когда я работаю над своей книгой, я закрываю глаза и представляю, что я сейчас в Виннипеге и мы с тобой встретились где-нибудь в кафе, может быть, в «Черной овце» на Эллис-авеню. Ты пришла раньше и заняла нам столик у окна. Я подхожу, и ты мне улыбаешься. На столе – стопка книг, ты взяла их в библиотеке. Какие-то книги на французском. Ты уже заказала мне кофе с молоком. Ты в мини-юбке – смотрится сексапильно и в то же время как будто с иронией – и широкой свободной блузе вроде тех, что носят художники. Ты легонько постукиваешь по губам тонким зеленым фломастером и улыбаешься мне, словно хочешь сказать что-то очень смешное. Сегодня жарко, я сижу в комнате, распахнув настежь входную дверь. Через дорогу строится высотный дом, и поэтому тут очень шумно. Каждые пять минут кто-то кричит «Поберегись!», а потом раздается ужасный грохот и поднимается облако пыли. Я скучаю, Эльфи. Мне тебя не хватает.

Прошло почти две недели с тех пор, как я попрощалась с сестрой в Виннипеге и пообещала писать ей письма. Сейчас уже май, у Эльфриды сегодня начнутся гастроли. Первый концерт – в Виннипегской консерватории. Она опять передумала и решила, что все-таки сможет выступить. Ник звонил мне вчера, сказал, что репетиция прошла отлично. Эльфи, хотя и казалась усталой, с нетерпением ждет начала гастролей.

Мама позвонила сегодня утром, когда я гуляла по утопающему в грязи парку у озера. Я почему-то не сразу ответила на звонок. Первые пару секунд просто тупо смотрела на телефон.

Она опять это сделала, сказала мама.

Я присела на корточки посреди грязной дорожки. Рассказывай все.

Мама сказала, что они с Тиной решили забежать к Эльфи перед концертом, хотя она очень вежливо их попросила не мешать ей готовиться к выступлению. Они постучали, но Эльфи им не открыла. Дверь была заперта, но у мамы есть ключ. Они вошли в дом. Эльфи лежала на полу в ванной. Она перерезала себе вены и выпила отбеливатель. В ванне стоял запах хлорки. Эльфи сама вся пропахла хлоркой. Она была вся в крови. Живая, в сознании. Она увидела маму и протянула к ней руки. Умоляла отнести ее на железнодорожные пути. Мама держала ее, Тина вызвала скорую. Эльфи забрали в больницу. Сейчас она в реанимации на аппарате искусственного дыхания, ее горло закрылось из-за того, что она выпила отбеливатель. Раны на запястьях совсем неопасные.

Я примчалась в аэропорт. Жду посадки на самолет, который доставит меня домой, к сестре и маме. Я зашла в «Лаш» и купила Эльфи крем для тела. У нее на удивление красивое тело для женщины под пятьдесят. Крепкие, стройные ноги. Мускулистые бедра. Ее улыбка – событие мирового масштаба. Она так дивно смеется. Она умеет меня рассмешить. Она не утратила детской способности удивляться: нет, ей просто не верится! Так не бывает! У нее чистая, гладкая, светлая кожа. Черные волосы и ослепительно зеленые глаза. У нее нет никаких жутких веснушек, родинок и волос на лице, как у меня. Ее кости не торчат из-под кожи, как скрученная арматура на свалке. Она миниатюрная и очень женственная. Совершенно роскошная, как французская кинозвезда. Она меня любит. Она не выносит сентиментальности. Она помогает мне хранить спокойствие. Ее руки не тронуты временем, у нее крепкая и упругая грудь. Маленькая, как у молоденькой девочки. Ее глаза – влажные изумруды. У нее очень длинные ресницы. Зимой на них налипают снежинки, и, когда мы были детьми, она просила меня постригать ей ресницы мамиными маникюрными ножницами, чтобы они не закрывали обзор. На выходе из магазина я своротила стойку с бомбочками для ванны – ярко-желтыми, как теннисные мячи, – они рассыпались по полу, и я не знала, как их собрать. Продавщица сказала: Ничего страшного. Не могу вспомнить, заплатила ли я за крем. Я еду домой.

9

Когда Эльфи уехала в Европу, мама тоже решила эмансипироваться, поступила на университетские курсы и получила квалификацию социального работника, а позже – психотерапевта. К тому времени наши церковные старейшины, как говорится, махнули рукой на женщин из семейства фон Ризенов. Получив диплом, мама устроила кабинет в гостевой спальне, и к нам в дом потянулись несчастные, недовольные жизнью, рассерженные меннониты. Обычно они приходили тайком, потому что психотерапия считалась чем-то постыдным, даже хуже, чем скотоложство: скотоложство в какой-то мере простительно в изолированных сельских сообществах. Мамины клиенты не всегда расплачивались деньгами. Это были простые фермеры, бедные механики и домохозяйки, не имевшие собственного дохода. Иногда, возвращаясь домой, мы с Эльфи находили в прихожей замороженные куски мяса, живых кур в гараже или яйца на лавочке у крыльца. Иногда во дворе под нашей машиной лежал какой-нибудь незнакомый мужик и чинил коробку передач или какая-нибудь посторонняя женщина стригла нашу лужайку и поливала цветы, а вокруг нее вились детишки мал мама меньше.

Мама считала неправильным требовать плату с клиентов, если у них не было денег, но они все равно ей платили так или иначе. Однажды мы с Эльфи вернулись с прогулки и обнаружили на кухонном столе две большие пули. Мы спросили, зачем они здесь, и мама сказала, что одна из клиенток попросила ее оставить их у себя, чтобы у нее не было искушения пустить их себе в голову. Как она собиралась пустить себе в голову сразу две пули? – спросила Эльфи. Вторая – для ее дочери, сказала мама. Чтобы не оставлять ее в этом мире совсем одну.

Мы с Эльфи вышли во двор и уселись на ржавые качели. Эльфи разъяснила мне ситуацию. Почему эта женщина просто не убежит вместе с дочерью? – спросила я. Эльфи мне не ответила. Я повторила вопрос. Почему эта женщина просто не… Эльфи меня перебила: Так оно не работает. Люди, сидящие в тюрьме, скорее попытаются убить себя, чем сбежать. Я просила: Если бы мы оказались в ужасной опасности, ты бы убила меня первой, прежде чем убить себя? Я не знаю, сказала она. Смотря какая опасность. А ты бы хотела, чтобы я тебя убила?

Когда мама и ее сестра Тина были еще совсем маленькими, они однажды устроили гонки на велосипедах. Им преградила дорогу огромная фура, но они не остановились и не объехали препятствие, а проскочили прямо под грузовиком и выкатились с другой стороны, невредимые и задыхающиеся от смеха.

Однажды зимой, когда мне было десять, а Эльфи – шестнадцать, она организовала политические дебаты среди кандидатов от разных партий. Соорудила трибуны из картонных коробок, обклеила их соответствующей атрибутикой и позаимствовала у мамы таймер для Скрэббла, чтобы держать выступления под контролем. Папа был кандидатом от консерваторов, мама – от либералов, Эльфи – от социал-демократов, а я – от коммунистов. Хотя я не смогла назваться коммунисткой из-за родительских страшных ассоциаций с Россией. Как-то раз за обедом Эльфи объявила, что она влюблена в Джо Закена, лидера коммунистической партии в Виннипеге. Папа аж подавился, действительно подавился, так что маме пришлось применять прием Геймлиха, чтобы он не задохнулся. Когда папа опять смог дышать, он заявил, что если Эльфи собирается замуж (в его представлении влюбленность неизбежно влекла за собой замужество) за Джо Закена, то ему, нашему папе, придется наложить на себя руки. В общем, я назвалась независимым кандидатом. Мы дискутировали о правах женщин и эвтаназии. Эльфи, конечно же, победила в дебатах. Она хорошо подготовилась. Она говорила с искренним пылом. Приводила статистику, подтверждавшую ее точку зрения. Ее тон был безжалостно убедительным, но всегда взвешенным и уважительным. Она показала глубокое знание предмета, красноречие и остроумие, и она победила.

Прошу заметить, что судьями были ее друзья из Виннипегской консерватории, и она – втайне от нас – купила им пива в качестве платы за беспокойство. Она была влюблена в одного парня из этой компании. У него были плетеный ремень и футболка, забрызганная краской. Он снял носки и ботинки и забрался с ногами в папино любимое кресло. Эльфи заранее позаботилась о том, чтобы из-под выреза ее кофты выглядывал краешек синего кружевного бюстгальтера. Тот парень не сводил с нее глаз, ерзал в кресле и буквально пожирал Эльфи глазами, так что в конце концов папа громко откашлялся и сказал: Господин судья, Ваша честь в зеленом кресле, вы вообще слушаете, как мы тут распинаемся?

Самолет приземляется. Мама и тетя Тина ждут меня в зале прилета. Стоят, держась за руки, у подножия эскалатора и наблюдают, как я к ним спускаюсь. Они похожи на крошечных близняшек, решительных, неустрашимых, готовых стойко нести свой крест. Они мне улыбаются, говорят что-то ласковое на плаутдиче и обнимают меня крепко-крепко. Багажа у меня нет, ждать не нужно, и мы быстро идем на стоянку к машине.

Мама садится за руль. Как всегда, вжимает педаль в пол, но сегодня я не прошу ее ехать помедленнее. Тетя Тина на заднем сиденье смотрит в окно. Я держу ее за руку, моя другая рука лежит на мамином плече, так что у нас получается живая цепочка. Видимо, все меннониты подвержены риску депрессии. Хотя, может быть, это просто наше семейное. Лени, дочь тети Тины, моя двоюродная сестра, покончила с собой. Семь лет назад, через три года после папиного самоубийства. Мы уже все проходили. Все повторяется по кругу.

Ник в больнице. Говорит по мобильному телефону. Кивает нам, машет рукой. Джули тоже здесь. Мы обнимаемся, я шепчу ей на ухо: Спасибо. Она обнимает меня еще крепче. Мы заходим в палату по двое, больше двух – запрещено. Мама с Тиной идут первыми. Я достаю телефон и звоню Уиллу. Он просит что-то передать Эльфи, но я не слышу, что именно, потому что он говорит шепотом. Уилл? Можешь говорит громче? Он просит меня пару секунд подождать. Я жду, слушая тишину в трубке. Уилл? Теперь мне слышно, что он тихо плачет. Просто скажи ей, что я ее люблю, наконец произносит он и отключается. Мама с Тиной выходят. Мама спокойна, сейчас она не будет плакать. Она пожимает плечами и качает головой. Ник обнимает ее за плечи, прижимает к себе, и она кладет голову ему на грудь. Он подводит ее к стулу, она садится и смотрит вдаль, что-то шепчет себе под нос. Может быть, даже молитву. У нее на руке еще видны отметины от собачьих зубов. Две маленьких дырочки, как от укуса вампира. Тетя Тина идет взять всем кофе.

Мы с Джули работаем как команда. Мы придвигаем стулья к койке Эльфи, берем ее за руки с двух сторон и просто сидим, ничего не говорим, потому что нам нечего сказать. Из горла Эльфи торчит трубка, за нее дышит машина. Мы смотрим на Эльфи, она смотрит на нас и пожимает плечами, точно как мама. Сколько у нас остается слов? Она закрывает глаза, потом открывает опять, отнимает у меня руку и стучит себя пальцем по лбу. Я не понимаю, что она имеет в виду. Что она сумасшедшая? Что она что-то забыла? Что у нее болит голова? Я целую ее в щеку. В палате тихонько играет музыка. Нил Янг. Он не теряет надежды разыскать золотое сердце.

Эльфи стучит пальцем себе по носу, рисует воображаемые круги вокруг глаз. Джули говорит, она просит очки. Да, Эльфи? Эльфи еле заметно кивает. Я встаю и пытаюсь найти очки. Выхожу в коридор, спрашиваю у медсестры, не забрала ли она очки Эльфи. Нет, она их не трогала. Джули говорит, что сама их поищет, спросит у нашей мамы и Ника. Может быть, они знают. Она целует мою сестру в щеку, что-то шепчет ей на ухо, от чего глаза Эльфи наполняются слезами, – может быть, говорит: Эльфи, ты лучшая – и уходит.

Ну, вот. Я рада, что Эльфи просит очки. Значит, есть что-то такое, что ей хочется видеть. Белые бинты у нее на запястьях напоминают спортивные махровые браслеты. Не хватает только эмблемы «Найк». К ее лицу приклеены какие-то трубки. Я вытираю слезу у нее на щеке краешком рукава. Говорю ей, что очень ее люблю. Один уголок ее рта поднят вверх, изо рта тянется тонкий прозрачный шланг. Я помню, как Эльфи ходила на курсы дыхания – кажется, оно называлось техникой Александра, – а я над ней потешалась. Ты что, учишься, как дышать? Она отвечала, что да. Потому что дышать надо правильно. Она пыталась мне показать, как дышать диафрагмой, как бы из глубины собственного естества, но мне это было неинтересно. Она пыталась учить меня играть на пианино (это была катастрофа) и испанскому языку. Эльфи научила меня говорить по-испански «у меня есть маленький мужчинка» вместо «я маленько проголодалась».

Я выхожу из отделения реанимации и иду в кафетерий, где мама и тетя Тина пьют черный кофе. Тетя Тина на пару лет старше мамы, но они с ней похожи как две капли воды. У обеих снежно-белые волосы и короткие стрижки, яркие кошачьи глаза, миллионы морщинок и крепкое рукопожатие. Они обе низкого росточка, едва дотягивают до пяти футов. Они видят меня, окликают по имени, отодвигаются друг от друга, чтобы усадить меня посередине, обнимают меня с двух сторон. Тетя Тина говорит, что она меня любит, мама тоже говорит, что она меня любит, а я говорю, что люблю их обеих. Они так крепко меня обнимают, что мне почти нечем дышать. Я завидую маме, что ее сестра рядом с ней. Всегда рядом в тяжелые времена. Когда папа покончил с собой, тетя Тина приехала к нам – поддержать маму, меня и Эльфи – и купила нам каждой по дюжине пар трусов, чтобы мы не думали о стирке и прочих бытовых вопросах, пока занимаемся похоронами. Когда маме делали коронарное шунтирование, Тина тоже приехала к нам, отвезла меня в «Костко», и мы набрали для мамы огромную тележку припасов на год вперед: кетчуп, туалетную бумагу, лосьон с вазелином, который тогда назывался «Интенсивный уход», а теперь называется «Скорая помощь». Видимо, производители решили лишний раз подчеркнуть, что вся наша жизнь – сплошная аварийная ситуация. Когда маму выписали из больницы, Тина помогала ей мыться в ванне – помогала, смеясь и совсем не стесняясь, как я сама мыла Эльфи, когда она ослабела после своей голодовки. Мама – миниатюрная рубенсовская женщина, вся сплошь пышные формы и шрамы, сторонница яркой, насыщенной жизни. Моя сестра – тонкая и невесомая, будто тень. Как у одной могла родиться другая?

Ник беседует с врачом. Я вижу его сквозь стеклянную стену палаты. Он в синей рубашке, брюках – не джинсах – и черных туфлях. Одну руку он прижимает ко лбу, другой держится за стеклянную стену, растопырив пальцы веером. Мне интересно послушать, что говорит ему врач. Я иду к ним, но врач уже все сказал и ушел прочь, и Ник стоит в одиночестве, прислонившись к стеклу. Увидев меня, он убирает руку со лба и передает мне слова врача. С Эльфи, вероятно, все будет в порядке, но это станет известно лишь ближе к ночи или завтра утром. Она сожгла себе горло, и, возможно, либо не сможет говорить вообще, либо сможет, но плохо. Также не исключено повреждение внутренних органов, это еще предстоит выяснить, но она будет жить.

Когда мне было четырнадцать, Эльфи приехала домой на Рождество. Она училась в Джульярдской школе по какой-то особой стипендии. Происходило много прекрасного и удивительного. У нее были собственный импресарио и концерты по всему миру, расписанные на год вперед. Мы с Эльфи сидели на полу в ванной, она безутешно рыдала, а я пыталась ее успокоить и уговорить выйти к гостям. Праздничный стол уже был накрыт, собралась вся родня с папиной стороны. Ждали только нас с Эльфи. В столовой зажгли свечи, мама запекла индейку, все было готово к празднованию рождения мессии, в которого я тогда еще верила. Эльфи твердила, что она не сможет. Просто не сможет. Чего ты не сможешь? – спросила я. Вынести эту видимость радости, этот вымученный энтузиазм. Этот спектакль. Если Иисус действительно умер, прибитый гвоздями к кресту, чтобы спасти человечество и искупить наши грехи, нам бы следовало выражать благодарность не одним праздничным ужином раз в году, в разгаре зимы, верно? Она хотела меня рассмешить, хотела, чтобы я помогла ей принять отчаянные меры: открыть окно в ванной и вытолкать ее наружу, на волю. Давай просто встретим Рождество вдвоем, в пустой бильярдной, сказала она. Я умоляла ее вытереть слезы, умыться холодной водой и все-таки выйти к столу. Я говорила, что все ее ждут. Она отвечала, что ей все равно. Она просто не выдержит. Иди и скажи им, что я не приду. Я ей сказала, что так нельзя. Сегодня же Рождество! Она рассмеялась, потом снова расплакалась, сказала, что я ужасно смешная, но – нет, она не сядет за стол.

Я продолжала ее умолять. Ну пожалуйста, Эльфи. Я тебя очень прошу, перестань плакать, умойся, накрась губы своей новой красной помадой, и пойдем за стол. Мама тихонько постучала в дверь. Девчонки, вы тут? У нас все готово, мы ждем только вас. Эльфи принялась биться головой о стену, и мне стало страшно. Не надо, прошептала я, но она как будто меня и не слышала. Девчонки? – встревожилась мама за дверью. Что у вас происходит? У вас все в порядке? Я сказала, что да, все в порядке, сейчас мы придем. Я схватила Эльфи за шею борцовским захватом. Она попыталась вырваться, но я держала крепко. Мне хотелось, чтобы сестра перестала биться головой о кафель и села с нами за праздничный стол. Хотелось, чтобы ее зеленые глаза лучились счастьем, когда она будет рассказывать уморительные истории – пересыпая рассказ итальянскими или французскими словечками – о большом городе и концертных залах, обо всем изысканном и утонченном. Мне хотелось, чтобы наши младшие двоюродные и троюродные сестренки смотрели на нее с неприкрытой завистью и восхищением. Хотелось, чтобы она обняла меня за плечи у всех на виду. Чтобы она проявила себя во всем блеске своего острого, как бритва, пьянящего «я», а я бы сидела рядом с ней и вбирала в себя излучаемый ею жар, энергию бесстрашного лидера, девушки, легко идущей по жизни, моей старшей сестры.

Я дождалась, когда мама уйдет. Я по-прежнему держала Эльфи за шею. Она брыкалась и рычала, как зверь. Я сказала, что покончу с собой, если она не выйдет к столу. Она перестала рычать и нахмурилась, глядя на меня так, словно мы были актрисами и выступали на сцене, а я перепутала реплики и испортила все представление.

Однажды у папы родился план продавать сервировочные салфетки в придорожные рестораны. Он сам придумал дизайн, собрал материал, нарисовал все картинки и заказал печать нескольких тысяч таких салфеток. Это были просветительские салфетки с интересными фактами об истории Канады, которые посетители ресторанов изучали бы за обедом, поглощая не только денверские сэндвичи, но и полезные знания. Факты были представлены в виде коротеньких комиксов, с веселыми шутками и загадками. Предполагалось, что они понравятся и детям, и взрослым. Занимательный элемент очень важен, и все же эти салфетки предназначались не для развлечения, а для просвещения невежественных и безразличных, по мнению папы, сограждан. Что может быть интереснее истории родной страны? – вопрошал он. Ему было больно смотреть, как его соотечественники-канадцы проезжают, не снижая скорости, мимо исторических памятников, не знают законов страны, проваливают тесты на гражданство и путают слова национального гимна на хоккейных матчах. А ведь у нас богатейшая история, говорил он.

И вот как-то зимой, между Рождеством и Новым годом, папа поехал в Оттаву, чтобы заняться исследованием в государственных архивах и посетить похороны Лестера Пирсона. Ему было тридцать семь лет, он был скромным учителем в начальной школе в маленьком городке посреди диких прерий. Он стоял на холоде у здания законодательного собрания вместе с тысячами других людей, пришедших отдать дань уважения покойному политику. Слово за слово, у него завязалась беседа с человеком, стоявшим рядом. В итоге тот пригласил папу к себе домой на новогоднюю вечеринку, и это была первая в папиной жизни новогодняя вечеринка. Дом, куда его пригласили, оказался роскошным, рассказывал папа. В роскошном квартале под названием Глиб. Папа был тронут добротой незнакомца. Позже, когда он вернулся домой и рассказал нам об этом, мы все притихли. Помню, как я боялась, что папа заплачет. Из той истории я поняла, что папа потерял своего кумира и что ему был нужен друг. Он всегда верил, что однажды ему посчастливится познакомиться лично с его героем, Лестером Пирсоном, и что у них будет возможность поговорить о Канаде. Мама спросила, пил ли он шампанское на вечеринке, и папа сказал: Нет, Лотти. Конечно, нет. Мне тогда было лет семь или восемь. Благоговейно затаив дыхание, мы с мамой и Эльфи слушали, как папа рассказывал нам о похоронах видного государственного деятеля и новогодней вечеринке, случившейся в тот же вечер. Однако я чувствовала некое беспокойство, источник которого был тогда для меня непонятен. Я никогда раньше не видела, чтобы папа плакал, да он и не плакал на самом деле, но мне было ясно, что ему хочется плакать, и именно это воспоминание всегда приходит мне в голову в первую очередь.

В то лето, когда мне исполнилось девять, папа спросил, не хочу ли я прокатиться с ним по придорожным закусочным Манитобы и Онтарио, пока он будет пытаться продать свои сервировочные салфетки. Я с радостью согласилась, и мы с папой отправились в путь. Помню, что в той поездке у меня была лишь одна смена одежды: оранжевая махровая футболка, шорты из обрезанных джинсов и кроссовки «Норт Стар». Я взяла с собой стопку книжек из серии «Великолепная пятерка». Ни разу за всю поездку я не чистила зубы и ела только оладьи и шоколадные батончики. На ночлег мы с отцом останавливались в дешевых мотелях, я допоздна смотрела телевизор и сосала кубики льда, пока папа храпел на кровати. Перед тем как лечь спать, я закрывала дверь номера на цепочку и дергала несколько раз, проверяя, крепко ли она держится.

Папа не продал ни одной салфетки. Он отдавал их мне пачками, чтобы я на них рисовала, если мне становилось уж совсем скучно в машине. Он начал отчаиваться. Чтобы его подбодрить, я пела дурацкие детские песенки. «Вот куница к нам идет» и «Десять поросят пошли купаться в море». Я перестала заходить с ним в рестораны, потому что мне было неловко. Он был таким искренним, таким дружелюбным. Он хотел лишь одного: нести просвещение в массы. Хотел, чтобы люди, живущие в Канаде, знали ее историю. Он назначал очень низкую цену за большую коробку салфеток, а потом был готов раздавать их бесплатно. Но даже тогда директора ресторанов и владельцы автозаправок смотрели на него странно и качали головами. Нет, им такого не надо.

Мои зубы покрылись желтым налетом, моя оранжевая футболка посерела от грязи. Папа сдался, и мы вернулись домой. Нас не было где-то неделю. Когда мы вошли в дом, мама сидела на кухне с подругами, они о чем-то болтали и громко смеялись. Эльфи практиковалась за пианино. В то время она постоянно практиковалась, с утра до ночи. Папа рассказал маме и ее подругам о нашей поездке, но очень кратко и немногословно – больше глазами и поникшими плечами. Потом поднялся наверх и закрылся в спальне.

Я уселась за кухонный стол и принялась рассказывать красочную историю о наших с папой приключениях в дороге. Мама смеялась, ее подруги смеялись. Эльфи оторвалась от своего пианино и пришла в кухню узнать, что тут творится. Я ей рассказала. Она не смеялась. Она сказала: Какой кошмар. С ним все в порядке?

С кем? – не поняла я.

С папой!

Она ушла к себе в комнату и не выходила до вечера. Когда Эльфи все-таки вышла, было уже совсем поздно, потому что, я помню, что сирена пожарной станции прозвучала два раза. В первый раз – в шесть часов, созывая детишек домой на ужин. Во второй раз – в девять вечера, когда им пришло время ложиться спать. А сколько папа пробыл в своей спальне, я даже не знаю.

Папа выбил в мэрии деньги на открытие библиотеки. Городские старейшины не хотели давать ему денег. Они считали, что это пустая трата бюджетных средств, что библиотека – опасное учреждение и что наш отец ведет себя не по-мужски, затевая подобное предприятие. Он пытался их убедить. Помню, была зима. Стоял жуткий мороз. Мы сели ужинать. Я спросила у мамы: А где папа? Она сказала, что он пошел собирать подписи под петицией за открытие библиотеки. Несколько недель кряду папа ходил по улицам Ист-Виллиджа с планшетом и шариковой ручкой, стучась во все двери. Просил поддержки. Он совершал свои обходы по вечерам, когда все были дома. Зимой рано темнело. Иногда мама ходила с ним. Когда он возвращался домой и заходил с мороза в тепло, его очки сразу запотевали. Мама пыталась его уговорить поддевать под брюки теплые кальсоны – та зима была самой холодной за много лет, но он отказывался наотрез. Маме приходилось бить его ребрами ладоней по замерзшим ногам, чтобы восстановить циркуляцию крови. Я однажды спросила у папы: Почему ты так ненавидишь кальсоны? Не помню, что он ответил.

Наконец он собрал достаточно подписей и отнес петицию в мэрию. Там сказали: Ну, ладно. Открывай свою библиотеку. Ему дали крошечную, заросшую плесенью комнатушку в здании старой заброшенной школы и достаточно средств, чтобы купить несколько подержанных стеллажей и заполнить их книгами. Он был самым счастливым человеком на свете. Библиотекарем он нанял мою сестру, и она подошла к делу тщательно и скрупулезно. Составила картотеку, завела отдельную подробную карточку на каждую книгу. Она была подростком с длинными прямыми черными волосами и в огромных очках на пол-лица, и она отлично организовала работу. Они с папой ходили в библиотеку вдвоем. Они строили грандиозные планы.

Я машу Эльфи рукой сквозь стеклянную стену палаты. Она наблюдает, как мы с Ником беседуем о ее внутренних органах. На ней футболка, которую я подарила ей в те стародавние времена, когда мы обе жили в Лондоне: я – в грязном доме в компании панков, она – в роскошной квартире в Ноттинг-Хилле с каким-то вроде бы дипломатом, который не был итальянцем, но произносил названия итальянских городов на итальянский же манер.

Значит, она будет жить, говорю я Нику. Он кивает и делает глубокий вдох. В пространстве этого вдоха заключен невысказанный вопрос, который нам все-таки нужно себе задать.

Я сижу на бетонных ступеньках у входа в больницу и беседую по телефону с детьми. Уилл говорит, что у него закончились все занятия и он готов снова приехать в Торонто, чтобы присмотреть за Норой, у которой на носу отчетный школьный концерт, пока я буду в Виннипеге. Но уже через пару недель Уиллу надо вернуться в Нью-Йорк, потому что он взял подработку на лето: что-то там по ландшафтному дизайну в фирме приятеля его отца. Но пока время есть, он побудет с Норой, но просит меня очень серьезно с ней поговорить, чтобы она жила как человек, а не как глупое животное.

Джули уже уехала на работу. Она оставила мне две сигареты, завернутые в фольгу. Я хочу закурить, и тут приходит сообщение от Дэна с Борнео. Ты мне нужна. Я пишу ему: Что? Ты хорошо себя чувствуешь, Дэн? Он пишет в ответ: Извини, случайно отправилось раньше. Ты мне нужна по серьезному делу. Надо, чтобы ты подписала согласие на развод.

Я стираю его сообщение и, закурив сигарету, медленно выпускаю дым изо рта. Сосредотачиваюсь на дыхании, на мягкой струйке дыма. Я говорю себе: думай, включай мозги. Мелькает мысль написать сообщение Радеку, но я не знаю, что ему говорить и как это сказать. Я поднимаюсь и иду к реке. Весь лед растаял. Вода уже не бурлит. Наверное, уже можно спускать байдарку на реку, если это единственный путь домой.

Я сижу в «общей гостиной» с мамой и тетей. Ник пошел добывать еду. Мама рекомендует тете Тине какую-то книгу. Я знаю, что это за книга. Мама говорит, что она замечательная. Спрашивает у меня, слышала ли я об этой книге. Я отвечаю, что слышала, но не читала. И вряд ли буду читать. Мама говорит, что это хорошая, духоподъемная книга и что мы все временами нуждаемся в таких книгах. Я не спорю, я просто молчу. Что ты сейчас читаешь, Йоли? – спрашивает тетя Тина. «Путешествие на край ночи» Селина, говорю я. Это не певец из Квебека. Это французский писатель, он уже умер. А что с твоей книгой? – спрашивает мама. Я уточняю: С моей главной духоподъемной? Нет, отвечает она. С той, что ты пишешь. Так и носишь ее с собой в пакете? Я киваю, закатив глаза. Тетя спрашивает, много ли слов я уже написала. Я отвечаю: Не знаю. Я снова забыла, где посмотреть подсчет слов. Я не хочу обсуждать мою книгу. Мама говорит тете Тине, что ей не нравятся книги, где уже с первой страницы становится ясно, что главный герой будет печальным страдальцем. Да, мы уже поняли, что он весь исстрадался! Мы знаем, что значит страдать и печалиться, но если вся книга – сплошные печали и горести, это уже перебор. Да сколько можно?! Давайте не будем о грустном! Тетя Тина серьезно кивает и говорит: Да, ты права. И добавляет что-то еще на плаутдиче. Может быть, что-то вроде: Ну да. Вся наша жизнь – грусть-печаль. Собственно, только ею мы живы. У меня в кармане вибрирует телефон. Пришло сообщение от Ника. Он сейчас в кафетерии и только что говорил с Клаудио. Клаудио уже со всем разобрался: с концертными площадками, со страховкой, с отменой гастролей. Тетя Тина излагает свое собственное видение жизненных горестей и страданий. Я пишу Нику: Ясно. Он злится? Ник пишет: Нет, он встревожен и хочет помочь. Сильно переживает за Эльфи. Прилетит в Виннипег из Будапешта, чтобы с ней повидаться.

Мама говорит, что, когда она читает мои детские книги о школе родео, ей становится грустно от мысли, что во мне столько грусти и вся эта грусть отражается на моих героинях. Почему ты ни разу не сделала так, чтобы кто-то из них занял на состязаниях первое место? – спрашивает она. Я отвечаю, что эта грусть есть во всех, а не только во мне, и писательский труд как раз помогает упорядочить грусть – и читателям тоже – и, в общем-то, все не так страшно. Я пишу Нику: Когда? Он отвечает: Немедленно. Завтра. Клаудио уже подготовил пресс-релиз, что-то там об усталости и неприкосновенности личной жизни. Мама говорит: Ясно, но все равно… Откуда в тебе столько грусти? Ведь откуда-то она взялась. Вот что меня беспокоит… И я наконец понимаю, что именно она хочет услышать. Она сейчас говорит не только обо мне, но и об Эльфи. И я отвечаю, что моя грусть никак не связана с ней. У меня было счастливое детство, солнечный островок. Я говорю, что она – самая лучшая на свете мама и ей не в чем себя винить.

Мы с Эльфридой остались вдвоем. Солнце клонится к закату. За два дня до того, как папа покончил с собой, он взял меня за руку и сказал: Йоли, у меня ощущение, что гаснет свет. Мы сидели в парке у фонтана в солнечный полдень.

Ник пробыл с Эльфи весь день и уехал домой. Он жутко злится, потому что кто-то из соседей видел, как Эльфи, всю в крови, грузили в карету скорой помощи, и рассказал всем в квартале, а теперь Нику звонил репортер из газеты и спрашивал о состоянии Эльфи. Мама и тетя Тина тоже поехали домой отдыхать. Я говорю Эльфи, что мы все будем ужинать в «Колизее» и как было бы здорово, если бы она была с нами. Она не может ответить, у нее в горло вставлена трубка, но что бы она мне сказала, если бы могла говорить? Я спрашиваю у нее, может ли она представить, что жизнь станет лучше. Спрашиваю, разбито ли ее сердце. Точно ли жизнь – непрестанная мука? Я говорю, что помогла бы ей, если бы могла. Но я не могу. Я не хочу угодить в тюрьму. Я не хочу ее убивать. Я закрываю лицо руками. Я боюсь, и при мысли о страхе у меня вновь начинают дрожать колени, но ритмичные звуки ее дыхательного аппарата действуют на меня успокаивающе. Я говорю: Хочешь, я тебе спою? Уголок ее рта чуть заметно дергается. Я не знаю, что петь. Я думаю долго, почти минуту. Эльфи смотрит, словно говорит взглядом: Ну? Кто-то обещал спеть. Я пою «Не знаю, как мне его любить», арию из рок-оперы «Иисус Христос – суперзвезда». Я умираю от страха. Мы с Эльфи не раз пели эту балладу вдвоем, страстный монолог Марии Магдалины, без памяти влюбившейся в Иисуса. Она проститутка, пресыщенная и уставшая от мужчин. Она не может поверить, что этот босой бородатый парень пробудил в ней столько чувства. Она хочет его и уговаривает себя, что это нормально – хотеть встречаться с Иисусом, который, по сути, такой же мужчина, как все остальные. Я пою тихо, свет за окном меркнет, и Эльфи растворяется в темноте своей стеклянной палаты. Когда сумрак сгущается окончательно, я перестаю петь, и остается единственный звук – свист искусственного дыхания. Эльфи берет блокнот, что-то пишет и отдает его мне. Я читаю: Как ты справляешься? Щурюсь, глядя на надпись. Подношу блокнот к свету маленькой красной лампочки на дыхательном аппарате. Потом отдаю его Эльфи. Она качает головой, и я кладу блокнот ей на живот. Мы обе закрываем глаза. Время идет. Пять минут? Полчаса?

Я говорю: Эльфи, ты спишь? Она не открывает глаза. Я окликаю ее еще раз. Она не отвечает. Я проверяю свой телефон. Никаких сообщений нет. Я смотрю на медсестер сквозь стекло. Они сидят на посту, в круге яркого света, разговаривают и смеются, но мне их не слышно. Я говорю: Эльфи, открой глаза. По-прежнему нет ответа. Я осторожно прижимаюсь ухом к ее животу, в том месте, где спрятано стеклянное пианино, и шепчу: Эльфи, я не знаю, что делать.

В ответ – тишина.

Я шепчу: Эльфи, что, по-твоему, сейчас чувствует Ник? Ты вообще понимаешь, что делаешь? Ты нас убиваешь.

Теперь Эльфи шевелится и кладет руку мне на голову. Я выпрямляюсь и смотрю на нее. Ее глаза открыты. Она впервые выглядит встревоженной. Она трясет головой: Нет, нет, нет.

Я говорю: Тебя действительно греет мысль, что Ник или мама найдут твой хладный труп? Я ее мучаю, и мне стыдно. Я злая, как черт, и мне страшно. Я не хочу, чтобы меня слышали медсестры. Эльфи больно щиплет меня за руку. У нее сильные пальцы, как у всех пианистов. Я щиплю ее в ответ, тихий вскрик вырывается из ее горла сквозь прозрачную трубку.

В палату входит медсестра и говорит: Ой. Она не разглядела меня в темноте. Это какая-то новенькая медсестра, и мы с ней представляемся друг другу. Она включает свет, видит, что мы с Эльфи обе плачем, извиняется и гасит свет. Этот крошечный жест сострадания поражает меня до глубины души. Медсестра говорит, что зайдет позже.

Я говорю, что не надо. У нас все хорошо. Я уже ухожу.

Я не смотрю на Эльфи, но чувствую, как она мысленно умоляет меня остаться. Я беру свою сумку и говорю: Ну, ладно, до завтра. Наверное, до завтра. Не знаю, когда я теперь приду. Я не смотрю на нее, она не может говорить, не может мне возразить из-за трубки в горле. Я выхожу в коридор.

Я иду на стоянку, но разворачиваюсь на полпути и мчусь обратно к Эльфи. Врываюсь в палату, бормоча извинения. Эльфи протягивает ко мне руки и обнимает меня. Я замираю в ее объятиях, затаив дыхание. Потом Эльфи меня отпускает и стучит пальцем себе по груди, прямо над сердцем. Я уточняю: Ты меня любишь? Она кивает. Но хочет сказать что-то еще. Я поднимаю упавший на пол блокнот, и она пишет, что тоже должна извиниться. Ей не хочется никого убивать – только себя. Я киваю. Я знаю, да. Я боюсь умирать в одиночестве, пишет Эльфи, и я снова киваю. Она пишет слово «Швейцария», обводит его в кружок, вырывает лист из блокнота и отдает его мне. Я улыбаюсь, складываю листок пополам, и еще раз, и еще – пока бумага не перестает гнуться, – и убираю его к себе в сумку. Дай мне подумать, говорю я сестре. Дай мне время подумать.

10

Я ехала по Коридон-авеню и высматривала ресторан, где мы договорились поужинать с Ником, мамой и тетей Тиной. Я забыла, в каком именно ресторане мы должны были встретиться, и надеялась вспомнить, когда увижу. Поэтому я ехала медленно, как на параде, и читала все вывески. И размышляла о смерти. Где добывают барбитураты? И что вообще добывать? Есть одна комбинация в сочетании с молоком… или не с молоком. Я не помнила рецепта смерти. Давным-давно, в незапамятные времена, когда я пыталась работать журналисткой на фрилансе, меня отправили в командировку в Портленд, штат Орегон, собирать материалы для статьи об ассистированных самоубийствах. Пока я была в Портленде, тело моей кузины Лени выловили из реки Фрейзер, где она утопилась, раз и навсегда бросившись в пустоту. Медикаментозный уход из жизни включает в себя определенное сочетание препаратов. Вспомнить бы еще, каких. И во сколько мы сегодня встречаемся в «Колизее», в шесть или в семь? Есть ли там летняя терраса? Какой же там активный компонент? Надо будет проверить мои портлендские заметки, если я их не выкинула.

Ник работает в медицинском научном центре. Может быть, он сумеет добыть нужные препараты, не привлекая к себе внимания. Слушай, Ник, ты не мог бы составить коктейль, который вырубит Эльфи уже навсегда? Или, может, удастся найти беспринципного врача, который за определенную плату согласится украсть препараты из больничных запасов? Если их возьмет врач, это, наверное, будет не кража. Служебный долг. Или попытаться найти беспринципного фармацевта в аптеке? Или обратиться к бандитам? В Виннипеге наверняка есть бандиты с неограниченным доступом к запрещенным лекарствам. Или к оружию.

Мозг – это орган, созданный для решения проблем, и если проблема заключается в жизни и ее нежизнеспособности, то рациональный, работающий мозг решит с ней покончить. Верно? Нет? Я не знала, что делать. Ощущение было такое, словно кто-то невидимый бросал дротики мне прямо в висок с интервалом в пять секунд. Сейчас мне казалось наивным, трусливым и эгоистичным говорить человеку: ты должен жить, тебе положено хотеть жить, а значит, ты будешь жить. Это твой единственный императив, единственное правило Вселенной. Когда-то наша семья была самой обыкновенной семьей с обыкновенными семейными кризисами вроде рождения ребенка (двух детей) вне брака. Когда-то наша семья была нормальной семьей, где никто не стремился друг друга убить. Теперь я не могу ни размышлять, ни писать. Мои пальцы меня ненавидят. Я боюсь, что когда-нибудь они задушат меня во сне.

Я припарковалась в переулке у ресторана, позвонила Финбару и оставила ему сообщение в голосовой почте: Если я помогу сестре умереть, обвинят ли меня в убийстве? Потом отключилась, но сразу же перезвонила и оставила еще одно сообщение: Я не собираюсь убивать сестру, не пойми меня превратно, просто мне интересно узнать о юридических последствиях и все такое. Можешь дать мне консультацию? Я вдруг поняла, что даже не знаю, каким именно видом права он занимался. Кажется, что-то связанное со сферой развлечений и медиа.

Я закрыла глаза и попыталась собраться с мыслями. Что такое любовь? Как я люблю Эльфи? Я сжимала руль точно так же, как папа, – словно он буксировал недавно открытую планету, хранящую все тайны Вселенной. Кажется, я вспомнила название препарата. Сто таблеток – смертельная доза. Измельчить в порошок, растворить в чем-нибудь мягком вроде йогурта. Есть еще похожий, он стоит дороже, но принимать его проще, потому что он выпускается в жидкой форме. Просто выпиваешь стаканчик, и дело в шляпе, как говорит тетя Тина. А вдруг мое сердце разорвется от страха? Почему врачам так неприятна беспомощность? А вдруг меня обвинят в убийстве? Что я буду делать в тюрьме? С кем будет жить Нора? На Борнео с отцом? Точно ли Эльфи хочется умереть? И что скажет мама? У меня запищал телефон, и я испуганно вздрогнула. Нервы ни к черту. Пришло сообщение от Норы: Если Уилл приедет сюда, скажи ему, что это нормально, когда Андерс ночует у нас. Я написала в ответ: Это НЕ нормально! Снова Нора: Ты говорила, что ему можно у нас ночевать, если мы репетируем допоздна и метро уже закрыто. Я: Хорошо, но пусть спит на диване в гостиной. Нора: Тогда напиши Уиллу и скажи, чтобы он не заставлял Андерса спать в кладовке. Я: Отличная мысль! Там есть старый матрас и куча грязной одежды. Можно построить крепость. Нора: Мам! Я: Нора, тебе четырнадцать лет. Нора: Почти пятнадцать. Ты забыла, когда у меня день рождения?! Тебе вроде бы еще рано впадать в старческий маразм.

Обед чем-то напоминал фильм Бунюэля. Я смотрела на маму, на ее лицо, ее руки, словно они в любую минуту могли взорваться фонтаном крови. Мы сидели на летней террасе шумного итальянского ресторана, мама была словно Пьета, скорбящая богоматерь Микеланджело, мои мысли вертелись вокруг убийства. Ник устало разливал сангрию по большим бокалам, тетя Тина говорила без умолку, а потом вдруг спросила: Что такое «Твиттер»?

Она принялась расспрашивать Ника о его лесном походе прошлой зимой, и разговор перешел на обсуждение «Костра» Джека Лондона. У каждого были свои теории и догадки, почему собака бросила умирающего человека в конце рассказа. Причем для некоторых из нас слово «бросить» было не совсем точным. Мама и тетя не читали рассказ, но они вместе подумали и пришли к выводу, что собака отправилась звать на помощь. Ник считал, что собака уже поняла, что человек умирает, замерзает до смерти и ему нужно побыть одному, ведь собаки и кошки прячутся от всех, когда чувствуют, что приходит их время, – они предпочитают умирать в одиночестве. Собака уходит из уважения, давая человеку возможность уединиться. Я была не согласна. Это просто собака, сказала я. Она чувствует, что человек умирает, может быть, уже умер, и что ей делать теперь? Ничего! Все закончилось. И собака уходит. Ей надо найти себе корм и тепло, это первоочередная задача. Инстинкт выживания. Я имею в виду… ведь Джек Лондон покончил с собой? Я виновато посмотрела на остальных.

Ник улыбался странной улыбкой. Он плакал, прикрывая ладонью глаза. Часы у него на руке были великоваты, ремешок постоянно скользил, и временами ему приходилось вскидывать руку, чтобы часы не свалились.

В тот вечер я сделала много всего, но ни на шаг не приблизилась к решению насчет Эльфи: буду я ей помогать или нет. Я уложила маму и тетю Тину в постель с их любимыми Кэти Райх и Рэймондом Чандлером[17]. Мама с тетей похоронили четырнадцать сестер и братьев. Когда-то у них была большая семья – как две целые бейсбольные команды. Теперь из шестнадцати сестер и братьев они остались вдвоем. Они похоронили своих дочерей, мужей и родителей. Их мировоззрение было сформировано смертью, сеявшей трупы от джунглей Боливии до дальних границ Внешней Монголии. Тетя Тина шепнула мне два слова на плаутдиче, и я ее поблагодарила. Schlope Schein – эти слова она всегда говорила нам с Лени перед сном, когда мы были маленькими, и мир был прекрасным и новым, и до того дня, когда Лени покрасила стены своей квартиры в ярко-зеленый цвет, а потом бросилась в ледяную реку Фрейзер, оставалось еще много лет.

Я вышла на балкон, позвонила Радеку и оставила сообщение на автоответчике. Прости, что я повела себя как идиотка, сказала я. Можешь выставить меня злодейкой в своей будущей опере. Я пытаюсь вспомнить то чешское слово, которое ты иногда говорил, но оно напрочь забылось. Так что вот… если вкратце… Мне действительно очень жаль, что все так получилось. Я пару секунд подышала в трубку, хотела сказать что-то еще, но не стала ничего говорить.

Я подъехала к дому Ника, но не вышла из машины. Он протянул тонкие веревки от крыши к земле и закрепил их внизу мешками с песком. Они были натянуты, как струны на бас-гитаре. Видимо, это крепления для каких-то растений: бобовых стеблей до небес или, может быть, хмеля для пива, если хмель – вьющееся растение.

Я приехала к Джули, и она встретила меня на крыльце. Я не знаю, что делать, сказала я. Но с ней все будет в порядке? – спросила Джули. Да, наверное. У тебя есть вино?

Мы пили вино и разговаривали допоздна. Ее дети уже давно спали. Мы спустились к реке, встали на берегу и принялись наблюдать, как рыбы (наверное, рыбы) выпрыгивают из воды и снова падают в воду, словно она – кипяток, и им больно и страшно. Смотри, я указала на здание вдалеке, Сент-Одильскую больницу с ее башнями, корпусами и гигантским неоновым крестом. Интересно, где окно Эльфи, сказала я. Мы вернулись в дом Джули и поднялись проверить детишек. Они были на месте и крепко спали.

Ты же не станешь этого делать, сказала Джули, когда мы снова уселись на веранде. Просто не сможешь. Да, ответила я. Точно ли не смогу? Нет, сказала она. Точно не сможешь. Потому что меня посадят? Да, сказала она. Но не только поэтому. Потому что я до конца своих дней буду мучиться чувством вины? Я не знаю, сказала она. А как ты все это устроишь? Вместе с Ником и вашей мамой?

Да, наверное. Но…

Значит, вы соберетесь все вместе, она выпьет эти свои препараты и умрет…

Да…

Те препараты, о которых ты слышала в Портленде?

Да…

И как вы потом будете объясняться с полицией?

Я не знаю, сказала я. Она сама так решила, сама приняла таблетки.

Да, сказала Джули. Но вы ей не помешали.

Ну да…

Больше того: вы сами добыли для нее таблетки.

Да, я понимаю…

Значит, вы соучастники. Или пособники. Или как там оно называется?

Да, наверное…

Джули подлила нам обеим еще вина, и мы с ней надолго замолчали.

Я все понимаю, сказала я. Ник с мамой могут с ней попрощаться, потом уйти. Я сама дам ей таблетки и возьму на себя всю ответственность… чтобы снять подозрения с мамы и Ника. Не знаю…

Мне что-то подсказывает, что ты не станешь этого делать.

Да, наверное. А мне что-то подсказывает, что она справится и без меня.

Может, и нет. В смысле… все еще может перемениться.

Да, может.

У Джули зазвонил телефон, и она ушла в дом. Я осталась сидеть на веранде. Я гнала от себя мысли о папином самоубийстве, о его раскромсанном теле на рельсах, стараясь сосредоточиться на окружающих меня деталях. Вот дверь с облупившейся желтой краской, рваная сетка на второй двери, вот велосипеды и роликовые коньки, мешок со свежей землей, маленький керамический слоник. Интересно, явится ли мне знак? Некое указующее знамение. Я решила, что если в ближайшие десять секунд никто не пройдет мимо дома Джули, значит, везти Эльфи в Швейцарию – плохая идея. Был поздний вечер, на улице похолодало – вряд ли кого-то потянет гулять. Я медленно досчитала до десяти. Мимо прошла кошка. Совсем непонятно. Я проверила телефон. От Дэна пришло электронное письмо под заголовком «Раскаяние». Секунду подумав, я нажала «Стереть» и опять начала считать до десяти, но не успела закончить. Джули вернулась и подлила нам обеим еще вина.

Было уже совсем поздно. В окнах соседних домов потихоньку гас свет. Из переулка за домом доносился звон разбитых бутылок. Мы решили пойти внутрь и сыграть песню на электроорга́не, который моя мама притащила Джули посреди ночи под проливным дождем несколько недель назад. «Воспоминание о Фестивале свободы» Дэвида Боуи.

Мы не то чтобы пели, а бормотали слова, путаясь и запинаясь. Звук электрического органа хорошо подходил меланхоличной мелодии. Мы знали песню вдоль и поперек, просто не очень хорошо. Мы пели сдержанно, вполголоса, и поэтому получалось комично. Мне кажется, мы обе хотели отдаться песне, спеть ее смело и искренне – так, как мы ее помнили с юности, – но было поздно, наверху спали дети, мы с Джули устали, и было уже совсем поздно.

На подземной парковке Сент-Одильской больницы я ругалась с мужчиной, который стоял рядом с женой, державшей на руках маленького ребенка. Высадив маму и тетю Тину у входа в реанимационное отделение, я попыталась приткнуть машину на маленьком пятачке, поскольку с местами внизу было туго. Я услышала, как тот мужчина мне крикнул: Какого черта?! Ты что творишь? Я вышла из машины и вежливо поинтересовалась, что он имеет в виду. Он сказал, что я встала вплотную к его машине, и если я ее поцарапаю, задену дверцей или боковым зеркалом, то я, на хрен, с ним не расплачусь.

Вы серьезно? – спросила я. Вы действительно полагаете, что я буду платить, если задену вашу дурацкую машину?

Он стоял рядом с женой и ребенком, они все таращились на меня. Я не кричала, но говорила достаточно громко. Он меня разозлил. Я сказала ему, что приехала узнать, жива ли еще моя сестра или нет, что места для машин очень узкие, если он вдруг не заметил, и я не задела его машину, когда заезжала, пусть подойдет и посмотрит, моя машина стоит точно между двумя линиями, он вообще любит кого-нибудь, кроме себя, он вообще понимает, что люди важнее машин?!

Я обратилась к его жене и спросила, как ее угораздило выйти замуж за такое чудовище, как ей не противно делить с ним постель и рожать от него детей? Я сказала ей, что моя мама сейчас наверху, моя мама пытается осознать, почему ее дочери хочется умереть, и моя тетя тоже сейчас наверху и тоже пытается осознать, почему ее дочери хотелось умереть, так что в жизни есть вещи гораздо важнее машин.

Я подошла к ним вплотную. Я продолжала гнуть свою линию. Как вы могли выйти замуж за такое чудовище? Вы что, не видите, что я не задела вашу дурацкую машину?

Они таращились на меня, как на сумасшедшую. Женщина попятилась, прижимая ребенка к груди, и что-то тихо сказала мужу, который яростно тряхнул головой, слово ему в ухо попала вода, а потом пошел прочь вслед за женой и ребенком.

Я наблюдала, как они уходят. Потом присела на корточки рядом со своей машиной, подальше от его машины, и попыталась восстановить сбившееся дыхание. Я вошла в лифт и нажала на кнопку нужного этажа, где были Эльфи и все остальные. Женщина, на которую я наорала, ехала в том же лифте, но одна. Без ребенка и мужа.

Простите меня за все, сказала я ей и неопределенно взмахнула рукой, указав куда-то вдаль. Я уверена, у вас хватает своих проблем. Я была не права и хочу извиниться.

Она смотрела на световое табло, где зажигались номера этажей. Мне хотелось, чтобы она все поняла и сказала, что простила меня. Мне хотелось, чтобы все было по-человечески. Я еще раз попросила прощения. Я прошептала: У меня жуткий стресс. Она смотрела на номера этажей. Лифт поднимался. Наконец женщина вышла, не сказав мне ни слова. Я смотрела, как она идет по коридору, перекладывая тяжелую сумочку с одного плеча на другое, а потом двери лифта закрылись.

Тетя Тина сидела в крошечном вестибюле у входа в реанимационное отделение. Она была в красном спортивном костюме и белых кроссовках – таких крошечных, словно детских. Она держала в руке карандаш и решала судоку. Увидев меня, отложила газету и поднялась мне навстречу. Мы обнялись. Тетя Тина сказала, что мама сейчас у Эльфриды, что Николас тоже был здесь, но его срочно вызвали на работу, что Эльфрида не спит и ее уже сняли с аппарата искусственного дыхания. Она сказала, что сходит за кофе. Тебе принести? Она спросила, все ли у меня в порядке. Я рассказала ей обо всем, что произошло на подземной парковке: как я наорала на ни в чем не повинную женщину – мол, она родила от чудовища, – и тетя Тина сказала, что это нестрашно, что меня можно понять и простить.

Я ответила, что именно это мне и хотелось услышать от той женщины.

Тетя Тина кивнула и сказала, что та женщина наверняка скажет мне что-то подобное, но, вероятно, нескоро, может быть, через несколько лет, и только мысленно, у себя в голове, так что я все равно не услышу, но однажды я буду идти по какой-нибудь улице и вдруг почувствую невероятную легкость, как будто смогу пройти тысячу миль и ни капельки не устать. Это будет мгновение, когда та женщина с парковки внезапно поймет, что мои злые слова никак не связаны с ней, с ее мужем и ее ребенком, а значит, ей не за что на меня обижаться.

Это и будет прощение, понимаешь? – сказала тетя.

Наверное. Значит, когда я почувствую легкость… на какой-нибудь улице…

Да, сказала она. Тебе с молоком, но без сахара, так?

Тетя Тина отправилась на поиски кофе, а я пошла в коридор и стала смотреть сквозь стеклянную стену на Эльфи и маму. Эльфи лежала с закрытыми глазами, мама что-то читала ей вслух. Я не разглядела, что это за книга. Мама была в новом свитере, с летящими гусями. Наверное, позаимствовала его у тети Тины. Эльфи была такой худенькой, что мне казалось, я вижу очертания ее сердца. Я вернулась в приемную, взяла тетину газету с судоку и попыталась его закончить. Я совершенно не понимала, что надо делать, и тихо ругнулась себе под нос: что за хрень? Видимо, недостаточно тихо, потому что сидевший рядом мужчина посмотрел на меня и возмущенно раздул ноздри. Я заснула прямо на стуле, а когда проснулась, мама и тетя уже ушли.

Я пошла к Эльфи. Она была в палате одна, лежала, уставившись в потолок. Я села рядышком и взяла ее за руку. Ее рука была очень сухой, и я сделала мысленную пометку, что в следующий раз надо бы принести ей увлажняющий крем. В палате пахло как-то странно, будто бы жженными волосами. Я наклонилась вперед, словно меня укачало в машине и я борюсь с тошнотой. Я не проронила ни слова. Эльфи сказала, что мы с ней прямо как та картина.

Ты можешь говорить!

Она сказала, что ее горло уже заживает. Спросила, знаю ли я картину «Больной ребенок» Эдварда Мунка. Нет, ответила я. Это и есть та картина? Эльфи сказала, что да. Мунк написал ее, наблюдая за умиравшей сестрой. Но ты же не умираешь, сказала я. Смотри, ты уже разговариваешь. Она спросила, почему мы должны были родиться людьми. Я опять наклонилась вперед, глядя в пол.

Не надо так делать, сказала она. Вид у тебя слишком убитый.

Бога ради, Эльфи. Какой, по-твоему, у меня должен быть вид?

Мне надо, чтобы ты была бодрой и полной сил, сказала она. Мне надо, чтобы ты…

Эльфи, ты что, издеваешься? Тебе надо, чтобы я была бодрой и полной сил? Боженьки. Ты сама себя слышишь?

Тише, сказала она. Извини. Давай не будем ни о чем говорить.

Эльфи, а ты никогда не задумывалась о том, что нужно мне? Тебе хоть раз приходило в голову, что это я в полной жопе и мне порой очень нужна твоя сестринская поддержка? Я что-то не помню, чтобы ты все бросала по два раза в месяц, садилась на самолет и мчалась ко мне, когда я чувствую себя дерьмово и хочу умереть. Ты никогда не задумывалась, что мне тоже может быть плохо, что вся моя жизнь идет кувырком, что у меня двое детей от двух разных мужей, два развода за спиной и две интрижки, мало того что ужасные, но и просто смехотворные, что я вечно сижу без гроша и пишу идиотскую книгу о кораблях, которую никто не хочет публиковать, и сплю с мужчинами, у которых… никотин сочится из всех пор, так что на простынях остаются следы, словно контуры мертвых тел…

Что? – сказала Эльфи.

Ты никогда не задумывалась, что я тоже потеряла отца, который покончил с собой, что мне тоже трудно справляться с потерей и что я тоже пытаюсь найти хоть какой-нибудь смысл в своей жалкой и глупой жизни, и мне тоже нередко приходят мысли, что все это – просто нелепый фарс, и самоубийство – единственный разумный выход, но я гоню от себя эти мысли, потому что выход, может быть, и разумный, но отдает каким-то тухлым тщеславием, разве нет? Как Вирджиния Вулф и все прочие знаменитости, кто покончил с собой. Они слишком умны, чтобы жить. Слишком тонко настроены на трагедию вселенского бытия, или что там, я не знаю… Типа надо красиво уйти и оставить след в мире, след обреченного гения…

Йоланди, сказала Эльфи. Я тебе говорила…

У тебя есть прекрасный мужчина, который любит тебя без памяти, и блестящая музыкальная карьера. Все тобой восхищаются и готовы платить кучу денег за твои выступления, и ты можешь в любой момент прекратить выступать, и никто даже не возмутится, ведь ты вся такая загадочная, эксцентричная… И ты запросто можешь уехать в свой чертов Париж и поселиться в квартале Маро… или в каком-то еще охрененно богемном квартале… Нет, не надо меня поправлять, я и так знаю, что ты в совершенстве владеешь французским. Тебе от природы дана удивительная красота, которая не увядает с годами. У тебя замечательный дом, где всегда чисто и убрано, словно по волшебству…

Ко мне приходит уборщица, Йоли, сказала Эльфи. И кстати, у тебя очень поверхностные представления об отчаянии.

У тебя есть волшебная уборщица, да. У тебя есть мама, которая убеждена, что на тебе свет клином сошелся.

Йоли, сказала Эльфи.

Да, папы больше нет с нами. Но он тебя обожал! У тебя есть все, о чем только можно мечтать. Так в чем, блин, проблема?!

И еще у меня самая лучшая в мире сестра, сказала Эльфи. Но ты не могла бы… говорить потише.

Нет! Я не лучшая в мире сестра! Я же полная неудачница! Неужели ты не понимаешь? Неужели ты не понимаешь, что мне нужна твоя помощь! Может быть, твое главное предназначение в жизни – быть моей старшей сестрой и хоть немного меня поддерживать?! Только ты ни хрена не понимаешь!

Йоли, сказала Эльфи. Она приподнялась на подушках и хрипло, яростно прошептала: Это ты ни хрена не понимаешь. Я все время тебе помогала, всегда. Я должна была быть идеальной, чтобы ты могла косячить вовсю, чем ты радостно и занималась. Кто-то из нас должен был проявить хоть немного сочувствия. Знаешь, что это такое? Тебе надо бы выучить это слово, оно хорошее. Так вот, кто-то из нас должен был проявить хоть немного сочувствия к папе и его бесконечной экзистенциальной печали. И кто это был? Ты? Или мама? Нет! Это была я. Просто чтобы вам было проще порхать по жизни…

Я вообще не понимаю, о чем ты сейчас говоришь, – сказала я. Ты сравниваешь себя с Иисусом Христом, что ли? Тебя никто не заставлял. Ты сама захотела в его команду.

Потому что больше никто не хотел, сказала Эльфи.

Это не значит, что мы ему не сочувствовали. Просто мы выбрали жизнь или подобие жизни. Так вышло, что ты оказалась ближе к нему по характеру – в этом смысле тебе повезло, но это не значит, что нам было плевать.

Значит, по-твоему, я, блядь, обречена.

Я не сказала, что ты обречена! Это ты так говоришь. А я, наоборот, говорю, что ты никому не должна быть идеальной. И с каких пор ты стала ругаться?

Я как раз и должна, сказала Эльфи. Тебе знакомо такое понятие, как семейная динамика? Думаешь, мне не страшно?

Тогда зачем ты все это затеяла? Как ты тут оказалась? Или это был превентивный удар? Сделать то, чего ты больше всего боишься, чтобы преодолеть страх это сделать? Мне страшно себя убивать, поэтому я побыстрее себя убью и буду жить дальше уже без страха… Хотя нет, погоди! Тут у нас небольшая логическая неувязка…

Йоли, я пытаюсь тебе объяснить, что на меня так давило и давит…

Ну, так сбрось с себя все, что давит! Перестань быть идеальной! Это не значит, что ты умрешь, бестолочь. Что тебе не дает быть такой же, как все? Как все мы. Нормальной, грустной, растерянной, живой, полной раскаяния и сожалений. Толстой, начавшей курить, плохо играющей на пианино… По крайней мере, ты будешь уверена, что в итоге получишь от жизни то, чего тебе хочется больше всего…

А чего мне хочется больше всего?

Умереть!

Йоли…

Так что мешает тебе подождать, пока оно не случится само собой? Прояви немного терпения, и все мечты сбудутся. Со стопроцентной гарантией. То, чего хочу я, в принципе недостижимо, и все это знают.

И что же это? – спросила Эльфи. Полная легализация марихуаны?

Настоящая любовь. Я знаю, что хочу невозможного, и все же живу, как могу, потому что мало ли что… В жизни случаются чудеса. Я живу надеждой.

Йоли, у тебя плохо с логикой. Ты сама себе противоречишь. Ты уверена, что твои мечты о настоящей любви, что бы это ни значило, не сбудутся никогда, но все равно продолжаешь жить в надежде на некое чудо. Я точно знаю, что моя мечта умереть обязательно сбудется, а значит, по твоей собственной логике, я вольна уйти в любую минуту. Мне не надо ждать чуда. Его точно не будет. Надежды нет изначально.

Я говорила совсем не о том!

А по-моему, о том.

Слушай, сказала я. По-твоему, мама мало намучилась из-за папы? Зачем ей твой выход на бис? Вот что мне непонятно.

Йоли, это жестоко. Это уже за гранью…

Это типа твой прощальный поклон?

Я вовсе не совершенство.

Это точно, сказала я. Будь ты совершенством, ты бы не торопилась уйти. Ты бы жила, просто чтобы увидеть, что будет дальше, что станет с племянниками… Ты совсем не подумала об Уилле и Норе? Каково будет им, если…

Замолчи, Йоланди, перебила меня Эльфи. Я всегда о них думаю. Постоянно.

Ага, щас. Если бы ты о них думала…

Йоланди, не надо.

Что не надо? Говорить тебе правду? Тебе не нравится горькая правда?

Наверное, тебе виднее, сказала Эльфи.

Мы замолчали. Надолго. Очень надолго. В палату несколько раз заходили медсестры, производили какие-то манипуляции. Сотни тысяч детей родились за то время, пока мы с Эльфи молчали. Материки продолжали сдвигаться, отдаляясь друг от друга, с той же скоростью, с какой растут ногти у человека.

Йоли, послушай, наконец прошептала она. Мы можем просто поговорить?

О чем?

О чем угодно.

Да, конечно. Но ты всегда меня просишь с тобой поговорить, а потом вдруг выясняется, что у тебя где-то припрятан готовый сценарий, и ты хочешь, чтобы я ему следовала слово в слово, а если я от него отклоняюсь – потому что не знаю, что там за сценарий, – ты сразу такая: нет-нет, замолчи. Ты не хочешь, чтобы я говорила о прошлом, потому что тебе больно слушать. Тогда были счастливые времена, была жизнь, вдруг ты вспомнишь об этом и передумаешь умирать?! Ты не хочешь, чтобы я говорила о будущем, потому что не видишь будущего для себя, и о чем тогда говорить… Ладно, давай говорить о том, что происходит прямо сейчас. Вот я сделала вдох. Солнце скрылось за тучей. Я уже выдохнула. Ты лежишь на своей койке. Проходит секунда. Еще одна. И еще… Я снова делаю вдох.

Она протянула мне руку, и я сжала ее ладонь. Сжала так, словно мы с ней – чемпионы, с трудом победившие в каком-то глупом турнире вроде чемпионата мира по художественному свисту. Дверь распахнулась, и в палату вошел Клаудио с роскошным букетом цветов. Всем привет! На нем был узорчатый синий шарф, аккуратно заправленный под ворот шерстяного пальто. Его черные кожаные туфли блестели. Йоланди, замечательно выглядишь! (Я обожаю Клаудио.) Он поцеловал меня в обе щеки. Эльфрида, солнце мое. Он поцеловал ее в лоб, чуть выше шрама над бровью. Клаудио, мне очень жаль, сказала она. Он обратился к ней по-итальянски: Ma cosa ti è successo, tesoro[18] – но она покачала головой, нет, не надо, как будто ее любимому языку, языку ее сердца, не было места в больничной палате, или, может быть, ей не хотелось напоминаний о красоте, смехе, радости и любви, что теперь превратились в жалящие пули, острые зубы, осколки стекла и дешевые пластиковые игрушки, на которые ты наступаешь босыми ногами, когда встаешь в темноте посреди ночи.

Эльфрида, мы вместе, и это главное. Клаудио положил цветы на столик и взял ее за руку. Ты спасла меня от Будапешта, сказал он. Ему нравится Будапешт: красивый и элегантный город, печальный и дерзкий, как бы крошащийся и приходящий в упадок, – но стоит там чуть задержаться, и все это великолепие уже угнетает. Все эти встречи, обеды и ужины, ни единой свободной минутки… В итоге чувствуешь, что сам приходишь в упадок, крошишься и предаешься печали. Клаудио рассказал нам с Эльфи, как сидел в горячем источнике, бьющем из-под земли, в окружении архитектуры в стиле модерн, и ощущение было такое, словно он принимал ванну в соборе. Небо окрасилось в розовый цвет. В воздухе разливался аромат сирени. Тучные русские гангстеры в крошечных плавках играли в шахматы, их жены с выбеленными волосами сверкали, как новогодние елки, увешанные золотом и серебром. Варвары как они есть!

Клаудио хорошо говорит по-английски, его итальянский акцент почти незаметен. Я подумала, что эти русские гангстеры – потомки тех красноармейцев, которые убивали меннонитов. Теперь они нежатся в горячих источниках в крошечных плавках. Клаудио начал рассказывать, как он стоял на мосту над Дунаем и увидел на берегу какого-то странного мужика. Я спросила: Дунай действительно голубой? Нет, сказал Клаудио. Он мутный и грязный. Но он красивый? – спросила я. Да, наверное, красивый.

Это верно, сказала Эльфи.

Так вот, тот мужик. Это был бомж… Или их принято называть хобо?

Ты знала, что слово «хобо» означает «тот, кто идет домой»? – спросила я у Эльфи.

Да, сказала она. Это из песни «Дорога домой» Вуди Гатри. Странно, что ты это знаешь.

А еще я знаю, что в Бритте, в Огайо, есть Музей хобо. Я подписалась на их новостную рассылку. Она интересная. Мне особенно нравятся посты Человека из ниоткуда и Чокнутой Мэри. Если умирает кто-то из их знакомых, они пишут, что его унес западный ветер.

Эльфи улыбнулась. Любопытно, сказала она.

Так вот, продолжал Клаудио, тот мужик. Сидит на речном берегу, смотрит на воду, на небо, на все, что его окружает. В руках у него банка пива. Потом он встает, берет пустую бутылку, лежащую на земле рядом с ним, и спускается к реке по бетонной лестнице. Ступеньки ведут прямо в воду, у него намокает низ брюк, он озирается по сторонам, как будто хочет убедиться, что никто на него не смотрит. Я подумал, что он собирается утопиться, но дальше он не пошел. Он наклонился и наполнил бутылку водой из реки. Затем вернулся на берег и снова уселся на землю. Скажу честно, я испытал огромное облегчение. Мое сердце стучало как сумасшедшее, пока я наблюдал за всем этим с моста. Но потом я подумал: О Боже, он будет пить воду прямо из реки» – но нет. Он просто сидел со своей банкой пива и бутылкой с речной водой и смотрел вдаль. Затем неспешно взял бутылку и налил немного воды в свою банку. И отпил из банки. Я смотрел на него и думал: Не надо, не пей. Но он пил, и мне стало грустно, и захотелось уехать из Будапешта.

Он пил воду из реки? – спросила Эльфи.

Да, он налил грязную воду в свою банку с пивом, чтобы растянуть его на подольше, сказал Клаудио.

И тебе было противно на это смотреть?

Нет, просто грустно.

Ты считаешь, что лучше бы он утопился? – спросила я.

Конечно, нет. Просто мне не хотелось, чтобы он пил грязную воду прямо из реки.

Его никто не заставлял, сказала Эльфи. Это его…

Да. Его жизнь, его выбор, сказала я. Я поняла. Просто это неправильно, что человеку приходится делать подобный выбор.

Я бы не стала пить воду из реки, задумчиво проговорила Эльфи.

Лучше уж пить, чем топиться, сказала я.

Это понятно, сказала Эльфи.

То есть ты хочешь сказать, что у тебя есть гордость, а у меня нет и что человек с цельным, глубоким характером и чувством собственного достоинства скорее пошел бы топиться, чем опустился бы до того, чтобы пить грязную речную воду? Но знаешь, когда единственный способ растянуть банку пива надолго – это разбавить его водой из реки… Чтобы это понять и принять, тоже нужно немалое мужество. Чтобы не утопиться с отчаяния, а принять бесценный дар жизни.

Клаудио извинился и сказал, что не хотел нас огорчить. Он лишь рассказал нам о том, что случайно увидел.

Эльфи сказала, что она всех подвела.

Вовсе нет, горячо возразил Клаудио. Все музыканты уже заняты на других выступлениях, и все передают тебе привет… Антанас, Отто и Экко, Бриджит и Фридрих.

Как дела у Фридриха?

Да все так же, проблемы с женщинами и с деньгами… Клаудио рассмеялся, но как-то невесело.

Они на меня сильно злятся?

Никто не злится! Я обо всем позабочусь, Эльфрида. Не забивай себе голову. У нас на подобные случаи есть страховка. Это не катастрофа, а просто маленькое неудобство. Сущая малость в масштабах Вселенной. Клаудио взмахнул рукой. Пфф. Non è niente[19]. Он еще раз заверил Эльфи, что ей не о чем беспокоиться, и сказал, что ему надо мчаться в аэропорт. Он наклонился к Эльфриде, чтобы поцеловать ее в обе щеки, и она крепко его обняла.

Я тебя провожу, сказала я.

Ciao[20], Клаудио, сказала Эльфи, и это прозвучало как сдавленное рыдание. Ciao, ciao.

Мы с Клаудио остановились в коридоре рядом с огромным холщовым мешком, набитым окровавленными простынями.

Давай немного пройдемся, предложила я.

Он приобнял меня за плечи и спросил, как у меня настроение. Только честно.

Лучше не спрашивай, сказала я. Иначе я разревусь. А как ты сам? Давай спустимся в вестибюль.

Ну, в свете всего… Я боюсь, Йоланди. Боюсь за нее.

Да… Может быть, с ней все будет хорошо. В смысле не для гастролей, но…

Я понял, сказал Клаудио. Очень жаль, что все так получилось. Для Эльфриды, для всех.

Да.

В любом случае, Йоланди, ты не беспокойся из-за гастролей. Ты же знаешь, мы с Эльфридой прошли через многие испытания, и чего-то подобного следовало ожидать. Никто не в обиде.

Sì. Va bene[21].

О, хочешь поговорить по-итальянски?

Нет. То есть да. Но…

Да, я все понимаю, сказал Клаудио.

Мы медленно шли по длинному коридору, мимо дверей, на которых висели таблички с номерами. Одна дверь была распахнута настежь. На пороге стояла старушка в ночной рубашке, прижимавшая к груди большой круглый будильник. Под мышкой она держала зеленую дамскую сумочку. Который час? – громко спросила она.

Что, простите? – не понял Клаудио.

Который час? – повторила она, показав нам будильник.

Почти половина пятого, сказал Клаудио.

Что? – переспросила она.

Половина пятого, сказала я.

Половина пятого? Половина пятого!

Да.

Это твой муж? – спросила она у меня, указав пальцем на Клаудио.

Я ответила: Нет.

Твой отец?

Нет.

Брат?

Нет, сказала я. Это мой друг. Клаудио назвал свое имя и протянул руку для рукопожатия, но старушка вцепилась в будильник двумя руками и не ответила на его дружеский жест.

Даже не думай украсть мою сумку, сказала она и попятилась вглубь палаты.

Я и не думал, сказал Клаудио. Я взяла его под локоть и потащила прочь от странной старушки.

У меня в сумочке ключ от дома! – крикнула она нам вслед. Она снова встала на пороге, по-прежнему прижимая к груди будильник. Мы с Клаудио обернулись, кивнули с улыбкой и пошли дальше. К старушке подошла медсестра и сказала ей: Тише, Милли.

Она никогда не вернется домой, сказала я Клаудио.

Почему не вернется?

Потому что ее дом продали. Мне говорил ее племянник. Из больницы она переедет в дом престарелых.

Но она хранит ключ, сказал Клаудио.

Да, ключ и будильник. Она с ними не расстается. Даже когда ложится спать.

Йоли, сказал Клаудио. Мы найдем замену для этих последних концертов. Время еще есть. Пожалуйста, скажи Эльфриде еще раз, что ей не о чем волноваться. Клаудио остановился, положил руки мне на плечи и сказал, что ему очень жаль. Йоланди, сказал он, твоя сестра – уникальная личность. Других таких нет. Ты должна сделать все, чтобы она жила. Все что угодно.

Я постараюсь… да… мы все постараемся… Клаудио смахнул слезы рукой. Я похлопала его по плечу и сказала: Все хорошо… С ней все будет в порядке. Я правда так думаю. Я натянуто улыбнулась.

Клаудио обнял меня и сказал, что ему надо бежать. Его ждет машина. Но мы еще встретимся. У него зазвонил телефон. Arrivederci, Клаудио, сказала я. И спасибо, спасибо, grazie за прекрасные цветы.

Когда я вернулась в палату, Эльфи сказала: Я все понимаю. Не злись. И не впадай в проповедничество, хорошо? Бесценный дар жизни. Ты говорила, как тот старый меннонит. Не помню, как его звали.

Я ответила: Я не злюсь. Я и есть старый меннонит. То есть старая меннонитка. И ты, кстати, тоже. И к тому же обиженная на весь свет.

Это верно, сказала Эльфи. Очень верно.

И на что именно ты обижена?

Эльфи ничего не сказала.

Слушай, сказала я. Мне приснилось, что я уезжаю и прощаюсь со всеми, кого люблю. Они все собрались на лужайке солнечным днем, чтобы меня проводить. Мне не хотелось никуда ехать, когда я увидела их всех вместе, всех дорогих мне людей. Но мне надо было уехать.

Эльфи спросила: Я тоже была в этом сне? И я сказала: Конечно. Ты улыбалась и махала мне на прощание. Эльфи спросила, читала ли я «Любовника леди Чаттерлей». Я сказала, что нет. Вот первая строчка, сказала она. «Мы живем в трудные, трагические времена, однако не делаем из них трагедии».

Интересно. И что там дальше?

Прочти сама, сказала Эльфи. Мне даже не верится, что ты не читала «Любовника леди Чаттерлей». Может быть, вместо того чтобы читать новостную рассылку Музея хобо, тебе следовало бы обратиться к нестареющей классике?

Я сказала, что наш разговор напоминает беседу в той сцене из «Парня-каратиста». Ты пытаешься передать мне великую мудрость? Ты по-прежнему мне указываешь, что читать. Это хорошо. Эльфи сказала, что у нее болит горло и она больше не может со мной говорить. Да, конечно, ответила я.

Ты мне не веришь, прошептала она.

Конечно, я тебе верю.

Мы замолчали. Эльфи, кажется, задремала. Я сидела на стуле рядом с ее койкой. Я представляла, как мчусь со всех ног сквозь стеклянные стены, разбивая их вдребезги. За день до самоубийства папе приснилось, что он по-мальчишески перемахивал через бетонные стены. Преодолевал их одну за другой, пока не выбрался на простор.

У меня с собой рукопись. Я вынимаю ее из пакета и пишу на титульном листе: «Обида на всю жизнь». Зачеркиваю и пишу ниже: «Преданное служение печали» (что, согласно Шатобриану в его «Гении христианства», есть «благороднейшее достижение цивилизации»; тут стоит вспомнить назойливых, вечно лезущих в чужие дела меннонитов, которые сообщают тебе с постным лицом, вкрадчиво осуждающим тоном, что твой покончивший с собой отец поступил не по-божески). Снова зачеркиваю и пишу: «Вдребезги». Потом «Без названия». Потом «Под названием». Потом зачеркиваю все надписи и пытаюсь нарисовать Эльфи, спящую на больничной койке.

Я наблюдала за Эльфи и за медсестрами на их посту за стеклянной стеной. Я точно знала, что им неприятно присутствие Эльфи, неудавшейся самоубийцы с проблемной психикой. Они с ней неприветливы, и никто из врачей не пришел с нами поговорить. Я подошла к сестринскому посту и спросила, можно ли мне поговорить с психиатром Эльфи. Мне сказали, что он на срочном вызове. Я спустилась на первый этаж, хотела найти маму и тетю Тину. В кафетерии их не было. Я написала сообщение Норе. Она не ответила. Я поднялась обратно в реанимационное отделение и сразу наткнулась на лечащего врача Эльфи. Он стоял у сестринского поста. На голове – козырек с лупой, как у ювелира. На ногах – коротенькие носки. Это был психиатр. Я подошла к нему, представилась и спросила, беседовал ли он с Эльфридой.

Я пытался, ответил он. Она не захотела со мной разговаривать.

Иногда с ней такое бывает. Она перестает говорить, но продолжает общаться. Пишет в блокноте.

Я здесь на работе, ответил врач. У меня нет времени на чтение. Он улыбнулся, и две медсестры захихикали, как восторженные девчонки на выступлении Элвиса Пресли.

Да, сказала я. Но я имела в виду…

Послушайте, перебил меня он. Мне совершенно неинтересно передавать туда-сюда блокнот и ждать, пока она что-то напишет. Это просто смешно.

Да, я понимаю. Это совсем неудобно, но я просто… я имею в виду, что вы как психиатр наверняка не раз сталкивались с чем-то подобным.

Да, я знаю, как это бывает. Но у меня просто нет времени ей потакать.

У вас нет времени?

Если ей хочется выздороветь, ей самой надо стремиться к тому, чтобы нормально общаться. Вот я о чем.

Ясно, сказала я. Ясно… Но она же психиатрическая пациентка, да? У таких пациентов бываю странности, разве нет? Разве это не вызов для вас? В смысле профессиональный… В области психотерапии. Разве вы не рады этой возможности применить свои знания для…

Прошу прощения, а вы ей кто? – спросил он.

Я вам говорила. Я ее сестра. Меня зовут Йоланди. И я искренне убеждена, что ее молчание – это способ справиться с неприспособленностью к реальному миру. Понимаете, что я имею в виду? Не принимайте ее молчание на свой счет. Это просто ее способ…

Я все понимаю, сказал он. Я не согласен с вашей трактовкой, но я вас понимаю. И я повторю еще раз, что у меня просто нет времени на эти глупые игры…

Глупые игры? Прошу прощения, я не ослышалась? Вы сказали, что это глупые игры?

Он уже отвернулся и пошел прочь. Подождите! – крикнула я ему вслед. Глупые игры? Он остановился и обернулся ко мне.

И тут меня понесло: После одного-единственного визита вы сразу отказываетесь ей помочь? Вы же вроде как уважаемый психиатр. И вы, блядь, отказываете ей в помощи, потому что для вас это глупые игры?! Моя сестра очень ранимая. Она страдает. Она ваша пациентка! Она умоляет о помощи, но ей хочется сохранить хоть какой-то остаток контроля над собственной жизнью. По-моему, даже студент первого курса на психиатрическом факультете сразу должен понять, что для нее это важно. Неужели у вас… неужели у вас нет ни капельки профессионального любопытства? Вы живой человек или просто какой-то чурбан?

Пожалуйста, говорите потише, сказала мне одна из медсестер из-за стеклянной перегородки. Она нацелила мне в голову воображаемый автомат. Психиатр стоял, скрестив руки на груди, и слушал, как я разглагольствую. Он улыбнулся медсестре и пожал плечами. Он казался расслабленным и довольным, словно я была гигантской волной, и он с нетерпением ждал, когда можно будет достать свою доску для серфинга, предварительно выпив парочку «маргарит» в теплой компании друзей.

Неужели вы такой нетерпеливый, самодовольный и недоброжелательный человек, что даже не позволяете людям общаться с вами в письменной форме? – спросила я. В конце концов, это ваша работа. Я не хочу спорить, но вы действительно только что заявили, что не станете ее слушать?

Послушайте, сказал врач. Вы не первая родственница пациента, которая вымещает на мне свою злость и отчаяние. У вас все? Тогда я пошел, у меня много дел. Он прошел дальше вглубь коридора и скрылся за какой-то дверью.

Потому что, крикнула я ему вслед, если ей не поможете вы, то кто еще ей поможет?

Я извинилась перед медсестрами за то, что устроила сцену. Просто я злая, сказала я. И в полном отчаянии. И мне очень страшно. И я жутко злая. Я не знаю, что делать. Я по сто раз повторила каждую из этих фраз. Медсестры сочувственно кивали, и одна из них сказала: Мы все понимаем. Ваша сестра не желает идти на контакт, и…

Я ее перебила: Не надо. Не надо винить во всем мою сестру. Я сейчас просто не выдержу это выслушивать. Моя сестра – не вселенское зло. Теперь я шептала. Старалась не повышать голос. Я сейчас просто не выдержу. Я не говорила, что она – вселенское зло, заметила медсестра. Я просто сказала, что… Я зажала руками уши, словно примеривала новую пару наушников. Кажется, я потеряла рассудок. Я поблагодарила медсестер – уже и не помню, за что, – и пошла к лестнице.

Пока я спускалась с шестого этажа, у меня зазвонил телефон. Я ответила на звонок. Привет, Йоланди, раздался голос в трубке. Это Джоанна. (Кто-то из оркестра.) Я просто хотела сказать, что мы все волнуемся за Эльфриду и все хотим ей помочь. Я хочу что-нибудь ей передать. Но не знаю, что именно. Может, цветы?

Лучше бы знающего психиатра, который сидит рядом со сломленным человеческим существом и говорит: Я здесь ради тебя, я о тебе позабочусь, я хочу, чтобы тебе стало лучше, хочу вернуть тебе радость, еще не знаю, как именно, но я обязательно выясню, а затем приложу сто процентов своих умений, своей подготовки, своего сострадания и профессионального любопытства к тому, чтобы тебе помочь – чтобы вернуть тебе радость и желание жить. Я здесь ради тебя, и я сделаю все, чтобы тебе стало лучше. Даю честное слово. Если у меня ничего не получится, это будет моя неудача, а не твоя. Я профессионал. Мастер своего дела. Сейчас тебе больно, и моя задача, моя работа, мое призвание – исцелить тебя от этой боли. Я посвящу этой задаче всего себя. (На этом месте Джоанна проговорила: Йоланди? Йоланди?) Я знаю, как тебе больно. Как тебе страшно. Я тебя люблю. Я хочу тебя вылечить. И я буду тебе помогать. Ты – моя пациентка. Я – твой врач. Ты – моя пациентка. Такой врач будет звонить тебе в любое время, даже совсем поздно ночью, чтобы справиться, как у тебя настроение, и сообщить, что он только что прочитал что-то новое о твоем случае и ему кажется, что этот новый подход должен тебе помочь. Такой врач будет звонить тебе в любое время и говорить: Извини, что я снова тебя беспокою, но я много думал о твоих проблемах и хочу попробовать кое-что новое. Нам надо встретиться прямо сейчас! Я не успокоюсь, пока не буду уверен, что лечение тебе помогает! Я всегда буду рядом, пока я нужен.

Йоланди, сказала Джоанна. У тебя все в порядке?

Да, сказала я. Извини.

Ты…

Да, цветы – хорошо. Спасибо, Джоанна.

11

Я позвонила маме на мобильный, но она не взяла трубку. Я встретила в коридоре санитара – бывшего солиста местной панк-группы. Он что-то насвистывал, загружая тележку подносами с едой под информационным плакатом с перечислением симптомов некротического фасциита.

Я вышла на улицу, где ярко светило солнце, и побрела пешком к маме домой по набережной вдоль реки. Я хотела пройти по набережной всю дорогу, но меня остановили молодые люди. Они таскали мешки с песком и складывали их на тротуаре вокруг жилого квартала. Река опять разливается, сказали они. Для них это был праздник. День, когда отменяют уроки в школе.

Мамы и тети Тины дома не было, но они оставили мне записку. Они решили съездить в Ист-Виллидж навестить сеньору Бертолуччи, которую по-настоящему звали Агатой Варкентайн, но все, кроме Эльфи, называли ее миссис Эрнст Варкентайн. В Ист-Виллидже женщин всегда называют по имени мужа, чтобы навечно (даже в некрологах в местной газете) определить место женщины в мире как мужней жены и никак иначе. Они поехали на тетиной машине. Потом я вспомнила, что оставила мамину машину на подземной парковке в больнице, и пошла обратно – на этот раз не вдоль реки, а по пыльным городским улицам.

Я поднялась на шестой этаж, хотела еще раз проведать Эльфи, но к ней пришел Ник, они смотрели друг другу в глаза, занавеска была наполовину задернута, медсестры старательно делали вид, будто они меня не замечают, или, возможно, звонили в охрану, чтобы меня вывели из отделения, поэтому я тихонько ушла, спустилась на подземную парковку, села в машину и поехала к маме домой. Я так надеялась, что женщина, на которую я наорала сегодня днем, напишет на моем пыльном заднем стекле, что она меня простила. Но конечно, никаких надписей там не было.

Мама с тетей еще не вернулись от сеньоры Бертолуччи. Я уселась за мамин ноутбук и открыла поисковик. Я пыталась найти больше сведений о тех лекарствах. Я прокручивала страницы с результатами поиска, которые «Гугл» предлагал в помощь людям, желающим умереть. Мне было тревожно: вдруг меня все-таки заберут на допрос в полицию, вдруг начнут проверять и отследят мою поисковую историю на этом компьютере? Я продолжала искать. Взгляд зацепился за заголовок: Можно ли помочь человеку умереть с помощью магии? Я ужасно гордилась собой, что не открыла эту страницу. Эльфи тоже гордилась бы мной. Здравый смысл прежде всего, Йоланди! Зазвонил телефон. Это была мама. Звонила мне из больницы. Я спросила, как дела у Эльфи. Мама сказала, что у нее взяли кровь на анализ. Зачем? Мама не знала. Но есть еще кое-что. Тетя Тина упала в обморок.

Я спросила: В больнице?

Нет, сначала в Ист-Виллидже, у миссис Эрнст Варкентайн. Но она быстро пришла в себя, чуть-чуть отлежалась, немного поела, и все вроде бы было нормально. Но потом…

Она тоже в больнице?

Да, мы решили проведать Эльфи, не заезжая домой, и по дороге, на въезде в город, Тина опять потеряла сознание. В машине.

Это как-то нехорошо.

Да уж, нехорошо. Как только мы добрались до больницы, я ее отвела в отделение неотложной помощи, и ее сразу госпитализировали. И наложили ей гипс. Она сломала руку, когда упала в обморок.

Тетя Тина?

Да. У нее боли в груди. Ее забрали на пятый этаж, в отделение экстренной кардиологии.

Это что-то серьезное?

Кажется, да…

Хорошо, сказала я и отключилась. Тут же перезвонила и извинилась. Я имела в виду: хорошо, я уже еду к вам. Мама рассмеялась. Я тоже немножечко посмеялась. Я знала, что она старается сдержать слезы. Я снова сказала, что уже еду к ним, и она что-то шепнула в ответ. Я не расслышала, что это было. Кажется, она сказала: Какая разница? Мама сама тысячу раз попадала в реанимацию со своим слабым сердцем и дыхательными проблемами – и каждый раз благополучно выписывалась домой, – но тетя Тина, насколько я знаю, оказалась в больнице впервые.

По дороге в больницу я размышляла о своей истерической вспышке на подземной парковке. Это из-за моего прошлого, сказала я вслух, обращаясь к невидимому собеседнику. Я поняла, в чем причина. Я была Зигмундом Фрейдом. Достаточно вспомнить, как наши меннонитские церковные старейшины с их тугими воротничками и вздутыми шейными венами обвиняли меня в нечестивых поступках и помыслах и сулили мне вечные муки в каком-то подземном огне, хотя я не сделала ничего страшного или плохого. Я была невинным ребенком. Эльфи была невинным ребенком. Мой отец был невинным ребенком. Моя двоюродная сестра Лени была невинным ребенком. Это неправильно, так нельзя: брызжа слюной и размахивая руками, обвинять людей во всех смертных грехах и угрожать им вечными муками лишь потому, что почти всю их семью перебили, а им самим пришлось бежать и прятаться в куче конского навоза. Речи, звучащие с церковной кафедры, просто на улице были бы восприняты как бред сумасшедшего. Нельзя тиранить людей, заставляя их чувствовать себя жалкими и ничтожными, а потом называть их дурными и грешными, когда они решают покончить с собой. Так что нет вам прощения, святоши. Вам никогда не почувствовать невероятную легкость. Вам никогда не взлететь.

Сердечные приступы происходят от болезненных воспоминаний. Где-то я это прочла, может быть, в новостной рассылке Музея хобо, где каждый некролог заканчивается словами: «До встречи в пути!» Возможно, Эльфрида напомнила тете Тине о самоубийстве ее собственной дочери: о предшествующей ему боли, об ужасе и беспомощности, о ее неспособности предотвратить катастрофу. Или сердечные приступы возникают из-за закупорки артерий, лишнего жира на талии, трансжиров и привычки выкуривать по две пачки в день, а вовсе не из-за воспоминаний о боли, ужасе и невыносимой печали? Хотя, возможно, одно вызывает другое. Кардиологам и психиатрам следует объединиться и открыть новые больницы. Надо будет создать петицию вроде папиной петиции об открытии библиотеки или Эльфиной – о признании Стивена Рэя Вона лучшим в мире гитаристом. Впрочем, я почему-то уверена, что кардиология и психиатрия объединятся не раньше, чем отдельные материки снова сольются в единый сверхконтинент.

Спортивный костюм тети Тины и ее крошечные кроссовки лежат в большом пластиковом пакете с надписью: «Собственность Сент-Одильской больницы». Мама с тетей беседуют на плаутдиче, шутят, смеются. Как всегда, держат свой страх при себе. Когда я вошла, они сказали: А, ты приехала. Хорошо. Мы тут поспорили о значении одного слова. Я спросила, какого именно слова, и они рассмеялись.

Гипс на руке тети Тины уже покрыт надписями. Телефонные номера. Цитата из Библии. В палату вошла медсестра и что-то проделала с тетей при посредстве иголок и труб. Я спросила: У нее был инфаркт? Медсестра сказала, что нет. Просто острый коронарный приступ. Она показала нам схематическую зарисовку тетиных артерий. Две из них были критически закупорены. Тетя Тина сказала, что ей отчаянно хочется кофе из «Старбакса» внизу. Медсестра ответила: Может, чуть позже. Не прямо сейчас.

Я сказала тете и маме, что зайду к Эльфи, а потом вернусь к ним, принесу нам всем кофе. Они обе одобрили мой план с таким бурным восторгом, словно я разработала стратегию взятия Бастилии. Я поднялась на шестой этаж и сообщила Эльфи, что у тети Тины случился коронарный приступ и она тоже в больнице, этажом ниже. Эльфи широко распахнула глаза и постучала себя пальцем по горлу.

Я уточнила: Не можешь говорить?

Я жутко злилась, не знала, куда направить свою злость, и не очень хорошо это скрывала. Эльфи покачала головой. Я спросила, где Ник, и она опять покачала головой.

Я вышла в коридор, нашла медсестру и спросила, почему Эльфи не может говорить. Медсестра сказала, что возникли некоторые осложнения, но будем надеяться, что уже завтра – в крайнем случае послезавтра – голос вернется. Я спросила: Это из-за отбеливателя? Медсестра уставилась в свой планшет. Ей не понравилось, что я задаю такие вопросы. Она сказала, что точно не знает. Но ведь из-за чего-то же голос пропал? Или она просто не хочет ни с кем говорить? Медсестра сказала, что лучше спросить у врача. Я бы спросила, сказала я, но он, кажется, не желает со мной разговаривать. Медсестра избегала смотреть мне в глаза. Для них мы все – ненормальная, чокнутая семейка.

Я вернулась в палату к Эльфи и встала в ногах ее койки. Я чувствовала себя палачом, явившимся к осужденному, чтобы предложить ему покурить перед казнью. Мир стал чуть темнее, да? Эльфи моргнула. Ты согласна? – спросила я. Она снова моргнула.

Я уселась на стул и вынула из пакета рукопись своей книги. Перечитала первую страницу и осталась не очень довольна. Я аккуратно положила лист лицевой стороной вниз на плоский живот Эльфи. И второй лист, и третий. И еще много листов. Эльфи лежала, затаив дыхание, и старалась не шевелиться, чтобы стопка листов не упала с ее живота. Наконец я сказала, что пойду к тете Тине, только сначала спущусь в «Старбакс» и возьму им с мамой кофе. Эльфи кивнула и закатила глаза на «Старбакс». Я сказала, что других кофеен тут нет. Я собрала свои страницы и убрала их в пакет. Эльфи улыбнулась и прикоснулась к моей руке. Я подумала, что снова забыла принести ей увлажняющий крем. Я знала, что Эльфи безмолвно просила меня передать нашей тете, что она ее любит и надеется, что с ней все будет хорошо. Я сказала, что обязательно все передам тете Тине, и Эльфи кивнула. Я хотела сказать: Представь, что мама потеряет свою сестру. Ужасно, правда? Но все было не так уж и страшно – всего лишь легкий коронарный приступ, и после томительных размышлений о психиатрии, кардиологии и меннонитских доктринах у меня не осталось сил на пламенные речи.

По пути в «Старбакс», уже в вестибюле, у меня зазвонил телефон. Это был Финбар. Он спросил, что за бред я несла. Ты что, собираешься убить сестру? Я адвокат, Бога ради. Не говори мне о таких вещах. Нет, ответила я. Я не собираюсь ее убивать. Хотя, может, и стоило бы. Йоланди, сказал он, ты просто устала. У тебя стресс. Ты не убьешь свою сестру. Ты и так делаешь для нее все возможное, куда уж больше? Я сказала, что прямо сейчас я ничего для нее не делаю, и он ответил, что я рядом с ней, и это самое главное. Я могу что-нибудь для тебя сделать? Я попросила его съездить к моему дому в Торонто и убедиться, что Нора с Уиллом подают признаки жизни, может быть, даже позвонить в дверь и спросить, все ли у них в порядке и почему Нора не отвечает на мои сообщения и звонки. Хотя и я так знала почему. Потому что она отравила Уилла, спрятала его тело в кладовке и теперь предается безудержному незащищенному сексу со своим пятнадцатилетним шведским бойфрендом, и у нее нет ни времени, ни желания общаться с унылой стареющей матерью, не одобряющей устремлений нового поколения. Считай, что я уже там, сказал мне Финбар и пообещал перезвонить позже.

Вернувшись в кардиологическое отделение, я изумленно застыла в приемной, потому что увидела знакомых. Семейную пару из Ист-Виллиджа. Они чинно сидели на стульях для посетителей и смотрели телевизор. Они спросили, что я здесь делаю. Я сказала, что моя тетя лежит в отделении. Тина Лёвен? – удивились они. Она же вроде живет в Ванкувере? Я сказала, что да, в Ванкувере. Она приехала в гости. На встречу с коронарным приступом. Они даже не улыбнулись.

Мы немного поговорили. Они мне рассказали, что брату женщины сделали операцию на сердце. Замещение клапана. Все прошло замечательно. Его скоро выпишут, и уже через неделю он возобновит свои ежедневные пробежки на три мили.

Они свято верили в докторов. Как, впрочем, и в ритуальные танцы для заклинания дождя и человеческие жертвоприношения для умиротворения богов. Наверняка. Хирург, делавший операцию брату, считался лучшим в городе, они его обожали. Они мне сообщили, что их старший сын, мой ровесник, защитил в Оксфорде докторскую диссертацию по экономике. Я сказала: Прекрасно. Я помню, как этот сын, Герхард, дразнил меня в первом классе, когда я опи́салась на уроке. Он называл нас с Джули лесбиянками, потому что мы вечно ходили за ручку. Он рисовал свастику у себя на джинсах и на обложках тетрадей. Теперь он живет в Лондоне, говорит мне его мать, и работает политическим обозревателем. Ему платят за его мысли. Подумать только! Каждый раз, когда он читает лекцию, ему сразу, буквально на следующий день, предлагают место профессора в том или ином университете. Очень даже заманчивые предложения, смеется она. Но он, разумеется, в первую очередь думает о жене и о детях. Его жена занята собственной карьерой, она куратор Британской галереи Тейт и посол в Руанде, а их дети учатся в хороших школах – где общаются с отпрысками королевских кровей, ни много ни мало, – и они не хотят никуда уезжать.

Э… Я не знала, что на это сказать.

Кстати, он был на концерте Эльфриды. В Лондонской филармонии. Говорил, это было божественно. К счастью, наши церковные старейшины больше не запрещают музыкальные инструменты в общине. И мы, между прочим, всегда поддерживали ее игру на пианино. Когда мы с твоей мамой встречались на почте, мы смеялись по поводу вашего спрятанного пианино, и я всегда ей говорила, что Эльфрида должна продолжать заниматься, потому что у нее настоящий музыкальный дар. Бог привечает таланты, даже если старейшины не одобряют. Подумать только, я тоже внесла малый вклад в ее славу! Мне кажется, Герхард был в нее влюблен. Правда, милый? Последний вопрос был адресован ее мужу.

А? Что? – сказал он.

Она закатила глаза и опять обратилась ко мне: А ты чем занимаешься?

Да так, в общем, ничем, сказала я. Учусь достойно проигрывать.

В приемную вышла мама, такая уставшая, каким вообще может быть человек, оставаясь при этом живым. Она тепло поздоровалась с парой из Ист-Виллиджа. Дружелюбно, но чуть настороженно. Они сказали, что им очень жаль, что с Тиной случилась такая беда. Спасибо, ответила мама, с ней все будет в порядке. (Она добавила что-то на плаутдиче, и они одобрительно закивали.) Врачи говорят, что ей вряд ли понадобится операция. Просто ей подберут определенные сердечные препараты.

Потом пришел Ник. Он только сейчас узнал о тете Тине. Он был в голубой рубашке с пятнами от пота под мышками. Сам весь взъерошенный, на подбородке – пятно, то ли кровь, то ли кетчуп. Воротник с одного бока стоял торчком. Он напоминал первоклассника, который самостоятельно, без маминой помощи собрался в школу.

Боже правый, сказал он и обнял нас с мамой. Как она? Мама заново повторила все то же, что уже говорила знакомым из Ист-Виллиджа. Какой кошмар, сказал Ник. Эльфи все еще в реанимации? – спросила мама. Да, сказал Ник, я только что был у нее. Погодите, сказали знакомые из Ист-Виллиджа, Эльфрида в реанимации? Что с ней случилось?

Она перерезала себе вены и выпила яд, сказала мама. Мы с Ником изумленно уставились на нее. Ее горло закрылось, но она не умерла, сказала мама. Не в этот раз. Наверное, с ней тоже все будет в порядке. В итоге все будут жить. А вы здесь какими судьбами?

Мы с Ником подождали еще пару минут, а потом я решила, что пора прекращать эту безумную вакханалию. Мам, поедем домой. Тебе нужно отдохнуть. Я знала, что мама начнет возражать. Она была на взводе, боевая, как черт, и готовая затоптать любой крошечный уголек доброты и надежды. Я не устала, сказала она. Но наверное, отдохнуть нужно тебе. Она то ли капризничала, то ли являла собой великолепный образчик дерзкого вызова всемогущей судьбе.

Ник сказал, что зайдет к тете Тине, а потом еще немного побудет с Эльфи. Может быть, почитает ей вслух или тихонько сыграет на гитаре. Есть какие-то новости от ее доктора? – спросил он. Не знаю, сказала мама. Я бы ему позвонила, но, как я понимаю, в гольф-клубе «Куарри Оукс» нет сотовой связи.

У нее что-то с горлом, сказала я. Да, сказал Ник, я знаю. Как думаешь, что это может быть? Я сказала, что я не врач и откуда мне знать? Может быть, это какая-то инфекция, и ей сейчас больно говорить. Потом мы замолчали. Чуть погодя мама сказала, что надо бы позвонить детям Тины. Да, сейчас мы поужинаем где-нибудь, потом вернемся домой и всех обзвоним, сказала я. Ее состояние стабильно, да? Так сказал врач? Да, кивнула мама. Ее просто подержат в больнице до завтра, чтобы понаблюдать. Ник сказал, что он мне позвонит, если будут какие-то новости об Эльфи. Я потянула маму за рукав, как пятилетний ребенок. Пойдем. Пора выбираться из этого мрачного места. Это верно, сказала мама.

Я помахала на прощание знакомым из Ист-Виллиджа и попросила передать привет их успешному сыну. Они пожелали скорейшего выздоровления Тине и Эльфи.

Мама, кажется, их не расслышала и ответила невпопад: Еще увидимся!

Пришло сообщение от Норы: Какой-то дядька в костюме пришел к нам домой и спросил, все ли у нас хорошо. Сказал, он твой друг. Ты теперь стала свидетельницей Иеговы? Как Эльфи?

Мы с мамой ехали по Коридон-авеню. Как у тебя настроение? – спросила она. Вроде нормально, сказала я. Мне хотелось сказать ей, что я умираю от ярости и чувствую себя виноватой за все: что в детстве я просыпалась с утра пораньше, и все во мне пело, и мне не терпелось выскочить из постели и умчаться из дома в волшебное царство, которым был для меня мир, что пылинки, плясавшие в лучах солнца, дарили мне настоящую, неподдельную радость, что мой блестящий, сверкающий золотом велосипед с очень высокой «девчачьей» спинкой седла тоже дарил настоящую радость, от которой захватывало дух: от того, что он такой классный, от того, что он мой, – и во всем мире не было человека свободнее, чем я в девять лет, а теперь я просыпаюсь и первым делом напоминаю себе, что контроль – это иллюзия, и стараюсь дышать глубоко и спокойно, и считаю до десяти, отгоняя паническую атаку, и тихо радуюсь про себя, что мои собственные руки не задушили меня во сне. Пришло еще одно сообщение от Норы: Теперь у нас муравьи-плотники. Древоточцы. Я написала в ответ: Плотники нам очень кстати. Пусть починят входную дверь.

Мама похлопала меня по ноге. Не пиши за рулем, солнышко. Я ничего не ответила. Мама сказала что-то вроде: И это пройдет. Мне захотелось вырулить на встречную полосу. У нас вечер афоризмов житейской мудрости? – спросила я. И что дальше? То, что нас не убивает, делает нас сильнее?

Она рассмеялась. Я знаю, что ты идеологически против клише, но вот это последнее как раз подходящее, нет?

Нет, сказала я. В конце все будет хорошо. Если все плохо, значит, это еще не конец.

Это откуда?

Не помню. И кажется, я процитировала неточно. И что значит «идеологически против»? Оригинальность – это не идеология.

Но стремление к оригинальности – все-таки идеология, нет?

Да, наверное. Ты знаешь, что люди становятся гораздо счастливее, как только перестают гнаться за счастьем? Было такое научное исследование.

Я давно это знаю без всяких исследований, сказала мама.

Мой телефон гудел от сообщений мужчин, требующих развода, и детей, требующих, чтобы я потворствовала сексу между несовершеннолетними и уничтожала насекомых на расстоянии в три тысячи километров.

Так что на этот раз произойдет с Рондой с родео? – спросила мама. Ей по-прежнему… сколько ей было? Четырнадцать?

Я пишу совершенно другую книгу. Настоящую, взрослую книгу.

Точно! Напомни, о чем эта книга?

Я не знаю. Послушай, мам. Тебе необязательно изображать интерес – ты устала.

Нет, Йоли, сказала она. Мне действительно интересно. И мне надо на что-то отвлечься.

Это будет книга о портовом лоцмане.

О каком еще лоцмане? Ты вроде бы говорила, что книга о сестрах.

Да, о сестрах тоже. Но изначально – о лоцмане. Он мужчина. Или, может быть, женщина. Но в книге – мужчина. Он выводит из акватории порта большие суда, потом спускается по веревочной лестнице в моторную шлюпку, что идет на буксире следом за кораблем, и возвращается в порт. Но в моей книге сразу на выходе из акватории начинается внезапный шторм, капитан запрещает лоцману покидать судно, и он все равно не смог бы спуститься по веревочной лестнице – при таком ветре это опасно, – в общем, он вынужден остаться на корабле и идти с ними в Роттердам.

Ясно, сказала мама. Интересно.

На самом деле, не так уж и интересно. Мне просто хотелось написать книгу, где нет родео.

А чем плохо родео?

Ничем не плохо. Просто не в этот раз, мам.

И что с ним происходит во время плавания?

Он пропустил важную встречу, назначенную на вечер, и все идет кувырком.

Он разве не мог позвонить человеку, с которым должен был встретиться, и передоговориться на другой день?

Да, наверное, мог бы. Тут у меня проблема с правдоподобием. Потому что, действительно, он же мог позвонить. Но тогда не было бы конфликта, не было бы книги.

Может быть, он забыл дома свой мобильный телефон? – подсказала мама.

Нет. Потому что на корабле у всех есть мобильные телефоны. И корабельная рация тоже должна работать.

Ладно, сказала мама. Может быть, он позвонил, а тот человек не взял трубку и пропустил сообщение на автоответчике. В общем, как-то они разминулись.

Может быть. Но мне нравится сама идея: человек не может сойти с корабля, и он совсем не готов к путешествию в Роттердам.

А когда появляются сестры? – спросила мама. Он встретит их на корабле?

Нет. В его воображении. Когда он сидит на палубе и смотрит на море.

Ясно. Он вспоминает о сестрах.

Да, типа того. У него появляются всякие мысли… Э… Ты тоже слышишь?

Что?

Какой-то лязг. Погоди.

Я заехала на стоянку у магазина мороженого сети «Мраморная плитка» (хорошо, что не «Могилка») и заглушила двигатель. Выбралась из машины и обошла ее по кругу, глядя на нее пристально и неуверенно, как на последнюю инсталляцию Дэмьена Хёрста[22]. Потом снова уселась за руль и повернула ключ в замке зажигания. Мотор не завелся. Странно, сказала мама. Не волнуйся, сказала я. Почему-то мне вспомнились сердитые слова Анатоля Франса, обращенные к его любовнице: что он искусает себе кулаки до крови. Я попробовала завестись еще раз. И еще. Бесполезно.

Машина благополучно скончалась, сказала я.

Мама покачала головой и вдруг улыбнулась. Потом рассмеялась. Я взяла ее за руку и положила ей на ладонь уже бесполезный ключ.

Боже, выдавила мама сквозь смех. Вот теперь все и вправду смешно.

Она предложила бросить машину и дойти пешком до «Кристины», греческого ресторана неподалеку от ее дома. Я сказала: Отличная мысль.

В ресторане у нас завязался на удивление жизнерадостный разговор о мужчинах и сексе, о детях и чувстве вины. Есть ли в жизни еще что-нибудь? Мы выпили целую бутылку красного вина. Заговорили о Нике. Думаешь, с ним все в порядке? – спросила я. Смотря что понимать под «в порядке», сказала мама. Он вроде бы держится.

Да, наверное. Я просто не знаю как.

Как? – переспросила мама. А ты как держишься?

Я не знаю. А ты?

Мы посмеялись над собой, но быстро умолкли. Дыхание, энергия, эмоции, самоконтроль – сейчас это слишком ценные ресурсы, чтобы тратить их впустую. Зазвонил мой телефон, мама схватила его и ответила на звонок. Слушаю. Вы по какому вопросу? (Она была слегка пьяна.) Это был Джейсон, ее знакомый механик из автомастерской «Ривер-Сити». Он сказал, что оттащил ее машину в гараж и скоро займется ремонтом.

Мы с мамой шагали домой, держась за руки. Она учила меня строевому шагу в ногу. Если сбиваешься, пропускай один шажок. Вот так, видишь? Она показала, что надо делать. Теперь давай вместе. Дома она сразу принялась обзванивать всех, кому следовало сообщить об Эльфи и Тине (Да, они обе в больнице. Да, в одной и той же больнице.), а я уселась искать информацию о препарате. Если стереть историю поиска, полиция до нее не докопается, да?

Джейсон перезвонил мне на мобильный и сказал, что трансмиссия фатально повреждена и спасать машину нет смысла, оно того точно не стоит. Он предложил отдать ее организации, помогающей подросткам из «группы риска». Они используют ее в качестве подопытного экземпляра в учебной автомастерской, и может быть, кто-то из этих подростков предпочтет карьеру механика скользкой дорожке мелкого криминала. Они дают за машину пятьдесят баксов и сами ее заберут. Я попросила его подождать пару секунд и спросила у мамы, готова ли она навсегда распрощаться со своей машиной. Она разговаривала по телефону и, не отрываясь от разговора, кивнула и пожала плечами. Да, ей все равно. Я сказала Джейсону, что мама согласна и никаких денег не надо. Пусть берут просто так. Он попросил меня приехать в гараж и забрать из машины все наши личные вещи.

Я сидела на балконе с ноутбуком и читала про лекарства, выпускающиеся под различными торговыми марками ветеринарных препаратов, которые используются для гуманного усыпления животных. В Канаде и США их не купишь – надо ехать в Мексику. Но не в приграничные города вроде Тихуаны, где полиция знает об этом так называемом «смертельном туризме» и контролирует ветеринарные аптеки, а далеко вглубь страны, в какой-нибудь небольшой городок в глухом захолустье. Там ты просто заходишь в ближайший зоомагазин и покупаешь нужный тебе препарат. Мне показалось забавным, что люди, которые делятся собственным опытом приобретения запрещенных лекарств для вполне очевидных целей, предупреждают читателей избегать опасных темных закоулков. Что самое худшее может случиться в этих закоулках? Тебя убьют?

Одна доза такого препарата стоит около тридцати долларов. Чтобы гарантированно обеспечить себе быстрый смертельный исход, нужно два пузырька по сто миллилитров. Чтобы вас не стошнило, нужно заранее принять противорвотное средство, что-нибудь от укачивания в транспорте. Эти безрецептурные средства продаются в любой аптеке. Их принимают за двенадцать часов накануне, по одной таблетке каждый час. Когда вы его примете, смерть наступит через полчаса. У людей крупной комплекции – чуть позже. От сорока пяти минут до часа. Все пройдет безболезненно. Вы просто уснете, причем очень быстро, так что времени на прощальные речи уже не будет.

Проблема не в том, как пишут в интернете, чтобы приобрести препарат. Проблема в том, чтобы перевезти его через границу. Значит, надо везти Эльфи в Мексику, а не лекарство для Эльфи – в Канаду. Кроме того, если я просто открою пузырек для Эльфи, я уже буду виновна в непредумышленном убийстве. Некоторые анонимные авторы пишут, что даже устное предложение человеку, желающему умереть, – ладно, давай раздобудем тебе препарат, – уже делает вас соучастником непреднамеренного убийства.

Я выключила ноутбук и закрыла глаза. На мосту Осборн ревели сирены, но я представляла себе тихий пляж, хижину с соломенной крышей, пальмовые листья, мягко шелестящие под карибским бризом, мою сестру, чье желание наконец-то исполнится, Ника, маму (и папу тоже, хотя его уже нет в живых, но, поскольку это фантазия, я вольна населить ее кем мне вздумается), себя саму и обоих моих детей. Мы обнимаем Эльфи, улыбаемся ей, целуем ее на прощание и говорим: Эльфи, ты невероятная, нам так повезло, что ты была с нами, ты дарила нам радость и смех, ты хранила все наши секреты, нам будет очень тебя не хватать, adios, CIAO! – и Эльфи мирно уплывает на мягком облаке вечной любви.

Я позвонила Нику, но, когда он взял трубку, у меня совсем сдали нервы. Я собиралась спросить, не хочет ли он съездить в Мексику, в результате чего мы с ним вместе убьем его жену. Но спросила совсем о другом. Можно ли нам с мамой позаимствовать его машину на пару дней? Ее машина сломалась с концами. Он сказал, что конечно. Пока Эльфи в больнице, пусть машина будет у мамы, чтобы ей было удобнее добираться. Он сам будет ездить на велосипеде. Ему так даже лучше. Я спросила: Ты сейчас там, в больнице?

Ага.

И как там?

Все так же. Эльфи немного поела. С горлом чуть лучше. Тина спит у себя в палате. На западном фронте без перемен. Он спросил, как я сама, и я вдруг начала задыхаться. Йоли? – встревожился он. Все в порядке, сказала я, извини.

Потом Ник сказал, что решил все-таки съездить в Испанию. Я даже не знала, что он собирался в Испанию. Он сказал, что до последнего сомневался: ехать или не ехать. Но теперь решил, едет – самолет завтра.

Завтра? Как-то неожиданно.

Да, наверное. Эльфи говорит, что мне надо ехать. Просто чтобы… ну, ты понимаешь.

Да. Нет. То есть да…

И теперь я уже не смогу вернуть деньги за билет. Я еду с отцом, он годами планировал эту поездку…

Надолго едешь?

На десять дней.

Ну ладно. Раз тебе надо ехать…

Я понимаю, что время не самое подходящее. Но это его мечта. И Эльфи точно не выпишут за десять дней, так сказал врач.

Ну…

Ты же не собираешься возвращаться в Торонто в ближайшие десять дней, да, Йоли? В смысле ты будешь здесь…

Да, конечно, я буду здесь. Так что спокойно езжай. Тебе надо развеяться.

Тебе тоже надо развеяться. Всем надо развеяться, но…

Поезжай! Даже не думай.

Просто это какой-то абсурд: Эльфи в больнице, а я гуляю по Барселоне и фотографирую здания Гауди.

Сейчас все абсурд. А если ты не дашь себе передышку, то просто сломаешься.

Да, сказал он. Наверное.

Я имею в виду, это нужно не только тебе, но и всем нам, сказала я. Как говорят в самолетах: кислородную маску надо сначала надеть на себя, а потом – на детей.

Да, наверное…

Тебе надо ехать. По той же причине, по которой мы заставили маму поехать в круиз. Нам всем надо периодически «отключаться», иначе мы сляжем в психиатрическом отделении вместе с Эльфи.

Если вместе с Эльфи, я согласен. Кстати, ты видела сегодняшнюю газету? Там в отделе искусства была заметка, что Эльфи отменила гастроли из-за переутомления. Там написано, что ее семья просит проявить уважение к ее личной жизни.

А мы просили? Кто-нибудь говорил с прессой?

Вроде бы нет, сказал Ник. Всем занимается Клаудио. Это он сообщил о ее переутомлении. В пресс-релизе.

Ну, он же должен был что-то сказать. Ник, тебе действительно надо поехать развеяться.

Но этот словак Данислов или как его там… трубач, который живет в Виннипеге. Он вчера приходил к ней в больницу.

И теперь все узнают, сказала я. Он с ней общался?

Это неважно на самом деле, сказал Ник. В смысле правда есть правда. Я просто хотел… Я надеялся, что сумею ее защитить.

Ты ее защищал. Хорошо защищал, сказала я. Ты всегда ее оберегаешь. Теперь он заплакал. Как плачут мужчины, старательно подавляя рыдания.

Все нормально, сказала я. Мне тоже хочется плакать. Будем плакать по очереди, иначе мы все сломаемся, и тогда точно придет конец. Я прижала к глазам кулаки.

Мне все равно, куда ехать, проговорил Ник. Необязательно в Испанию. Да хоть в Монтану, куда угодно. Жаль, что нельзя повернуть время вспять. Мне бы хотелось снова стать малышом четырех лет, в Бристоле, и чтобы мамочка меня обняла.

После этих его слов я тоже расплакалась. Мы закончили разговор, даже не попрощавшись.

12

Джейсон предложил мне заехать в гараж сегодня вечером, перед закрытием. Они закрываются в девять. Я помахала маме, которая все еще говорила по телефону. Она послала мне воздушный поцелуй. Я прошла три квартала до гаража. Когда я вошла, механик что-то разглядывал в маминой машине. Я видела только его согнутую спину и редеющие темные волосы на затылке. Я поздоровалась, он распрямился и обернулся ко мне. На нем была футболка с изображением обложки первого издания «Подземных» Джека Керуака. Я вдруг поняла, что это тот самый Джейсон, с которым мы вместе учились на первом курсе Манитобского университета, парень с моего факультета канадской литературы, который постоянно просил у меня списать лекции, носил желтые вельветовые штаны и угощал меня травой в качестве платы за одолженные конспекты. Мы называли его Джейсоном печального образа, потому что его бросила девушка и он очень сильно по этому поводу переживал.

Я сразу подумал, что это ты, когда ты сказала по телефону, что тебя зовут Йоланди, произнес он с улыбкой. Редкое имя, практически единичное.

Я сразу вспомнила себя в юности, ту себя, кем была прежде, пока не стала вот этим всем: женщиной сорока лет, разводящейся с мужем, от которого она ушла непонятно зачем, хотя поначалу причины казались ей вполне вескими и серьезными; неосмотрительной и неразборчивой любовницей; взрослой дочерью, порицающей престарелую мать за использование клише; никчемной сестрой, не умеющей подобрать правильные слова, чтобы спасти жизнь, и поэтому готовой податься в убийцы; посредственной писательницей, которая ошибочно полагает, будто она хорошо разбирается в грузовых океанских судах и «смертельном туризме». Я расплакалась прямо там, в гараже, на глазах у Джейсона печального образа. Он смущенно шагнул ко мне, неловко обнял меня грязными замасленными руками и сказал: Ты чего плачешь? Не плачь. Это просто машина.

Джейсон, как выяснилось, сам разводится с женой, которая больше не видит его в романтическом свете. Теперь он встречается с женщиной-клоунессой, которая работает, в частности, на ежегодном родео-фестивале «Калгари Стампид», где отвлекает быков от упавших ковбоев. Я рассказала, что тоже участвовала в родео в каком-то смысле и что я тоже почти что разведена, живу в Торонто, приехала в Виннипег повидаться с семьей, но сейчас наша семья переживает не лучшие времена, впрочем, знаешь, завтра будет новый день, завтра будет… Джейсон предложил взять пива и поехать к реке – смотреть на северное сияние. По телевизору говорили, что сегодня оно будет видно за городом. В городе из-за огней никакого сияния не увидишь.

Когда-то, сто лет назад, мы с Джейсоном учились на факультете канадской литературы и даже не представляли, что когда-нибудь станем такими. Такими старыми. Мне хотелось вежливо отказаться от приглашения – и внутренний голос подсказывал, что надо бы отказаться, – но я сказала: Отличная мысль. Уже в машине я спросила, курит ли он траву, как курил в юности, и он ответил, что нет, не так часто. В последнее время стал чаще, из-за развода. Но в принципе, нет. Мы выехали из города, и сразу стало темно.

Мы сидели в машине на речном берегу под яркими звездами, пили пиво и говорили о прошлом. Тебе, наверное, очень непросто, сказал он. Я согласилась. Очень непросто. Северного сияния было не видно. Я откинулась на спинку сиденья, положила ноги на приборную доску и закрыла глаза. В машине пахло ванилью. На зеркале заднего вида висел целый лес елочек-освежителей. Джейсон извинился за собачью шерсть в салоне. Было очень темно. Мы не слушали музыку. Он сидел, положив руки на бедра, и смотрел прямо перед собой сквозь лобовое стекло. Он опустил окно, потом спросил, не замерзну ли я. Я спросила, доводилось ли ему бывать в портовых городах вроде Роттердама. Джейсон ответил, что да, доводилось. В старые добрые времена.

Я извинилась, что веду себя странно. Он сказал: Все нормально, такой он меня и запомнил. Он очень нежно поцеловал меня в щеку. Я улыбнулась, не открывая глаз. Взяла его руку и положила на свою ногу. Он спросил о моем нынешнем мужчине, или о муже, или кто у меня есть. Он погладил меня по ноге. Все так же, как у тебя, сказала я. Полный швах. Он поцеловал меня в губы. Я открыла глаза и опять извинилась за свои глупые, грубые, неправильные слова. Я сказала, что мне приятно с ним поговорить. Он ничего не ответил, только кивнул. Я принялась его целовать, и он меня не остановил. Я спросила, помнит ли он, как приходил в мою крошечную убогую квартирку в Осборн-Виллидже с чемоданом, набитым ножами. Он спросил: Я что, собирался тебя зарезать? Нет, ты готовил еду! Он сказал: Точно! Теперь я вспомнил. Все получилось бесхитростно и неловко. Я забралась к нему на колени, нащупала рычаг сбоку от сиденья и рванула его вверх. Спинка откинулась горизонтально, он упал на спину, и луна осветила одну половину его лица. Извини, пробормотала я. Я представила, что мы опять молодые, возбужденные и очень счастливые.

Когда все закончилось, он поинтересовался, почему я спросила о Роттердаме. Я ответила, что пытаюсь написать книгу, в которой, если вкратце, главный герой оказался в открытом море, совершенно беспомощный, а героиня осталась на берегу, обиженная и злая. Он сказал, это звучит хорошо, интересно, и я его поблагодарила. Уже потом, на обратном пути в город, он сказал: Только не обижайся, но почему он не смог с ней связаться и объяснить, что у него нет возможности сойти с корабля? В наше время продвинутых технологий и сотовой связи? Почему он не смог позвонить или отправить ей сообщение? Я сказала: Не знаю. Но почему-то не смог. Хорошо, сказал Джейсон, но ведь должна быть какая-то причина. Я ответила, что у меня есть структурные проблемы. Так сказать, с базовой комплектацией. Он заметил, что с комплектацией у меня все отлично. У меня потрясающая комплектация, и всем бы такую. Я сказала: Ха-ха, спасибо, у тебя тоже. (О Боже.)

Мне кажется, самое главное, чтобы был драйв, сказал он.

В чем? – спросила я.

В книге. Чтобы история мчалась на всех парах, вдавив педаль газа в пол, и читателю не было скучно. Писать книги, наверное, очень непросто, да? Хочется войти в работу, быстренько все закончить и поскорее выбраться на свежий воздух. Как когда я работал в ассенизаторской компании и мы чистили канализацию.

Я обдумала его слова и вдруг поняла, что это был лучший совет по писательскому мастерству, который я получила за многие годы. Может быть, за всю жизнь. Он подвез меня к маминому подъезду и предложил встретиться снова, пока я в Виннипеге. Выпьем где-нибудь кофе, сходим в кино или придумаем еще что-нибудь. Я сказала, что пока непонятно, долго ли я тут пробуду. Я не стала рассказывать ему об Эльфи. Он сказал: Ладно, будем на связи. Мы поцеловались. Я вошла в подъезд и помахала Джейсону на прощание сквозь тонированное стекло на двери. Я улыбнулась ему и еле слышно шепнула себе под нос наставление для себя же: Прекрати.

Я поднималась по лестнице, шагая через две ступеньки, твердила себе – прекрати, прекрати, прекрати – на каждом яростном шаге и вспоминала свой недавний разговор с одним приятелем из Торонто. Он говорил, что лет через десять стыд перестанут замалчивать. Стыд, так сказать, войдет в моду, его начнут обсуждать, не таясь, препарировать и изгонять. Я тогда возразила, что это бред: никакие публичные обсуждения не избавят нас от стыда, да и зачем от него избавляться? Стыд необходим человеку, потому что удерживает его от повторения постыдных поступков. Стыд заставляет нас просить прощения, искать прощения, сопереживать ближним, чувствовать боль от ненависти к себе, которая побуждает некоторых из нас писать книги в тщетной попытке обрести искупление. И еще стыд способствует порче отношений (сказала я своему приятелю), а испорченные отношения – это источник, питающий книги, кино и театр, так что, конечно, давайте избавимся от стыда, но тогда распрощаемся и с искусством. Однако сейчас, поднимаясь по этим бетонным ступеням и прижимая ладони и пальцы к носу, чтобы проверить, не пахнет ли от меня сексом или моторным маслом, я мечтала о жизни без стыда.

Когда я вошла, мама сидела за ноутбуком и играла в Скрэббл с женщиной из Румынии с псевдонимом Убивца. Игры проходят на время, так что соображать надо быстро. Впрочем, мама на пару секунд оторвалась от экрана и сообщила мне, что завтра Ник едет в Испанию. Я кивнула. Я знаю.

Я пошла в свою комнату и загуглила, где купить препарат для эвтаназии в Испании. Поисковик выдал лишь несколько ссылок на инъекционную «Виагру». Потом я загуглила «эвтаназия для душевнобольных» и прочла, что в Швейцарии это законная практика, но к ней прибегают нечасто. В Швейцарии закон разрешает помогать человеку покончить с собой, если помощники не имеют никаких корыстных мотивов. Причем закон действует не только для граждан Швейцарии. Ага! Теперь понятно, почему Эльфи умоляла меня отвезти ее туда.

Я взвесила свои варианты. Это были тяжелые размышления. Отвезти Эльфи в Мексику, купить препарат в зоомагазине на пыльной улице в сонном, нетуристическом городке в дремучей глуши, а потом убедиться, что она собственноручно открыла пузырек и что я никак ее не поощряю. Хотя при таких обстоятельствах трудно дать четкое определение понятию «поощрение». Убедить маму и Ника согласиться с этой задумкой. Или отвезти Эльфи в Цюрих и сделать все по закону, хотя, может быть, ничего не получится, если тамошние врачи сочтут ее боль недостаточно сильной для милосердного умерщвления. Убедить маму и Ника согласиться с этой задумкой. Внезапно у меня появилась надежда. Но я была не уверена, стоит ли посвящать Эльфи в мои размышления, стоит ли говорить ей, что я уже думаю, как отвезти ее в Швейцарию или Мексику. Потому что мне хочется, чтобы Эльфи жила. Если я расскажу ей о своем плане, у нее на уме будет только одно, и если у нее еще оставалось желание жить – пусть даже крошечное, как амеба, – оно сразу исчезнет в свете этой новой возможности. Тем более что, когда ее выпишут из больницы, ей ничто не помешает поехать в Швейцарию или Мексику самостоятельно, разве что ее собственное нежелание умирать в одиночестве. Да и Ник сразу заметит, что ее нет и что с их общего счета пропали деньги, и попытается ее остановить. И что она будет делать?

В гостиной грянули трубы, возвещавшие окончание игры с Убивцей. Раздался тихий щелчок – это мама закрыла ноутбук. Потом дверь в мою спальню открылась, и мама спросила, встав на пороге: Как ты, солнышко? Чем занимаешься? Только что отзанималась незащищенным сексом с твоим автомехаником, а теперь ищу способы, как убить твою дочь. Я забрала наши вещи из твоей машины, сказала я. А сейчас вот работаю.

Мама заговорила о канадских угольных шахтах в Гондурасе, о повсеместной порочной практике, о своей ярости на то, что западный мир нашел именно этот уголок земли, чтобы распорядиться им по-хозяйски. Завтра это будет что-то другое: мусульманские садовники из Ошавы, которых без суда и следствия упекли в тюрьму в Гуантанамо и томят в одиночных камерах, – или любая другая кошмарная ситуация, которую многие осуждают, но не могут на нее повлиять. Эти шахты разрушают деревни, сказала она. Разрушают людские жизни. Истощают земные ресурсы. Премьер-министр Харпер попустительствует, а богатые владельцы шахт летают на своих вертолетах и смеются. Да, сказала я, это ужасно. Немыслимо.

Да! – воскликнула мама. Наши налоги тратятся на санкционированное, систематическое уничтожение гондурасского народа, и никто…

Да, сказала я, это и вправду… ужасно. У меня дергался правый глаз. Я прилегла на кровать и закрыла глаза. Мысленно пробежалась по симптомам депрессии, которые вычитала на плакате на боку городского автобуса в рамках какой-то кампании по просвещению населения о психических заболеваниях. Ощущение нереальности мира, подумала я. Да.

Извини, солнышко. Ты устала, я знаю.

Ты тоже устала.

Да, наверное.

Я взяла книгу, лежавшую на кровати, и открыла ее наугад. Вот послушай, сказала я маме. Знаешь такого Фернандо Пессоа?

Он бейсболист?

Нет, португальский поэт. Он уже умер. Покончил с собой.

О Боже, сказала мама. И он туда же.

Вот послушай: С моего четвертого этажа над бесконечностью, в допустимой близости текущего вечера, у окна, выходящего на зажигающиеся звезды, мои мечты отправляются в путешествия в неизвестные страны, или предполагаемые, или просто невозможные[23].

Мама сказала: Ну да. В этом вся суть, разве нет?

Она быстро сменила тему. У Эльфи – отцовская улыбка, сказала она. Это так удивительно. Иногда я забываю об этом, а потом – бац!

Да. У нее удивительная улыбка.

Йоли, сказала мама.

Что? Я обняла маму и крепко прижала к себе. Она вдруг разрыдалась. Я ни разу не видела, чтобы она рыдала с таким отчаянием. Я еще крепче прижала ее к себе и поцеловала в седую макушку.

Ведь она – человек, прошептала мама.

Мы еще долго не разжимали объятий. Я с ней согласилась. Да, мама. Наконец она успокоилась и снова заговорила. Ей невыносимо, что Эльфи лежит в психиатрическом отделении. По сути, в дурдоме. Как в тюрьме. Даже хуже, чем в тюрьме. Они ничего для нее не делают. Если она не принимает таблетки, с ней даже не разговаривают. Они ждут и изводят ее, только ждут и изводят. Мама снова расплакалась, на этот раз тихо, почти беззвучно. Потом повторила: Ведь она – человек. Ах, Эльфрида, моя Эльфрида.

Я отвела маму в гостиную и усадила ее на диван. Села рядом, взяла ее за руку и попыталась придумать слова утешения. Потом поднялась и сказала, что приготовлю нам чаю. Я заварила ромашковый чай и вернулась в гостиную. Мама лежала на диване с раскрытой книгой на груди. Мам, сказала я шепотом, тебе нужно поспать. Завтра утром нам ехать в больницу. Тетю Тину уже выпускают? Мама открыла глаза.

Выпускают из тюрьмы, а из больницы выписывают. Да, ее должны выписать.

Выпустить звучит лучше, чем выписать.

Да, наверное, сказала мама.

Я ушла к себе в комнату, прилегла на кровать и надолго задумалась. Потом взяла телефон и ответила на последнее сообщение Норы: Это мой друг. Его зовут Финбар. Просто зашел посмотреть, все ли у вас в порядке. Я не СИ. Я ответила на сообщение бывшего мужа: Да, завтра все подпишу, когда выберусь из больницы. Ты очень вовремя со своими бумагами. Я отправила Норе еще одно сообщение вдогонку: И не оставляйте крошки на столах. Я написала Уиллу: Если наш шведский друг соберется у нас ночевать, пусть ночует. Сердце хочет того, чего хочет. От него сразу пришел ответ: Ты пьяна? Из ванной послышался шум воды, льющейся на пол. Я сказала себе: Занавеска для ванны. Надо купить занавеску для ванны. И сразу уснула.

В ту ночь мне приснилось, что я оказалась в крошечной деревушке под названием Таф и почему-то мне надо было сочинить для них гимн. Меня привели в дом к какой-то пожилой паре, усадили за старенькое пианино и сказали: Вперед. Я ответила: Нет, я не умею. Это должна быть не я, это должна быть моя сестра. Хозяева дома заулыбались и похлопали меня по спине. Принесли мне графин с ледяной водой и стакан. Деревню окружали высокие стога сена, как стена или защитный барьер, оберегавший жителей Тафа от бед. Я сказала: Но это же просто стога. Старик со старухой – милые, добрые люди – велели мне не беспокоиться и сосредоточиться на работе. Я спросила, где мы находимся, в какой стране, и они указали на пианино и напомнили, что пора делать дело. У нас не было времени на разговоры.

Рано утром мне позвонил Ник и попросил отвезти его в аэропорт, а заодно и забрать машину. Обычно он добирается в аэропорт на автобусе, сказал Ник, но сейчас он опаздывал и все еще не был уверен, что ему стоит ехать, и, если я не приду и не отвезу его в аэропорт, он, наверное, просто вернется в постель с пакетом травы, покурит, поплачет и снова уснет.

Я примчалась к нему, и он сообщил мне, что водительскую дверь заклинило и она никак не открывается. Чтобы сесть за руль, надо забраться в машину через пассажирскую дверь и перелезть на водительское сиденье, стараясь не своротить рычаг переключения передач. Я сказала, что дверь надо бы починить, чем я и займусь прямо сегодня, потому что мама не сможет каждый раз совершать эти маневры. По дороге в аэропорт Ник растер щеки руками и спросил себя вслух, что он делает. Потом закинул ногу на приборную доску, уперся локтем в колено, подпер подбородок ладонью и закрыл глаза.

Ты отвлечешься, сказала я. Повидаешься с папой. Тебе будет весело. Вы встречаетесь в Монреале?

Вряд ли мне будет весело, сказал он. Но да, я отвлекусь. Нет, мы встречаемся в Мадриде. Жалко, что Эльфи не может поехать со мной.

Тебе надо отвлечься, сказала я. Ты же будешь проверять почту?

Каждый час, каждые полчаса. Если будут какие-то новости…

Да, я сразу же напишу. Не волнуйся. Что вчера говорили медсестры?

Ничего нового. Только что Эльфи пробудет у них еще долго.

Какое-то время мы ехали молча.

Потом я спросила: Она говорила с тобой о Швейцарии?

Вроде бы нет. А почему ты спросила?

Не говорила, что ей хочется туда съездить?

Нет, сказал Ник. Она хотела уехать в Париж.

Насовсем? Вместе с тобой?

Там я нашел бы работу, сказал Ник. И мы оба знаем французский…

Я сказала, что это было бы здорово. Значит, она говорит о Париже? Что она хочет туда переехать, когда ей станет лучше?

Да, сказал Ник. То есть мы пока не решили ничего конкретного, нам просто нравится строить планы. Но сначала ей надо поправиться. Ей должны подобрать правильные лекарства. На определение правильной дозировки и комбинации препаратов могут уйти месяцы.

Или годы. При условии, что она согласится принимать лекарства.

И ведь ее не заставишь.

Да, не заставишь.

Ник вынул из рюкзака какую-то книгу, открыл ее и что-то быстро записал прямо на странице.

Что ты читаешь? – спросила я.

«Пропащего» Томаса Бернхарда.

Ник, сказала я. Это даже не смешно.

Не смешно. Но ты спросила, и я ответил. Кстати, можешь ей передать? Он вручил мне стопку листов. Электронные письма для Эльфи. Я их распечатал. От поклонников. От друзей. Клаудио их переслал. Ник отвернулся к боковому окну. Мы уже приближались к аэропорту, следуя за указателями с изображением самолетов. Проехали через промзону, мимо клуба для джентльменов с глухими стенами без окон. Мне приходилось лавировать между огромными выбоинами.

Тут вообще чинят дороги?! – воскликнула я. Ник ничего не сказал. Мы приехали в аэропорт и снова поблагодарили друг друга за все наши старания для помощи Эльфи. Мы обнялись на прощание. До свидания, au revoir и adios. У него был с собой только рюкзак, да и тот выглядел полупустым. Он, наверное, даже не потрудился собраться в дорогу. Взял с собой только Бернхарда и любимых китайских авторов. Напомни, на сколько дней ты летишь? – окликнула я его. Ник уже проходил через вращающиеся двери, пытаясь не застрять в этой вертушке со своим рюкзаком. Он поднял обе руки, словно сдаваясь полиции при аресте. Десять дней.

Я поехала обратно к маме. Зарулила во двор, поставила машину на гостевой стоянке и бегом поднялась по лестнице. Ну что, мам, ты готова? Едем в больницу? Ник уже улетел? – спросила она. Да, вернется через десять дней. Водительская дверь сломалась, но я постараюсь сегодня ее починить. Потом я вспомнила, что обещала сегодня подписать согласие на развод. Значит, подпишу завтра, подумала я. Уж один день развод подождет. После шестнадцати лет брака один день ничего не решает.

Мы поднялись в отделение реанимации, но Эльфи там не было. Медсестра, сидевшая на посту, сказала, что Эльфи перевели в корпус Палавери, во второе психиатрическое отделение на другом конце кампуса – или как называется больничная территория? Мы спустились на пятый этаж, проведать тетю Тину в кардиологическом отделении. Тетя спала, но вокруг ее койки стояли какие-то аппараты, которых вчера не было. Она была очень бледной, ее открытый рот как будто застыл в гримасе ужаса. Или, может быть, удивления. Медсестра сказала, что по сравнению со вчерашним ее состояние ухудшилось. На ее гипсе темнели какие-то мелкие надписи. Кажется, памятки для себя. Отменить книжный клуб. Отменить тайцзи. Отменить парикмахера. Похоже, сегодня она не вернется домой.

Медсестра спросила, приедут ли к Тине ближайшие родственники, муж или дети. Мама сказала, что к ней едет дочка. И муж. А что такое? С ней что-то серьезное?

Медсестра сказала, что тете Тине необходимо срочное оперативное вмешательство – буквально завтра или послезавтра, чтобы предотвратить обширный инфаркт. Сейчас ее готовят к операции на открытом сердце, вводят ей какие-то успокоительные препараты и ищут свободного хирурга, который будет ее оперировать. Впрочем, медсестра не проявляла особой тревожности. Иногда так бывает, сказала она моей маме. Ваша сестра – крепкая женщина и в остальном абсолютно здорова, так что операция будет вполне рутинной. Возможно, уже через пару недель тетя Тина спокойно сядет за руль и вернется в Ванкувер.

Пока тетя спала, мы решили разыскать Эльфи. Спустились на лифте в подвал и пошли к дальнему корпусу по подземному коридору, обе растерянные и злые. Мама быстро устала и запыхалась, но продолжала громко возмущаться по поводу угольных шахт в Гондурасе. Каждый шаг давался ей с трудом, но здесь было негде присесть отдохнуть – в этом голом пустынном тоннеле, напоминавшем кишечник изголодавшегося человека. Я шла впереди, потихоньку впадала в истерику и высматривала дверь, которая выведет нас в нужный корпус. Я окликнула маму, и мой голос эхом разнесся по коридору. Мам-ам-ам-ам-ам. Она застыла на месте – крошечная, как Дюймовочка, – и подбоченилась. Лампы аварийного освещения под потолком изливали оранжевый свет. Я бегом бросилась к маме и спросила, как она себя чувствует. Она улыбнулась, кивнула и сделала глубокий вдох.

Ты даже не представляешь, сколько они тратят воды, проговорила она, задыхаясь. Она имела в виду горнопромышленные компании.

Я сказала, что не знаю, где выход. Мама снова кивнула и улыбнулась, как смертельно раненый полевой командир, который храбро пытается приободрить своих воинов: пусть идут в бой без него, война еще не закончилась. Почему-то мне вспомнились слова на могиле Йейтса у подножия горы Бен-Балбен в графстве Слайго: Хладным взглядом взирай и на жизнь, и на смерть. Проезжай мимо, всадник. Мы потихонечку пошли дальше. А что еще было делать? Только шагать вперед. Там, впереди, наверняка ждет награда. Например, дверь на выход.

Мама периодически останавливалась, чтобы перевести дух. Я перестала к ней обращаться, потому что она каждый раз отвечала с преувеличенным энтузиазмом, явно стараясь бодриться, и даже эти короткие, как оружейные залпы, ответы отнимали у нее силы. Наконец мы увидели дверь с надписью «Выход», я открыла ее, и мы вышли на лестницу. Нам пришлось подняться на несколько пролетов, чтобы добраться до ближайшего лифта, который отвез нас на четвертый этаж, во второе психиатрическое отделение, к Эльфи.

На нужном нам этаже двери лифта открылись, и я увидела Радека! Футляр со скрипкой висел у него за спиной, как подводный кислородный баллон. Я спросила его, что он здесь делает, и он ответил, что пришел навестить Эльфриду. Я должен был ей сказать, как много для меня значит ее игра.

Ясно, сказала я. Я могла бы ей передать. Но спасибо.

Он посмотрел на мою маму и протянул руку для рукопожатия. Позвольте представиться, меня зовут Радек. Мама сказала, что рада знакомству, и прошла вглубь коридора, оставив нас с Радеком наедине на пятачке возле лифтов. Говорят, что с твоей сестрой что-то серьезное. Она пыталась покончить с собой. И ее положили в психиатрическое отделение, сказал он.

Кто говорит?

Мне просто хотелось ее увидеть. Но мне сказали, что часы посещения уже закончились. Радек положил руку мне на плечо и спросил, как я сама.

Я на секунду подумала, что ты ищешь меня. Я совершенно забыла, что ты меня бросил.

Мне казалось, что это ты меня бросила.

А зачем тебе скрипка? Ты хотел сыграть ей серенаду? Я улыбнулась, надеясь, что эта улыбка сгладит горечь и ревность, явственно прозвучавшую в моем вопросе.

Я просто хотел пожелать ей здоровья. Хотел ее поблагодарить.

Я понимаю. Я ей передам.

Но как ты сама? – спросил он.

У меня все в порядке.

Правда? Он явно мне не поверил. Неужели все так очевидно?

Мне надо идти. Прости меня… ну, за все. За все, что я наговорила.

Твое время еще придет, сказал он.

В каком смысле? – спросила я, уже двинувшись прочь.

В смысле, ты найдешь свое счастье.

Ясно. А то прозвучало почти как угроза. Спасибо, Радек. Мне действительно очень жаль, что все так получилось.

Мне тоже жаль.

Я вернулась к Радеку и пожала ему руку. Я уверена, твое либретто будет прекрасным.

Как и твоя книга о корабле. Или… родео?

О корабле.

Да, о корабле.

Мы улыбнулись друг другу. Мы тепло попрощались.

Мама сидела на стуле возле поста медсестер. Пыталась отдышаться и собиралась в духом, чтобы войти в палату к Эльфи, чтобы быть бодрой и радостной посланницей надежды. Я вошла в палату одна, села на краешек Эльфиной койки и сказала: Привет, я пришла. В этой комнате не было ничего, кроме двух односпальных кроватей, одна из которых сейчас пустовала, двух маленьких столиков и двух маленьких стульев. Узкое маленькое окно, забранное решеткой. Над дверью – Иисус, распятый на маленьком кресте. Эльфи лежала на койке лицом к стене, тоже маленькая и молчаливая. Я положила руку на ее костлявое бедро, как любовник в ночи. Она пробормотала: Привет, – но не обернулась ко мне. Это ты, Шарни? – спросила она. Я сказала, что Ник уехал в Испанию, хотя она и так это знала, и что мама сидит в коридоре и скоро придет, и что состояние тети Тины внезапно ухудшилось, и теперь ей нужна операция. Я спросила, как у нее самочувствие. Она не ответила. Я принесла тебе письма, сказала я. От друзей и поклонников. Я положила стопку листов с распечатками на ее пустой столик. Эльфи не сказала ни слова.

Эльфи, спросила я, а Ник знает, что ты хочешь поехать в Швейцарию? Она медленно повернулась ко мне и покачала головой.

Он меня не отпустит, прошептала она. Он меня не повезет. Ничего ему не говори.

Ладно, но я… Я не знаю, что делать.

Ты меня не отвезешь? Йоли, пожалуйста. Она была очень серьезной. Ее взгляд пробивал навылет. Я покачала головой: Нет. Я не уверена. А мама знает? Ты ей говорила? Эльфи опять покачала головой и взяла меня за руку.

Йоланди, послушай меня. Слушай очень внимательно, ладно? Мама с Ником не должны ничего знать. Они меня не отпустят. Ник все еще верит в некое волшебное лекарство, которое меня исцелит, а мама верит… даже не знаю, во что. Может быть, в Бога или счастливый случай. Но она никогда не сдастся. Прошу тебя, Йоли, ты единственная, кто меня понимает. Ты же меня понимаешь, да?

То есть ты хочешь, чтобы мы поехали в Цюрих тайком? Только вдвоем? Ничего не получится.

Почему?

Потому что тамошние врачи должны убедиться, что ты в здравом уме!

Я в здравом уме, сказала она. Значит, ты уже проверяла?

Я смотрела в сети.

В этом есть смысл, разве нет?

Я не знаю. Я не могла на нее смотреть. Ее глаза были огромными. Ее ногти больно впивались мне в руку.

Йоли, сказала она. Я боюсь умирать в одиночестве.

Тогда, может быть, и не надо умирать?

Йоли, пожалуйста. У меня ощущение, что я молю о пощаде.

Ладно, но Ник сразу заметит, что тебя нет. Он сразу бросится тебя искать и найдет, как-то он сообразит… наверняка будет какой-то бумажный след… И тогда он меня возненавидит, а у мамы будет сердечный приступ, и не факт, что в Швейцарии что-то получится. Это все полный бред, Эльфи, это смешно. Нельзя просто взять и сбежать в Цюрих под покровом ночи. Это же не бассейн в соседнем дворе…

Йоли, если ты меня лю…

Я тебя ЛЮБЛЮ! Боже правый!

Мне было слышно, как мама спокойно, но убийственно твердо беседует с медсестрой в коридоре. Она говорила, что врач уже несколько дней не приходит к Эльфи. Медсестра отвечала, что врач очень занят. Мама сказала ей то же, что говорила мне вечером накануне: Ведь она – человек. И относиться к ней надо по-человечески. Медсестра была другая, не Дженис. Мама спросила, где Дженис. Медсестра, которая не Дженис, сказала маме, что она с ней согласна, Эльфи – человек, но она также и пациентка в больнице, и от нее ждут, что она будет взаимодействовать с персоналом. Мама спросила: Зачем? Как желание взаимодействовать связано с ее выздоровлением? Это что, показатель психического здоровья, или вам просто нужно, чтобы все до единого пациенты слушались вас беспрекословно и вы могли их контролировать посредством лекарств и запугивания? Она будет есть, когда ей захочется есть, а не когда ей велят. Как вы сами, как я. И если ей не хочется разговаривать с вами, то что здесь такого? Моя дочь умнее вас всех, вместе взятых…

Мама! – крикнула я. Иди к нам. Мама вошла в палату, а медсестра сбежала на пост.

Здравствуй, милая, сказала моя мама и поцеловала Эльфи в лоб. Эльфи улыбнулась, поздоровалась, спросила, все ли у нее в порядке, и сказала, что была потрясена известием о тете Тине и ее операции.

С Тиной все будет в порядке, сказала мама. У меня была точно такая же операция, помнишь? После сафари. Ты как сама? Эльфи пожала плечами и оглядела свою убогую палату с таким благоговением, словно это был один из величайших соборов Европы.

Напомни, как называется это стихотворение, обратилась я к маме.

Она озадаченно нахмурилась. Какое стихотворение?

Стихотворение Эзры Паунда. Твое любимое.

А! «На станции метро»?

Да, оно. Чем оно тебе нравится?

Я не знаю, сказала мама. Оно короткое. Она рассмеялась. А почему ты спросила?

Не знаю, сказала я. Просто так. Почему-то вдруг захотелось спросить. Сегодня мне надо подписать согласие на развод.

Брак, заключенный в Лас-Вегасе, был настоящим? – спросила Эльфи и обратилась к маме: Ты знала, что Паунд поддерживал фашистов?

Милая, медсестры хотят, чтобы ты хоть что-нибудь ела, сказала мама. Нет, я не знала, что он был фашистом!

Как там племянники? – спросила у меня Эльфи.

Мама тоже повернулась ко мне.

Хорошо, сказала я. Думаю, хорошо. Уилл приехал в Торонто присматривать за Норой. Сегодня он собирался пойти на политический митинг. Будет протестовать. В сети проходит прямая трансляция с места событий.

Это как? – удивилась мама.

Можно смотреть, что происходит на митинге в реальном времени. Смотреть на компьютере.

Боженьки, сказала мама. По какому каналу?

Эльфи улыбнулась бледной улыбкой и попросила передать привет Уиллу и Норе. Спросила, что было на митинге, когда я в последний раз проверяла трансляцию. Солнышко, у тебя сегодня тяжелый день, сказала мама. Мы обе уставились на нее. Они лопают воздушные шарики и лежат на газоне в спальных мешках, сказала я. Приезжала полиция, но сразу уехала, так что там непонятно. Уилл говорил, что они сразу уйдут, если полиция их попросит. А против чего протестуют? – спросила мама. Я точно не знаю, сказала я. Что-то, связанное с тюрьмами и охраной правопорядка. Он теперь анархист.

Уилл – анархист?! – воскликнула мама. О, нет!

Мам, я шучу. Я сама толком не знала, шучу или нет. Я совершенно забыла о маминых ассоциациях с убийцами-анархистами. Мама ушла в туалет, и я шепнула Эльфи: Дай мне подумать. И сама тоже подумай, хорошенько подумай.

Йоли, сказала она. Я уже думала.

Да, я знаю. Но подумай подольше. Или перестань думать и начни просто наблюдать за происходящим вокруг. Я не могу ничего делать без Ника – однозначно нет, – и вообще это безумие. Это не…

Почему нет? – перебила меня Эльфи. Я не ребенок. Мне не нужно его разрешение, чтобы куда-то поехать. Да, я хочу, чтобы он был рядом, но он не поймет. Он не даст мне исполнить задуманное. Мы можем поехать сейчас, пока он в отъезде.

Нет.

И что значит «перестань думать»? Нельзя перестать думать. Даже если в голове пусто, мыслительные процессы все равно идут…

Да, но тебе разве не хочется, чтобы…

Давайте-ка я схожу в кафетерий и принесу нам обед, сказала мама. Мы не заметили, как она вернулась в палату. Поедим прямо здесь, все вместе! А на обратном пути я еще загляну к Тине.

Тебе не дадут принести еду, сказала Эльфи. Они требуют, чтобы я ходила в столовую по часам.

Я принесу контрабандой, сказала мама.

Давай я схожу, вызвалась я. Ты еле дышишь. Не хватало еще, чтобы тебя тоже забрали в больницу. И у меня есть рюкзак. Есть где спрятать еду.

В палату вошла медсестра с огромным букетом. Вот вам передали, сказала она. Разве не красота?

Красота, согласилась мама. Я улыбнулась, кивнула и наклонилась понюхать цветы.

От Джоанны и Экко. Экко ее муж? – спросила я. Эльфи кивнула. Медсестра сказала, что поищет большую вазу. Я горячо ее поблагодарила. Мне хотелось, чтобы она убедилась, что в нашей странной семье есть и нормальные люди.

Чудесный букет, да, Эльфи? – сказала мама. Какие у тебя заботливые друзья!

Смотрите, какие яркие голубые цветы, сказала я. Разве такие бывают?

Солнышко, сказала мама. Голубые цветы есть в природе. Они вроде бы символ чего-то там… В поэзии.

Символ?

Кажется, поэтического вдохновения, сказала мама. Или стремления к недостижимому и бесконечному. Die blaue blume[24].

Можешь их унести? – попросила меня Эльфи. Можешь убрать их отсюда?

Я влетела в палату к тете: Та-дам! – и положила огромный букет на тумбочку у ее койки. Боже мой! Какая прелесть! – воскликнула тетя Тина и рассмеялась. Это от Эльфи, сказала я.

Я сказала, что мы все волнуемся из-за ее операции и сейчас мы с Эльфи и мамой быстренько пообедаем, а потом мы с мамой придем навестить ее уже по-настоящему. Как полагается. Она опять рассмеялась и махнула рукой, мол, ерунда. Нет никаких поводов для волнений. Твоя мама пережила точно такую же операцию, значит, я тоже переживу. Она приподняла руку в гипсе и сказала, что перелом ее беспокоит гораздо сильнее. Хочешь что-нибудь мне написать? Я взяла с тумбочки маркер и написала на гипсовой повязке: Я люблю тебя, тетя Тина! Она посмотрела на надпись и сказала: Я тоже тебя люблю. Она попросила принести ей из столовой длинную палочку для размешивания, чтобы чесать руку под гипсом. Этот зуд сводит ее с ума. Я спросила: Что это за цифры? Она сказала, что записала на гипсе мобильные номера Шейлы и Эстер, ее дочерей, моих двоюродных сестер. Они обе старше меня и Лени, младшей дочери тети Тины, которая покончила с собой. Когда мы с Лени были маленькими и Шейлу с Эстер просили за нами приглядывать, они выдавали нам по большому пакету мармеладных конфет – в качестве взятки за молчание – и убегали гулять со своими парнями. Убедившись, что старшие сестры ушли, мы с Лени тайком выбирались из дома и бродили по городу сами, без всякого присмотра, пока не съедали все конфеты и не звучала сирена пожарной части, сообщая, что детям пора по домам. Тетя Тина попросила принести ей кофе из «Старбакса». Только не говори медсестрам. Принеси потихонечку, так чтобы никто не увидел. Черный, без сахара. Маленький стаканчик. Я сказала, что без проблем. Я сегодня – разносчик-контрабандист. Все будет сделано в лучшем виде.

Я подошла к сестринскому посту и спросила, известно ли, когда у моей тети будет операция. Мне сказали, что завтра. В шесть утра. Оперировать будет доктор Кеворкян. По крайней мере, мне так послышалось. Я вернулась в тетину палату и сказала: Стало быть, завтра! В моем голосе явственно слышались нотки истерики.

Да, ответила тетя Тина. Завтра ложусь под нож. Мне изрисовали всю грудь, обозначили пунктирные линии, где будут резать. Смех, да и только.

Я спросила, приедут ли ее дочери, мои сестры.

Она сказала, что Шейла и Фрэнк приезжают сегодня, ближе к концу дня.

Я отправила Шейле письмо с телефона, попросила прислать номер рейса и время прилета. Я их встречу в аэропорту. Фрэнк – муж тети Тины, мой дядя. Он еле ходит из-за диабета, но все равно прилетит в Виннипег, чтобы быть рядом с женой. Я наклонилась поцеловать тетю Тину. Она меня обняла – на удивление крепко для пациентки кардиологического отделения, готовящейся к операции на сердце, – и посмотрела мне прямо к глаза. Йоланди, сказала она, передай Эльфриде, что я ее очень люблю. И я знаю, что она меня тоже любит. Ей нужно это услышать.

Я сказала, что обязательно все передам, и собралась уходить.

И еще, добавила тетя Тина. Не зря же мы Лёвены! (Это их с мамой девичья фамилия.) Что значит Львы!

Я улыбнулась, кивнула и вышла в коридор, где сообщила проходившей мимо медсестре, что моя тетя – царица джунглей, так что с ней следует обращаться бережно и осторожно. Она рассмеялась и игриво толкнула меня в плечо. Медсестры в кардиологии – веселые и дружелюбные, не то что в психиатрическом отделении.

Если вам придется ложиться в больницу, постарайтесь сосредоточить всю боль именно в сердце, а не в голове.

13

Аэропорт, дверь машины, занавеска для ванны, согласие на развод. Так я бормотала себе под нос, спускаясь в лифте на первый этаж. Нужная кнопка нажалась не с первого раза, и меня это взбесило. Аэропорт, дверь машины, согласие на развод. И что-то еще, только я не смогла вспомнить, что именно. Я отправила сообщение Джули, спросила, сможет ли она со мной встретиться через час в гриль-баре «Коридон». Мы с ней хлопнем по рюмке текилы – потому что в древнем журнале «Хозяюшка», который я откопала в приемной кардиологического отделения, было написано, что развод надо праздновать, а не испытывать стыд, вину и угрызения совести, – а потом она составит мне компанию, пока я буду заниматься своими делами. Джули ответила сразу, написала, что она сейчас в «Легионе», со своими коллегами с почты, на какой-то мясной лотерее, уже изрядно нетрезвая, и что за ней можно заехать в любое время.

В кафетерии я взяла два сэндвича с яичным салатом и один с ветчиной, пару яблок, пакет чипсов – никто из нас не ест чипсы – и большую бутылку воды. Заглянула в «Старбакс», взяла кофе для тети Тины. Снова поднялась в кардиологическое отделение, и, пока ехала в лифте, прислонившись лбом к холодной стальной обшивке на стене, мне вдруг подумалось, что надо бы попытаться найти Бенито Зетину Морелоса и спросить у него, что он думает об убийстве моей сестры. Мне нужен был кто-то, кто подсказал бы, что делать.

Бенито Зетина Морелос был профессором философии на моем курсе. Я посещала его семинары по медицинской биоэтике в то самое время, когда ссужала Джейсона, будущего автомеханика, конспектами по канадской литературе. Бенито Зетина Морелос был экспертом по этим вопросам, писал статьи и участвовал в телепрограммах, рассказывал об эвтаназии и прочих вещах, так или иначе связанных с правом человека на смерть. Он сам учился в Оксфорде. Однажды на семинаре он начал рассказывать о своем бывшем сокурснике, менноните, учившемся по стипендии Родса, который не сумел справиться с предоставленной ему свободой – это было в шестидесятые или семидесятые годы, – пристрастился к наркотикам и умер во цвете лет. Это был мой троюродный или четвероюродный брат, один из четырех сотен дальних кузенов. Когда я была маленькой, мама рассказывала о его злоключениях, а спустя несколько лет профессор Бенито Зетина Морелос привел его в качестве примера, что бывает, когда человек бросается из одной крайности в другую. Мы все были уверены, что тот кузен умер от передозировки наркотиков, но никто не знал наверняка, потому что его убитые горем родители не захотели, чтобы ему делали вскрытие; они просто хотели вернуть его тело домой и похоронить на скромном меннонитском кладбище рядом с нашей крошечной деревенской церквушкой. Сейчас я отчаянно нуждалась в советах Бенито Зетины Морелоса. Я знала, что он живет в Виннипеге, и раньше неоднократно встречала его на улицах города, когда он выгуливал свою собаку и одновременно читал на ходу. Если он был без собаки, то обычно вышагивал вокруг стадиона у старшей школы Кельвина, всегда с книгой в руках, часто – с ручкой во рту. Значит, аэропорт, дверь машины, согласие на развод, Бенито Зетина Морелос. Занавеска для ванны!

Я отдала тете кофе, снова поцеловала ее, хлопнула по ладони: дай пять. Мы немного поговорили о жизни, о ее непредсказуемости и о том, как смешно она выглядит под определенным углом – собственно, под любым углом. Тетя Тина сказала, что умение посмеяться над жизнью – отменное качество. Я пошла к Эльфи во второе психиатрическое отделение.

Мы устроили тайный обед в палате у Эльфи. Мама сидела спокойно. Я ходила из угла в угол с сэндвичем в руке. Эльфи наблюдала за мной. Она сама съела, может быть, три кусочка, не больше. Она хмурила брови, ее волосы были растрепаны и напоминали воронье гнездо. Пока нас с мамой не было в отделении, к Эльфи приходил пастор из Ист-Виллиджской меннонитской церкви. Каким-то образом ему удалось уговорить медсестер пропустить его в палату. Он как-то узнал – вероятно, от тех людей, которых мы встретили в кардиологии, – что Эльфи лежит в больнице. Он сказал ей, что если бы она отдала свою жизнь Господу Богу, то не знала бы боли. Ей хотелось бы жить. Отказ от жизни – великий грех. Не помолиться ли им сообща за ее душу?

О Боже! – сказала я. Охренеть!

Эльфи в ярости, сказала мама, глядя в упор на сестру. Правда? Мама сидела прямо в лучах солнца, пробивавшегося сквозь зарешеченное окошко, – в золотом ареоле, излучавшем тепло. Ей хотелось, чтобы Эльфи продемонстрировала свою ярость, чтобы она высказала все, что думает об этом пасторе, вербально разорвала его в клочья – даже теперь, когда он ушел.

И что ты ему сказала? – спросила я у Эльфи. Надеюсь, послала его подальше. Надо было кричать, чтобы его привлекли за домогательства.

Йоли, сказала мама.

Нет, ну а что?

Я прочитала ему стихотворение, сказала Эльфи.

Я слегка растерялась. Стихотворение? Надо было его задушить собственными трусами!

Стихотворение Филипа Ларкина, сказала она. У меня нет трусов. У меня их отобрали.

Прочтешь его нам? – попросила мама. Эльфи застонала и покачала головой.

Да ладно, Эльфи, сказала я. Мне интересно послушать. Он знал, что это Ларкин?

Ты с ума сошла? – сказала мама.

Давай, Эльфи. Мы ждем.

Зачем нам дни? – спросила Эльфи.

В каком смысле? – не поняла я.

Мы в них живем.

Что? – снова не поняла я.

Тише, Йоли, сказала мама. Это стихотворение. Дай ей договорить.

Они приходят, будят нас

Из раза в раз.

Они нужны для счастья:

Где еще

Нам жить?

Где, как не в днях?

Я сказала: Круто, Эльфи. Мне нравится.

Йоли, мама укоризненно покачала головой. Ты можешь минуточку помолчать? Там есть еще и вторая строфа. Продолжай, Эльфи. Мы слушаем.

А в поисках ответа на вопрос

Священник с доктором

В одеждах длиннополых

Бегут через поля.

Круто, повторила я. И что он на это сказал?

Ничего, улыбнулась Эльфи.

Ты расскажи, почему ничего, проговорила мама. Ее буквально трясло от смеха. Она зажимала ладонью рот.

Потому что к концу стихотворения я разделась, сказала Эльфи. Совсем. Догола.

Он очень быстро ушел, сказала мама.

Умом поехать, сказала я. Боже, это прекрасно! Охренеть и не встать!

Я пыталась быть такой же, как ты, сказала Эльфи. Есть с кого брать пример.

Да ладно, Эльфи. Зачем тебе брать с кого-то пример? Ты просто невероятная! Я тихо хренею!

Йоли, сказала мама. Прекращай сквернословить. Теперь понятно, от кого Нора и Уилл научились плохому.

Стриптиз под Ларкина, сказала я. Офигеть.

Наконец мама напомнила мне, что у меня есть дела, – о да, мой развод! – так что мне пора ехать, а она еще немного побудет с Эльфи и вернется домой на такси. По пути к лифтам я остановилась поговорить с медсестрой и попросила ее не пускать к Эльфи никого, кроме членов семьи.

Ее ведь не выпишут в ближайшее время? – спросила я.

Конечно, не выпишут, ответила медсестра. С учетом всего, что случилось, она здесь пробудет какое-то время. И кстати, мы к ней не пускали того человека. Он заявил, что он – ее пастор, и прошел прямо в палату, не спросив разрешения. Извините, пожалуйста. Мы проследим, чтобы такого больше не повторилось.

Я подумала: Боже мой, медсестра извиняется! Где сдох медведь? Ничего страшного, сказала я, Эльфи с ним разобралась. Но, пожалуйста, не отпускайте ее домой.

Не отпустим, сказала она. Не волнуйтесь. У нее были добрые, ясные, глубоко посаженные глаза. В эти глаза я могла бы смотреть до конца своих дней.

Спасибо, сказала я. Потому что сейчас за ней некому присмотреть. Ее муж в отъезде, и ее нельзя оставлять дома одну.

Этот мотив стал рефреном в моей семье. Мы были как хор в древнегреческой трагедии. Сколько еще раз мне придется умолять сотрудников больниц не отпускать мой народ? Мы с Эльфи умоляли врачей в Ист-Виллиджской больнице не отпускать папу домой, но его все равно отпустили, а потом он ушел навсегда. Для себя мы – семья, а для врачей – просто работа. Они заняты тем, что упихивают в один день столько приемов, сколько можно впихнуть, чтобы оплатить себе следующий отпуск на Пиренеях. Медсестра уверила меня, что Эльфи точно не выпишут в ближайшее время. Николас уже с ней говорил, она знает, что он уехал в Испанию, так что Эльфи пробудет в больнице как минимум до его возвращения. Я еле сдержалась, чтобы ее не обнять и не сказать ей, что я ее обожаю.

На выходе из больницы я проверила сообщения в телефоне. Дэн жутко злился на Нору. Она взломала его электронную почту и сделала массовую рассылку по всем контактам – с объявлением, что он гей, и ему очень приятно наконец сказать правду, и он надеется, что его знакомые все поймут, и между ними ничего не изменится. Дэн не обвинял меня напрямую, но по тону его сообщения было ясно, что это я виновата, что наша дочь выпила лишнего и сделала «плохой выбор».

По ВСЕМ почтовым контактам, написал он. В том числе по рабочим. Опозорила меня перед всеми. И ей смешно. Она даже не извинилась. Дочка вся в маму.

Я написала в ответ: А ты правда гей?

Он написал: Тебе сколько лет? Тринадцать?

Я написала: И что за рабочие контакты? Ты где-то работаешь?

Он написал: Это не связано с родео, так что ты вряд ли поймешь.

Я написала: Может быть, она злится, что ты вечно торчишь на Борнео? Как там твой серфинг? И сразу же отключила прием сообщений.

Я загуглила: может ли написание романа тебя убить? Ничего полезного не нашлось. Я примчалась к офису моего хипстера-адвоката (у него было проколото ухо, он носил эспаньолку и жил в Уолсли, в том же районе, что и Джули), не смогла открыть дверь у водительского сиденья, чертыхнулась, выбралась из машины через пассажирскую дверцу, пулей влетела в приемную и объявила, что у меня ровно четыре минуты на подписание всех бумаг и ничто не доставит мне большей радости, чем нацарапать мое дурацкое имя на трех экземплярах этого конкретного документа. Я вынула из кошелька свою карточку Visa. Давайте я заплачу прямо сейчас, и уже поставим точку. Вот она, цена свободы! Секретарша моего адвоката рассмеялась, но в ее взгляде сквозила жалость. Кажется, она решила, что у меня тихо поехала крыша. Я вернулась к машине, опять не смогла открыть дверь у водительского сиденья, в сердцах хлопнула по стеклу ладонью и послала проклятие по ветру, который заметно окреп и, видимо, превратился в мистраль – ветер, сводящий с ума. Во Франции он считается уважительной причиной для смертоубийства: если ты убиваешь кого-то, когда дует мистраль, тебя могут и оправдать. Я забралась в машину через пассажирскую дверь и помчалась к механику Джейсону, моему вчерашнему внезапному любовнику. Я заехала прямо в гараж, заглушила двигатель и снова забыла, что водительскую дверь заклинило. Кажется, это стало последней каплей. Я сгорбилась на сиденье, признавая свое окончательное поражение.

Джейсон вынырнул из-под капота какого-то внедорожника, открыл мою пассажирскую дверь и сказал: Выходи. Я выскользнула из машины головой вперед, как новорожденный из материнской утробы. Джейсон обнял меня, и я рассказала ему о сломавшейся двери и что уже через двенадцать минут мне надо быть в аэропорту, чтобы встретить двоюродную сестру Шейлу и дядю Фрэнка – они приехали к моей тете, их матери и жене, у которой внезапно назначена операция на сердце, – и что я только что подписала согласие на развод. Джейсон погладил меня по спине и сказал, что развод считается одним из сильнейших стрессов – наряду со смертью кого-то из близких, потому что он сам сродни смерти, и если мне хочется плакать, то лучше поплакать. Мне станет легче. Он дал мне прокатную машину, чтобы я встретила родственников, и сказал, что починит дверь уже сегодня, причем бесплатно. Ближе к вечеру все будет готово.

Я совершенно забыла о Джули. Но теперь вспомнила и помчалась в «Легион» на Нотр-Дам-авеню. По радио в прокатной машине играла кошмарная музыка, но я не могла понять, как ее выключить. Джули ждала меня, сидя на тротуарном бордюре у входа в бар. Она была пьяная и прижимала к груди упаковку замороженных стейков. Она села в машину, и я сообщила, что я теперь разведенная женщина. Я в курсе, сказала она. Нет, теперь все официально. Я только что подписала согласие на развод. Поздравляю, сказала она и попыталась выключить радио.

И как ощущения?

Я уточнила: В официальном разводе?

Официальный развод, сказала она. Какие жуткие слова. Их вообще не должно быть в словаре.

Мне сегодня приснилось, как кто-то сказал у меня над ухом, что петроглифный пес равнозначен вечной любви.

Я тоже что-то такое слышала, кивнула Джули. Как Эльфи?

Все так же.

Джули спросила: Ты все еще собираешься ее убить?

Я не собираюсь ее убивать. Я хочу ей помочь.

Это понятно, сказала Джули. Но что ты надумала?

Только не говори никому. Ник с мамой не знают. Эльфи им не говорила. Она хочет, чтобы я поехала с ней в Швейцарию. Чтобы мы были только вдвоем.

О Боже, сказала Джули. Ты поедешь? Слушай, что у тебя с глазами?

Я сказала, что мне надо найти моего бывшего профессора философии, Бенито Зетину Морелоса.

Джули заметила, что это какое-то странное имя. Как из романа Боланьо. У тебя есть его номер или адрес электронной почты? Она взяла меня за руку. Я покачала головой и сказала, что он часто гуляет на стадионе у школы Кельвина, и я надеюсь найти его там. Сегодня вечером, сказала Джули, жду тебя в гости. Угощу тебя стейками. У меня есть вино. Мне кажется, тебе нужен белок. Можешь остаться у меня на ночь. Я сказала, что не могу, потому что на завтра на шесть утра у тети Тины назначена операция и примерно к половине шестого мне надо отвезти маму, сестру и дядю в больницу. Тогда завтра вечером, сказала она. И тебе лучше не ехать в Швейцарию, вот что я думаю. Я сказала: Не знаю. Если что-то законно, это не значит, что оно правильно, сказала Джули. Да, наверное, кивнула я. Но есть один аргумент в пользу Швейцарии: максимизация человеческого достоинства и минимизация страданий. Разве это неправильно? У тебя жар? – спросила она и приложила к моему лбу упаковку замороженных стейков.

Мы приехали в аэропорт. Джули осталась в машине и задремала в обнимку со своим мясом, выигранным в лотерею. Я пошла в зал прилета встречать Шейлу и дядю.

Мы обнялись, как обнимаются спортсмены перед ответственным матчем, только у нас не было никакой тактики на игру, кроме Аве Мария. Через все это мы уже проходили. Мы любили друг друга. Мы сражались друг за друга. Когда рушились миры, погребая нас под обломками, мы друг друга поддерживали, как могли, а когда нас откапывали и спасали, мы праздновали все вместе. Мы почти не говорили об Эльфи и тете Тине, все и так было ясно. Сразу из аэропорта мы поехали в больницу. В машине мы говорили все одновременно. Шейла – о горах и прививках, потому что она альпинистка и участковая медсестра. Дядя Фрэнк – о дырке размером с монету в два доллара у него на ноге и о гипербарических кислородных камерах, потому что он диабетик. Джули – о мясной лотерее в баре «Легион». Я – об авторалли в Марокко. У меня был план поучаствовать в ралли только для женщин – мы выедем из Дакара и поедем по заданному маршруту, будем спать в пустыне под звездным небом, с верблюдами и бедуинами-проводниками. Наверное, все займет месяца два. Джули будет моей напарницей. Я ей еще не говорила, а вот теперь говорю. Что? – встрепенулась она. Мы будем спать с бедуинами? Она будет штурманом, сказала я. Я – за рулем. Перед отъездом мы пройдем у Джейсона курс автомеханики, а нашим спонсором выступит почта Канады. Такой у меня план. Дядя сказал, что, если судить по тому, как я вожу машину, у меня есть все шансы выиграть ралли и что мне уж точно не нужно два месяца.

Я высадила дядю с сестрой у больницы, сказала, что мама сейчас у Эльфи, в психиатрическом отделении, а тетя Тина ждет их в отделении кардиологии на пятом этаже. Сейчас мне нужно отъехать на пару часов, а потом я позвоню маме, приеду за ними, и мы решим, где будем ужинать.

Так точно, шеф, сказал дядя Фрэнк. Шейла крепко меня обняла и сказала, что мы справимся, обязательно справимся. Прорвемся с боем. Только с маминой стороны у меня пятьдесят шесть двоюродных сестер и братьев (братья в подавляющем большинстве), не говоря уже о женах-мужьях и детях, но Шейла – самая крутая из всех. Она запросто отпилит вам руку, если вы попали в капкан в дикой лесной чаще и это – единственный способ спастись. Однажды она упала с горы и пролежала с раздробленной левой ногой весь день и всю ночь, пока спасатели на вертолете пытались придумать, как спустить лестницу в крошечную расщелину, куда она угодила. Шейла рассказала пилоту, чем она занималась все это время, чтобы не потерять сознание: составляла мысленный список всех двоюродных сестер и братьев в алфавитном порядке и подробно рассказывала о каждом, обращаясь к невидимой аудитории. Меня она отнесла к букве Ш, потому что «Шарнир-Башка». Моя семья и семья Шейлы относятся к ветви бедных кузин. У нас есть и богатые кузены, причем очень богатые, потому что они сыновья сыновей (наших дядьев, ныне покойных) и унаследовали весьма прибыльный семейный бизнес от нашего деда, отца моей мамы и тети Тины. В космологии меннонитов все происходит именно так. Сыновья получают богатства отцов и передают их своим сыновьям, а дочерям достается шиш с маслом. Мы, бедные кузины, не особенно переживаем по этому поводу, за исключением тех случаев, когда сидим на пособии, считаем гроши, голодаем, не можем купить своим детям модные навороченные кроссовки, оплатить им учебу в университете или приобрести для себя особняк на частном острове с вертолетной площадкой. Но как бы там ни было, хотя у нас, у девчонок, нет ни денег, ни нормальных окон в домах, где гуляет сквозняк, у нас есть наша ярость, и на ней мы построим империи, джентльмены.

Джули поехала со мной к школе Кельвина, но Бенито Зетины Морелоса не было на стадионе. Лишь старшеклассники сидели на футбольном поле, курили траву и изображали из себя крутых. Когда тебе забирать детей? – спросила я у Джули. Она сказала, что сегодня они до вечера будут с Майком. Поэтому она и позволила себе маленькое удовольствие завалиться с коллегами в «Легион».

Я предложила съездить на Мусорный холм.

Раньше на месте Мусорного холма была свалка, потом его засеяли травой, и теперь там можно гулять в теплое время года и кататься на санках зимой, хотя везде стоят знаки: «Катание со склонов запрещено!» Холму дали какое-то красивое название, но никто его не помнит, а табличка так густо закрашена граффити, что ее уже и не прочтешь. Все называют его Мусорным холмом – даже мэр, который не столько мэр, сколько аукционщик, распродающий город по кусочкам любому, кто больше заплатит. Холм не очень высокий, но все равно это самая высокая точка в Виннипеге, и мне нужно было вскарабкаться поближе к Богу, хотя я сама толком не знала, зачем: то ли молить его о милосердии, то ли проломить ему череп. Или, может быть, просто поблагодарить. Этот совет мне дала тетя Тина, когда умер мой папа. Она сказала, что даже если я не совсем верю в Бога, все равно это хорошая практика: закрыть глаза и мысленно перечислить все, за что ты благодарна – судьбе или Богу, неважно.

Мы с Джули поднялись на вершину, уселись прямо на землю, на колючую пожухлую траву, и принялись вспоминать, как мы однажды устроили тут фотосессию, сто лет назад, в незапамятные времена, когда учились в десятом классе.

Ты устала? – спросила она.

Я сказала, что составляю мысленный список.

Список чего?

Всего, за что я благодарна.

А я есть в этом списке?

Ты еще спрашиваешь!

Она тоже закрыла глаза и начала составлять свой собственный список.

Это может быть что-то совсем пустяковое, например, когда утром открываешь хлебницу и видишь, что хлеб все-таки не заплесневел, и значит, дети не останутся без тостов на завтрак? – спросила она.

Да, сказала я, не открывая глаз. Прямо сейчас я благодарю Бога за завинчивающиеся крышки.

О, кстати, сказала она. И за отставленный большой палец.

Ты уже протрезвела? – спросила я.

Уже да.

Так вот, я загуглила и посчитала, сколько оно будет стоить…

Что ты загуглила?

Клинику в Цюрихе.

Ясно.

Сама процедура стоит пять тысяч двести шестьдесят три доллара и шестнадцать центов. Плюс девять тысяч двести десять долларов и пятьдесят три цента на сопутствующие расходы.

Что такое сопутствующие расходы? – спросила Джули.

Медицинское обслуживание, госпошлина, похороны.

Но ведь ты же не будешь ее хоронить прямо там.

Нет, не буду. Я привезу ее тело домой.

Тело или прах?

Конечно, прах.

Сколько там стоит кремация? – спросила Джули.

Не знаю.

Мне кажется, тебе не стоит этого делать, сказала она. Все равно это только для тех, кто и так умирает.

Нет, для душевнобольных людей тоже. Есть такое понятие: «усталость от жизни». По швейцарским законам люди, уставшие от жизни, имеют такое же право на смерть, как и все остальные, кому хочется умереть. Она, может, и не умирает. Но она точно устала от жизни.

Мы смотрели на город, на небо и друг на друга. Джули улыбнулась и произнесла мое имя. Я тоже произнесла ее имя. Я даже не знаю, сказала она.

Я не хочу, чтобы она умирала, сказала я. Но она умоляет. Не просит, а именно умоляет. И что мне делать?

Джули покачала головой и повторила, что она не знает. Потом предложила чуть-чуть подождать и посмотреть, что будет дальше. Может быть, на этот раз лекарства помогут. Лучше все-таки подождать. Я сказала: Да, наверное. Но я боялась, что Эльфи выпустят из больницы и на том все и закончится. Она уйдет навсегда.

Мне кажется, эта затея с Цюрихом просто невыполнимая, сказала Джули.

На первый взгляд – да. Но ничего невозможного в этом нет. Я могу ей помочь. Я должна ей помочь.

Ты ничего не должна, сказала Джули. Подожди, и посмотрим, что будет.

Двадцать один процент пациентов той клиники – не смертельно больные, а просто уставшие от жизни.

А как ты сама будешь жить, зная, что ты помогла ей уйти?

Или не помогла.

Да, или так, сказала Джули.

Мне нужно было вернуться в больницу, чтобы забрать всю нашу команду и отвезти всех на ужин, ведь что бы ни происходило, человеку все равно надо питаться, хотя сама мысль о еде почему-то казалась нелепой и даже немного неловкой, а Джули сегодня встречалась со своим юнгианским психотерапевтом. Не рассказывай ему о нашем разговоре, сказала я. Не волнуйся, сказала Джули, все строго конфиденциально. Нет, я серьезно. Он может сообщить в полицию, если решит, что готовится преступление. Джули меня обняла и пообещала никому не рассказывать о нашем разговоре. В том числе и своему психотерапевту. Ты вся дрожишь, сказала она. Я чувствую, как твое сердце бьется о ребра. Вдалеке раздались голоса. Женщина говорила: Да ладно! Серьезно?! Иди ты в жопу. Мужчина ей отвечал: Сама иди в жопу. Женщина: Ты вообще знаешь, сколько я потратила денег? Мужчина: А сколько я их потратил, ты знаешь?

Ого, сказала Джули. Каждый захочет заполучить такого товарища в свою команду дебатов. Шикарная встречная аргументация, ты, баран.

У нее прямо над головой просвистела тарелка-фрисби, едва не задев ее по волосам.

О Боже, сказала Джули. Я вдруг поняла, что последним моим словом в жизни могло бы стать слово «баран». Пообещай мне, что, если такое случится, ты никому-никому не расскажешь? Во имя нашей давней дружбы.

Обещаю, сказала я. Можешь не сомневаться. А какое ты хочешь последнее слово?

Даже не знаю. Может быть, presto.

В смысле, раз-два – и все? Вот ты меня видишь, а вот уже нет?

Да, типа того.

Договорились. Я скажу твоим детям, родителям и всем остальным, что последним твоим словом в жизни было слово presto.

Спасибо.

Мы поужинали в маленьком кафе на бульваре Провенчер рядом с больницей, потом вернулись в мамину квартиру и уселись играть в одобряемый меннонитской доктриной «Голландский блиц». Мама и дядя Фрэнк ругались на плаутдиче, если проигрывали, все кричали и вопили, карты летали по столу, и маме пришлось сделать маленький перерыв, чтобы отдышаться и воспользоваться ингалятором с нитроглицерином, а дядя вколол себе инсулин. Потом я по-быстрому застелила постели для Шейлы и дяди – сама я собиралась спать на надувном матрасе в гостиной – и пожелала всем спокойной ночи. Завтра нам рано вставать, в пять утра. Перед сном мы с Шейлой еще долго сидели у нее на кровати и говорили о наших сестрах, Лени и Эльфи, об их неизбывной печали. Мы говорили о наших мамах, Лотти и Тине, и об их неугасающем оптимизме. Я спросила у Шейлы, чем сейчас скреплена ее нога. Гайками, болтами, металлическими пластинами и стальной проволокой. Она показала мне шрамы, испещрявшие всю ее ногу сверху донизу. Она открыла коробку шоколадных конфет, и мы съели по две. Я уверена, что с твоей мамой все будет в порядке, сказала я. Она крепкая женщина. Это верно, сказала Шейла. Она – Игги Поп в мире пожилых менонитов. Мы съели еще по две шоколадные конфеты. А потом я поехала к Эльфи в больницу.

Я взяла старый папин велосипед, который мама хранит в подвале, и поехала прямо по набережной вдоль разлившейся реки. У больницы я даже не стала запирать велосипед на замок, просто бросила его в траву у входа в корпус Палавери, как будто я снова была ребенком и опаздывала к началу «Волшебного мира Диснея» по телевизору. Дежурная медсестра на посту сказала мне, что уже очень поздно, но я заявила, что у меня очень важные новости, которые не могут ждать до утра. Она мне не поверила, но пропустила в палату. Она была в отделении одна, ей не хотелось затевать битву, а хотелось скорее дочитать последние главы «Кода да Винчи».

Эльфи спала на боку, лицом к стене. Я приподняла краешек одеяла и улеглась рядом с ней. Она лежала ко мне спиной, но ее рука покоилась на плече, словно она обнимала себя во сне. Я прикоснулась к ее руке и легонечко сжала. Как странно, подумала я, что эта обмякшая, тонкая кисть способна сотворить такую прекрасную, мощную музыку. Я подстроила свое дыхание к ее дыханию, медленному и ровному. Я закрыла глаза и задремала. Не знаю, сколько я проспала: час или два. Или, может быть, двадцать минут.

Когда Эльфи была маленькой, она часто ходила и разговаривала во сне. Родители запирали все двери, чтобы она не вышла из дома посреди ночи. Я принялась тихонечко напевать песенку об утятах, плывущих в море. Детскую песенку, которой Эльфи меня научила давным-давно. Песню о смелости. О том, что не надо бояться быть не такой, как все. Она не проснулась. Кажется, не проснулась. Мне не хотелось от нее уходить, но пришлось. Когда я шла к лифтам, медсестра попросила меня на будущее уважать больничные правила и соблюдать часы посещения. Я сказала: Конечно. В будущем я начну уважать все-все-все. Папин велосипед так и лежал в траве, мокрой от вечерней росы. Когда я его подняла, он показался мне легче, чем был, и я внимательно его осмотрела, чтобы убедиться, что это действительно тот же самый велосипед. Да и откуда было бы взяться другому? У нас тут не велосипедный парад. Я уселась в седло и поехала в темноту.

Дома все уже спали, пережидая ночь в сновидениях. Я улеглась на надувной матрас на полу в гостиной. Прямо передо мной стоял книжный стеллаж. На одной полке выстроились в ряд все мои книги о Ронде (каждая подписана «С любовью и благодарностью»). Были там и солидные тома серии «Мастеров канадской литературы» с их фирменными корешками, но в основном – детективы в мягких обложках, любимые и зачитанные до дыр. Некоторые из них, самые толстые, были разрезаны пополам – или даже на три части – и скреплены канцелярскими резинками, потому что мама никогда не выходила из дома без книги, но не любила таскать с собой толстые, громоздкие издания. Также на полках стояли книги авторства маминых знакомых: детей подруг, знакомых прихожан из церкви, – несколько томов старой классики и сборник стихотворений Кольриджа, бывшего воображаемого возлюбленного Эльфи. Я взяла его с полки и прочитала несколько стихотворений, включая и это:

…так легко представить,

Как отложив на время все дела,

Лелеешь ты любимую сестру,

Пытаясь облегчить ее страданья,

И утешаешь ласковой заботой

И нежностью целительной любви.

И у меня была сестра, мой ясный свет,

Которую любил я бесконечно,

И поверял ей все мои ничтожные печали

(как доброй нянюшке, что пестует больного)

И сокровенные сердечные недуги,

Какие не откроешь и тому,

С кем связан узами теснейшей давней дружбы.

О, как, проснувшись ночью, я рыдал,

Скорбя, что НЕТ ЕЕ…

Я нашла это стихотворение! Откуда Эльфи взяла свою аббревиатуру ВМНП. Все мои ничтожные печали. Я поставила книгу на место, вытянулась на матрасе и почти сразу уснула. И где-то посередине между крепким сном, осознанными сновидениями и ясным сознанием у меня появилась идея. Отличная идея. Когда Эльфи выпишут из больницы, я приглашу ее к себе в Торонто. Пусть поживет у меня. Мы станем гулять, разговаривать, отдыхать, ничто не будет давить на Эльфи, и она не останется в одиночестве, потому что я работаю (если работаю) дома. С нами будет Нора. Мы с Эльфи сможем спокойно и обстоятельно обсудить поездку в Цюрих, и если она все же захочет поехать, то улететь из Торонто будет проще, чем из Виннипега. Никто ничего не узнает, пока все не закончится, а потом я придумаю, как со всем разобраться.

Утром мы выбрались из постелей, сбились в стайку за обеденным столом, как взъерошенные птенцы, и принялись за завтрак, порхая с ветки на ветку в поисках джема, сливок и соли и подбадривая друг друга притворным энтузиазмом. Потом спустились во двор, сели в машину – Джейсон оставил ее на гостевой парковке; водительская дверь теперь открывалась как новенькая, – и отправились в наш новый клуб, Сент-Одильскую больницу. Навещать Эльфи было еще рановато, и мы все собрались вокруг койки тети Тины, обнимали ее, целовали и говорили ей, что операция пройдет влет, с ветерком, как приятная прогулка в парке. Да, я в курсе, отвечала она, в общем-то, можно было бы обойтись и без мотивационных речей. Меньше слов, больше дела. Шейла аккуратно поглаживала ее руки и ноги. Мама держала ее за руку. Дядя Фрэнк клятвенно пообещал, что кофе из «Старбакса» будет ждать ее сразу после операции. Тетя Тина велела нам всем пойти куда-нибудь и хорошенько развеяться. Анестезия уже начала действовать. У тети остекленели глаза, ее речь стала медленной и невнятной, на лице появилось загадочное выражение. Пришли санитары, переложили ее на каталку и повезли в операционную. Мы стояли все вместе под яркими флуоресцентными лампами в коридоре, беззвучно молились – а может, и нет – и никто никуда не ушел.

Чуть позже – когда операция шла полным ходом и хирург вынимал вены из ноги тети Тины, чтобы переместить их ей в грудь, и медсестра сообщила, что нам можно не волноваться, все идет лучше некуда – мы с мамой, Шейлой и дядей Фрэнком решили сходить к Эльфи. Мы раздобыли для дяди инвалидную коляску – он категорически не хотел в нее садиться, но мы все-таки настояли. В психиатрическом отделении мы прошествовали мимо сестринского поста, как солдаты последней линии обороны разбитой армии. Одна из медсестер нас окликнула: Ой, сколько вас тут? Мама ответила, что каждого по одному. Медсестра строго нахмурила брови: Всем сразу в палату нельзя. Мы знаем, сказала мама, не сбавляя шага. Мы шли (или ехали на коляске) следом за ней, нашим решительным полевым командиром. Только вперед.

Эльфи сидела в постели и что-то писала. Я заглянула в ее блокнот. Вся страница была исписана словом «боль». Это что, список покупок? – спросила я, отобрала у Эльфи блокнот и закрыла его, чтобы эту «боль» не увидели остальные. Мы с ней тайком обменялись взглядами, посылая друг другу безмолвные сообщения. Потом у нас завязалась беседа бог знает о чем. Шейла рассказала о молоденькой мамочке, которую лечила от туберкулеза. У нее двое детей, и она родила их в таком юном возрасте, сказала Шейла, что, когда они заболели ветрянкой, она тоже от них заразилась. А в тот день, когда она все-таки вышла замуж за отца своих детей, у нее выпал последний молочный зуб.

Эльфи вырвала из блокнота чистый лист, написала коротенькую записку, сложила ее пополам и отдала дяде Фрэнку, чтобы он передал ее тете Тине, когда у нее закончится операция. Дядя Фрэнк обнял ее и сказал: Благослови тебя Господь, девочка. Она попросила прощения за то, что ему приходится навещать ее в таком месте. Он сказал: Нет. Тебе не за что извиняться. Мы не просим прощения за то, что больны, что мы – люди, что нас одолевает усталость (очевидно, что дядя Фрэнк никогда не был женщиной). Эльфи сказала, что все равно чувствует себя виноватой. Вообще-то Эльфи – атеистка, но в последнее время она, кажется, не возражает, если кто-то пытается ее утешить именем Божьим. Мы с мамой и Шейлой еще громче заговорили о пустяках, чтобы Эльфи и дядя Фрэнк были уверены, что ведут частную беседу о печали, отчаянии и силе духа.

Мы обсудили весенние тренировки «Блю Джейс». Подготовку к чемпионату. Основной состав и новичков в этом сезоне. Потом мы взялись за руки. Дядя предложил помолиться всем вместе. Мама тихонько запела Du: Ты всегда в моих помыслах, ты даруешь мне столько мучений и боли, ты даже не знаешь, как сильно я тебя люблю. Мама с дядей пели на плаутдиче, они знали слова наизусть, а мы с Эльфи и Шейлой, конечно же, знали строку du, du, du, и выпевали ее с большим чувством. Потом мы спели гимн «Ты, дарующий нам благодать». В отчаянных ситуациях меннониты всегда поют. Это единственный выход, когда нельзя кричать или взять автомат и выпустить очередь по толпе на людной площади. Я расплакалась и не могла перестать, как ни старалась. Когда остальные вышли из палаты, я чуть задержалась и шепнула Эльфи, что сейчас самое время сражаться. Йоланди, сказала она, я сражаюсь уже тридцать лет. И ты бросаешь меня, чтобы я сражалась в одиночку? – спросила я. Она промолчала в ответ.

Я взяла ее за руку и сказала: Эльфи, у меня есть план.

14

Операция у тети Тины закончилась. Как и ее жизнь. Сначала все было прекрасно, просто отлично. Послеоперационные прогнозы были самые благоприятные. Хирург вышел к нам, снял маску, улыбнулся, пожал нам руки и сказал, что он очень доволен тем, как все прошло. Но потом ее органы стали отказывать один за другим, и, хотя врачи пытались ее спасти, медицина оказалась бессильна, и мы потеряли тетю Тину.

Мы сидели в приемной кардиологического отделения, схватившись за головы и глядя в пол. Мы-то думали, все пройдет гладко. Мы тихо плакали. Мы шептались. Наш взвод понес еще одну невосполнимую утрату. Удар был неожиданным. Дядя Фрэнк буквально онемел от горя. Мы забыли, что ему надо колоть инсулин по часам. Шейла нам рассказала, что, пока Тина была в Виннипеге, она постоянно звонила домой и напоминала, что пришло время инъекции. Наша мама потеряла свою последнюю сестру, с которой была ближе всех. Она встала и вышла в коридор. Я пошла следом за ней и увидела, как она стоит, прислонившись лбом к бетонной стене.

Медсестра отдала Шейле большой пластиковый пакет с надписью «Собственность Сент-Одильской больницы». В пакете лежали вещи тети Тины: ее пушистые тапочки, сборник судоку, роман Кэти Райх, очки в футляре, зубная щетка, увлажняющий крем для рук, красный спортивный костюм, черная майка и белые кроссовки.

Мы устроили семейный совет прямо в приемной и определили план действий. Шейла и дядя Фрэнк возьмут такси, вернутся к маме домой, обзвонят всех родных и попытаются сообразить, как перевезти тетино тело в Ванкувер. Я зайду к Эльфи, сообщу ей, что случилось, и тоже поеду домой, заглянув по пути в супермаркет – куплю продуктов и, главное, побольше кофе. Самого крепкого и самого лучшего. Мамин любимый «Черный жемчуг». Никакой больше бурды из «Старбакса». Мама возьмет машину Ника и заедет в похоронное бюро на Мейн-стрит, которым владеет ее старый приятель – тоже меннонит – по имени Герман. Он наверняка нам поможет с кремацией и выбором компактной урны.

Я вышла на улицу, спустилась к реке, села на скамейку на набережной и отправила Нику электронное письмо. Сообщила ему, что через пять или шесть дней мы с мамой едем в Ванкувер на похороны тети Тины. Спросила, сможет ли он вернуться из Испании пораньше, чтобы Эльфи не оставалась одна. Я позвонила Уиллу и Норе, все им рассказала, и они долго молчали в трубку, не желая поверить в произошедшее. Мне было слышно, как у них гремит музыка на заднем плане. Я дождалась, пока к ним не вернулся дар речи. Потом мы попрощались. Внезапно на небе сгустились тучи, поднялся ветер, погнал по реке волны. Это была типичная степная буря, природа прерий сердилась на засуху, которую ей пришлось пережить, и все прохожие на набережной побежали искать укрытие от града. Я забралась под скамейку, улеглась неподвижно и стала слушать, как огромные ледяные шары колотят по деревянному сиденью у меня над головой. Я разглядывала комочки засохшей жвачки и граффити – даже там, снизу скамейки. Инициалы, сердечки, неприличные слова. Я снова подумала о маме и тете: как они проскочили на велосипедах прямо под грузовиком и выкатились с другой стороны, невредимые и задыхающиеся от смеха. Наверняка это было потрясающее ощущение.

Я кое-что поняла. Ко всякому трудному делу надо приступать быстро и рьяно, чтобы скорее все закончить и вздохнуть свободно. То же самое можно сказать о тяжелых раздумьях, писательстве и о жизни вообще. Джейсон очень верно заметил насчет работы ассенизатора. Тетя Тина приехала в Виннипег, чтобы быть рядом с нашей мамой, чтобы ей помогать, но потом умерла. Мама засела на балконе, под лунным светом, и сочиняла надгробную речь для своей сестры. Город раскинулся в мягком вечернем сумраке, спокойный после внезапной грозы с градом, все еще влажный и теплый, как разомлевшая женщина, удовлетворенная в любви. Маму часто просили сочинить надгробную речь, потому что у нее легкий слог, в меру задорный, со скрупулезным вниманием к мелким деталям и совершенно убийственный, как нож в сердце. Я приготовила ужин, сварила большую кастрюлю спагетти, а потом мы с Шейлой вышли на улицу, сели на краешке тротуара рядом с маминым домом, и она позвонила в Ванкувер сестре, которая ожидала печальной доставки с прахом умершей матери. Я не знаю, что говорить, твердила Шейла в телефонную трубку. Не знаю, что говорить. Наконец мы вернулись домой, и мама еще долго слушала, как Шейла рассказывала о Тине, и уже за полночь Шейла отправилась спать. Я постучалась к ней и предложила шоколадных конфет. Она их взяла, я ее обняла и сказала: Спокойной ночи, schlope schein, – как всегда говорила ей тетя Тина. Она тоже меня обняла, и мы обе расплакались, и я принесла ей еще одну пачку бумажных носовых платков. Мама снова ушла на балкон. Я предложила ей тоже лечь спать. Она сказала, что ей надо дописать речь. И что ей хочется побыть одной.

Я спросила: Это уже почти край? Она улыбнулась. Почти. Я ушла, оставив ее на балконе.

Дядя Фрэнк сидел на диване в гостиной. Сидел в одиночестве, в темноте. Я никогда раньше не видела, чтобы он плакал. Он сказал мне, что Тина была старше его годами, но гораздо моложе душой.

Я удивилась. Ты женился на женщине старше себя?

Пришлось жениться, сказал он. И прежде чем я успела спросить, что это значит, он сказал, что Тина умерла быстро – она все делала быстро, – и мы согласились, что хотим умереть так же. Затяжная смерть – хуже всего, сказал дядя Фрэнк. Твой дед, отец Тины и Лотти, девять лет пролежал прикованным к постели. До болезни он был самым отчаянным сорвиголовой из всех, кого мне доводилось знать. Не признавал никаких авторитетов. А потом у него случился инсульт. Он пролежал в постели так долго, что одна его рука буквально приросла к боку.

Правда?

Да, правда. Кожа срослась намертво, и так оно и осталось. Слава Богу, твоя мама решила закончить его мучения и дать ему умереть.

Что?!

Мы отсасывали ему жидкость из легких – через зонд, все по очереди. Твоя мама, Тина, все его дети, их мужья и жены. Это был конец. Он все-таки умирал. Его легкие наполнялись водой, и ее надо было отсасывать. Ты знаешь, что это за процедура?

Не знаю. Но представляю.

Девять лет в постели, а до этого… Столько энергии в человеке, столько жизни! Yoma! («Проклятие!» в приблизительном переводе с плаутдича.) И вот пришла очередь твоей мамы отсасывать ему жидкость. Они были дома одни, только вдвоем. Был поздний вечер. Он произнес: Елена. Еленой звали его покойную жену, вашу бабушку. Я иду к тебе, уже иду…

Погоди. Ему показалось, что он видел бабушку?

Да. То есть нет. Ему не показалось. Он действительно ее видел! И твоя мама приняла решение. Взяла всю ответственность на себя. На нее это похоже, да? Эти девчонки Лёвены, они такие. Огонь в глазах, огонь в сердце. Она не стала отсасывать ему жидкость. Она была медсестрой, прошла курс обучения. Она знала, что надо делать. Но решила не делать. Его легкие наполнились жидкостью. Она держала его за руку и говорила, что говорят в таких случаях. Она его отпустила. Это лучшее, что она могла для него сделать. Это тяжело, Йоли (он сказал еще что-то на плаутдиче, глядя в потолок, погрузившись в воспоминания), и тем не менее.

Мой дядя был крупным мужчиной. Он сидел на мамином диване в цветочек и плакал по Тине, миниатюрной женщине с пламенным львиным сердцем, а я сидела рядом с ним, положив руку ему на колено.

Мы с мамой сели в самолет. Перед отъездом в аэропорт я поговорила с Эльфи. Вернее, говорила только я. Эльфи не произнесла ни слова. Я ей сказала, что все будет хорошо, честное слово; что она мне нужна, я ее понимаю, я ее люблю и буду очень по ней скучать; что я скоро за ней вернусь, и мы вместе поедем в Торонто, и Нора будет ужасно рада; что я все понимаю, и если ей не хочется жить, это вовсе не значит, что ей обязательно хочется умереть, просто она такая, какая есть, и хотела бы умереть так, как жила, с изяществом и достоинством, и мне нужно, чтобы она проявила терпение, чтобы поборолась еще немного, чтобы она продержалась, чтобы знала, что ее любят, что я хочу ей помочь и обязательно помогу, просто сначала мне нужно кое-что сделать, нам с мамой надо лететь в Ванкувер на похороны тети Тины, но я скоро вернусь, и мы вместе поедем в Торонто, и она какое-то время поживет у меня, даст себе передышку, и Ник уже здесь, он вернулся в Виннипег и будет ее навещать каждый день, а мне надо ехать, и я хочу быть уверена, что с ней все будет в порядке, пока я в отъезде; что я вовсе не умаляю ее страданий, что я ей сочувствую, что она в состоянии контролировать свою жизнь, что я понимаю – боль бывает не только физической, но и душевной, и ей хочется прекратить эту боль и уснуть навсегда, что для нее жизнь закончилась, но для меня-то она продолжается, все еще продолжается, и мои попытки ее спасти – тоже часть этой жизни, пусть даже мы с ней по-разному понимаем, что значит «спасти», и я сделаю все, что ей хочется, но только если не будет иного выхода, если мы не найдем другой двери, которую можно открыть или выбить, потому что если такая дверь все-таки есть, я буду биться в нее, в эту чертову дверь, пока не сломаю все кости. Ты что-нибудь съешь? Ты мне скажешь хоть слово?

Она протянула мне руки, как ребенок, проснувшийся утром и требующий объятий. Я обняла ее и разрыдалась.

На выходе из психиатрического отделения я остановилась у сестринского поста. Положила руки на стойку ладонями вверх, словно их сейчас приколотят гвоздями к пластмассовой столешнице. Пожалуйста, сказала я, не отпускайте ее. Я вас очень прошу. Две медсестры в голубой форме, с волосами, собранными в хвосты, оторвались от компьютеров и обернулись ко мне. Я повторила: Пожалуйста, никуда ее не отпускайте.

Прошу прощения, сказала одна из медсестер. Кого не отпускать?

Мою сестру. Эльфриду фон Ризен.

А ее разве выписывают?

Нет, ее не выписывают, сказала я. Я просто прошу, чтобы вы ей не верили, если она скажет, что с ней все в порядке, потому что она умеет быть убедительной, и вы решите: ну, ладно, зачем держать человека в больнице, если с ним все в порядке, освободим место в палате. И поэтому я вас прошу: никуда ее не отпускайте. Пожалуйста.

Простите, а вы ей кто?

Я ее сестра!

Да, точно. Вы говорили. Медсестра принялась изучать медицинскую карту. Ее напарница сосредоточенно таращилась в свой монитор. Ее разве выписывают? – снова спросила первая медсестра. Ее врач говорил, что ее скоро выпишут?

Нет. Теперь я вцепилась в край стойки, как тот парень, висящий над пропастью в «Избавлении». Нет, он ничего такого не говорил. Я просто хочу получить гарантии. Я беспокоюсь, что вы отпустите ее домой, потому что она попросит ее отпустить и при этом покажется вполне нормальной, вполне здравомыслящей.

Насчет выписки решает врач.

Да, сказала я, но дело в том, что ей хочется умереть, и, если ее отпустят, я боюсь, она покончит с собой, даже если очень убедительно скажет вам, что у нее нет желания покончить с собой. Я чувствовала, как колотится мое сердце. Кажется, я начала заговариваться. Я что-то мямлила, глядя себе под ноги, и медсестры не разбирали ни слова, так что им приходилось напрягать слух, чтобы расслышать, что я говорю.

Прошу прощения, перебила меня первая медсестра, но только врач будет решать, готова она к выписке или нет.

Из-за угла коридора вышла Дженис, наши взгляды пересеклись, и я воскликнула: Дженис! Дженис! Я тут прошу, чтобы Эльфи не отпускали, пока меня не будет в городе. Я скоро вернусь и заберу ее к себе в Торонто на пару недель или месяцев, и я прошу, чтобы…

Я закашлялась и не могла говорить. Дженис держала в руках гитару. Она положила ее на стойку сестринского поста, подошла ко мне и накрыла ладонью мою руку. Посмотрела мне прямо в глаза.

Не волнуйтесь, сказала она. При ее нынешнем состоянии и с учетом всего, что с ней было прежде, ее выпишут еще очень нескоро. И уж точно не выпишут без четкого плана дальнейших действий. Пока еще непонятно, что это будет: долгосрочное лечение в стационаре или постоянные амбулаторные визиты к психиатру, – но мы не отпустим ее домой, пока врач не решит, как именно обеспечить ее последующее наблюдение.

Хорошо, сказала я. Хорошо. Я прикоснулась к гитаре, к ее гладкому золотистому корпусу.

Йоли, сказала Дженис, мне кажется, это отличная мысль: свозить Эльфи в Торонто. Я поблагодарила ее, она отпустила мою руку, и у меня больше не было ощущения, что я сейчас сорвусь в пропасть.

В самолете я задремала и проснулась уже высоко в голубом небе, над мягкими белыми облаками. Мама спала, положив голову мне на плечо. Моя сумка открылась, все ее содержимое высыпалось мне на колени. Я потрогала свой лоб, мокрый от пота. Из меня выходила вся жидкость – пот, кровь и слезы, как на большой распродаже, когда надо срочно избавиться от всего прежнего ассортимента, даже весь хлам в моей сумке вывалился наружу, словно у меня было столько всего – во мне было столько всего, что ничто другое уже не вмещалось. Мама проснулась, выпрямилась и уставилась в одну точку прямо перед собой. Потом тихо хмыкнула и повернулась ко мне с таким видом, будто пыталась вспомнить, кто я такая и где мы находимся. Я подумала: Не вспоминай. Оставайся в блаженном неведении. Не вспоминай. Но она уже вынырнула из тумана сонливости и сказала: Да, Йоли, иногда просто нужно быть смелой, а что еще делать? Однажды, когда мама работала в социальном центре помощи детям, ей пришлось забирать новорожденного ребенка у шестнадцатилетней матери-наркоманки. Девушка набросилась на маму в ее кабинете и разбила ей очки, так что на переносице остался глубокий порез, и тонкий изломаный шрам до сих пор сияет белизной на фоне маминого летнего загара. Я легонько погладила этот маленький шрамик. Мама убрала мою руку от своего носа и крепко ее сжала.

Да, мам, я согласна. Но до какой степени смелой?

Ну… по крайней мере, такой же смелой, как Александр Солженицын.

Слушай, мам…

Да, Йоланди. Она улыбнулась и наклонилась поближе ко мне, чтобы лучше слышать.

Мне кажется, было бы здорово, если бы Эльфи приехала ко мне в гости в Торонто. Когда ее выпишут из больницы.

Отличная мысль!

Я работаю дома и всегда буду рядом. И Нора тоже будет рядом. Эльфи надо сменить обстановку, чтобы ничто на нее не давило. Стоит попробовать, правда? Я могу арендовать для нее пианино, если она захочет играть, и надо будет узнать, есть ли у нас прокат лодок.

Зачем вам лодка?

Я живу рядом с озером. Если мы раздобудем гребную лодку, можно будет устраивать лодочные прогулки.

Мы замолчали, думая каждая о своем и невольно прислушиваясь к разговору двух девчонок-подростков, сидевших сразу за нами. Они говорили о школе, о своей волейбольной команде, о мальчиках и прыщах на лице. Потом раздался третий голос, голос женщины в годах и, похоже, нетрезвой: Слушайте, дети, я дам вам сто долларов… каждой… если до окончания полета вы больше ни разу не произнесете слово «типа». Девчонки притихли, и женщина спросила: Договорились? Одна из девчонок ответила: Типа каждой из нас по сто долларов? И все пассажиры, которые слышали эту беседу, улыбнулись друг другу. Потом мужчина, сидевший через проход от нас, начал жаловаться, что чей-то ребенок укусил его за ягодицу, когда он встал, чтобы взять что-то из сумки на багажной полке. Это правда, я сама видела, как трехлетняя девочка расхаживала по проходу туда-сюда, изнывая от скуки, и вдруг столкнулась лицом к лицу – вернее, лицом к заднице – с этим дядькой, постояла секунду, открыла рот и… хрум! Дяденька вскрикнул, он не знал, что его укусило/ударило, а малышка стояла, скрестив на груди пухлые ручки, пока ее мать горячо извинялась с шикарным британским акцентом и призывала дочурку тоже извиниться. Не буду, отвечала малышка с тем же милым акцентом. Нет, будешь, говорила ей мать. Нет, не буду. Нет, будешь. Не буду. Наконец укушенный дяденька заявил, что ничего страшного не случилось, он вскрикнул больше от неожиданности, и давайте забудем. Но британская мать была неумолима и продолжала настаивать, чтобы девочка извинилась – ты извинишься, ты обязательно извинишься, – пока все пассажиры с четырнадцатого по двадцать шестой ряд не выкрикнули в один голос: Она не извинится!

Мне кажется, Йоли, это отличная мысль, снова сказала мама. А что говорит сама Эльфи?

Она хочет приехать. Я поселю ее в комнате Норы, та не против поспать на диване в гостиной. И в любом случае я буду дома, мне надо заканчивать книгу. Мы будем гулять, есть и спать. Будем делать все, что захочет Эльфи. Стоит попробовать, правда?

Мне понравилась идея с лодкой, сказала мама. А что Николас? Ты с ним уже говорила?

Еще нет, но я уверена, он не будет возражать. То есть, конечно, он будет скучать. Но ведь она уезжает не навсегда.

Ты уверена, что тебе это надо? – спросила мама. Эльфи совершенно непредсказуемая. Никогда нельзя знать, что взбредет ей в голову.

Да, но это неважно. В смысле, неважно, где она будет: в Виннипеге или в Торонто. Мы все равно будем переживать. Но вдруг перемена пойдет ей на пользу? Гастроли уже отменили, ей не нужно за них волноваться. Ну, и вообще.

Да, наверное, неуверенно проговорила мама. Может быть, ей действительно будет полезно сменить обстановку.

После погребальной службы мы все собрались за столом в большом обеденном зале при церкви. Мы ели сэндвичи с сыром и ветчиной и вспоминали тетю Тину. Дядя Фрэнк сидел сгорбившись и напряженно подавшись вперед. Он ловил каждое слово, сказанное о его любимой жене. Как будто впитав в себя эти слова, сохранив каждый слог, каждую букву где-то в глубинах своего крупного тела, он мог удержать Тину рядом еще ненадолго. Мне нравилось, как он слушал: словно от этого зависела его жизнь.

Отпевание проходило в меннонитской церкви, так что компания неизменных старейшин с их вечно поджатыми в неодобрении губами (эти люди никак не уймутся, даже на похоронах) наблюдала за нами из глубины зала, осуждающе сверкая глазами, но мы давно привыкли к их негативному отношению и старались не встречаться с ними взглядом. Когда мы вошли в церковь, мама вздохнула: О Боже, – глядя в спины сотни мужчин в черных костюмах, уже рассевшихся на скамьях на мужской половине. Я поняла, что она имела в виду. Только не затевай битву, шепнула я ей на ухо. Она стиснула мою руку, и мы прошли к нашим местам в первом ряду на женской половине. Насилие вечно. Оно меняет форму и проникает повсюду, как вода. Как пацифисту справляться с вечным насилием, если насилие нельзя отбить прямиком на врага? Мы пели гимны. Дядя Фрэнк сидел в первом ряду на мужской половине, и, когда мы запели «Божественный Друг наш Иисус», он повернулся к нам с мамой и поднял вверх два больших пальца. Мы ответили ему тем же.

После погребальной службы в обеденном зале при церкви я услышала, как мама сказала Гансу, моему двоюродному брату: Она приехала в Виннипег, чтобы мне помогать, а потом умерла! Сегодня утром мы с несколькими кузинами ходили на могилу Лени. На ее надгробии написано: «Спасена в объятиях Иисуса». Прах моей тети будет захоронен чуть ниже по холму и немного севернее от Лени. Старое кладбище, маленькое и зеленое, напоминает мне кладбище в Ист-Виллидже, где похоронены мои бабушка с дедушкой, Елена и Корнелий, а за ними аккуратным рядком растянулись маленькие могилки шести их детей. Из шестнадцати детей, рожденных Еленой, только десять дожили до взрослых лет. Я все гадала, каким оно было, бабушкино горе. Случалось ли, что под конец дня, когда переделаны все дела и вечер немного смягчает печали и горести, у бабушки выдавалась свободная минутка, чтобы поплакать или подумать? Знала ли она вообще, о чем она думает и о ком плачет, и имело ли это значение? Вот что мне интересно. Говорила ли бабушка деду хоть раз: Милый, нет, не сегодня, у нас и так уже четырнадцать детей, или, может, пятнадцать, я сбилась со счета, и из этих четырнадцати или пятнадцати, милый, я похоронила шестерых, я ужасно устала и хочу спать. А теперь ее Тина ушла, и ее Лотти осталась последней, кто еще держится и продолжает сражаться уже в одиночку. Вот так оно все и бывает.

После погребальной службы люди по очереди поднимались на крошечную сцену и что-нибудь рассказывали о Тине. Какой они ее помнят. Эта менонитская традиция называется freiwilligis. На похороны приехали родственники, которых я не видела много лет. Шейла была ведущей и отлично справлялась, но расплакалась прямо на сцене, когда взяла микрофон в первый раз, и ее мужу Гордону пришлось с ходу выдумывать речь, чтобы дать ей время прийти в себя. Гордон поблагодарил всех за то, что мы здесь собрались. Сказал, что ему очень жаль, что Тина, большая любительница шумных родственных сборищ, не имеет возможности принять участие в этом мероприятии. Шейла, уже успевшая успокоиться, закатила глаза и отобрала у него микрофон. Она сказала, что у ее матери было большое и доброе сердце, которое никогда ее не подводило… и вот подвело. Она сказала еще несколько слов и пригласила желающих выступить к микрофону. На сцене был столик, уставленный фотографиями тети Тины во всех возрастах. Моей любимой была черно-белая фотография, на которой семнадцатилетняя Тина улыбалась и махала рукой, высунувшись из окна отцовского «олдсмобиля». До скорого, предки! Я еду в город!

На полу, рядом с микрофонной стойкой, стояла красивая деревянная урна, похожая на миниатюрный колодец желаний. Урна с тетиным прахом. На сцену поднялась жена одного их моих пятидесяти шести двоюродных братьев. Она рассказала, как тетя Тина лихо гоняла по городу на своем микроавтобусе с нарисованными на боку языками пламени, и ее ни разу не оштрафовали за превышение скорости, потому что у нее была удивительная способность не привлекать внимание полицейских. Пока она говорила, ее полуторагодовалый сынишка вскарабкался на сцену и подполз на четвереньках к деревянной урне. Сел рядом, принялся стучать по ней кулачком и, пока его мать продолжала рассказывать о всех замечательных качествах тети Тины – ее дерзкой удали, нежности и жизнелюбии, – умудрился сбить с урны крышку. Мы все застыли с отвисшими челюстями и наблюдали, как он просеивает пепел сквозь пальцы и подбрасывает его вверх, увлеченно играя с останками своей прабабушки; его белая рубашка и шорты, его пухлое личико вмиг стали черными. Потом он зачерпнул горстку праха и отправил его в рот, один раз, второй… Его отец наконец вышел из оцепенения, быстро поднялся на сцену и забрал малыша. Многие из присутствующих рассмеялись (все, кроме старейшин с их вечно поджатыми в неодобрении губами; эти смотрели с суровым ужасом), и мать малыша прервала свою речь, посмотрела и убедилась, что все под контролем – отец стряхнул пепел с одежды сынишки, вытер ему лицо, закрыл урну крышкой и увел маленького сорванца со сцены, – и спокойно закончила свой рассказ, а я узнала еще одну важную вещь: если кто-то съел прах твоего главного героя, это не значит, что нужно прекратить рассказывать историю.

Я вышла в церковное фойе и позвонила Норе. Она сказала, что, кажется, сломала палец на ноге, исполняя какой-то трюк на беговой дорожке в гостях у подруги. Она сильно расстроилась, потому что теперь уже точно не сможет выступить на отчетном концерте, до которого остается всего неделя. Уиллу пора возвращаться в Нью-Йорк на летнюю подработку, а ее отец так и сидит у себя на Борнео. Она плакала в трубку. Я спросила: Ты можешь договориться с Зои и пожить у нее пару дней, пока я не вернусь? Нет, сказала она, Зои с родителями едет в Черчилль – смотреть на белых медведей или что-то вроде того. А как же Андерс? – спросила я. Он и так постоянно торчит у нас. Это будет уже совсем странно, сказала она. Ты можешь просто вернуться домой?

15

Вернувшись в Торонто, я закрылась у себя в спальне и три часа просидела, тупо глядя в стену. Нора все-таки не сломала палец, а просто ушибла, так что она сможет выступить на отчетном концерте. Она парила ноги в теплой воде. Она вечно стояла на одной ноге, вытянув другую под каким-то невообразимым углом. Она спросила, когда Дэн вернется домой с Борнео. Не знаю, солнышко, сказала я, и Нора сразу поникла, ее плечи сгорбились, глаза потускнели. Как ты думаешь, он вернется к концерту? – спросила она.

Муравьев больше нет. Уилл вычистил всю квартиру. Мы заказали еды из китайского ресторана, пообедали все втроем, посмотрели по телевизору матч чемпионата мира. Потом Нора куда-то умчалась с Андерсом, а я отвезла Уилла в аэропорт. На прощание мы обнялись, и я долго не размыкала объятий – может быть, слишком долго, на его взгляд, – но вырваться он не пытался. Ты как, нормально? – спросил он. Я сказала, что более-менее да. Я тебя люблю, сказал он. Ты хорошая мама. Я чуть не расплакалась. О Боже, спасибо! Ты тоже очень хороший сын. Мы разомкнули объятия и улыбнулись друг другу. А еще ты хорошая сестра, сказал он. Я все же расплакалась, не смогла удержаться. Я извинилась, и Уилл сказал: Ничего страшного. Он взял меня за руку и держал пару секунд. Ты тоже очень хороший брат, добавила я. Ладно, мам, сказал он. Мне надо идти. Через месяц увидимся. Вечером я позвоню. Я наблюдала, как он проходит через металлоискатель, что-то весело говорит парню, наблюдающему за вещами на просвечивающем конвейере, отдает свой посадочный талон на проверку, снимает ремень и кладет в специальный лоток – так спокойно и четко. Полный контроль. Во всяком случае, так представлялось со стороны. Неужели мой мальчик уже стал мужчиной?

Мама и Ник с утра до вечера сидели с Эльфи в больнице. Наши телефонные разговоры были короткими, как пит-стопы на гонках. Последние сведения. Все живы? Все живы. Есть какие-то изменения? Никаких изменений. Мы все пребывали в затяжном ступоре, в подвешенном состоянии. Я часами сидела за ноутбуком, изучая наш швейцарский вариант, и пыталась понять, что мне делать. Я не говорила об этом ни с кем в Торонто. Я пошла в банк и спросила у тамошнего сотрудника, можно ли мне получить кредит на двадцать тысяч долларов. Я посчитала, что этого будет достаточно на дорогу туда и обратно, на «лечение», гостиницу и кремацию. Я положила на стол перед сотрудником банка стопку книг о Ронде, девчонки с родео. Он спросил, есть ли у меня имущество под залог, и я сказала, что нет. У меня ничего нет. Я сказала, что надеюсь уже совсем скоро получить аванс за мою следующую книгу из серии о родео, и тогда у меня будет возможность отдать кредит сразу. Он сказал, что мне надо будет прийти на следующей неделе и поговорить с другим специалистом, предъявив ему копию авторского договора на книгу. Я сказала, что у меня пока нет договора, мой агент его только готовит. И еще я работаю над кораблем, в смысле, над книгой о корабле, только она еще не закончена, и сотрудник банка ответил, что без авторского договора, подтверждающего мой доход – будь то от книг или от кораблей, – кредит мне не дадут.

У Эльфи есть деньги, но у нее общий счет с Ником, и он сразу заметит исчезновение такой большой суммы. Я позвонила ему и спросила, говорила ли ему Эльфи, что она собирается ко мне в Торонто. Нет, не говорила, ответил он. Но если ей хочется съездить, то, конечно, пусть едет. Он говорил тише обычного. Он не стал уточнять никаких подробностей. Просто сказал: Да, конечно. Я рассказала ему о лодке на озере. Кажется, я становлюсь одержима лодками и кораблями. Ник сказал, что, насколько он знает, Эльфи не интересуется лодочными прогулками, но если ей хочется, то почему бы и нет?

Я написала редактору, что десятая книга о Ронде будет готова уже через месяц и взялась за работу. Строчила как сумасшедшая. У меня еще оставались какие-то деньги от гранта на книгу о портовом лоцмане и от продажи нашего дома в Виннипеге. Я ежедневно звонила Нику и маме. Ник каждый день навещал Эльфи в больнице, обычно два раза в день. Там все было по-прежнему: психиатр Эльфи вечно занят и недоступен для разговора, мама теперь ходит в больницу гораздо реже, потому что ей невыносимо на все это смотреть, никаких изменений нет, медсестры постоянно ворчат, что Эльфи не хочет лечиться, читают маме нотации о необходимости жестокости из милосердия и грозят залечить Эльфи шоковой терапией. Я звонила на сестринский пост и умоляла не отпускать Эльфи домой. Хотя уже было понятно, что пребывание в больнице ее убивает. Медсестры отвечали, что ее никуда не отпустят. Они говорили мне: Успокойтесь. Выпейте чаю. Я спрашивала у них, можно ли мне поговорить с Эльфи. Можно, но только в том случае, если она выйдет из своей палаты и сама ответит на звонок в комнате отдыха. Иногда я звонила на сестринский пост совсем поздно ночью и спрашивала, там ли Эльфрида. Однажды мне было сказано, что мне самой надо спать. Я чуть было не рявкнула в ответ, что сама разберусь, что мне делать, и не нуждаюсь в их указаниях, но вовремя прикусила язык и извинилась за поздний звонок.

Я договорилась с Ником, что он будет звонить мне с мобильного телефона, когда навещает Эльфи. Он подносил телефон к ее уху, и я говорила ей о нашем плане: он еще в разработке, но я уже кое-что выяснила, и в любом случае мы с ней скоро увидимся и все обсудим. Сейчас у меня много работы, но как только я все закончу, то сразу приеду за ней в Виннипег. Я говорила, а Эльфи молчала и только дышала в трубку – или мне просто казалось, что я слышу ее дыхание. А потом, в какой-то из дней, она внезапно заговорила. Ее голос был чистым и сильным.

Когда ты приедешь за мной, Йоли? – спросила она.

Я честно пыталась работать над книгой о Ронде, но в голову лезли совершенно другие мысли. Может быть, Мексика все-таки лучший из вариантов, лучшее место для смерти. Дорога выйдет гораздо дешевле. Мне представлялся гамак, который мягко качается, как колыбель. Возвращение в младенчество, в пустоту и еще дальше – в небытие. Мне казалось, что Мексика лучше подходит для смерти, чем Швейцария. Это более приземленное место, более хаотичное и таинственное. В этой стране празднуют День мертвых, устраивают вечеринки на кладбищах. Швейцария в моем понимании – это острые перочинные ножи, самые точные в мире часы и сохранение нейтралитета. Нора приготовила нам смузи. Мы пообедали, как пещерные люди. Моя дочь увлеклась новомодной палеодиетой. Много орехов и мяса. Ее выступление на отчетном концерте было воздушным, изящным и трогательным. По дороге домой они с Андерсом проливали лимонад, роняли вещи и неуклюже, по-детски ласкали друг друга на заднем сиденье машины. Если Уилл уже «достиг берегов зрелости», как выразился бы мой папа, то Нора все еще катилась на разнузданной дивной волне ранней юности в открытом море, и ее берег едва маячил на горизонте, почти невидимый невооруженным глазом. В квартире было невыносимо жарко. У обрезанных деревьев начали отрастать новые ветки, обещая окутать нас зеленью. Мы продвигались назад во времени, в темноту.

Я постоянно звонила в больницу. И днем и ночью. Она там? Она здесь. Она там? Она здесь. Вы ее не отпустите? Мы ее не отпустим.

16

Я позвонила Эльфи и сказала, что скоро у меня будут деньги на поездку в Цюрих. Я воспользуюсь кредитными картами. Но на следующий день мне позвонила мама и сообщила, что Эльфи на один день отпускают домой, чтобы она отпраздновала свой день рождения в кругу семьи. С учетом всех обстоятельств сама мысль о празднике показалась мне совершенно нелепой. Хотя, может быть, Эльфи и не жалела, что родилась на свет.

Я была так одержима идеей удержать Эльфи в больнице, пока я не добуду достаточно денег, чтобы отвезти ее в Цюрих, что напрочь забыла о ее дне рождения. Мама сказала, что Ник уже едет в больницу ее забирать, и что она пока купит шампанское и цветы и закажет праздничный торт, и все будет хорошо. Последнюю фразу мама произнесла с интонацией оракула, подчеркнуто категорично. Так решила судьба. После этого разговора я присела на ладонь литого пластикового кресла в форме человеческой кисти, которое Нора нашла в чьем-то мусоре и притащила домой, и подумала: Вот и все. Это конец.

Нора пришла ближе к полудню. Я сообщила ей, что сегодня Эльфи отпускают домой – праздновать день рождения. Нора сказала, что это здорово. Но ей будет непросто вернуться в больницу. Я согласилась. Очень непросто. Я позвонила Нику на мобильный, но он не взял трубку. Позвонила маме на домашний. Она не ответила. Видимо, уже ушла. Нора предложила сыграть в теннис. Мы разыскали мячи и ракетки, переоделись в старые футболки и шорты и отправились на уличные корты с провисшими сетками в паре кварталов от дома. Мы сыграли пять или шесть партий, носились как угорелые, пропуская почти все мячи, извинялись друг перед другом, хихикали и задыхались. Под конец выдохлись совершенно, уселись на лавочку рядом с кортами и разделили на двоих мороженое, купленное в фургончике, из динамика на крыше которого звучала песня «Такой маленький мир» – прямиком из Диснейленда. Я пыталась вспомнить слова. Мир смеха, мир слез – и чего еще? У меня зазвонил телефон. Это был Дэн. О нет, подумала я. Только этого мне сейчас не хватало. Я все же ответила на звонок. Дэн спросил, все ли у меня в порядке, где я сейчас, чем занимаюсь. Я обстоятельно ответила на все вопросы и задала встречный: А ты разве не на Борнео? Я на Борнео, сказал он. Но Ник не смог до тебя дозвониться и в панике позвонил мне. Йоли, сказал он, у меня очень плохие новости.

Я спросила, знает ли мама, и он сказал: Нет. Ник звонил ей на мобильный и на домашний, но она не берет трубку.

Она пошла заказывать праздничный торт.

Дэн сказал: Ясно. Ник звонил и тебе тоже, но не дозвонился.

Да, потому что мы с Норой играли в теннис…

Йо-Йо, сказал он. Я отдала телефон Норе.

Пусть пока побудет у тебя. Не хочу даже к нему прикасаться.

Мы с Норой вернулись домой. Она несла все мячи и обе ракетки, и всю дорогу я держала ее за руку. Мне было странно, что я явственно слышу, как под землей грохочет метро, и только потом до меня дошло, что это гудит у меня в голове: мысли теснятся, натыкаются друг на друга и пытаются перестроиться во что-то новое.

Несколько раз мне звонили из больницы. Сначала я не брала трубку, потому что была занята: бронировала билеты на самолет до Виннипега и пыталась дозвониться до мамы. Наконец я ответила на звонок из больницы. Звонила какая-то женщина, которую я никогда в жизни не видела. Она назвалась исполнительным директором чего-то там. Она спросила, знаю ли я, что случилось. Я сказала, что знаю. Она сказала, что ей очень жаль. Я бросила трубку. Она тут же перезвонила и спросила, могу ли я ее выслушать. Она попытается мне объяснить, что произошло. Я сказала, что знаю, что произошло. Она говорила тихим голосом, очень профессионально, без заминок и пауз. Я наблюдала, как Нора носится по квартире, собирает нам вещи для поездки в Виннипег. Женщина спросила меня, есть ли кто-нибудь рядом со мной. Я сказала, что да. Прошу прощения, но я сейчас не могу говорить. У меня много дел, и я все еще не дозвонилась до мамы. Она сказала, что все понимает, но ей нужно кое-что мне объяснить.

Как бы все сформулировать, сказала она.

Я задала встречный вопрос: Почему вы ее отпустили? Мне клятвенно обещали, что ее не отпустят. Я вам поверила, и меня обманули. Она попросила меня подождать пару минут, не вешать трубку. Ей звонят из полиции по поводу ситуации с моей сестрой. Ситуации? – с возмущением переспросила я. Я ждала, сидя на полу. Слушала, как в трубке играет «Трижды леди» Лайонела Ричи, одна и та же песня в бесконечном повторе, так что я потеряла счет, сколько там раз трижды леди, и только потом до меня дошло, что я не обязана ждать. Не обязана выполнять просьбы этой женщины, директора чего-то там. Вот такая у нас ситуация. Я нажала на кнопку «Завершить разговор» и пошла помогать Норе собираться в дорогу.

Я позвонила Уиллу на мобильный, но он не взял трубку. Я позвонила его отцу, рассказала, что произошло, и попросила как можно скорее связаться с Уиллом и купить ему билет на самолет до Виннипега. На ближайший рейс. Я, конечно, верну ему деньги. Он выразил соболезнования и сказал, что не надо никаких денег, он сам оплатит билет. Он прямо сейчас сорвется с работы и разыщет Уилла, который, наверное, сейчас в Куинсе, занят своей подработкой и поэтому не берет трубку. Мы с ним не разговаривали много лет. Он, конечно, знал Эльфи. Давным-давно. Теперь он плакал по телефону. Я молча ждала. Мне очень жаль, сказал он. Она была настоящей бунтаркой. Она была очень ко мне добра. Она была такой увлеченной. Я его поблагодарила. Мы вежливо попрощались. Я позвонила Джули, рассказала, что произошло, и попросила приехать домой к моей маме и подождать ее там. Я позвонила двум маминым близким подругам, рассказала, что произошло, и попросила приехать домой к моей маме. Я по-прежнему не могла дозвониться до Ника. Я в сотый раз позвонила маме. Она была дома. Все произошло слишком быстро.

У тебя там уже толпа? – спросила я.

Какая толпа? – не поняла мама. Я здесь одна.

К тебе уже едут, сказала я. Она спросила, что случилось.

Говори все как есть.

17

Вечером мы все собрались в гостиной в доме Ника и Эльфи. Мы с Норой по-прежнему были в старых футболках и шортах, в которых играли в теннис. Я спросила у Норы: У нас есть другая одежда? Да, сказала она. У нас есть черные платья для похорон и нижнее белье. Уилл приехал из аэропорта на такси. Сразу же заперся в ванной и пробыл там очень долго. Плакал, скрывшись от всех, как плачут молодые мужчины и старые женщины.

Ник рассказал, что он забрал Эльфи из больницы, привез домой, и она попросила его сходить в библиотеку, взять для нее книги. Сначала давай пообедаем, предложил он, и она согласилась. Он сказал, что обед был замечательным. Совершенно нормальным. Как в старые добрые времена. Потом он пошел в библиотеку за книгами, которые она просила, и вернулся буквально через двадцать минут. Библиотека совсем рядом с домом. Но когда он вернулся, Эльфи не было дома.

А что за книги? – спросил Уилл. Он уже вышел из ванной. Книги из ее прошлого, сказал Ник. Те, которые она помнит. Которые что-то в ней изменили или что-то ей дали… возможность почувствовать себя живой, я не знаю… Его голос сорвался. Уилл спросил: Какие именно? Ник сказал: Дэвид Герберт Лоуренс, Шелли, Вордсворт… Я не знаю. Они там. Посмотри, если хочешь.

Он указал на покосившуюся стопку книг на столе рядом с компьютером. Мы все быстро взглянули в ту сторону и сразу отвели глаза. Они оказались бессильны, эти книги. Нам было больно на них смотреть. Мы сидели в тихой желтой гостиной, мои сын и дочь – по обе стороны от бабушки, близко, как часовые. Они оба обнимали ее за плечи, словно чтобы не дать ей взлететь и исчезнуть, как исчезает надутый гелием воздушный шарик.

Мама на все отвечала единственной фразой. И то правда, сказала она, когда Уилл предложил ей присесть. И то правда, сказала она, когда Нора ее обняла и сказала, что Эльфи уже не страдает. И то правда, сказала она, когда Ник поблагодарил ее за то, что она подарила этому миру Эльфи, единственную и неповторимую. И то правда, сказала она, когда мы все выдали в один голос: Жить и дышать – в ответ на ее вопрос «И что теперь?».

У Эльфи с Ником был очень красивый, уютный дом. Я смотрела на аккуратную стопку Эльфиных нот, сложенных на пианино. Я смотрела на полку, где стояла коллекция стеклянных фигурок, которые Эльфи собирала годами. Да, Эльфи, думала я, ты знала, что делать. Отправила Ника за книгами, чтобы остаться одной. Конечно, он пошел в библиотеку. Ведь книги спасают. Или же не спасают. Библиотека. Конечно. Эльфи, ты просто невероятная! Я чуть не рассмеялась. Что она там говорила о библиотеках и цивилизации? Потому что ты даешь обещание, сказала она. Даешь обещание вернуть книгу. Обещаешь вернуться. Какое еще учреждение работает исключительно на доверии, Йо?

В дверь позвонили. Никто не сдвинулся с места. В дверь позвонили еще раз, уже настойчивее. Ник сказал: Я открою. Нет, я открою, сказала я. Это был курьер из кондитерской. Он принес торт, который мама заказала на день рождения Эльфи. Я поблагодарила его и отнесла торт в гостиную. Он был полностью белым и словно воздушным. С написанным шоколадной глазурью пожеланием счастья для Эльфи. Мы все взяли по кусочку. Ник аккуратно разрезал торт и разложил по белым фарфоровым тарелкам. Мы ели молча, наблюдая, как свет вечернего солнца сверкает на гранях синих хрустальных бокалов.

Совсем поздно вечером, когда не осталось ни торта, ни света солнца, мы попрощались с Ником. Он вышел нас проводить на крыльцо. Он был в шортах цвета хаки и старой «панковской» футболке, домашней одежде, предназначенной для отдыха и комфорта. Мама спросила, все ли с ним будет в порядке, и он крепко ее обнял. Ему пришлось наклониться, чтобы положить голову ей на плечо. Уилл хотел остаться с ним на ночь, но Ник сказал, что не надо. Его родители, брат и друзья – все приедут в ближайшие пару дней. Сегодня он будет один.

Уже дома у мамы я открыла конверт, который Ник передал мне перед самым уходом. Это была распечатка рассказа Эльфи. Я даже не знала, что она пишет книгу. Рассказ назывался «Италия в августе». Я заглянула на случайную страницу и прочитала короткий абзац, в котором главная героиня говорит о своей всепоглощающей страсти к Италии. Она мечтает поехать туда, потому что там побывали все ее «книжные сестры». Дальше она перечисляет этих вымышленных сестер и книги, в которых они появляются, и благодарит их за то, что они ее оберегали и вытаскивали из зыбучих песков жизни, из повсеместного злого абсурда, из агонии бытия. Так значит, у Эльфи были другие сестры! Я ощутила острый укол ревности. Они ей помогали, а я не сумела помочь. Она любила эти книги, и они отвечали ей взаимностью. Ревность быстро прошла, сменившись странной уверенностью, что мое горе можно немного разбавить, распределить между всеми нашими сестрами, пусть даже только одна из нас была настоящей. Я пролистала рукопись до конца и прочитала самый последний абзац.

Хотя в конце книги не принято прощаться с читателем, я чувствую, что не сумею закончить рассказ, не попрощавшись со всеми вами. Как оказалось, это книга прощаний. Могу только предположить, что мне нужно было прощаться подробно и обстоятельно, чтобы самой понять суть прощания. Вы были моими попутчиками в этом маленьком путешествии – моими зрителями – эта книга писалась для вас, и теперь мне внезапно становится грустно при мысли о расставании с вами. У вас есть огромное преимущество передо мной: о моей жизни вы знаете больше, чем я знаю о вашей, – вот почему я пишу только в общих чертах, когда желаю вам радости и удачи в будущем. От всего сердца я говорю вам: До свидания, auf Wiedersehen и adieu. Если я плачу, когда пишу эти строки, то лишь потому, что прощание с вами дается непросто. Arrivederci.

В ту ночь Уилл спал на диване в гостиной, а мы с мамой и Норой – все втроем на огромной маминой кровати. Мама небрежно смахнула на ковер все, что лежало на покрывале: детективы в мягких обложках, одежду, очки, ежедневник, ноутбук, – но мы почти и не спали. Мы проговорили до поздней ночи, почти до рассвета. Об Эльфи, о ее неподражаемом стиле, о прошлом. Обо всем, кроме будущего. Оно превратилось в запретную тему. Был июнь, светало рано. Последние полтора месяца я только и делала, что летала туда-сюда, туда-сюда, с запада на восток и с востока на запад.

Странная у нас получается пижамная вечеринка, заметила Нора.

И то правда, сказала мама.

Мы посмотрели по телевизору очередной матч чемпиона мира по футболу. Это был какой-то бесконечный турнир, растянувшийся на много месяцев. Мы плакали вместе с проигравшими, искали у них совета, как поступить, и не обращали внимания на победителей, они нас нисколько не интересовали, а потом Нора предложила обменяться футболками, как это принято у игроков после матча, и в итоге мама надела Норину пропахшую по́том (после утреннего тенниса) футболку с надписью «“Норвежский лес” Харуки Мураками», Нора – мою старую, пропахшую по́том футболку с надписью «Канадский бетон», а я – мамину мягкую, заношенную ночную рубашку из другой эпохи, подаренную отцом. Я представляла, как он выбирал эту рубашку в универмаге на углу Портидж-стрит и бульвара Мемориал. Это была наша семейная традиция: на каждое Рождество папа дарил маме ночную рубашку. И почти на каждое – настольную лампу. Вещи, которыми создается ночной уют. Одна – для того, чтобы спать, другая – чтобы не спать, как таблетки. Иногда мы с Эльфи помогали отцу выбирать маме ночную рубашку. Иногда – милую, скромную и фланелевую. Иногда – короткую и игривую, почти прозрачную. Я никогда не задумывалась, чем именно объяснялся тот или иной папин выбор. Может быть, наше с Эльфи влияние на этот выбор тоже менялось с годами, по мере того, как мы сами взрослели.

Я лежала в постели и считала в уме, сколько раз Эльфи употребила слова «прощаться», «прощание» и «до свидания» в этом коротком абзаце. Десять раз, включая три «до свидания» на других языках. Ладно, Эльфи. Все ясно. В раннем утреннем свете мне было видно, что мама с Норой наконец-то уснули: обе лежат на боку, лицом к лицу, держатся за руки даже во сне. Все четыре руки переплетены, как моток шерсти, как брачный клубок змей, – чтобы то, что скрывается в глубине, было надежно защищено.

Однажды вечером, когда я была еще ребенком, а Эльфи – подростком, мы готовились ужинать всей семьей. Эльфи пришла в столовую, фыркнула и сказала: Я, конечно, очень извиняюсь, но какой Микки-Маус накрывал на стол? На стол накрывал папа, после небольшого скандала с мамой, которая заявила, что ей надоело делать все по дому одной и что права женщин следует соблюдать не только на словах, и давай-ка ты, милый, будешь хоть в чем-то мне помогать. Наш папа редко сердился на кого-то, кроме себя, но в этот раз он обиделся по-настоящему и пробурчал, что он пытается быть современным мужчиной, он накрывает на стол, помогая жене, и стоит ли так напрягаться, если все его старания встречают ехидными смешками? Так вот, именно эти Эльфины слова: Какой Микки-Маус накрывал на стол? – пришли мне на ум, когда я увидела ее изуродованное лицо в морге. Мама все-таки настояла, чтобы ей показали тело Эльфи перед кремацией. Это был поезд. Поезд разбил ей лицо и забрал ее жизнь, как это было с отцом. Ей не пришлось долго ждать своего поезда, она идеально рассчитала время. Куда возвращается насилие, если не прямиком в наши кости и кровь? Мы с Ником провели маму по узкому проходу в пустой часовне при похоронном бюро и встали с двух сторон от нее, взяв ее под руки, словно мы собирались исполнить русский народный танец. Директор бюро говорил маме, что ей не надо смотреть на тело Эльфи. Разве что на одну руку. Он предлагал обустроить все так, чтобы Эльфи лежала в закрытом гробу, и была видна только рука – тонкая, хрупкая, бледная рука пианистки. Мама с ним не согласилась. Я хочу увидеть лицо моей дочери, сказала она. Вот мы и увидели. Дыра в голове Эльфи была зашита примерно так же, как зашивают в домашних условиях лопнувший бейсбольный мяч. Тогда-то я и подумала: Какой Микки-Маус зашивал ей лицо? Еще минуту я смотрела на Эльфи – в надежде, что она моргнет, откроет глаза и рассмеется над этим абсурдным зрелищем, – а потом вдруг испытала огромную благодарность к директору похоронного бюро, который приложил столько стараний, чтобы восстановить красоту моей старшей сестры и дать нашей маме возможность взглянуть на нее в последний раз.

Эльфи завещала мне деньги по ее страховке. Также, подобно Вирджинии Вулф, она дала поручение банку выплачивать мне ежемесячно две тысячи долларов в течение следующих двух лет, чтобы я не работала, сидела дома и писала книги. Так что давай-ка за дело, Шарни, написала она в личной записке, предназначенной лишь для меня. Все остальное, кроме целевых доверительных фондов, которые она учредила для моих детей, и денег, оставленных маме на путешествия, новую машину и хороший слуховой аппарат, Эльфи завещала Нику. Деньги, полученные по страховке, я собираюсь потратить на покупку дома в Торонто. Найду что-нибудь подешевле и сделаю там ремонт. Мне кажется, Эльфи одобрила бы это решение. Она разгадала мой блеф? Она вообще собиралась приехать ко мне в Торонто? Смогла бы я отвезти ее в Цюрих? Точно ли я вознамерилась отвезти ее в Цюрих?

Мама переезжает в Торонто, будет жить со мной и Норой.

Можно? – спросила она по телефону.

Даже нужно, сказала я.

Не было никаких обсуждений, никаких «за» и «против». Пришло время сплотиться. Мы потеряли половину наших людей, запасы почти на исходе, а зима уже близко. Мы, три женщины трех поколений, будем жить в старом разваливающемся доме, который я только что приобрела благодаря Эльфи.

18

Я лежу на надувном матрасе в пустом доме посреди ночи и слушаю вполуха, как Нельсон рассказывает о своих детях – и в Канаде, и на Ямайке, – о печалях и горестях, что ему доставляют матери этих детей, так что ему приходится вкалывать день и ночь. Нельсон стоит на верхней ступеньке стремянки и пытается дотянуться кистью до потолка. Я не сплю с Нельсоном. Я его наняла для малярных работ. Я то и дело впадаю в дрему и вспоминаю один разговор, состоявшийся у нас с Эльфи давным-давно, в незапамятные времена. Разговор примерно такой:

Что у тебя в ухе?

У меня в ухе? Ничего.

Нет, Йоли, что-то там есть. Что-то белое и похожее на сперму…

Откуда там взяться сперме?

Тебе лучше знать.

Это шампунь.

Нет, не шампунь. Иди сюда.

Перестань!

Нет, правда. Иди сюда. Я хочу посмотреть.

Нет.

Тогда что это? Ты попробуй на вкус и скажи.

Это шампунь. Я только что вымыла голову.

Ты сначала попробуй. Вдруг это сперма.

Эльфрида, это шампунь. Там не может быть спермы, потому что ей просто неоткуда там взяться…

Ха! Хватит врать… Ладно, Йоли, расслабься. Мне даже нравится, что у тебя в ухе сперма.

Я слушаю, как Нельсон рассказывает о своей тяжкой жизни, пока белит стены и потолок в моем ветхом доме. Дом разваливается на части, но у него крепкий костяк, если верить риелторше. Вообще-то она сказала «крепкий скелет», и я боюсь, что в прямом смысле слова. Вчера я отмывала буфет на кухне и нашла книгу, оставленную предыдущим владельцем. «Серийные убийцы от А до Я». Риелторша не хотела показывать мне этот дом, потому что он грязный и жутковатый, но я сказала, что у меня мало времени. Ко мне совсем скоро приедет мама.

Дом стоит рядом с грязным прудом, втиснутым между похоронным бюро, психбольницей и скотобойней. Каждая из нас троих найдет что-нибудь для себя, сказала мама по телефону, когда я описала ей окрестные красоты. Стены потрескались и осыпаются, полы проседают, лестницы, все до единой, сломаны. Кирпичи крошатся в красную пыль, что летает по дому, как вулканический пепел, и забивает глаза и нос; крышу надо чинить, фундамент весь в дырах, двор зарос сорняками, под крыльцом живут скунсы. Однажды вечером я вышла во двор и обнаружила уличную проститутку (Уилл, теперь второкурсник в университете, говорит, что их следует называть секс-работницами), которая обслуживала клиента, прислонившись спиной к моему забору. Я сказала: Ох, батюшки, – как сказал бы отец, если бы ему довелось встретить на улице ночную фею. На кончике носа у проститутки красовалась болячка ярко-красного цвета размером с десятицентовую монету, как будто она изначально решила выйти из дома, нарядившись клоунессой, но потом передумала и вышла в привычном образе проститутки. Каждое утро я беру длинную палку, собираю с земли использованные презервативы и иглы от шприцев и складирую их в синий мусорный бак у задней калитки, которая открывается не в ту сторону и постоянно норовит заехать мне по лицу. Когда бак переполнится… я даже не знаю, что буду делать. Так называемый двор вокруг дома – сплошной пустырь, заваленный мусором. Земля пропитана ядовитым свинцом от окрестных заводов.

Мама приезжает уже через месяц. У меня не так много времени, чтобы привести эту выгребную яму в порядок. Нора будет жить наверху, на чердаке с белками, я – на втором этаже с мышами, мама – на первом, в непосредственной близости к скунсам. Можно будет выходить на балконы (в мамином случае – на крыльцо) и петь на три голоса, как в «Богеме». Вот то место, что нас исцелит. Как говорится. Через дорогу, за домом, стоит заброшенный завод автомобильных запчастей. Он загораживает собой почти все западное небо, но если подняться на крышу, то оттуда видна необъятная даль, почти до самого Виннипега.

Здание заброшенного завода окружено рвом, где вода заросла тиной. Люди бросают туда всякий мусор: старые коляски, сломанные теннисные ракетки, компьютеры, будильники, грязное нательное белье. Ближе к ночи два таинственных молчаливых мужика в высоких рыболовных ботфортах спускаются в ров и выкачивают из него воду. Вода, бурая и токсичная, стекает по задней дорожке на юг к Аделаиде, Кинг-стрит и наконец – к озеру Онтарио, где ей самое место. Я наняла рабочих, чтобы пристроить спальню к задней части дома – большую, светлую и теплую, из окон которой когда-нибудь откроется прекрасный вид на цветочные клумбы в саду и бескрайнее синее небо, где витают мечты и надежды. Для моей мамы.

Один из рабочих, которых я наняла ремонтировать дом, пригласил меня вроде как на свидание. На собрание группы поддержки для взрослых детей алкоголиков. Я сказала, что мои родители – не алкоголики, и он ответил, что это неважно. У нас у каждого свои заморочки. Другой ремонтник, бывший профессор философии в Бухаресте, начал мочиться прямо со ступенек переднего крыльца и призывал остальных делать так же. Он утверждает, что запах человеческой мочи отпугнет скунсов. По ночам, после долгого дня напряженных переговоров о разных ценах – оплата только наличными – с разными мужиками, производящими разные работы в доме, я лежу на надувном матрасе в пустой комнате и слушаю истории Нельсона о его родной Ямайке, о его многочисленных детях, женщинах и работе.

Мой правый глаз воспалился, потому что сейчас конец августа. Веки опухли, сам глаз покраснел. У меня аллергия на осень, на убыль дня и прирост ночи, на смерть. Сегодня я разругалась с подругой. Она уговорила меня пообедать в кафе, мол, мне нужно развеяться, сменить обстановку. Нужно жить дальше и потихоньку идти вперед. Маленькими шажками.

Это было ошибкой.

В кафе мы заказали омлет. Подруга сказала, что она обо мне беспокоится, ведь мне пришлось столько всего пережить, и что, по ее мнению, «наложить на себя руки» – это всегда тяжкий грех. Всегда. Потому что страдает не тот, кто ушел. Страдают те, кто остался. Я спросила, а как быть с теми, кто страдает от действий мерзавцев, которые что-то никак не торопятся умирать? Мерзавец грешит уже тем, что живет и здравствует, разве нет?

Ладно, сказала она. Может быть, ты и права. Но мы приходим на эту землю, пусть и не по собственной воле, и на нас возлагаются определенные обязанности. Перед теми людьми, кто нас вырастил. Перед теми людьми, кто нас любит. Я имею в виду, что у каждого есть свои беды и горести, но наложить на себя руки… по мне так это отнюдь не отчаяние, а предельное тщеславие. Верх эгоизма.

Ты можешь не говорить эту фразу: наложить на себя руки? – сказала я.

А как я должна говорить? – спросила она.

Так, как есть. Самоубийство! Если кого-то убили, мы же не говорим, что на него наложили чьи-то там руки. У нас тут не долбаный «Граф Монте-Кристо».

Я просто хотела выразиться деликатнее, сказала она.

И что значит «верх эгоизма»? Что в этом эгоистичного? Ты не можешь судить, потому что не знаешь, что творится у человека внутри. Сколько он перенес боли.

Ладно, сказала она, но если бы твоя сестра хоть на минутку задумалась, как на тебе отразится ее…

ОТРАЗИТСЯ НА МНЕ?! Я повысила голос. На меня уже стали оглядываться. Слушай, сказала я, ты просто не понимаешь. Ты только не обижайся, но ты действительно не в состоянии понять, что означает самоубийство кого-то другого. Подруга подозвала официантку и попросила еще кофе. Я сказала, что в последнее время стала оценивать характер и целостность человека по его способности покончить с собой.

В каком смысле? – спросила она. Слушай, мне кажется…

Например, Джереми Айронс, сказала я. Я уверена, что он способен покончить с собой. Дональд Трамп? Никогда в жизни. Я назвала еще несколько имен известных людей, сопроводив каждое выводом: да или нет. Потом я назвала имя подруги и замолчала, выжидательно глядя на нее. Она сказала, что больше не хочет говорить о самоубийстве, чтобы не разрушить нашу дружбу. Я сказала, что мы будем о нем говорить. Постоянно. Если не хочешь, чтобы разбился твой самолет, надо мысленно перебрать все возможные варианты, как он может разбиться. Она сказала, что у меня, вероятно, проблемы с подавленным гневом, на что я ответила: Да неужели? Ты что, блядь, читаешь мысли?

Потом я извинилась, попробовала извиниться. Не зная, что говорить, я процитировала слова Гете из «Поэзии и правды: из моей жизни». Самоубийство – явление человеческой природы, и что бы о нем ни говорили, как бы его ни оценивали, оно у каждого вызывает сострадание и в каждую эпоху должно рассматриваться сызнова. Но пока я говорила, подруга уставилась в свой телефон, демонстративно меня не слушая. Она сильно обиделась. И ее можно было понять. Но мне не хотелось с ней ссориться. Я где-то читала, что домашние животные – отличная нейтральная тема для разговора. Я спросила, есть ли у нее питомцы. Она сказала, что нет, о чем мне должно быть известно. Я рассказала ей о Лефти, собаке, которая была у нас, когда мы жили в Виннипеге. Когда мои дети были маленькими и к ним приходили их друзья, они все играли у нас во дворе, и я время от времени проверяла, все ли у них в порядке, и вот однажды я выглянула в окно и увидела, что они сбились в тесную кучку в углу двора, но вроде как сами этого не замечают и продолжают играть. И знаешь почему? Потому что с ними была Лефти. Она была бордер-колли. Это пастушьи собаки. У них в природе заложено сгонять все стадо в одно место, чтобы было удобнее его охранять. Вот Лефти и оттесняла детишек в угол, то есть делала то, что ей было назначено природой. Все выходило само собой. Она должна пасти стадо, и никак иначе. Теперь ты понимаешь, почему я так злюсь?

Вернувшись домой, я открыла бутылку текилы «Революсьон» и напилась в одиночестве. На этикетке нарисованы два скрещенных револьвера, стволами вверх – прямо в небо, где Бог. Я позвонила подруге и нашептала ей на автоответчик еще одно извинение. Я собиралась сказать, что, как мне кажется, ей хватило бы силы духа покончить с собой. Но я вовремя остановилась и на ходу переделала фразу. Мне кажется, тебе хватило бы силы духа стоять до конца.

Я позвонила Джули, но ее не было дома. Ее сынишка сказал, что она пошла в кино с Джадсоном, а с ним и сестрой сидит бабушка. Передай ей, пожалуйста, что я ее очень люблю, сказала я. И тебя тоже люблю. И твою сестренку. И бабушку. Я люблю вас всех.

19

Мама приехала в Торонто, и теперь мы живем в этом доме втроем: я сама, моя мама и моя дочь. Мама приехала пару недель назад и впервые увидела дом поздно вечером, в разгар жуткой грозы. Шел сильный дождь, ветер гнал крупные капли почти горизонтально, небо трещало лиловыми вспышками, молнии били в землю, как летящие ножи. Я припарковала машину на подъездной дорожке. Нора сидела на заднем сиденье с двумя подружками из школы. Мама выбралась из машины и попыталась открыть зонт, но ветер рвал его из рук и не давал развернуться. Мы наблюдали за ней из машины – как она борется с ветром, словно она была мимом, дающим уличное представление. В конце концов мама сдалась, чертыхнулась и подбросила зонт в воздух: пусть его забирает ветер. Зонт взвился вверх, будто «Челленджер», а затем полетел вниз, прямо в голову маме, но она увернулась, и он ударился о машину. Мы тоже вышли наружу и буквально за пару секунд промокли до нитки. Маме все-таки удалось схватить зонт. Она отнесла его ко рву рядом с дорожкой – мерзопакостному, ядовитому, забитому мусором рву, окружавшему заброшенный завод автомобильных запчастей – и зашвырнула его туда со словами: Что за дурацкий балаган?! Как бы подразумевая, что мы дураки, если думаем, будто сумеем укрыться от ярости атмосферных возмущений. Мы смеялись под грозовым ливнем, наблюдая, как бесполезный зонт тонет в иле. Я подумала, что когда-нибудь, но не сегодня, надо будет сказать маме, что мы выбрасываем мусор в синий контейнер, а не в клоаку на заднем дворе. Ах да, я забыла, что ты – ярая сторонница раздельного сбора мусора, скажет она. Ты же знаешь, что весь этот мусор свозят на одну свалку? Переработка отходов – это заговор правительства, чтобы граждане верили, будто они активно спасают Землю, а власть имущие могли и дальше заключать сделки с горнодобывающими компаниями и наживаться вовсю. Наконец мы вошли в дом и обнаружили там Нельсона, который докрашивал потолок в маминой комнате, балансируя на стремянке под грохот рэпа в наушниках, в клубах дурманного дыма от марихуаны.

Мама тщательно осмотрела весь дом: обстоятельно, неторопливо, с улыбкой. Капли дождя падали с кончика ее носа. Она смотрела, вздыхала, проводила рукой по перилам, по стенам, где-то кивала, где-то молча указывала пальцем, вспоминала какие-то подробности из своего детства, отступала назад и разглядывала ту или иную деталь, как шедевр в Лувре, и под конец сделала вывод, что у этого дома есть стиль, некий странный шарм, теплая атмосфера, и она уже видит, что мы будем здесь счастливы. Браво! – сказала она мне, и мы все, Нора, ее школьные подружки и даже Нельсон, который спустился со своей стремянки и присоединился к нашему туру по дому, рассмеялись и обнялись.

Я заранее поставила в холодильник четыре бутылки пива, и мы с мамой и Нельсоном выпили за наше будущее, или за невероятность нынешнего мгновения, или за личные воспоминания, или просто за то, что у нас есть свой дом. Дождь прекратился на несколько минут, и мы все вышли на балкон на втором этаже – старый, скрипучий, с неисправной рождественской гирляндой, оставшейся от прежних владельцев. Мы смотрели на небо, Нельсон загадывал загадки об ураганах и глазах бури, девчонки смеялись – они явно считали Нельсона горячим парнем, а мама, стоявшая к нам спиной, вцепилась двумя руками в перила и молча смотрела на запад. Затем внезапно обернулась к нам и прочитала на память свое любимое стихотворение Вордсворта. Я не в первый раз слышала от нее это стихотворение, но в тот вечер оно поразило меня прямо в сердце.

Исполнен вечер истинной красы,

Святое время тихо, как черница,

Проникнутая благостью; садится

Светило дня, как в облаке росы…

На краешке прибрежной полосы

Прислушайся! Как гром, грохочет Сущий,

Круговращеньем правит Всемогущий,

И длятся вечносущие часы.

Дитя! Подруга! Если гнета мыслей

Не знаешь ты и на пороге мрака,

То ты – равнобожественна мирам.

Тогда себя к блаженным сопричисли,

Тогда войди бестрепетно во храм.

Господь избрал тебя, не дав нам знака[25].

Ничего себе, сказал Нельсон. Вы слышали? Он обращался к девчонкам. Слышали, что выдала ваша бабуля? Офигеть и не встать! Девочки зааплодировали и принялись расспрашивать маму, что это за песня и кто ее исполняет, а я подняла бутылку пива и произнесла новый тост. За жизнь, испитую до дна, сказала я, намекая на еще одно стихотворение, которое мама иногда доставала из шляпы, сражая общественность, а также на надпись под маминой фотографией в выпускном школьном альбоме. Надпись, наверняка вдохновленную той же строкой из «Улисса» Альфреда Теннисона: Лотти пьет жизнь до дна! Мама мне подмигнула.

За что? – не поняла Нора.

Девочкам захотелось по-маленькому, и я предложила им сделать свои дела в чашку и выплеснуть под переднее крыльцо, чтобы отпугнуть скунсов, как рекомендуют рабочие. Не обращайте внимания на мою маму, сказала Нора подругам, она у нас хиппи. В детстве ей было не с чем играть, только с ветром. Не надо делать свои дела в чашку. У нас есть туалет.

Нельсон с мамой заговорили о поэзии и о морях, о приливах, отливах и мощи океанических течений. Девчонки засобирались домой и ушли в ночь. Я спустилась на первый этаж и еще раз осмотрела мамину часть дома. Она настояла на том, чтобы снять с окон все решетки. Поначалу рабочие не согласились, они беспокоились о ее безопасности. Все-таки первый этаж и не самый спокойный район. Я не стану жить в тюрьме, заявила она. Так что решетки снимают. Я вернулась в гостиную. Вынула из рюкзака карандаш, забралась на стремянку, на самый верх, и написала на потолке – в той его части, которую Нельсон еще не закрасил, но уже скоро закрасит, может быть, даже сегодня ночью. ВМНП. Спустившись вниз, я крикнула маме, что нам пора спать. Завтра утром из Виннипега прибывает грузовик с мамиными вещами, и нам надо будет следить за процессом и указывать грузчикам, куда что нести. Потом грузчики уйдут, а мы останемся здесь, в этом доме, и будем жить.

Мама носит на глазу повязку. Она сидит в комнате, полной пожилых людей. Каждый – с повязкой на одном глазу. Я пришла забрать ее домой. Пришла и попала на съезд старых пиратов. У всех повязки на левом глазу. Мы в приемном покое офтальмологического отделения медицинского центра Святого Иосифа в Торонто. Когда я вхожу, мама беседует с супружеской парой в одинаковых ветровках. Она видит меня, машет рукой, мол, иди к нам. Она объясняет, что врач, оперирующий катаракту, на одной неделе ведет операции только на левых глазах, а на следующей неделе – только на правых. Перед выпиской маме выдали шесть пузырьков глазных капель и подробные инструкции по их применению.

Следующие две недели мы с Норой по очереди закапываем их маме в глаз. Наши дни строятся по расписанию этих глазных процедур. Между разными каплями надо делать перерывы на несколько минут, чтобы лекарства успели впитаться. Чтобы скрасить время ожидания, мы с Норой играем безумным дуэтом на пианино. Иногда мы играем любимые мамины гимны вроде «Мы – дети Отца Небесного», но в ускоренном темпе, что всегда смешит маму. Нора может сыграть «Где-то над радугой» буквально за десять секунд, а «Сарабанду» Генделя – и того меньше.

Шесть разных видов глазных капель. По две, четыре или по шесть капель из каждого пузырька. Интервал между закапываниями – три минуты. Четыре раза в день! Мы подходим к маме с батареей пузырьков, она послушно снимает очки, запрокидывает голову к потолку и убирает с лица прядки мягких седых волос. После процедуры она сидит за ноутбуком, играет в Скрэббл, и у нее по щекам текут слезы, настоящие и искусственно вызванные.

Нерушимый покой, говорю я.

Нерушимый покой, повторяет она.

Ты победишь, говорю я.

Ты победишь, отвечает она.

Пару дней назад мама вернулась домой с прогулки в приподнятом настроении.

Я кое-что выяснила, сообщила она. Зашла ради интереса в наше соседнее похоронное бюро и узнала, что кремация у них стоит тысячу четыреста долларов. Причем все включено. Пакет услуг «от двери до двери». Они заберут мое тело из дома и привезут урну с прахом обратно домой. По-моему, очень удобно.

Она похвасталась новыми туфлями, черными кожаными мокасинами, которые приобрела в модном бутике в Куин-Уэсте. Моя мама не гонится за модой, она отнюдь не икона стиля. Она полная, невысокая семидесятишестилетняя женщина из сельской глубинки, прожившая большую часть жизни в одном из самых консервативных крошечных городков Канады, причем эта жизнь неоднократно бросала ее в мясорубку – скромная провинциалка, которая вдруг переехала в модный центр крупнейшего города страны, чтобы, как говорится, начать новую главу в жизни. В Торонто она никого не знает, но она болеет за «Блю Джейс», что дает ей возможность заводить многочисленные знакомства. Моя мама – живое воплощение стойкости духа и спортивного задора.

Я начала составлять черный список кафе и магазинов в Куин-Уэсте, квартале «искусства и моды», где к маме относятся с меньшим радушием и уважением, чем к более молодым и гламурным клиентам. Мама даже не замечает, что к ней относятся как-то не так. Она весела, любопытна, пребывает в непреходящем восторге и не обращает внимания на снобистское высокомерие бариста и продавщиц. Она говорит слишком громко из-за своей легкой глухоты, много смеется, задает вопросы обо всем на свете и не стесняется спрашивать. С ее точки зрения, ничто не препятствует тому, чтобы она веселилась в компании красивых студенток киноакадемии. Она – антитеза того, кем хотели бы показаться завсегдатаи «Дочери коммуниста» и других модных кофеен в Куин-Уэсте. Она чувствует себя абсолютно комфортно в своих розовых хлопковых шортах размера XXL и футболке, которую выиграла на турнире по Скрэбблу в Род-Айленде. Ей нравится расспрашивать бледных худых продавщиц, ей интересна история товаров, и как именно их отбирают для магазина, и как это носить, как лучше стирать. Она пытается больше узнать о своем новом доме, познакомиться ближе со своим новым миром, вот почему меня особенно бесит, когда к ней относятся с таким холодным пренебрежением. Если я замечаю что-то подобное в магазине или кафе, я бойкотирую их навсегда. И Нора тоже, хотя для нее это сложнее, потому что она молодая, прекрасная и ультрамодная и ей хотелось бы посещать определенные магазины, популярные среди ее сверстниц, но все равно… мы вас презираем, снобы.

Мама уже подружилась с сотрудником химчистки на Кинг-стрит, который знает меня исключительно как дочку Лотти. Каждое утро она выходит на улицу поболтать с нашим соседом, индейцем по имени Прямой Утес. Она даже пообещала отдать ему и его сыновьям мой диван. Сегодня утром к нам заявились трое дюжих парней – один со свежей ссадиной на носу – и заявили, что Лотти сказала, что здесь им должны выдать диван. Нет, ответила я. Диваны здесь не выдают. Произошло какое-то недоразумение.

Может быть, ты не будешь раздавать мои вещи кому ни попадя, сказала я маме чуть позже.

Как-то раз мимо нашего дома прошел человек в рубашке, галстуке, пиджаке, шляпе, носках и ботинках, но без штанов. И без трусов. Мама увидела его в окно, бросилась к себе в спальню, схватила свои старые спортивные брюки и вынесла их тому человеку. Он горячо ее поблагодарил и обернул брюками шею наподобие шарфа. Мама сказала: Ну, ладно. Так тоже неплохо. Когда я спросила, не жалко ли ей отдавать свои старые удобные брюки непонятно кому, она ответила, что она никому не отдает мои вещи, а своими вещами вольна распоряжаться по собственному усмотрению.

Она ходит в церковь, в меннонитскую церковь на Данфорт-стрит. Недавно ее попросили стать церковной старейшиной. Это что, официальная должность? – спросила я. Ты и так в очень даже почтенном возрасте. Мама сказала, что в каждой церкви есть три старейшины, и для нее это большая честь. В нашем родном Ист-Виллидже женщину никогда бы не попросили стать старейшиной в церкви. В Ист-Виллидже женщин не просят вообще ни о чем, от них только требуют закрыть рот и раздвинуть ноги. Мама пока еще думает над предложением. Она ездит по городу на общественном транспорте, навещает слабых здоровьем прихожан, поет с ними гимны, помогает им готовить еду, смешит их, приносит пользу. Люди из церкви приходят к нам, что-то сажают в нашем убогом дворе. Цветы, кусты, многолетние растения. Наш сосед Александр засыпал дорожки у нас во дворе древесной стружкой, так что наш дом превратился в прекрасный общественный проект.

Мы не говорим о Швейцарии. Не обсуждаем, стоило ли мне везти сестру в Цюрих, чтобы помочь ей умереть. Я уверена, что Эльфи не говорила маме о Швейцарии, и я боюсь спрашивать. По вечерам, завершив труды доброй самаритянки, мама наливает себе большой бокал красного вина и садится смотреть, как ее любимые «Блю Джейс» терпят очередное сокрушительное поражение. Даже на втором и третьем этажах нам с Норой слышно, как мама кричит в телевизор на первом: Ты куда лупишь?! Быстрее, болван! Мы уже привыкли и больше не вздрагиваем. Она всю жизнь болела за «Джейсов», знает статистику всех их матчей и биографию каждого игрока. У этого парня была травма плечевого сустава, этот вообще не умеет делать подачи, у этого был положительный тест на какой-то там допинг. Снова идут разговоры о создании Континентальной лиги? Да им бы вообще удержаться хотя бы в малой!

Пару недель назад у мамы было вроде как свидание. Она сказала старикашке (так она называет своего ухажера, хотя мне кажется, он лет на десять моложе ее), что хотела бы выпить где-нибудь бокал вина – здесь, в Торонто, она пристрастилась к красному вину и в последнее время покупает себе «Мерло», на этикетке которого написано «Дайте себе волю!», – и сходить на игру «Джейсов». Она пригласила меня пойти с ними, и мне удалось пообщаться с ее старикашкой, который совершенно не интересовался бейсболом, но, как я узнала, выкуривал по два косяка в день из-за прогрессирующего артрита. Ты встречаешься с наркоманом, сказала я маме уже потом. На стадионе мама следила за матчем, как заправский бейсбольный скаут, и записывала все очки, все пробежки и промахи в свою программку. Когда старикашка пытался с ней заговорить, спрашивал, не хочет ли она хот-дог или чего-то еще, она отвечала, не сводя глаз с игрового поля: ДАВАЙ БЕЙ! ПРОСЫПАЙСЯ! ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ, ИДИОТ?! ВСЕ БАЗЫ ЗАНЯТЫ, ТЫ КУДА?! После матча, когда мы уже попрощались с ее ухажером и ехали домой, я спросила у мамы, чем он занимается. Мама сказала, что точно не знает. Но он недавно купил себе мобильный телефон, чтобы ей звонить. Так выходит дешевле, чем с телефона-автомата. Он ходит в Университет Торонто, сказала она. Круто, ответила я. А что он там делает? Принимает душ, сказала мама.

В тот же день вечером я спустилась на первый этаж – пожелать маме спокойной ночи, но ее не было дома. На столе в кухне лежала записка: Йоли, я поехала на лекцию об Эритрее. В холодильнике – гороховый суп и капустная солянка. Я позвонила ей на мобильный и дозвонилась не с первого раза. Когда она наконец взяла трубку, на заднем плане слышались какие-то хриплые голоса и громкий смех. Я спросила: Ты где? Уже двенадцатый час ночи. Она сказала: Сейчас узнаем. Эй, парни, а я вообще где? Ей что-то ответили, и она мне сообщила, что она сидит в баре на Куин-стрит, бар называется «Мотогараж». Она ест гамбургер и смотрит по телевизору бейсбольный матч. Дополнительные иннинги. Я спросила: Ты там одна? Она сказала, что нет. Здесь еще куча народу. Затем вновь раздались крики и смех, и я уже не слышала, что она говорит.

Я сижу на том самом диване, который мама пыталась отдать соседям. Глаза щиплет от слез. Это хуже всего: когда слезы не приносят тебе облегчения. Я только что пришла от соседки. Ее зовут Эми. Она молодая мама. Я почти каждый день встречаю ее на улице, когда она гуляет с ребенком. Месяц назад она нашла на тротуаре птенца. Маленького скворца, выпавшего из гнезда. И забрала его домой, чтобы он не погиб. Она построила для него маленький домик в гостевой спальне. Принесла с улицы ветку дерева с листьями, наполнила блюдце водой, набрала большую миску земли и запустила туда дождевых червей. Она кормила птенца детским питанием и яблочным соусом на кончике маленькой палочки от мороженого, ставила ему записи трелей скворцов, чтобы он научился петь на своем языке. Прошло три недели, и Эми решила, что птенец подрос и окреп, и ему пора покинуть гнездо, которое она для него создала. Она вошла к нему в комнату, птенец запрыгнул ей на плечо, они вместе прошли по коридору на втором этаже, спустились по лестнице вниз, прошли по еще одному коридору – к открытой настежь задней двери, и там скворец вдруг увидел свой шанс, яркий прямоугольник дневного света, и улетел прочь. Эми передала мне свой телефон и спросила: Хочешь посмотреть, как он улетал? Мой муж снимал видео. Птенец был маленьким темным размытым пятном, что стремительно вознеслось к светлому небу и исчезло из виду. Он летел очень быстро. Когда я смотрела это короткое видео, у меня внутри что-то сломалось, это было так поразительно, так непреложно – первый полет молодого скворца, и я расплакалась, хотя очень старалась не плакать, но у меня было чувство, будто мне в лицо брызнули слезоточивым газом.

Я разбираю коробку, где хранятся открытки от Эльфи. На каждый случай, за много лет. Все надписи на открытках сделаны в фирменном Эльфином стиле – цветными фломастерами. Вы только гляньте, сколько здесь восклицательных знаков, думаю я. Все события – дни рождения, Рождества, выпускные вечера – отмечены выразительными концовками. И так раз за разом. Мы смыкаем ряды и опять идем в бой. Мы обнимаемся на игровом поле, наши шлемы стучат друг о друга. Мы меняем стратегию и готовимся играть новый матч. Когда я была маленькой, я сказала Эльфи (или только себе?), что сберегу ее сердце. Буду хранить его вечно в шелковом мешочке, как Мэри Шелли хранила сердце своего утонувшего мужа-поэта, или в мешке с физкультурной формой, или в верхнем ящике стола, или в дупле древнего дерева в Баркманском парке в далеком городе нашего детства – в том самом дупле, где я прятала сигареты. И вот теперь я мечусь по дому в поисках этих самых фломастеров. Если мне удастся найти розовый и зеленый, то до утра все будет хорошо. Я ищу и ищу, а потом бросаю бесполезные поиски.

Жить с моей мамой – все равно что жить с Винни-Пухом. Она вечно пускается в приключения, влипает во всевозможные истории, но тут же бесхитростно из них вылипает, и каждое из ее приключений обязательно сопровождается ненавязчивым афоризмом. Всегда есть чему поучиться, когда твоя голова застревает в очередном пустом горшке из-под меда. Если ты – моя мама.

Сегодня ее не было дома всю ночь. Она пришла только под утро – как оказалось, еще и забыла ключи, – вся взъерошенная, в ночной рубашке, заправленной в брюки. А, ты уже встала! – сказала она. Хорошо. А то я забыла ключи.

Эту ночь она провела в клинике сна, где спала под наблюдением врача, с электродами, прикрепленными к голове. Врач на нее рассердилась, потому что она читала книгу. Она сказала, что мама пришла сюда спать, а не читать, на что мама ответила, что не сможет заснуть, если не будет читать перед сном. Врач попросила ее отдать книгу – это был Рэймонд Чандлер, и мама рассмеялась. Вы шутите?! Чтобы я отдала книгу? Как бы не так. Врач, похоже, обиделась, и уже утром, когда мама проснулась, довольно грубо сорвала с ее головы липкие круглые электроды и даже не сказала ей «до свидания». Маму бесит, когда люди не здороваются и не прощаются. Я человек старой школы, говорит она. Нас учили, что надо быть вежливыми. Если люди не будут здороваться и прощаться, цивилизации наступит конец.

Она сообщила, что, когда она спит, ее сердцебиение замирает до девяноста раз в час. У тебя синдром апноэ во сне, сказала я. Да, похоже на то, ответила мама, посмотрела на себя в зеркало и рассмеялась своему отражению.

Она показала мне аппарат, с которым ей теперь придется спать: огромную пластиковую маску с хоботом-шлангом, чтобы дышать влажным воздухом из специального резервуара. Мне нужна дистиллированная вода, придется ее закупать прямо канистрами, чтобы эта бадейка всегда была полной. Мама надела маску и грузно шагнула ко мне, изображая Дарта Вейдера. Если какой-нибудь вор вломится ко мне в спальню, когда я сплю в этой штуке, глухо проговорила она, его тут же хватит кондратий. Она сделала глубокий вдох, прозрачный пластик мгновенно запотел от влаги. Мама сорвала с лица маску. Жалко, что я уже не ношу на глазу повязку. А то была бы могучей силой, с которой надо считаться.

Она открыла ноутбук и уселась играть в Скрэббл. В последний раз ее партнером был какой-то француз, который спросил, не хочет ли мама посмотреть фотографии его члена. В ответ она написала: No merci. У вас есть фотографии Парижа?

Я только что поняла одну вещь. Это не я пережила все трудности, поднялась на ноги и пошла дальше, не я спасла маму, забрав ее к себе в Торонто. Это она, моя мама, спасает меня… Она идет дальше и тащит меня за собой.

Я спросила: Тебе что-нибудь снилось в клинике сна?

А как же! – сказала она. Мне было явлено откровение.

Какое?

Ты же знаешь, что я ненавижу готовить?

Ага.

Так вот, я все думала, что с этим делать. И вчера ночью мне приснился ответ. Замороженные полуфабрикаты! Вроде как кто-то мне подсказал. Просто голос. И я рассудила, что мне надо пойти в супермаркет, накупить замороженных продуктов: пиццу, тефтели, вареники, куриные палочки, да что угодно, – забить морозилку и больше не мучиться. Мне не придется готовить, и еда будет всегда. Так что да. Замороженные полуфабрикаты – это наше все!

Я сказала, что это отличная мысль. Маме снятся сны о выживании. Сны, в которых даются подсказки, как поддержать в себе жизнь. Я не стала ей говорить, что в замороженных продуктах полно сульфатов. В общем-то, это неважно. Главное, мамино исцеление уже началось.

Мне тоже приснился сон. Сон по швейцарскому сценарию. Мы с Эльфридой сидели в большой желтой кухне у огромного, во всю стену, окна, смеялись и болтали о пустяках. Мы потерялись в уютном лабиринте ничего не значащих слов: просто рассказывали истории и смешили друг друга. А потом, в этом сне, мне вдруг захотелось поговорить о серьезных вещах, рассказать Эльфи о моей нынешней работе, о моем страхе закончить книгу и мучительно ждать, как ее примут читатели. Тут в разговоре возникла пауза, Эльфи зевнула, и я подумала: Вот сейчас я ей все расскажу, – но она подняла руку, призывая меня к молчанию, и я не сказала ни слова. Она взяла меня за руку и пристально посмотрела мне прямо в глаза, чтобы я поняла: то, что она собирается мне сказать, очень важно, и надо слушать внимательно. Ее ресницы были как черная бахрома, взгляд – предельно серьезный. Я подумала: Слава Богу, сейчас она скажет что-то такое, от чего я сразу почувствую себя лучше, смелее. Но Эльфи сказала: Йо-Йо, теперь ты сама по себе. И мое ощущение во сне было точно таким же, как в тот раз, когда я смотрела видеоролик моей соседки о ее улетевшем птенце. Что-то теряется навсегда. Так стремительно, так внезапно. Моя сестра превратилась в размытое пятнышко, устремленное к прямоугольнику света. Но теперь, когда мама рассказала мне о своем сне о выживании, мне кажется, что мой собственный сон был совсем не кошмаром, как мне представлялось сначала, а тоже сном о выживании. Может быть, с него начнется мое исцеление. Ведь для того чтобы выжить, нужно знать, что именно нам предстоит пережить.

По пятницам у нас семейные сборища. Иногда Нора их пропускает, потому что у нее есть занятия поинтереснее: Андерс, вечеринки с друзьями. Она еще совсем юная. Мы ее отпускаем. Путь веселится, как хочет. Я больше не сплю с кем попало. Мне стыдно за это, и теперь рядом нет Эльфи, чтобы напомнить мне, что я не шлюха и что тебе нечего стыдиться, Йоли, разве я тебя ничему не научила? Не надо приравнивать мораль к устаревшим, корыстным патриархальным представлениям о женской сексуальности.

Мне звонил Финбар, спрашивал, убила ли я сестру и не нужна ли мне юридическая консультация. Я сказала, что уже не нужна. Эльфи справилась самостоятельно. Он извинился. Он и не думал, что все так серьезно. Он выразил мне соболезнования. Я его поблагодарила. Он сказал: Но ведь у нас что-то было, да? Мне понравилась эта формулировка. Может быть, это была просто галлюцинация, но что-то действительно было. Я так и сказала и поблагодарила его еще раз. Мы попрощались уже навсегда. Попрощались спокойно, как взрослые люди. Я живу с мамой и дочерью. Мы выходим на наши балконы – в мамином случае на крыльцо – на трех этажах и громко переговариваемся друг с другом, как те курящие женщины в «Балконвиле». У меня нет времени спать с кем попало. У меня есть еноты и мечты, водяные пистолеты и неизбывное горе, и токсичные рвы, и чувство вины, и использованные презервативы, которые надо собрать с подъездной дорожки.

Мама однажды сказала, что горе нельзя завязать узелком, как использованный презерватив, и выкинуть в мусорный бак. Я спросила, да что она знает о презервативах, и мама сказала, что она много лет проработала в департаменте социальной защиты. Именно так она всегда и говорит, когда удивляет нас знаниями, которых, как нам казалось, у нее быть не должно. Вчера я гуляла в парке Тринити Беллвудс и увидела маму. Она спала на скамейке. Я села рядом, полистала газету. Минут через десять-пятнадцать я легонько ее растолкала и сказала: Мама, пойдем домой. Она сказала, что ей нравится спать на свежем воздухе. Да, сказала я. Но ты точно пришла сюда спать, или тебе стало плохо и ты прилегла?

Однажды сестра подарила мне аварийную лестницу. Раздвижную лестницу с «ушками», которые цепляются за подоконник на втором или третьем этаже, и по ней можно спуститься на землю, если в доме пожар. Много лет эта лестница провалялась в подвале, но теперь я понимаю, почему ее лучше хранить наверху.

Я позвонила в больницу в Виннипеге и спросила, можно ли поговорить с пациенткой по имени Эльфрида фон Ризен. Мне сказали, что у них такой нет. Я ответила, что это странно, потому что она точно лежала у них в больнице, причем мне клятвенно обещали, что в ближайшее время ее не выпишут. Мне сказали, что у них нет никакой информации. Я заявила, что мне надоело выслушивать отговорки. Они извинились. Я бросила трубку.

Уже близится Рождество. Ник собирается приехать к нам. Он звонил из Виннипега. У него появилась идея для надписи на надгробии: И спать, как в детстве, – спать, не чуя ног, / На ласковом лугу, как на холстине: / Внизу – трава, вверху – лишь купол синий[26].

Это откуда? – спросила я.

Ты не знаешь? – удивился он.

Я не могу знать все стихи.

Это Джон Клэр.

Эльфи он нравился?

Очень. Стихотворение называется «Я есмь». Он его написал в психиатрической лечебнице.

Не пойдет, сказала я.

Почему?

Не надо ассоциаций с безумием.

Для надгробного камня?

Вообще для всего.

У тебя есть какие-то предложения?

Когда я собиралась возвращаться домой в Торонто после смерти Эльфи, я хотела забрать с собой горсточку ее праха, но Ник сказал, что не надо ее разделять, так что урна с Эльфиным прахом захоронена под большим деревом на кладбище Эльмвуд в Виннипеге. Мама предлагала похоронить Эльфи в Ист-Виллидже, рядом с отцом, и директор тамошнего кладбища сказал: Без проблем, тут хватит места и на троих, если это не гробы, а урны (видимо, предполагая, что третьей там будет мама), – но Ник воспротивился. Эльфи не раз говорила, что категорически не желает, чтобы ее хоронили в Ист-Виллидже. Это было бы странно. Все равно что отдать тело Луи Риэля канадскому правительству в качестве сувенира. Я спросила у Ника: А если похоронить ее прямо у вас в саду? Эльфи была домоседкой и любила свой дом. Ник сказал: Очень смешно. Но закон запрещает производить захоронения в частных дворах. Она же не кошка. Это верно, ответила я. Ник сказал, что я сделала все, что могла, и никто ни в чем не виноват. Я была не уверена, что сделала все, что могла. Например, я могла бы отвезти ее в Цюрих. Она умерла бы спокойно и не в одиночестве. Не так уж много она просила. Но я не выполнила ее просьбу. Разумеется, Нику я этого не сказала. Я сказала, что он тоже сделал все, что мог.

Она сама упросила врачей, чтобы ее отпустили домой. Ты же знаешь Эльфи. Она кого хочешь уговорит.

Мне надо было настаивать, чтобы ее никуда не отпускали, сказал Ник.

Ты настаивал. Куда уж дальше?

Значит, стихотворение Джона Клэра никак не пойдет?

Я не знаю. Мне не нравятся ассоциации с психбольницей. К тому же, если брать поэтов, то лучше кого-то из женщин-поэтесс.

Почти все великие женщины-поэтессы покончили с собой. Тоже не лучшие ассоциации.

Да, мы как раз и пытаемся избежать всяких ассоциаций. Не надо вешать на нее ярлыки даже после смерти.

Так что? Никаких надписей? Пустой камень?

Может быть, только имя и даты.

Да, наверное.

А стихотворные строчки пусть как бы подразумеваются… Дай мне прилечь. Дай мне уснуть.

Под зеленью травы и куполом небес.

Она тебе снится? – спросил Ник.

Да. А тебе?

Да. Но опосредованно. Как будто настало лето, но самое холодное за всю историю наблюдений. Даже холоднее, чем зима. А что тебе снится?

Ну, вот буквально вчера мне снилось, что я оказалась в какой-то рыбацкой деревне, на побережье Ньюфаундленда или вроде того, и мне надо пойти в магазин и купить мяса. И вот я туда прихожу. Пол весь грязный, и прямо там, в помещении, лежат овцы. Не милые белые агнцы, как в Библии, а темно-серые и огромные, как волкодавы. Но все-таки овцы. Мертвые или полуживые. И там был мясник с большим ножом. Он вроде как резал овец, но неумело. То отрежет копыто, то хвост, то часть морды. Он не знал, что ему делать. Я стояла в дверях и смотрела, как он возится с этими овцами. Потом он сказал, что сейчас все получится в лучшем виде. Снова взмахнул ножом, тяжко вздохнул и сказал: Этот нож никуда не годится и ничего не умеет. Словно нож был живым. Или, может быть, просто тупым, и поэтому плохо резал. Я так и не поняла.

И что это значит? – спросил Ник.

Я не знаю, Карл Юнг.

На самом деле, я знала. Это был сон о Цюрихе.

Слушай, сказал Ник. У меня идея. Может, вообще ничего не писать на надгробии, а выбить там ноты?

Мы с ним еще долго обсуждали, какой именно музыкальный отрывок выбрать для Эльфи, и все это время мне хотелось заговорить о Швейцарии, но я понимала, что нельзя поднимать эту тему, потому что, если бы Ник узнал, что Эльфи просила меня отвезти ее в Швейцарию и ничего не сказала ему самому, он мог бы подумать, что она ему не доверяла или боялась, что он ее не поймет. Мне совсем не хотелось, чтобы он так подумал. Ему и так тяжело. Он остался один. Да и какой смысл говорить о Швейцарии? Мне придется самой разбираться, кем я была в этом сне: овцой, предназначенной на убой, мясником или просто ножом.

Когда Эльфи было двенадцать, ей наконец дали роль Девы Марии в нашей церковной рождественской постановке. Эльфи была очень горда и взволнована. Она годами добивалась этой роли. Эта роль создана для меня! Я не уверена, что наша учительница в воскресной школе – тихая, молчаливая девственница двадцати с чем-то лет – была с этим согласна. Видимо, она просто устала отбиваться от Эльфи и решила дать ей эту роль, чтобы та от нее отвязалась. Только, пожалуйста, без сюрпризов, попросила учительница. Эльфи прекрасно понимала свои обязанности: она была скромной, нежной и кроткой, несмотря на то обстоятельство, что она понесла от невидимой силы и теперь ей предстояло растить и воспитывать Мессию на зарплату простого плотника. Мне тогда было шесть. Как все малыши, я должна была быть пастухом и стоять в глубине сцены с полотенцем на голове вместо накидки или ангельскими крылышками за спиной. Я заявила маме, что не хочу быть пастухом. Я буду младшей сестрой Марии, тетей младенца Иисуса. Мама сказала, что в библейской истории у младенца Иисуса не было тети, и велела мне не дурить. Я сказала: Но ведь я же ее сестра. Да, ответила мама. Но не на сцене, а в реальной жизни. Я ненадолго задумалась. Значит, когда родился Иисус, к нему пришли волхвы и верблюды, сказала я наконец, а никто из родных не пришел? Это как-то неправильно. Может быть, сказала мама, но в Библии написано… Я ее перебила: Только на этот раз. Я нужна Эльфи. У нее родится малыш. Я ее сестра, мне надо быть рядом.

Мама не стала со мной спорить. Я соорудила себе костюм сестры/тети из простыни в цветочек и пришла на репетицию спектакля. Эльфи было за меня неловко, но она уже давно привыкла, что я вечно ее позорю, так что она только тихо вздохнула и покорилась судьбе. Учительница, которая ставила рождественский спектакль, неоднократно звонила и жаловалась моей маме. Говорила, что меня невозможно оторвать от Эльфи, что я вклиниваюсь между ней и Иосифом и стою, как скала. Мальчик, игравший Иосифа, стал возмущаться. У Иисуса не было настырной тети, говорил он. В Библии такого нет. Мама отвечала учительнице, что она даже не знает, что тут можно сделать. Я все же сыграла сестру моей старшей сестры, и все старательно делали вид, что меня нет на сцене, но я-то знала, что я там была, и самое главное – это знала Эльфи, которая изображала фантастически целомудренную Марию, просто сидела безмятежно и свято, в то время как я суетилась вокруг, проверяя, дышит ли новорожденный, хорошо ли закреплена колыбелька, не колется ли солома, не слишком ли громко ругается Иосиф, – в общем, делала все, что должна делать хорошая тетя, когда у ее старшей сестры рождается малыш.

Мы принесли домой елку. Мы с Норой съездили на елочный базар у библиотеки на Блур-стрит и выбрали самую большую, самую красивую елку. Ее ветки были прижаты к стволу и закреплены пластиковыми стяжками, чтобы удобнее было нести, но продавец нам сказал, что, когда стяжки снимут, она распушится сама. Он помог нам привязать елку к багажнику на крыше машины. Сказал, что это не елка, а Эверест среди елок. Мы кое-как затащили ее в дом через заднюю дверь. Она заняла всю гостиную. Когда мы сняли стяжки, она стала просто огромной. Повсюду сыпались иголки. Елка была явно великовата для дома, но нам она очень понравилась. Мама сидела в любимом кресле, вязала мне черный свитер с воротом-лодочкой, а мы с Норой пытались закрепить елку, чтобы она встала прямо. Нора включила музыку на ноутбуке. Новый альбом Канье Уэста. Мама спросила, что это такое. «Моя прекрасная темная извращенная фантазия», сказала Нора. Иногда она подпевала Канье. Мама сказала: Голубушка, ты не чудовище. Да, бабуль, сказала Нора. Спасибо. Мама вязала мне свитер и кивала в такт композициям Канье.

Елка никак не хотела стоять на подставке. Нора надела кожаные перчатки, встала на подлокотник дивана и держала елку за верхушку. На шее у нее висели рождественские электрические гирлянды. Я лежала на полу и пыталась вкрутить металлические болты в нижнюю часть ствола. Мама давала нам указания: Чуть левее. Теперь правее. Опять чуть левее. Нет, лучше правее. Канье Уэст читал рэп о своих извращенных прекрасных фантазиях. Елка заваливалась набок. Потом вроде бы встала прямо.

Отпускай, сказала я Норе. Я тоже сейчас отпущу. Елка накренилась и начала падать влево. Нора успела ее удержать, не дав ей грохнуться на пианино. Мама рассмеялась. Ее подбородок и лоб были испачканы в муке. Утром она пекла пироги. Я чертыхнулась и снова легла на пол. Нора держала верхушку рукой в плотной перчатке. Мама сказала: Если дереву хочется стоять криво, пусть стоит криво.

Я уточнила: Ты предлагаешь прислонить ее к пианино, и пусть стоит?

Нет, сказала Нора. Не надо ее прислонять. Елка должна стоять прямо.

Провозившись еще полчаса, я предложила привязать елку веревкой к карнизу для штор. Веревку можно украсить гирляндой, и получится вполне празднично.

Да, сказала Нора. Рождественская веревка. Новая традиция семьи фон Ризенов.

Она и правду огромная, сказала мама.

Давайте попробуем еще раз, сказала я. И мы продолжили бороться с елкой, чтобы она встала прямо и стояла самостоятельно, без веревки. Отпускаем и потихоньку отходим, сказала я Норе. Медленно и осторожно. На этот раз елка – о чудо! – осталась стоять. Поистине счастливый день. Нам удалось сделать что-то нормальное. Потолок был очень высоким, но елка все равно касалась его верхушкой. Мы затаили дыхание. Мы смотрели на елку. Ладно, сказала я. Вроде стоит. Мама предложила выпить вина. Это надо отметить.

Я открыла бутылку, мы уселись за стол и выпили за наш успех. Даже Норе налили немного вина, и мы все по очереди провозглашали короткие тосты за Рождество и за нас. Мы расправили плечи. Мы гордились собой. Мы еще не стряхнули с себя еловые иголки, в комнате приятно пахло свежей хвоей. Мы с Норой сидели к елке спиной, мама – лицом. Мы потягивали вино. Потом мама вскрикнула. Мы с Норой обернулись, словно в замедленной съемке. В тишине голос Канье стал особенно громким. Мы наблюдали, как падает елка. Сначала медленно, скрытно, как человек, у которого случился сердечный приступ на публике, и ему от этого очень неловко. Потом она набрала скорость и рухнула на пол, сорвав со стены картину с двумя мальчиками, шлепающими по лужам, плюс к тому – опрокинула телевизор, смела книги с пианино, уронила фарфоровую статуэтку девочки-скромницы в красивом платье, чашку с недопитым кофе и цветок в горшке.

Однако, сказала мама. Что-то недолго она простояла, сказала Нора. Мы рассмеялись и выпили еще вина. Потом мы с Норой пошли поднимать нашего павшего хвойного товарища, и в конце концов нам удалось закрепить елку так, чтобы она стояла и не падала без веревки.

К нам приезжал Клаудио. Он стоял на крыльце, снег лежал у него на плечах и на шапке, в руках он держал подарки, аккуратно завернутые в праздничную упаковочную бумагу. Я заглянула ему за спину, словно ждала, что там будет Эльфи: стряхивает снег с сапог, ее огромные зеленые глаза сверкают. Клаудио достал из внутреннего кармана пальто бутылку итальянского вина. Мы уселись в маминой гостиной, рядом с пианино. Мама играет на нем гимны. На верхней крышке лежат ноты Эльфи из тех времен, когда она начинала учиться играть.

Клаудио положил подарки под елку и отдал маме большой бумажный пакет. Письма с соболезнованиями, сказал он. От коллег Эльфи и от поклонников. Вот это елка! Все елкам елка!

Лучше не подходите к ней близко, сказала Нора. Она накрывала на стол. Мы открыли вино, которое принес Клаудио. Выпили за Рождество, за день рождения младенца-спасителя (мы все еще ждем), за нашу семью, за Эльфриду.

Клаудио спросил, как у нас дела, и мы ответили, что все хорошо. Как он сам? До сих пор не оправился от потрясения. Он был уверен, что музыка спасает ей жизнь. Может быть, и спасала, сказала мама. Пока она была жива.

Клаудио сказал, что гастроли все-таки состоялись. Эльфи заменил некий Яп Зельдентуас.

Он, конечно, не Эльфрида фон Ризен, но справился очень даже неплохо. Особенно если учесть, что его пригласили в самый последний момент, сказал Клаудио. Критики отметили несколько ритмических сбоев в его игре, некоторую нервозность. Но это не страшно. Яп выступал чуть ли не прямиком с самолета. Даже не успел отдохнуть, чтобы свыкнуться со сменой часовых поясов. Мне понравился некролог Эльфриды в «Гардиан». Понравилось, что они написали, чем особенно отличалась ее игра: объемом, яркостью и теплотой. Это были не просто дежурные слова о беззаветном служении музыке, внутренней дисциплине и требовательности к себе. В «Билде» тоже хорошо написали, душевно. И в «Ле Монде». Но меня беспокоит, что другие газеты уделили слишком много внимания проблемам с ее здоровьем. Некролог не должен читаться как очередная сенсация. Вы сами читали?

Мама пренебрежительно фыркнула. Пфф. Я не читала. И не буду читать.

Я читала, сказала я. Ты полностью прав.

Потом мы замолчали. Тишина была долгой, тяжелой. Мы смотрели на елку, и каждый думал о чем-то своем, а потом Клаудио сказал, что должен нас предупредить: там в подарках есть видеозапись последней репетиции Эльфриды. В тот день Эльфрида превзошла саму себя. Это было ее лучшее выступление. Она играла как бы за пределами собственного естества, словно между ней и фортепиано не было физического барьера и она слилась с музыкой целиком. Когда она закончила, весь оркестр аплодировал ей стоя. Аплодировал пять минут. Эльфрида расплакалась, закрывая лицо руками, и половина музыкантов тоже расплакалась, и сам Клаудио плакал, когда рассказывал нам об этом. Мы поблагодарили его за рассказ и за видео и пообещали, что обязательно его посмотрим. Мы все обнялись с ним на прощание. Он застыл на крыльце, вцепившись в перила. Он не хотел уходить.

Мне так жаль, сказал он. Столько лет…

Мы принесли ему упаковку бумажных платков. Он вроде бы успокоился, а потом снова расплакался. Наконец он отпустил перила, и мы попрощались еще раз. У меня было чувство, что мы никогда больше его не увидим. Мне вспомнилась давняя история, как Клаудио обнаружил Эльфи во дворе за концертным залом, где она сидела прямо на земле в длинном черном платье и армейской куртке, курила в одиночестве, а потом затушила сигарету об асфальт. Ей тогда было семнадцать лет.

Давайте в этом году обойдемся без вымученного веселья на Рождество, сказала Нора, словно речь шла о выборе блюда к праздничному столу. Будем его дозировать понемножку, сказала я. А там – как получится. Я хорошо помнила, как Эльфи билась головой о стену ванной в тот рождественский вечер, когда не хотела садиться за стол с гостями. Я не могу, не могу, повторяла она.

Ник приехал в четверг, ближе к ночи. Он сильно похудел. Мы решили отпраздновать Рождество пораньше, чтобы Уилл и его новая девушка Зои встретили праздник с ее семьей на курорте в Мексике, а Ник – со своей семьей в Монреале. Зои привезла с собой аккордеон. Она путешествует с ним повсюду, буквально не выпускает из рук. Она сыграла нам несколько грустных, но уморительных песен. Аккордеон – лучший инструмент для скорбных мероприятий, потому что он меланхоличный, красивый, громоздкий и смешной одновременно. У нее была новая татуировка, и я вспомнила о своей собственной татуировке, которую пытаюсь свести. Я совершенно о ней забыла, и теперь у меня на плече красуется лиловое пятно, похожее на легкий синяк. За ужином мы говорили о наших секретах. Я сказала, что Эльфи хранила все мои тайны. Была моим живым тайником. Все выжидательно уставились на меня, мол, а что за тайны? Давай-ка колись.

Уже за десертом мама рассказала нам одну историю из своей жизни. Сказала, что у нее тоже есть тайны, и сейчас она нам откроет одну из них. Мы все были заинтригованы. Особенно я.

Сейчас ты мне скажешь, кто мой настоящий отец?

Ага, разбежалась, сказала мама. Нет, это тайна о книге. Когда моей сестре Тине было девятнадцать, она читала «По ком звонит колокол». Помню, я взяла книгу и стала листать, и Тина сказала, что мне еще рано такое читать. Я положила книгу на место.

Сколько тебе было лет? – спросила Нора.

Пятнадцать, сказала мама. Столько же, сколько тебе сейчас. И вот однажды я жутко взбесилась на Тину, уже и не помню, по какой причине. Может, и вовсе без всякой причины. Ее в тот день не было дома, и я взяла ее книгу, «По ком звонит колокол», и прочитала от корки до корки в один присест.

Ого, сказал Уилл. Вот ты ей показала!

Она даже и не узнала, что я брала ее книгу, сказала мама. Но я прямо торжествовала в душе. Чувствовала себя настоящей злодейкой!

А сам роман вам понравился? – спросил Ник.

Очень понравился! Хотя сексуальные сцены показались мне жутко глупыми.

Тебе было всего пятнадцать, сказала я и посмотрела на Нору, которая скорчила рожу.

Мы заулыбались. Мы доели десерт.

Я спросила: Ты жалеешь, что ничего ей не сказала?

Ха, ответила мама. Так ей и надо!

20

Утром Уилл с Зои отбыли в Мехико, Ник – в Монреаль. Нора болтала по «Скайпу» с Андерсом, который уехал на все каникулы домой в Стокгольм. Я сидела в маминой гостиной, читала книгу. Подарок от Уилла на Рождество. «Тюремные тетради» Антонио Грамши. Когда мне надоело читать, я положила книгу на пол и позвонила Джули в Виннипег. Мама лежала на диване рядом с елкой и издавала какие-то странные звуки. И странно дышала. Как спортсмен после долгой тренировки. Мне показалось, она умирает. Я вызвала скорую, и маму сразу забрали в больницу. Ее снова спасли, накачав нитроглицерином и другими сильными препаратами, что растеклись по ее неподатливым венам и облегчили работу перетружденного сердца.

Во мне столько добавок, что консервы закатывать можно, сказала мама врачам, и один из них попросил повторить эту фразу, чтобы запомнить и рассказать коллегам.

Все это было знакомо: скорая помощь, каталки в приемном покое реанимационного отделения – но, поскольку маму доставили в больницу с больным сердцем, а не с больной головой, здесь никто не читал нотаций родственникам больных, и медсестры не кипели праведным гневом и не докапывались до мамы, чтобы она сотрудничала с врачами. Нора тоже приехала в больницу. Мы уселись по обе стороны от маминой койки. Мама лежала за коричневой занавеской, подключенная к аппаратам и капельницам, и мирно спала. Потом проснулась и фыркнула: Ну и дела! Надо же было загреметь в больницу прямо в Рождественский сочельник! Она сказала, что ей снился сон об Амелии Эрхарт.

Которая летчица? – спросила Нора. А что тебе снилось? Ты разгадала тайну ее исчезновения? Если да, мы прославимся на весь мир.

Мама сказала, что ей снилась не сама Амелия Эрхарт, а какой-то мужчина, который ей говорил, что Амелия Эрхарт – его любимый пропавший без вести человек. Она немного всплакнула. Начала извиняться, что загремела в больницу под Рождество, точно так же, как Эльфи извинялась перед дядей Фрэнком, что лежит в психиатрическом отделении. Мы с Норой взяли ее за руки и сказали: Перестань извиняться. И Бог с ним, с Рождеством. Нора сказала, что Рождество можно отпраздновать по православному календарю, в январе.

Эми, наша соседка, пришла в больницу с огромной корзинкой еды. Принесла вино, льняные салфетки, красивые фарфоровые тарелки и столовое серебро. Мы устроили рождественский ужин прямо в реанимационной палате, разложив яства у мамы на животе. Она была нашим столом. Она всегда была нашим столом. Нора осторожно сняла с нее кислородную маску, буквально на пару секунд, чтобы мама пригубила вина. Медсестра сказала: Только один глоточек, исключительно в честь Рождества. Но мама сделала два глотка. Больших глотка. Мы пили шампанское из больничных пластиковых стаканчиков, пили за нас, за добрую, великодушную медсестру, которая иногда заходила в палату и улыбалась, за Эльфи, за нашего папу, за тетю Тину и Лени. Мы спели мамин любимый рождественский гимн: «Я размышляю, блуждая под небом».

Мы с Норой сидели в палате до позднего вечера и ушли домой только тогда, когда мама уснула. Полночи я простояла у себя на балконе на втором этаже, наблюдая, как снег падает в ров.

На следующий день я снова поехала к маме в больницу. У нее уже появились друзья, она веселила соседей по палате, рассказывала анекдоты из-за своей коричневой занавески, и Санта-Клаус, похоже, уже совершил свой обход. Мама всегда умирает, по крайней мере, раз в год. Она уже далеко не впервые выступает в роли заезжего комедианта в реанимационных больничных палатах: от Пуэрто-Вальярты и Каира до Виннипега, Тусона и Торонто.

Убери все со стула, сказала она, и сядь рядом со мной. Она аккуратно положила на грудь свой детектив в мягкой обложке, вверх корешком и в раскрытом виде, чтобы не потерять нужную страницу. Хочу тебе кое-что сказать. Она взяла меня за руку. Ее рука была теплой, а хватка – крепкой, как у тети Тины.

Я знаю, что ты сейчас скажешь, улыбнулась я. Что ты меня любишь, и что я – твоя радость.

Нет, сказала она. Я собиралась сказать совершенно другое.

Наступил день Рождества. Я позвонила Джули и сказала: Счастливого Рождества!

И тебе тоже счастливого Рождества.

Впервые в жизни мы с ней остались совершенно одни в день Рождества. Что, правда? Ты тоже совсем одна? Ее дети сейчас у отца, ее бывшего мужа. Уилл с его девушкой – в Мексике, с ее семьей. Нора – у Дэна. Он наконец-то вернулся с Борнео. Моя мама в больнице. Давай, что ли, выпьем по телефону, предложила Джули.

А после будем страдать от пагубных последствий? – сказала я, процитировав нашу учительницу из воскресной школы. Она молилась за своих учениц, особенно за нас с Джули, чтобы мы образумились и перестали прятаться по кустам с французскими мальчиками. Но как перестать?! Это было так здорово! Мы не могли перестать! Наша старая учительница из воскресной школы говорила, что любит нас всей душой, но Бог любит нас больше. Значит, надо стараться любить нас сильнее, так мы ей отвечали. Она говорила, что грешные женщины заботятся о нарядах, а не о душе. И что, нам теперь ходить голыми? – спросила Джули. Пока старушка ходила за носовыми платками, мы с Джули сбежали через окно по пожарной лестнице. Последняя ступенька располагалась на высоте второго этажа, и нам пришлось прыгать. От удара о землю ногам было больно, но нам даже нравилась эта боль.

Мы сидели каждая у себя дома, пили виски, чокаясь через трубку, и говорили без умолку. Ну что, за этот паноптикум? – сказала я. Да, ответила Джули, за эту безумную карусель. Мы подняли бокалы и чокнулись снова. Из всех моих знакомых, сказала я, ты – самый сильный человек. Я не стала ей говорить, что, по моему мнению, ей хватило бы силы духа покончить с собой. Я пыталась переосмыслить свои убеждения и найти новый шаблон успеха.

Что, все настолько невыносимо? – спросила она.

Не все. Нам же сейчас хорошо.

Кстати, да.

Кстати, напомни, кто сегодня родился?

Какой-то младенец, сказала она.

Кажется, в этом году нас не пригласили на вечеринку.

Мы решили, что все равно не пошли бы на этот праздник. И вообще мы евреи в душе. И завтра же примем иудаизм.

Джули спросила: Помнишь того парня у супермаркета на Коридон-авеню?

Я даже помню, что его зовут Аллан. (Когда-то Аллан играл на скрипке, считался юным дарованием, поступил в Джульярдскую школу, и ему прочили большое музыкальное будущее. Но потом он попал в аварию на скользкой дороге, врезался на своей легковушке в цементовоз и разбил голову о приборную панель. Теперь Аллан целыми днями стоит у входа в супермаркет на Коридон-авеню и очень вежливо просит у прохожих мелочь. Он по-прежнему невероятно хорош собой. Он кажется пустым изнутри, но у него ясные, яркие глаза, белки по-настоящему белые, радужка по-настоящему синяя, как море у греческих островов. Он постоянно бормочет себе под нос что-то невразумительное и временами звонко смеется. Мы не знаем, кто о нем заботится.)

Мне снилось, что я с ним спала, сказала Джули. И предложила ему быть моим парнем. Мол, давай будем жить вместе. Но он отказался. Очень мило и вежливо, чтобы не задеть моих чувств. Он показал мне мозоли от скрипичных струн. Сказал, что они никогда не пройдут. Спросил, не могла бы я одолжить ему пару теплых перчаток. Сказал, что больше ему ничего не нужно.

Я спросила: Тебе было обидно? Ты себя чувствовала отвергнутой?

Да, сказала она. Мне хотелось расчесать ему волосы, они были все в колтунах. И отмыть его в ванне.

Мы с Джули проговорили всю ночь. Мы были рады, что Рождество уже позади. Теперь нам действительно было что праздновать.

3 мая 2011

Дорогая Эльфи.

Тетя Тина однажды сказала мне, что когда-нибудь, может быть, через несколько лет, я буду идти по какой-нибудь улице и вдруг почувствую невероятную легкость и небывалый прилив сил, как будто смогу пройти тысячи миль и ни капельки не устать, и тогда я пойму, что меня все же простили. Я жалею, что не отвезла тебя в Цюрих. Прости меня. Тетя Тина сказала, что когда-нибудь я воспарю ввысь и сама не замечу, как это случилось.

Я уже говорила, что мама зимой угодила в больницу? Да, наверное, говорила. Сейчас с ней все в порядке, она давно дома. Но в больнице у нас был неловкий момент, о котором я никому не рассказывала. Мама лежала в реанимации, я пришла к ней, села рядом, она схватила меня за руку – ты знаешь, как она это умеет: вроде бы и некрепко, но все равно почти больно, в стиле мафиозного босса, который лишь притворяется милым дядюшкой, – и прошептала, что хочет мне что-то сказать. Я подумала, что она скажет, что всегда говорит в таких случаях, когда вроде как умирает в реанимации: что она меня любит, что я – ее радость и счастье. Но она заявила, что мне пора прекращать напиваться и названивать в больницу в Виннипеге. Она сказала, что ей было нетрудно отследить мои действия – долгие годы запойного чтения детективов все-таки дали свои плоды – и она знает, что я почти каждый вечер бегаю в винную лавку, закупаюсь спиртным, возвращаюсь домой, пью в одиночестве под песни Нила Янга, которые напоминают мне о тебе, довожу себя до пароксизма скорби и ярости, после чего начинаю названивать в Виннипегскую больницу, просить, чтобы меня соединили с тобой, а потом изображать недоумение, когда мне говорят, что тебя там нет.

Мама держала меня за руку и смотрела мне прямо в глаза, так что я не могла отвернуться, не могла убежать. Мне было стыдно. Я себя чувствовала очень слабой, и очень глупой, и вообще сумасшедшей. Я плакала, кивала и шептала: Да, я сама понимаю, что так нельзя. Извини. Мама не знала, что именно я говорила, когда звонила в больницу, но знала, куда я звоню, потому что она проверяет телефонные счета и видит там номера Манитобы – когда живешь с матерью, Эльфи, в этом есть свои плюсы, но есть и минусы; впрочем, тебя не касаются эти проблемы и уже никогда не коснутся, – и ей, в общем-то, было нетрудно сообразить, что к чему. Она спросила, чего я добиваюсь. Хочу извести всех в больнице, чтобы они вздрагивали на каждый телефонный звонок и боялись взять трубку? Мне, кстати, понравилась эта мысль. Я ответила ей, что сама толком не знаю, чего добиваюсь. Но теперь это неважно. Я больше не буду туда звонить. Никогда. А потом, хотя это не я, а она умирала в реанимации, подключенная к многочисленным аппаратам, она меня обняла, и прижала к себе, и качала меня, как ребенка, а я сгорбилась над ней и рыдала, и ремешок сумки постоянно сползал у меня с плеча. Я закрыла глаза и представила, что меня обнимаешь ты, Эльфи. И папа, и Лени, и даже Дэн – все, кого я потеряла на этом пути, – и мама что-то шептала мне в ухо. О любви, доброте, оптимизме и силе. О тебе. Обо всей нашей семье.

Как мы умеем бороться и стоять до конца, так и умеем признать поражение, прекратить бесполезную борьбу и назвать лопату лопатой. Я спросила, а что надо делать, когда лопата – все-таки не лопата, и она сказала, что в жизни такое бывает. Есть лопаты, которые не лопаты, и их надо оставить как есть. Я сказала: Но я же писатель, и мне нужна определенность. Если это не лопата, то что? Она сказала, что все понимает. Видит Бог, ей тоже нравится, когда все тайны разгаданы и когда слова соответствуют чувствам. Она постучала пальцем по книге, которая так и лежала раскрытой у нее на груди, защищая ее ослабевшее сердце, и не сдвинулась ни на дюйм даже после наших объятий. Она сказала, что так устроен человеческий мозг: жизнь идет, многое забывается, и это правильно. Воспоминания должны стираться и распадаться. Даже кожа, такая крепкая и упругая поначалу, потому что она защищает наш организм, со временем увядает и обвисает – ведь и сам организм увядает с годами, острые грани стираются и больше не ранят, хотя боль от того, что мы все же решаемся отпустить свое горе, подчас бывает сильнее самого горя. Это и значит прощаться. Это и значит уплыть в Роттердам – неожиданно и не имея возможности сообщить близким, что ты вернешься еще нескоро.

В общем, я перестала звонить в больницу. Тебе, наверное, будет приятно об этом узнать. Помнишь, как я однажды решила, что было бы круто заявиться в школу, натянув на голову мамины колготки, и ты тихонько шепнула мне на ухо, когда выходила из дома: Шарни, будь круче всех. Ты даже не представляешь, как часто я вспоминаю эти слова. По сути, мама в больнице пыталась сказать мне то же самое.

Когда маму выписали, мы с Норой решили это отпраздновать и свозить ее в Нью-Йорк к Уиллу и Зои. Мы все вместе ходили в Музей современного искусства на перформанс, где все участники были голыми и с раскрашенными телами. Это был перформанс Марины Абрамович. О нем судачил весь город. В самом начале всех посетителей привели в крошечный зал, и было не очень понятно, как пройти дальше. Там был только узкий дверной проем, очевидно, ведущий в следующий зал, но прямо в этом проеме стояли лицом к лицу два страдающих голых человека, и каждому зрителю пришлось бы протискиваться мимо этих двоих, прижимаясь вплотную к кому-то из них. Никто не хотел идти первым. Мама бродила по залу, рассматривала экспонаты, и в какой-то момент мы потеряли ее из виду. Среди посетителей было много знаменитостей. Нора знала их всех в лицо: модельеров, актеров, певцов, но я не узнала вообще никого. Время шло, зрители начали беспокоиться: давно пора было двигаться дальше, но никто не знал, как пройти через этот дверной проем, не задев голых людей. Потом Уилл сказал: Я вижу бабушку. Мы обернулись к открытой двери, где стояли лицом к лицу голый мужчина и голая женщина. Пока что никто не прошел мимо этих двух стражей. Мама стояла прямо перед ними, уперев руки в боки. Боже, прошептала Нора. Она идет. Мама протиснулась боком через дверной проем, легонько задев животом член мужчины. Она не спешила скорее пройти дальше. Остановилась прямо между мужчиной и женщиной, явно наслаждаясь моментом. Она посмотрела мужчине в глаза – его лицо оставалось абсолютно пустым – улыбнулась ему и кивнула. Как бы вежливо с ним поздоровалась. Она умудрилась развернуться в этом тесном пространстве лицом к женщине, посмотрела в глаза и ей тоже, улыбнулась и кивнула, а потом улыбнулась всем нам, стеснительным зрителям в первом зале, как бы желая сказать: Ладно, люди, довольно топтаться на месте. Идите за мной. Она прошла в следующий зал, и мы все – один за другим – прошли следом за ней.

В наш последний день в Нью-Йорке мама сводила нас всех в ресторан, где подавали огромные стейки. Ресторан в Бруклине, неподалеку от дома, где Уилл и Зои снимают квартиру. Мы досидели почти до закрытия и ушли домой уже затемно. По дороге мы пели песни. Пытались вспомнить все, что делала мама, чтобы успокоить плачущего малыша в детской песенке о пересмешниках. И все-таки вспомнили. Мы с мамой и Норой держались за руки, и Нора спела нам песню «Кого-то любят» группы Weepies. Уилл нес Зои на закорках и шатался, как пьяный. Зои смеялась, болтала ногами и потеряла одну босоножку, так что нам пришлось возвращаться по собственным следам в темноте, в чем, наверное, и заключается смысл жизни.

Иногда свистки поезда прорываются сквозь тишину дня. Это аккордовые диссонансы напоминают мне о тебе: как ты скорбно стучала по клавишам, если я не успевала вовремя перевернуть нотную страницу. На последнем такте, дубина! На самом последнем! Железнодорожная ветка проходит совсем рядом с домом. Иногда я слышу грохот колес по рельсам. Иногда чувствую, как трясется земля. Это успокаивает. Это словно приветствие или надлежащее прощание. Мама бы это одобрила. Ты же знаешь, как трепетно она относится к приветствиям и прощаниям.

Помнишь нашу соседку, миссис Штейнгарт (ты ее называла сеньорой Джованной)? Помнишь, как она стояла в нашей гостиной, вызывающе уперев руки в боки, и прожигала нас свирепым взглядом: маму – за то, что она недостаточно хорошая хозяйка, папу – за то, что он недостаточно мужчина, нас с тобой – за то, что мы недостаточно нормальные дети, и все мы, фон Ризены, не от мира сего, вечно сидим, уткнувшись носом в книги, и не слушаем ее наставлений. Мы – люди слова, мы – семья слова, но однажды нам все же придется открыть глаза. И что мы увидим? Запущенный дом, где царит беспорядок? Я хорошо помню ее прощальную реплику. Словами кота не накормишь! Я тогда даже на миг оторвалась от книжки, но не потому, что меня напугали ее угрозы. Просто меня удивила формулировка.

Помнишь, как мама любила заплывать на глубину за буйки и дрейфовать на волнах, пока ее кто-нибудь не замечал и не бросался спасать? Что значат слова, Эльфи? Все или ничего? Они не могут означать только что-то одно. Кстати, я наконец прочитала твоего любимого Дэвида Герберта Лоуренса. Помнишь, как ты удивилась, что я не читала «Любовника леди Чаттерлей»? Иногда ты бывала такой жуткой снобкой. Так вот, я его прочитала. Да, сексуальные сцены и вправду огонь. Я как-нибудь перекрою свое плотное расписание и найду время навестить этого парня в лесу, когда не буду сидеть с рукоделием или составлять цветочные букеты. У меня есть подозрение, что женские части писала Фрида, а потом просто держала рот на замке, когда вся слава досталась Д. Г. Л. и он жил в шикарных отелях во Франции с девицами-хиппи. В любом случае ты права насчет первого абзаца. Мне бы хотелось его спроецировать на фасад моего дома – большими буквами из света и тени. И чтобы они мерцали ночью в темноте и исчезали при ярком солнечном свете, потому что все исчезает при солнечном свете. Это было бы идеально.

Мы живем в трудные, трагические времена, однако не делаем из них трагедии. Случилась беда, все обрушилось, но мы выбираемся из-под руин и строим себе новый дом, лелеем новую крошечную надежду. Это тяжелый труд: торной дороги в будущее больше нет; но мы либо находим обходные пути, либо преодолеваем препятствия. Сколько бы небес ни упало на землю, нам надо жить.

Спасибо, что ты хранила все мои секреты. Помнишь мой полуночный поход через лес к летнему лагерю мальчиков? Теперь ты – официальный хранитель моих секретов.

Ты знала, что мне никогда не хватило бы мужества отвезти тебя в Цюрих, да? И ты знала, что никогда не приедешь ко мне в Торонто.

Я люблю тебя, Эльфи, но мне надо идти. Надо подстричь кусты, заполонившие наш задний двор. Он так зарос, что, чтобы выйти к калитке, нам приходится пробираться через джунгли ползком, держа винтовки над головой, а маме с ее ежедневным обходом Куин-Уэста это очень непросто.

Arrivederci, Bella Эльфи!

P. s. Я познакомилась с мужчиной. Мы часами гуляем по городу, по вечерам играем в настольный теннис, и первое, что он рассказал о себе: как случайно попал в перестрелку в Нью-Джерси. Просто шел мимо, а рядом затеяли стрельбу. Оказался в неподходящее время в неправильном месте. Словил шальную пулю, умер в машине скорой помощи, в больнице вроде бы ожил, умер еще раз, а потом ожил уже насовсем, но ему пришлось две недели пролежать голым в пакете со льдом, пока его сердце не заработало в полную силу. Каждую среду он провожает меня домой и на прощание дважды целует в щечку, потому что раньше он жил в Париже. Иногда, когда мы играем в теннис, он перепрыгивает через сетку и бежит меня поцеловать. У него постоянно звенит в ушах. И еще у него увеличена аорта. По утрам он первым делом записывает свои сны на ноутбуке, накрыв голову подушкой. Сейчас, как я понимаю, весна. Мама на кухне готовит соус для мяса и читает «Долгое прощание» Рэймонда Чандлера. Позвонила Джули, и я перевела разговор на громкую связь, чтобы мама тоже послушала. Я спросила у нее, как дела. Она сказала, что весь Виннипег, вся провинция Манитоба утопает в зелени. Ты помнишь, какой тут невероятный весенний свет? Помнишь, как тут тепло? Я сказала, что да. Я почти вижу всю эту зелень. Почти? – переспросила она. Нет, сказала я. Без «почти». Просто вижу как наяву. Как это возможно, чтобы столько зелени? – спросила она. Я на секунду задумалась Закрыла глаза и сказала: Да, удивительно. Столько зелени. Теперь я помню.

Мы с Эльфи уселись на свои места в самолете. Мы долго решали, что взять на обед: курицу или мясо. Мы забыли заранее предупредить, чтобы для Эльфи заказали вегетарианскую еду. Мы пили вино из миниатюрных бутылочек и читали друг другу свои гороскопы в старом номере «Пипл». Она была в полосатом плаще, кажется, от Марка Джейкобса, и высоких черных сапогах. Я была в старых кроссовках и новом коротком пончо. Когда Эльфи увидела меня в этом пончо, она сказала: Прощайте, руки. Прощай, оружие[27]. В самолете мы сняли верхнюю одежду и положили на багажную полку. Джинсы Эльфи были цвета бычьей крови согласно надписи на этикетке. Действительно темно-красные. Мои были самыми обыкновенными, синими и заметно потертыми. Эльфи сильно устала и проспала почти весь полет, положив голову мне на плечо. Я читала книгу. Вернее, пыталась читать. Мне было приятно ощущать на плече тяжесть ее головы. От ее волос пахло грейпфрутом. Книга, которую я пыталась читать, была самиздатовской. Генеалогия какой-то русской семьи из Одессы. Потом самолет приземлился в Цюрихе.

Эльфи проснулась и улыбнулась мне сонной улыбкой. Я сказала: Мы уже тут. Она спросила, понравилась ли мне книга. Я сказала, что книга хорошая, очень подробная и полная странных имен, которые только она знает, как правильно произносить. Мы приехали в отель на такси, закинули вещи в номер и пошли в ресторан, который нам порекомендовала портье. По дороге мы сфотографировали друг друга на красивом мосту. Попросили прохожего сфотографировать нас вдвоем. Он сделал три или четыре снимка, чтобы мы выбрали лучший. Спросил, откуда мы приехали. Мы сказали ему, что мы сестры.

После ужина Эльфи рассказала мне о ее путешествиях по Европе, когда она была молодым начинающим дарованием. Я рассказала ей о своих странствиях. Поначалу мы много смеялись, несколько нервно, но быстро расслабились и стали смеяться только тогда, когда было действительно смешно. Я много ела. Эльфи непрестанно заказывала новые блюда. Она сама почти не притрагивалась к еде, но ей понравился свежий, еще теплый хлеб, который нам приносили в плетеных корзинках. Помню, я извинялась за свои грязные ногти, а Эльфи говорила, что это нестрашно. К тому же в последнее время я много трудилась. Когда она это сказала, я тихо расплакалась, и она поднялась из-за стола, подошла ко мне и обняла. Люди за соседними столиками улыбались, глядя на нас.

Я заказала еще один десерт и кофе. В конце концов нам сказали, что ресторан закрывается. Мы неторопливо вернулись в отель. Всю дорогу шли под руку, как старомодные девушки из классического романа. У себя в номере мы улеглись на одну двуспальную кровать, застеленную белоснежными простынями.

Помнишь, как мы смотрели солнечное затмение? – спросила я. Ты пришла за мной в школу, забрала меня с урока, чтобы мы посмотрели затмение вместе.

Да, сказала она. Было холодно.

Потому что была зима и мы лежали на снегу. В поле.

В сварочных масках.

Ага. Кстати, где ты их добыла?

Я не помню. У кого-то из знакомых ребят.

Было здорово, правда? – сказала я.

Ну, еще бы! Полоса полного солнечного затмения.

Почему полоса?

Потому что затмение идет полосой. Помнишь, что говорил папа? Она понизила голос. После полудня над Манитобой пройдет полоса полного солнечного затмения.

И он говорил так серьезно…

И поэтому было смешно. Эльфи рассмеялась.

Я сказала, что в следующий раз такое затмение в Манитобе будет через полторы тысячи лет.

Я, наверное, его не застану, сказала она.

Я, наверное, тоже.

А может, и нет, улыбнулась Эльфи. Кто знает?

Прямо над нашей кроватью располагался световой люк, и нам были видны звезды. Эльфи взяла меня за руку. Потом положила мою ладонь себе на грудь. Я ощущала ее сердцебиение, ровное и спокойное. Ее прием был назначен на завтра, с утра пораньше. Эльфи сказала, что волнуется, как перед свадьбой или важным экзаменом.

Я не выдержу ждать до утра, сказала она. Вставай, одевайся, и потихоньку пойдем.

Благодарности

Большое спасибо моему литагенту Саре Чалфант и моему редактору Луиз Деннис: они настоящие мастера своего дела. Спасибо моим давним друзьям, Кэрол Лёвен и Жаку Баскьеру, которые постоянно спасают мне жизнь и которые наверняка посмеются над этим «благодарственным словом». (И Виннипегу, городу моей мечты.) Спасибо моим друзьям из Торонто за теплый прием. Спасибо семье Резерфордов за их коллективные объятия! Спасибо моим детям (вы сами знаете, кто вы, – других у меня нет, не волнуйтесь), которые никогда не дают мне расслабляться. Моей маме, Эльвире Тэйвз, моей жизненной силе! Эрику Резерфорду – за его острый карандаш, терпение в бесконечном вычитывании и особенно за его безусловную любовь. И огромное спасибо моей прекрасной сестре, Марджори Энн Тэйвз: ты наша радость, наш гений смеха, нам очень сильно тебя не хватает.

Примечания

1

A&W – первая в мире сеть ресторанов быстрого питания.

2

Канадский щит – выступ докембрийского складчатого фундамента, расположенный преимущественно на территории Канады.

3

Моя вина (лат.). Тут надо иметь в виду, что Эльфи дерзит меннонитскому пастору, отвечая ему формулой покаяния, принятой в религиозном обряде католиков. (Прим. пер.)

4

Я не знаю, что (франц.). Фраза используется для обозначения загадочной, неизъяснимой сути искусства, которую невозможно выразить словами.

5

Теодор Адорно (1903–1969) – немецкий философ, социолог, композитор и музыковед.

6

В данном случае: дурной тон (франц.).

7

До свидания (франц.).

8

До свидания (итал.).

9

Перевод К. Бальмонта.

10

Боже, спаси и сохрани (исп.).

11

Беспорядок, бардак (франц.).

12

Бартлби – герой рассказа Германа Мелвилла «Писец Бартлби. Уолл-стритская повесть».

13

Родни Кинг – афроамериканский таксист, жестокое задержание которого спровоцировало массовые беспорядки в Лос-Анджелесе в 1991 году.

14

The Manitoba Warriors (MW) – известная уличная банда, базирующаяся в Виннипеге с середины 90-х годов.

15

«Уиннерс» – сеть магазинов одежды в Канаде.

16

Имеется в виду строчка из его песни Three Little Birds, также известной под названием Every little thing gonna be alright.

17

Кэри Райх и Рэймонд Чандлер – американские писатели, авторы детективов.

18

Что с тобой случилось, дорогая? (итал.)

19

Ерунда, пустяки (итал.).

20

Пока, до свидания (итал.).

21

Да. Хорошо (итал.).

22

Дэмьен Стивен Хёрст – английский художник и коллекционер, один из самых ярких представителей группы Young British Artists. Его самая знаковая работа – «Физическая невозможность смерти в сознании живущего»: тигровая акула в аквариуме с формальдегидом.

23

Перевод И. Фещенко-Скворцовой.

24

Голубой цветок (нем.).

25

Перевод В. Топорова.

26

Перевод Г. Кружкова.

27

Здесь игра слов. Эльфрида говорит сестре “Farewell to arms” – в дословном переводе название романа Эрнеста Хемингуэя звучит как «Прощайте, руки».

Content

Мириам Тэйвз
Все мои ничтожные печали

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Благодарности

Примечания