Джон Бёрджер

Дорожи тем, что ценишь. Депеши о выживании и стойкости

Hold Everything Dear

Dispatches on Survival and Resistance

John Berger

© John Berger, 2007 and John Berger Estate

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2024

По мотивам Герники (1937). Бейрут, Кана, Тир. 2006

Дорожи тем, что ценишь

Джону Бёрджеру

как полуденный кирпич хранит румяное

тепло пути,

как роза распускается, даруя нам покой,

приятный вздох,

она цветет, как ветер,

как тонкие березы поют истории о ветре,

не теряя времени,

на пути грузовиков,

как листья изгороди сберегают свет,

который день уже отдал,

как ямочка ее запястья бьется, будто грудка

воробья в порыве ветра,

как хор земли находит свои очи в небе

и обращает их друг к другу в изобильной

темноте,

дорожи тем, что ценишь.

птичью каллиграфию по утрам,

миллионы рук топора,

мягкую ладонь земли,

опережающую время,

сломанные племенные зубы и их долгое

пребывание в степи —

разбросанные и собранные вместе,

маленькую уцелевшую глиняную ручку,

почти призрак кувшина,

направляющуюся наверх сквозь почву,

обещание протянутых рук, одинокий лист,

наша прогулка

по карте ладони, завязанной

узлом,

но протянутой, как факел.

дорожи тем, что ценишь,

путями, которые прокладываются к нам, и

тем, как мы открываемся им,

справедливостью травы, разрушающей

дворцы, но укрывающей песни

искателей,

сосудом, дающим имена волнам,

кувшином жизни, наполненным днями,

и тонущим

в памяти, превращающейся в форму того,

что дерево всегда знало как семя,

словами,

хлебом,

ребенком, тянущимся к истинам за дверью,

страстным желанием начать вместе всё

сначала,

животными, живущими по законам мира,

людьми в комнате, людьми на улице, людьми,

дорожащими тем, что ценят.

19 мая 2005

Гарет Эванс

Стремление к настоящему

(апрель 2006)

Мир изменился. Информация передается иначе. У дезинформации более высокий технический уровень. Эмиграция теперь основное средство выживания. Государство тех, кто пережил самый страшный геноцид в истории, стало с военной точки зрения фашистским. Независимые государства сведены к роли вассалов, обслуживающих новый мировой экономический порядок. Отточенный политический словарь трех столетий выброшен в мусорный бак. В общем, экономическая и военная глобальная тирания.

В то же время появляются новые методы сопротивления. Повстанцы теперь должны быть не столько дисциплинированными, сколько самодостаточными. Внутри растущей оппозиции централизованная власть заменена стихийным взаимодействием. Вместо долгосрочных планов – экстренные альянсы, нацеленные на конкретные проблемы. Гражданское общество изучает и начинает применять на практике партизанскую тактику политического сопротивления.

Стремление к справедливости огромно. Борьбу с несправедливостью, за выживание, за самоуважение, за права человека никогда не следует рассматривать с точки зрения ее непосредственных требований, организаций или исторических последствий. Ее невозможно свести к «движениям». Движение описывает массу людей, коллективно направленных к определенной цели, которую они либо достигают, либо нет. Однако такое описание игнорирует или не принимает во внимание бесчисленные встречи, личный выбор, озарения, жертвы, новые желания, горести и, наконец, воспоминания, которые породило движение, но которые, в строгом смысле, являются второстепенными.

Движение обращено к своей будущей победе, тогда как случайность обещает лишь настоящее мгновение. Такие моменты – прорывные или трагические – состоят из переживания свободы в действии. (Свободы без действия не существует.) Такие моменты – каким не бывает исторический «исход» – трансцендентны, это их Спиноза назвал вечными, и они многочисленны, как звезды в расширяющейся вселенной.

Не все желания ведут к свободе, но свобода – это опыт признания, выбора и осуществления желания. Желание никогда не связано с обладанием чем-либо, оно связано с изменением чего-либо. Желание – это стремление. Стремление к настоящему. Свобода означает не удовлетворение этого стремления, а признание его превосходства.

Сегодня бесконечное граничит с отсутствием.

Семь уровней отчаяния

(ноябрь 2001)

Я хотел бы, просто как рассказчик, добавить несколько коротких замечаний к происходящим дебатам.

То, что мы являемся уникальной сверхдержавой, расшатывает наш военный стратегический интеллект. Чтобы мыслить стратегически, нужно представить себя на месте врага. Тогда можно предвидеть, делать обманные ходы, заставать врасплох, обходить с фланга и т. д. Неверное понимание противника может привести в конечном счете к поражению. Так иногда рушатся империи.

Важнейшие вопросы сегодня: кто создает мирового террориста и его предельную форму – смертника-мученика? (Я говорю об анонимных добровольцах. Лидеры террористов – это совсем другая история.) Террориста создает, во-первых, отчаяние. Теракт – это способ превзойти себя и лишением собственной жизни придать смысл той или иной форме отчаяния.

Вот почему термин «самоубийство» неуместен, поскольку выход за свои границы дает мученику чувство торжества. Над теми, кого он ненавидит? Сомневаюсь. Торжество над пассивностью, горечью, чувством абсурда, исходящими из глубин отчаяния.

Богатому миру трудно представить такое отчаяние. Не столько из-за его относительного богатства, которое порождает собственное отчаяние, сколько из-за того, что богатый мир постоянно чем-то отвлечен. Отчаяние, о котором я говорю, возникает из-за страданий, вынуждающих быть целеустремленным. Например, десятилетия, прожитые в лагере беженцев.

Из чего рождается отчаяние? Из ощущения, что твоя жизнь и жизни твоих близких ничего не значат. Когда это происходит на всех уровнях, отчаяние становится тотальным. Как при тоталитаризме, без возможности обжаловать.

Искать каждое утро

объедки,

чтобы пережить еще один день.

Осознавать, проснувшись,

что в правовой пустыне

не существует прав.

Опыт многих лет,

когда ничего не становится лучше,

а только хуже.

Унижение от того,

что почти ничего не можешь изменить,

и от того, что хватаешься за «почти»,

которое ведет в другой тупик.

Выслушивание тысячи обещаний,

которые неумолимо пролетают

мимо вас и ваших близких.

Пример тех, кто сопротивлялся

превращению в пыль.

Тяжесть твоего собственного убитого

тела, тяжесть, которая

навсегда отнимает невинность,

потому что тел много.

Это семь уровней отчаяния – по одному на каждый день недели, – которые приводят наиболее отважных к осознанию того, что пожертвовать жизнью в борьбе с силами, приведшими мир к тому, каков он есть, – единственный способ призвать нечто, что больше отчаяния.

Любая стратегия политиков, для которых такое отчаяние невообразимо, потерпит неудачу и будет вербовать всё больше врагов.

Непобедимое отчаяние

(декабрь 2005)

Как так вышло, что я всё еще жив? Скажу вам, я жив, потому что сейчас временный дефицит смертей. Я говорю это с усмешкой, с противоположной стороны желания нормальной, обычной жизни.

Где бы вы ни были в Палестине – даже в сельских районах, – вы среди обломков, пробираетесь через них, огибаете, перешагиваете. На контрольно-пропускном пункте, вокруг каких-то теплиц, до которых грузовики больше не могут доехать, на любой улице, направляясь на любую встречу.

Эти обломки – бывшие дома, дороги и повседневная жизнь. Едва ли найдется палестинская семья, которая за полвека не была бы вынуждена бежать, и едва ли найдется город, в котором оккупационная армия регулярно не сносила бы бульдозерами здания.

Есть также обломки слов, которые пусты, смысл которых уничтожен. Общеизвестно, что ЦАХАЛ, Силы обороны Израиля, де-факто превратился в армию завоевателей. Как пишет Серхио Яхни, один из мужественных израильских отказников (тех, кто отказался служить в армии): «ЦАХАЛ существует не для обеспечения безопасности граждан Израиля, он для гарантированной кражи палестинской земли».

Есть обломки благоразумных и принципиальных слов, до которых никому нет дела. Резолюции ООН и Международного суда в Гааге признали незаконным строительство израильских поселений на палестинской территории (сейчас таких «поселенцев» почти полмиллиона) и строительство «разделительного забора», представляющего собой бетонную стену высотой восемь метров. Оккупация и возведение стены, тем не менее, продолжаются. С каждым месяцем удушающая хватка Армии обороны Израиля на этих территориях усиливается. Удавка носит географический, экономический, гражданский и военный характер.

Всё очевидно; и это происходит не в каком-то отдаленном, охваченном войной уголке земного шара; каждое министерство иностранных дел каждой страны наблюдает за происходящим и не принимает мер, чтобы воспрепятствовать незаконности. «Для нас, – говорит палестинская мать на контрольно-пропускном пункте после того, как солдат ЦАХАЛ бросил в нее гранату со слезоточивым газом, – молчание Запада хуже, – она кивает в сторону бронированной машины, – чем их пули».

Разрыв между декларируемыми принципами и реальной политикой постоянный на протяжении всей истории. Заявления часто высокопарны. Здесь, однако, всё наоборот. Слов гораздо меньше, чем событий. То, что происходит, это тщательное уничтожение нации. И вокруг этого – скудные слова и уклончивое молчание.

Для палестинцев неизменным остается лишь одно слово – Накба, означающее «катастрофа» и относящееся к принудительному исходу 700 000 палестинцев в 1948 году. «Наша страна – страна слов. Говорят. Говорят. Позвольте же моей дороге уткнуться в камень», – писал поэт Махмуд Дарвиш. Накба стала именем четырех поколений, и оно живо, потому что операция «этнической чистки» всё еще не признана ни Израилем, ни Западом. Смелая работа правдивых – и преследуемых – израильских историков, таких как Илан Паппе, имеет первостепенное значение в этом контексте, поскольку она может привести к официальному признанию и превратить роковое имя обратно в слово, каким бы трагичным оно ни было.

Здесь никого не удивишь обломками, включая обломки слов.

Мы забываем о географическом масштабе рассматриваемой трагедии. Весь Западный берег плюс сектор Газа меньше Крита (острова, с которого палестинцы, возможно, прибыли в доисторические времена). Здесь проживает три с половиной миллиона человек, что в шесть раз больше, чем на Крите. И систематически каждый день площадь уменьшается. Города становятся перенаселенными, сельская местность – огороженной и недоступной.

Израильские поселения расширяются, появляются новые. Специальные подъездные пути для поселенцев, запрещенные палестинцам, превращают старые дороги в тупики. Контрольно-пропускные пункты и сложная система проверки удостоверений личности серьезно ограничили для большинства палестинцев возможность передвигаться и даже планировать поездки к остаткам собственных территорий. Для многих перемещение ограничено двадцатью километрами.

Стена огораживает, срезает углы (когда она будет закончена, то захватит почти десять процентов того, что осталось от палестинской земли), разрезает сельскую местность и отделяет палестинцев друг от друга. Ее цель – разбить «Крит» на дюжину маленьких островов. Кувалда в виде бульдозеров.

«В пустыне от нас ничего не осталось, кроме того, что пустыня сохранила себе» (Махмуд Дарвиш).

Отчаяние без страха, смирения и чувства поражения формирует такое отношение к миру, какого я никогда раньше не видел. Его можно почувствовать в молодом человеке, вступающим в Исламский джихад, или в пожилой женщине, вспоминающей и бормочущей что-то сквозь щели между редкими зубами, или улыбающейся одиннадцатилетней девочке, которая прячет надежды в отчаянии…

Как работает такое отношение к жизни?

Слушайте…

Трое мальчиков сидят на корточках и играют в шарики на углу переулка в лагере беженцев. В нем многие родом из Хайфы. Мальчики ловко подбрасывают шарик одним большим пальцем, при этом тела остаются неподвижными, что говорит о жизни в очень тесных помещениях.

В трех метрах отсюда, по переулку, который у2же, чем коридор отеля, находится магазин, торгующий подержанными запчастями для велосипедов. Рули расположены на одной полке, задние колеса на другой, седла на третьей. Если бы не расположение, они выглядели бы как непригодный для продажи металлолом. Но они продаются.

На стене низкого здания с металлической дверью, напротив магазина, написано: «Из чрева лагеря каждый день рождается революция». Школьный учитель живет со своей сестрой в двух комнатах за этой металлической дверью. Он указывает на пол второй комнаты, размером с две ванны. Потолок и стены обваливаются. Это комната, где я родился, говорит он.

Вернемся в его гостиную. Он показывает на фотографию в позолоченной рамке, которая висит на стене рядом с официальным портретом Арафата в куфии. На фотографии мой отец в молодости, она сделана в Хайфе! Коллега однажды сказал мне, что он похож на Пастернака, русского поэта, как вы считаете? (Так и есть.) У него было больное сердце, и Накба убила его. Он умер в этой комнате, когда мне было двенадцать.

В дальнем конце здания с металлической дверью, напротив магазина велосипедных запчастей, в восьми шагах от места, где мальчики играют в шарики, есть квадратный метр земли, где растет куст жасмина. На нем всего два белых цветка, потому что сейчас ноябрь. Вокруг валяется дюжина пустых пластиковых бутылок из-под минеральной воды, выброшенных из переулка. По меньшей мере шестьдесят процентов обитателей лагеря – безработные. Лагеря – это трущобы.

Когда у кого-то появляется возможность покинуть лагерь и перебраться в жилье получше, случается и так, что он отказывается и решает остаться. В лагере он, как палец, является частью бесконечного тела. Переезд был бы равносилен ампутации. Позиция непобедимого отчаяния работает так.

Слушайте…

Оливковые деревья на самой верхней террасе выглядят взъерошенными; серебристая сторона листьев гораздо заметнее, чем обычно. Потому что вчера собирали оливки. В прошлом году урожай был скудным, деревья устали. В этом году лучше. Судя по их обхвату, деревьям должно быть три-четыре столетия. Террасы из сухого известняка, вероятно, еще более древние.

В паре километров отсюда, к юго-западу, находятся два новых поселения. Обычные, компактные, неприступные, городского типа (поселенцы каждый день ездят на работу в Израиль). Ни одно из них не похоже на деревню, скорее на огромный джип, достаточно большой, чтобы с комфортом разместить двести поселенцев с оружием. Оба они незаконны, оба построены на холмах, у обоих есть смотровые башни, похожие на минареты мечети. Их виртуальное послание окружающей местности звучит так: руки над головой, еще выше, и медленно иди назад.

Строительство поселения на западе и ведущей к нему дороги потребовало вырубки нескольких сотен оливковых деревьев. Мужчины, работавшие на строительстве, были в основном палестинцами. Позиция непобедимого отчаяния работает так.

Семьи, которые вчера собирали оливки, происходят из расположенной в долине между двумя поселениями деревни с населением около трех тысяч человек. Двадцать деревенских мужчин находятся в израильских тюрьмах. Один был выпущен два дня назад. Несколько молодых людей недавно присоединились к ХАМАС. Гораздо больше людей проголосуют за ХАМАС в январе следующего года. У всех детей есть игрушечные пистолеты. Все бабушки, дивясь тому, что стало с обещаниями, которые им когда-то давали, одобрительно кивают своим сыновьям, невесткам, племянникам и волнуются за них каждую ночь. Позиция непобедимого отчаяния работает так.

«Муката», штаб-квартира Арафата в палестинской столице Рамалле, три года назад превратилась в гигантскую груду обломков, когда танки и артиллерия ЦАХАЛ удерживали его там в заложниках. Теперь, спустя год после его смерти, палестинцы расчистили завалы – хотя некоторые считали, что их следовало оставить как исторический памятник, – и внутренний двор резиденции сегодня голый, как буровая площадка. На западной стороне, на уровне земли, лежит строгая плита, отмечающая могилу Арафата. Над ней крыша как над платформой небольшой железнодорожной станции.

Любой желающий может найти туда дорогу, пройдя мимо изуродованных стен и гирлянд колючей проволоки. Два часовых стоят у плиты. Ни у одного главы обетованного государства нет более сдержанного места упокоения, и оно говорит, что находится здесь вопреки всему!

Если вам случится встать у его ног, когда садится солнце, его сияние – это сияние тишины. Его звали «ходячей катастрофой». Но бывают ли непогрешимы любимые лидеры? Разве они не состоят даже не из слабостей, а вопиющих недостатков? Не в этом ли условие, чтобы быть любимым лидером? При нем Организация освобождения Палестины тоже рушила обещания. Его ошибки полнились, как карманы мелочью, ежедневными обидами, от которых страдала его страна. Но он принял и нес эти обиды, и боль от них нашла приют в его ошибках. Не безгрешность и не сила получают такую бессмертную преданность, только нечто небезупречное, поскольку каждый из нас таков. Позиция непобедимого отчаяния работает так.

На северо-западе город Калькилия (население 50 000 человек) полностью окружен семнадцатикилометровой Стеной с единственным выходом. Некогда оживленная главная улица города теперь заканчивается пустырем у Стены. Экономика находится в руинах. Садовник на рынке катит тачку с песком, чтобы рассыпать его вокруг растений перед наступлением зимы. До возведения Стены у него было двенадцать рабочих. (В девяноста пяти процентах палестинских предприятий работает менее пяти сотрудников.) Сегодня у него никто не работает. Продажа растений – из-за того, что город отрезан от электроснабжения, – сократилась на девять десятых. Из кучки цветов лихниса он выбрасывает семена, вместо того чтобы собирать их. Его большие руки отяжелели от того, что теперь им нечего делать.

Трудно передать вид Стены, пересекающей землю там, где нет людей. Это противоположность обломкам. Бюрократический процесс, тщательно спланированный, заранее подготовленный и упреждающий. Его цель – предотвратить создание палестинского государства. Цель кувалды. За три года, как ее строят, количество нападений смертников особо не сократилось. Стоя перед ней, чувствуешь себя маленьким, как окурок. (За исключением месяца Рамадана, палестинцы много курят.) И всё же, как ни странно, это не выглядит чем-то окончательным, только непреодолимым.

Когда она будет закончена, это будет невозмутимое лицо неравенства протяженностью 640 километров. На данный момент это 210 километров. Неравенство существует между теми, у кого полный арсенал новейших военных технологий для защиты того, что они считают своим (вертолеты «Апач», танки «Меркава», F-16 и т. д.), и теми, у кого нет ничего, кроме имен и общей веры в то, что справедливость является аксиомой. Позиция непобедимого отчаяния работает так.

Возможно, Стена – часть той же недальновидной репрессивной логики, что и бомбардировка «звуковыми ударами», которым жители Газы подвергаются каждую ночь, пока я пишу. Реактивные истребители летят очень низко на полной скорости, чтобы преодолеть звуковой барьер и потрепать нервы ютящимся внизу неспящим своей аксиомой. И это не работает.

Такое превосходство в огневой мощи препятствует разумной стратегии; чтобы мыслить стратегически, нужно уметь представлять себя на месте противника, а чувство превосходства препятствует этому.

Заберитесь на один из выступов и посмотрите вниз на Стену, изгибающуюся своими плитами к южному горизонту. Напоминает удода? В долгосрочной перспективе стена выглядит временной.

В израильских тюрьмах содержится восемь тысяч политических заключенных, триста пятьдесят из них моложе восемнадцати лет. Тюремное заключение стало обычным этапом, по которому человек проходит один или несколько раз в жизни. Бросание камней может привести к сроку от двух с половиной лет.

Тюрьма для нас – это своего рода образование, университет, говорит мужчина в очках, ему около пятидесяти, на нем деловой костюм. Там вы учитесь учиться. Он младший из пяти братьев и занимается импортом кофемашин. Вы учитесь бороться вместе. Кое-что улучшилось за последние сорок лет. Улучшилось благодаря нашим голодовкам. Самый большой мой срок – двадцать дней. Каждый день мы выбивали себе лишние четверть часа для упражнений. У заключенных с длительными сроками заключений окна обычно закрыты, чтобы в камеры не попадал солнечный свет. Мы отвоевали им немного света. Мы добились отмены ежедневного личного досмотра. В остальное время мы читали, обсуждали прочитанное, учили языки. Я познакомился с некоторыми солдатами и охранниками. На улицах между нами язык пуль и камней. Внутри по-другому. Они тоже в тюрьме, как и мы. Разница в том, что мы верим в то, что привело нас туда, а они, по большей части, нет, потому что они там просто зарабатывают на жизнь. Я знаю о нескольких дружеских отношениях, которые начинались так.

Позиция непобедимого отчаяния работает так.

Иудейская пустыня между Иерусалимом и Иерихоном из песчаника, а не из песка; обрывистая, а не плоская. Весной кое-где она покрывается дикой травой, и козы бедуинов питаются ею. Позже будут одни кусты лиция.

Если созерцать пустыню, то быстро обнаруживается, что это пейзаж, взгляд которого устремлен в небо. Это вопрос геологии, а не библейской истории. Она висит под небом, как гамак. А когда дует ветер, она скручивается, как мокрая простыня. В результате небо кажется более важным, более существенным, чем земля. Игла дикобраза, унесенная ветром, падает к вашим ногам. Неудивительно, что сотни пророков, включая величайших, получали здесь свои виде́ния.

Светает, и стадо из двухсот коз, сопровождаемое пастухом-бедуином на муле и собакой, совершает вечерний зигзагообразный спуск к лагерю, где есть вода и немного зерна. В это время года чертополох и корневища плохо кормят.

Трудность с пророками и их пророчествами заключается в том, что они игнорируют то, что непосредственно следует за действием, игнорируют последствия. Действия для них не инструмент, а символ. Случается, что пророчества заставляют людей не видеть, что содержит в себе время.

Семья бедуинов живет в двух заброшенных домах, недалеко от римского акведука. В это время дня мать печет лепешки, хлеб насущный, на разогретом камне. Семеро ее сыновей, родившиеся здесь, пастухи. Недавно Армия обороны Израиля предупредила семью, что они должны уехать до весны. Руки над головой и идите назад! Все козы беременны. Срок беременности пять месяцев. Мы столкнемся с проблемой, когда двинемся в путь, говорит один из сыновей. Позиция непобедимого отчаяния работает так.

Отказ видеть немедленные последствия. Например, Стена и аннексия еще большего количества палестинских земель не могут обещать безопасность государству Израиль; они лишь вербуют мучеников.

Например, если бы смертник-мученик мог увидеть, прежде чем умрет, последствия взрыва, его решимость вполне могла бы исчезнуть.

Проклятые пророчества, игнорирующие всё, кроме последнего мгновения!

Отношение к жизни, на которое я ссылаюсь, обладает особым качеством, для него ни в одном постмодернистском или политическом лексиконе не подобрать слова. Это способность делиться, снимающая главный вопрос: зачем человек рожден?

Эта способность обезоруживает и отвечает на вопрос не обещанием, не утешением и не клятвой мести – такая риторика предназначена для лидеров, которые творят историю, а этот ответ возникает вопреки истории. Человек приходит в эту жизнь, чтобы разделить время, существующее между мгновениями: разделить время Становления, прежде чем Бытие рискует снова столкнуться с непобедимым отчаянием.

Я бы тихо рассказал о своей любви

(январь 2002)

Пятница

Назым, я хочу разделить с тобой траур, поскольку ты разделял со мной так много надежд и так много горестей.

Телеграмма пришла ночью,

всего два слога:

«Он мертв»[1].

Я скорблю по своему другу Хуану Муньосу, замечательному художнику, создававшему скульптуры и инсталляции, который умер вчера на пляже в Испании в возрасте сорока восьми лет.

Я спрошу о том, что меня озадачивает. После внезапной естественной смерти – в отличие от смерти в результате репрессий, убийства или голода, – сначала возникает шок, затем чувство чудовищной потери, особенно если человек был молод.

Светает,

но моя комната

соткана из долгой ночи[2].

Затем следует боль, которая, кажется, никогда не закончится. Вместе с ней незаметно приходит что-то еще, похожее на трюк (Хуан был в этом ловкач). Нечто галлюцинаторное, немного похожее на взмах носовым платком чародея, своего рода легкость, полностью противоположная тому, что человек чувствует на самом деле. Понимаете, что я имею в виду? Эта легкость – легкомыслие или какое-то новое состояние?

Через пять минут после этого вопроса я получил факс от моего сына Ива с несколькими строками, которые он написал для Хуана:

Ты всегда появлялся

со смехом

и новым трюком.

Ты всегда исчезал,

оставляя руки

на нашем столе.

Ты исчез,

оставив карты

в наших руках.

Ты появишься снова

со смехом,

который и будет трюком.

Суббота

Не уверен, видел ли я когда-нибудь Назыма Хикмета. Я бы поклялся, что да, но у меня нет доказательств. Допустим, это было в Лондоне в 1954 году. Через четыре года после его освобождения из тюрьмы и за девять лет до смерти. Он выступал на политическом митинге, проходившем на Ред Лайон сквер. Он сказал пару слов и прочел несколько стихотворений. Часть на английском, часть на турецком. Его голос был сильным, спокойным, очень личным и музыкальным. Казалось, звук исходил не из его горла. Будто на груди висело радио, которое он включал и выключал своими большими, слегка дрожащими руками. Мое описание не передает его харизмы и искренности. В одном из своих стихотворений он описывает как шесть человек в Турции в начале 1940-х слушали симфонию Шостаковича по радио. Трое из шести (в том числе и он) в тюрьме. Трансляция велась в прямом эфире; симфония звучала в Москве, за несколько тысяч километров от них. Слушая его стихи на Ред Лайон сквер, у меня сложилось впечатление, что они тоже доносились с другого конца света. Не потому, что их было трудно понять (это было не так), не потому, что они были туманными или утомительными (они обладали какой-то крепостью), а потому, что побеждали расстояния и преодолевали разлуки. Все его стихотворения из другого конца света.

В Праге телега

с одной запряженной лошадью

проезжает мимо Старого

еврейского кладбища.

Телега полна тоски по другому городу,

И я управляю ей[3].

Даже когда он сидел перед выступлением, было видно, что он необычайно крупный и высокий мужчина. Не зря его прозвали «Деревом с синими глазами». Когда же он встал, создалось впечатление, что он в то же время очень легкий, настолько легкий, что способен подняться в воздух.

Возможно, я никогда его не видел, поскольку маловероятно, что на митинге, организованном в Лондоне Международным движением за мир, Хикмет был привязан тросами, чтобы не улететь. И всё же это яркое воспоминание. Его слова и тело взмывали в небо и поднимались выше и выше над площадью, над искрами трамваев, которые были остановлены три или четыре года назад на Теобальдс-роуд.

Ты горная деревня

в Анатолии,

ты мой город,

самый красивый и самый несчастный.

Ты крик о помощи – ты моя страна;

шаги к тебе – мои[4].

Утро понедельника

Большинство современных поэтов, которые что-то значили для меня за долгую жизнь, я читал в переводах, редко на языке оригинала. Думаю, никто не мог написать это до ХХ века. Споры о том, переводима поэзия или нет, продолжались веками, но это были камерные споры, подобные камерной музыке. В течение ХХ века камерность стала руиной. Новые средства коммуникации, глобализация, империализм, мировые рынки и т. д. объединили и разлучили миллионы людей совершенно беспорядочно и беспрецедентно. В результате от поэзии стали ожидать другого; лучшие стихи обращались к читателям, которые удалялись всё дальше и дальше от них.

Наши стихи,

как вехи,

должны стоять вдоль дорог.

В течение ХХ века множество обнаженных поэтических строк было протянуто между континентами, между заброшенными деревнями и далекими столицами. Вы их знаете: Хикмет, Брехт, Вальехо, Аттила Йожеф, Адонис, Хуан Хельман…

Понедельник, полдень

Я впервые прочитал несколько стихотворений Назыма Хикмета, когда мне не было двадцати. Они были опубликованы в малоизвестном лондонском обозрении международной литературы, которое издавалось под эгидой Британской коммунистической партии. Я был его постоянным читателем. Партийная линия в отношении поэзии была чепухой, но опубликованные стихи и рассказы часто вдохновляли.

К тому времени Мейерхольд уже был казнен в Москве. Я сейчас упоминаю Мейерхольда, потому что Хикмет восхищался им и находился под его сильным влиянием, посетив СССР в начале 1920-х годов…

«Я очень многим обязан театру Мейерхольда. В 1925 году я вернулся в Турцию и организовал первый рабочий театр в одном из промышленных районов Стамбула. Работая в качестве режиссера и сценариста, я чувствовал, что именно Мейерхольд открыл новые возможности работы со зрителем».

В 1937 году эти новые возможности стоили Мейерхольду жизни[5], но в Лондоне читатели обозрения еще не знали этого.

Что поразило меня в стихах Хикмета, когда я впервые открыл их, так это пространственность; в них было больше места, чем в любой поэзии, которую я читал до этого. Они не описывали пространство; они проходили сквозь него, пересекали горы. В них также было действие. А еще сомнения, одиночество, тяжелая утрата, печаль, но эти чувства скорее следовали за действиями, чем заменяли их. Пространство и действия переплетены. Их антитеза – тюрьма, и именно в турецких тюрьмах Хикмет, будучи политическим заключенным, написал половину своих стихотворений.

Среда

Назым, я хочу описать стол, на котором пишу. Садовый столик из белого металла, такой сегодня можно встретить на территории босфорских ялы. Мой стоит на крытой веранде небольшого дома в юго-восточном пригороде Парижа. Дом построен в 1938 году, один из многих домов для ремесленников, торговцев, квалифицированных рабочих. В 1938 году ты сидел в тюрьме. Часы висели на гвозде над твоей кроватью. В камере, находившейся твоей, трое бандитов в цепях ожидали смертного приговора.

На моем столе всегда слишком много бумаг. Утром первое, что я делаю, потягивая кофе, – пытаюсь привести их в порядок. Справа от меня в горшке растение, которое, уверен, тебе бы понравилось. У него очень темные листья. Нижняя поверхность цвета чернослива, а сверху свет окрашивает их в темно-коричневый цвет. Листья сгруппированы по три, как будто это бабочки – и они такого же размера, что и бабочки, – питающиеся с одного цветка. Цветы самого растения очень маленькие, розовые и такие же невинные, как голоса детей, разучивающих песенку в начальной школе. Это разновидность лугового клевера. Он был привезен из Польши, там растение называется koniczyna. Его вырастила в саду недалеко от украинской границы и подарила мне мать подруги. У нее поразительно синие глаза, и она прикасается к растениям, прогуливаясь по саду или передвигаясь по дому, точно так же, как бабушки прикасаются к головам своих маленьких внуков.

Моя любовь, моя роза,

мое путешествие по польской равнине

началось:

я маленький мальчик, счастливый

и удивленный,

маленький мальчик,

смотрящий в свою первую книжку

c картинками,

там люди,

животные,

предметы, растения[6].

В рассказывании историй всё зависит от последовательности. Самый верный порядок редко бывает очевиден. Это метод проб и ошибок. Многократных. Поэтому на столе ножницы и моток скотча. Моток не вставлен ни в одно из тех приспособлений, позволяющих легко оторвать отрезок. Я режу скотч ножницами. Трудно найти, где он закончился. Я нетерпеливо, раздраженно ковыряю ногтем. А найдя конец, приклеиваю его к краю стола и даю скотчу размотаться, пока он не коснется пола, и оставляю его висеть.

Иногда выхожу с веранды в комнату, где бормочу, ем или читаю газету. Несколько дней назад что-то привлекло мое внимание своим движением. Мелкий каскад мерцающей воды, покрываясь рябью, падал на пол веранды рядом с ножками пустого стула. Ручьи в Альпах начинаются с такой тонкой струйки, как эта.

Мотка скотча, что пошевелился от сквозняка, иногда достаточно, чтобы свернуть горы.

Вечер четверга

Десять лет назад я стоял перед зданием в Стамбуле недалеко от вокзала Хайдарпаша, где полиция допрашивала подозреваемых. Политических заключенных содержали на верхнем этаже и подвергали перекрестному допросу, порой в течение нескольких недель. Хикмета допрашивали там в 1938 году.

Здание проектировалось не как тюрьма, а как массивная административная крепость. Оно кажется нерушимым и построено из кирпичей и тишины. Тюрьмы, построенные как тюрьмы, имеют зловещий и неспокойный вид и часто кажутся слепленными наспех. Например, у тюрьмы в Бурсе, где Хикмет провел десять лет, было прозвище «каменный самолет» из-за неправильной планировки. Степенная крепость, на которую я смотрел у вокзала в Стамбуле, наоборот, обладала уверенностью и спокойствием памятника тишине.

Кто бы ни был внутри и что бы тут ни происходило, размеренно говорило здание, будет забыто, вымарано и похоронено в расщелине между Европой и Азией.

Именно тогда я кое-что понял об уникальной стратегии его поэзии: она должна постоянно выходить за пределы собственных ограничений! Заключенные всего мира мечтают о Великом побеге, но поэзия Хикмета этого не делала. Его поэзия, еще до того, как появилась, поместила тюрьму в виде маленькой точки на карте мира.

Самое красивое море

еще не было пересечено.

Самый красивый ребенок

еще не вырос.

Самых прекрасных дней

мы еще не видели.

И самые прекрасные слова,

которые хотел тебе сказать,

еще не сказал.

Они взяли нас в плен,

заперли нас:

я внутри стен,

ты снаружи.

Но это ничего не значит.

Хуже всего,

когда люди – сознательно или нет —

носят тюрьму внутри…

Большинство вынуждены так жить,

честные, трудолюбивые, хорошие люди,

заслуживающие, чтобы их любили так же

сильно, как я тебя[7].

Его поэзия, подобно геометрическому циркулю, очерчивала круги, иногда совсем маленькие, иногда широкие и глобальные, и только острие оставалось воткнутым в тюремную камеру. Утро пятницы

Однажды я ждал Хуана Муньоса в мадридском отеле, и он опоздал, потому что, работая, становился похож на механика под машиной и забывал о времени. Когда он появился, подразнил его этим. Позже он прислал мне факс с шуткой, которую я хочу процитировать тебе, Назым. Не знаю почему. Но «почему» – это не мое дело. Я просто почтальон между двумя мертвецами.

«Позвольте представиться – я испанский механик (только по автомобилям, не по мотоциклам), проводящий бо́льшую часть времени на спине под двигателем в его поисках! Но – и это важный момент – я время от времени делаю скульптуры. Не то чтобы я художник. Нет. Но я хочу прекратить эту бессмыслицу с залезанием под машины и стать Китом Ричардсом в мире искусства. А если это невозможно, тогда хочу работать как священники – всего полчаса в день, да еще и с вином.

Я пишу вам, потому что два друга (один из Порту, другой из Роттердама) хотят пригласить нас с вами в подвал автомобильного музея Бойманс и в другие подвалы, более алкогольные, в старом городе Порту.

Они также упомянули что-то о пейзаже, но я не понял. Пейзаж! Наверно, это что-то связанное с вож дением и верчением головой по сторонам…

Простите, сэр, пришел новый клиент. Ого! Да это „Триумф Спитфайер“!»

Я слышу смех Хуана, эхом разносящийся по студии, где он наедине со своими безмолвными фигурами.

Вечер пятницы

Иногда кажется, что многие из величайших стихотворений ХХ века – братские. И не имеют никакого отношения к политическим лозунгам. Рильке, который был аполитичен; Борхес, который был реакционером; Хикмет, который всю жизнь был коммунистом. Наш век – век беспрецедентных массовых убийств, но будущее, которое они представляли (а иногда и боролись за него), предполагало братство. Немногие столетия давали такое.

Эти люди, Дино,

которые держат в руках обрывки света,

куда они идут

в этом мраке, Дино?

Ты, я,

мы с ними, Дино.

Мы тоже, Дино,

видели синее небо[8].

Суббота

Может, и в этот раз, Назым, я снова тебя не вижу. Но могу поклясться, что вижу. Ты сидишь за столом напротив меня на веранде. Вы замечали, что форма головы часто указывает на образ мышления, который происходит внутри?

Есть головы, неумолимо указывающие на вычислительную деятельность. Другие свидетельствуют о решительном следовании старым идеям. Многие в наши дни не понимают, что такое потеря. Твоя голова – ее размер и прищуренные синие глаза – наводят на мысль о сосуществовании миров с разными небесами, один внутри другого; не пугающие, спокойные, но привыкшие к перенаселенности.

Я хочу спросить тебя о времени, в которое мы живем. Многое из того, что, ты считал, происходило в истории или должно было произойти, оказалось иллюзорным. Социализм, каким ты его себе представлял, так и не был построен. Корпоративный капитализм развивается беспрепятственно – хотя и вызывает всё больше споров, а башни-близнецы Всемирного торгового центра рухнули. Перенаселенный мир с каждым годом становится беднее. Где сегодня то синее небо, которое ты видел с Дино?

Эти надежды, отвечаешь ты, разбиты в пух и прах, но что это меняет? Справедливость по-прежнему – молитва из одного слова, как поет Зигги Марли. История человечества – это надежды, которые лелеяли, разбивали, возрождали. А с новыми надеждами приходят и новые теории. Но для тех, у кого мало или вообще ничего нет, кроме мужества и любви, надежда работает по-другому. Надежда – это то, за что можно уцепиться, что можно зажать зубами, когда больно. Не забывайте об этом. Будьте реалистами. С надеждой появляются силы не закричать, не стенать. Человек, у которого надежда зажата между зубами, становится братом или сестрой и вызывает уважение. У кого нет надежды, обречены на одиночество. Они могут предложить только жалость. И будут ли эти надежды свежими или потрепанными, не имеет значения, когда речь о том, как пережить ночь и прожить новый день. Не угостишь кофе?

Я сварю.

Ухожу с веранды. Когда возвращаюсь с кухни с двумя чашками – кофе по-турецки, – тебя уже нет. На столе, рядом с тем местом, где приклеен скотч, лежит книга, открытая на стихотворении, написанном в 1962 году.

Если бы я был платаном,

отдыхал бы в его тени.

Если бы я был книгой,

Читал бы, не испытывая скуки

бессонными ночами

с карандашом, который мог бы

не держать между пальцами.

Если бы я был дверью,

Открылся бы для добрых

и закрылся бы для злых,

Если бы я был окном,

широко распахнутым

и без занавесок,

Перенес бы город в свою комнату,

Если бы я был словом,

Взывал бы к прекрасному,

справедливому, истинному,

Если бы я был словом,

Тихо рассказал бы о своей любви[9].

Где мы находимся?

(октябрь 2002)

Хочу сказать хоть что-то о боли в сегодняшнем мире.

Мощная и агрессивная идеология потребления стремится убедить нас в том, что боль – это несчастный случай, нечто такое, от чего есть страховка. Это безжалостная логика.

Все знают, что боль неотделима от жизни, но хотят забыть о ней или не придавать ей значения. Все варианты мифа о грехопадении в Золотом веке, где не существовало боли, являются попыткой обесценить ее существование на Земле. То же самое и с изобретением ада, расположенного неподалеку царства наказания через боль. И с идеей жертвоприношения. И, гораздо позже, с принципом всепрощения. Можно предположить, что философия началась с вопроса: почему возникает боль?

Несмотря на вышесказанное, нынешняя боль мира в некотором смысле беспрецедентна.

Я пишу ночью, хотя сейчас день. Октябрьский день 2002 года. Почти неделю небо над Парижем синее. Каждый день закат немного раньше и каждый день он восхитителен. Многие опасаются, что скоро вооруженные силы США начнут «превентивную» войну против Ирака, чтобы американские нефтяные корпорации могли прибрать к рукам месторождения нефти. Часть надеется, что этого можно избежать. Никто не знает расстояния между секретными расчетами и объявленными решениями, но ложь уже готовит ракеты. Я пишу в ночь стыда.

Стыд – это не индивидуальная вина. Стыд, как я его понимаю, это видовое чувство, в долгосрочной перспективе разъедающее способность надеяться и мешающее смотреть вперед. Мы смотрим себе под ноги и думаем только о следующем маленьком шаге.

Люди повсюду – в разных условиях – спрашивают себя: где мы находимся? И это вопрос исторический, а не географический. Через что мы проходим? Куда нас ведут? Что мы потеряли? Как жить без правдоподобного образа будущего? Почему мы утратили всякое представление о том, что находится за пределами нашей жизни?

Состоятельные эксперты отвечают: глобализация. Постмодернизм. Революция в области коммуникаций. Экономический либерализм. Термины тавтологичны и уклончивы. На мучительный вопрос о том, где мы находимся, эксперты бормочут: нигде!

Не честней ли заявить, что мы живем во времена самого тиранического – потому что всепроникающего – хаоса, который когда-либо существовал? Нелегко понять природу тирании, поскольку ее структура (начиная с двухсот крупнейших транснациональных корпораций и заканчивая Пентагоном) взаимосвязана, но рассеяна, вездесуща, но нигде не расположена, диктаторская, но анонимная. Это тирания из офшоров с точки зрения налогового законодательства и политического контроля. Ее цель – делокализация всего мира. Ее идеологическая стратегия, по сравнению с которой стратегия бен Ладена – сказка, заключается в подмене существующего мира его виртуальной версией, которая – и это кредо тирании – становится неиссякаемым источником прибыли. Звучит глупо. Но тирании глупы. Сегодняшняя тирания разрушает жизнь планеты на всех уровнях.

Помимо идеологии, ее власть основана на двух угрозах. Первая – атака с неба самого хорошо вооруженного государства в мире. Можно назвать это «Угрозой Б-52». Вторая – безжалостные долги, банкротство и, следовательно, учитывая нынешние международные производственные отношения, голод. Можно назвать это «Угрозой нуля».

Стыд начинается со спора (который мы вроде бы признаём, но в бессилии отвергаем) о том, что бо́льшую часть нынешних страданий можно облегчить или избежать, если принять определенные простые решения. Сегодня существует прямая связь между протоколами заседаний и минутами агонии.

Заслуживает ли кто-нибудь смерти, потому что не имеет доступа к лечению стоимостью больше двух долларов в день? Этот вопрос был задан директором Всемирной организации здравоохранения в июле прошлого года. Она говорила об эпидемии СПИДа в Африке и других странах, от которой шестьдесят восемь миллионов человек умрут в течение следующих восемнадцати лет. Я говорю о боли, которую причиняет жизнь в современном мире.

Большинство анализов и прогнозов о происходящем, по понятным причинам, представлены и изучены в рамках отдельных дисциплин: экономики, политики, теории массовых коммуникаций, здравоохранения, экологии, национальной обороны, криминологии, образования и т. д. На самом деле они соединены друг с другом, образуя территорию реальности, в которой мы живем. Случается, люди страдают от того, что их беды классифицируются по-разному в разных категориях, тогда как страдают они ими одновременно и неразрывно.

Актуальный пример: курды, прибывшие на прошлой неделе в Шербур, получившие отказ в убежище от французского правительства и рискующие быть репатриированными в Турцию, являются бедными, политически нежелательными, безземельными, голодными и нелегальными. И они страдают от каждого из этих определений в одну и ту же секунду!

Чтобы понять происходящее, необходимо междисциплинарное ви́дение, чтобы соединить то, что институционально разделено. И любое такое ви́дение обязательно будет (в первоначальном смысле этого слова) политическим. Предпосылкой для политического мышления в глобальном масштабе является ви́дение единства происходящих страданий.

* * *

Я пишу ночью, но вижу не только тиранию. Если бы это было не так, у меня, вероятно, не хватило бы сил продолжать писать. Я вижу, как люди спят, шевелятся, встают, чтобы попить воды, шепчутся о своих планах или страхах, занимаются любовью, молятся, готовят что-то, пока остальные члены семьи спят в Багдаде и Чикаго. (И я вижу непобедимых курдов, пять тысяч которых были отравлены газом – с согласия США – Саддамом Хусейном.) Я вижу кондитеров, работающих в Тегеране, и пастухов, спящих рядом со своими овцами на Сардинии, вижу мужчину в берлинском квартале Фридрихсхайн, в пижаме, с бутылкой пива, читающего Хайдеггера, и у него руки пролетария, вижу маленькую лодку нелегалов у испанского побережья близ Аликанте, вижу мать в Мали, ее зовут Айя, что означает «Рожденная в пятницу», она укачивает своего ребенка, вижу руины Кабула и мужчину, возвращающегося домой, и знаю, что, несмотря на боль, приспосабливаемость выживших не ослабевает, она поглощает и накапливает энергию, в ней есть некая духовная ценность, что-то вроде Святого Духа. Я убеждаюсь в этом ночью – не знаю почему.

* * *

Немногим более века назад Дворжак сочинил Симфонию Нового света. Он написал ее, когда руководил музыкальной консерваторией в Нью-Йорке, а восемнадцать месяцев спустя там же, в Нью-Йорке, сочинил великолепный Концерт для виолончели. В симфонии горизонты и холмы родной Богемии становятся обещаниями Нового мира. Не высокопарными, но громкими и непрекращающимися, поскольку соответствовали чаяниям тех, у кого не было власти, тех, кого ошибочно называют простыми, тех, к кому обращалась Конституция США в 1787 году.

Я не знаю другого произведения искусства, которое так прямо и так жестко (Дворжак был сыном крестьянина, отец мечтал, чтобы он стал мясником) выражало бы убеждения, вдохновлявшие поколения мигрантов, ставших гражданами США.

Для Дворжака сила этих убеждений была неотделима от нежности, уважения к жизни, которое часто можно встретить среди тех, кем управляют (в отличие от управителей). И именно так симфония была воспринята публикой, когда она впервые была исполнена в Карнеги-холле 16 декабря 1893 года.

Дворжака спросили, что он думает о будущем американской музыки, и он порекомендовал американским композиторам слушать музыку индейцев и чернокожих. Симфония Нового света выражает надежду на отсутствие границ, и, как это ни парадоксально, одновременно говорит о гостеприимстве, поскольку сосредоточена на идее дома. Утопический парадокс.

Сегодня власть в стране, которая внушала такие надежды, в руках фанатиков, желающих ограничить всё, кроме власти капитала, невежественных, признающих реальность только огневой мощи безжалостных Б-52, лицемерных, с двойными стандартами.

Как это произошло? Как Буш, Мёрдок, Чейни, Кристол, Рамсфельд и остальные достигли этого? Вопрос риторический, поскольку на него нет однозначного ответа, и праздный, поскольку ни один ответ не ослабит их мощь. Но то, что вопрос задается ночью, показывает чудовищность происходящего. Мы пишем о боли в мире.

Мы должны отвергнуть дискурс новой тирании – это полное дерьмо! В бесконечно повторяющихся речах, объявлениях, пресс-конференциях и угрозах часто встречаются термины: Демократия, Правосудие, Права человека, Терроризм. И каждое слово в этом контексте означает противоположность тому, что оно должно обозначать.

Демократия – это предложение (редко реализуемое) о том, как принимать решения; она имеет мало общего с избирательными кампаниями. Она обещает то, что политические решения будут приниматься с опорой на мнение подвластных, и зависит как от того, будут ли люди надлежащим образом проинформированы, так и от того, есть ли желание выслушать у лиц, принимающие решения. Демократию не следует путать со «свободой» бинарного выбора, публикацией опросов общественного мнения или включением всё большего количества людей в статистику. Это притворство.

Сегодня фундаментальные решения, которые вызывают боль всей планеты, принимаются в одностороннем порядке без каких-либо открытых дебатов или участия.

Как военные, так и экономические стратеги понимают, что средства массовой информации играют решающую роль – не столько в победе над нынешним врагом, сколько в пресечении и предотвращении мятежей, протестов или дезертирства. Манипуляции любой тирании средствами массовой информации являются показателем ее страхов. Нынешняя тирания боится общего отчаяния. Страх настолько глубок, что слово «отчаяние» никогда не употребляется, за исключением тех случаев, когда оно означает «опасность».

Без денег любая насущная человеческая потребность превращается в боль.

* * *

Любая форма протеста против этой тирании понятна. Диалог невозможен. Чтобы мы должным образом жили и умирали, вещи должны иметь должные имена. Давайте восстановим силу наших слов.

Это написано ночью. На войне тьма не занимает ничью сторону, в любви темнота подтверждает то, что мы вместе.

Война против терроризма или террористическая воина?

(июнь 2002)

11 сентября 2001 года, смотря телевизор, я вспоминал 6 августа 1945 года. Мы в Европе узнали новость о бомбардировке Хиросимы вечером того же дня.

Мгновенная ассоциация вызвана чем-то, упавшим без предупреждения с ясного неба, причем оба нападения произошли, когда мирные жители городов, подвергшихся нападению, шли на работу, открывались магазины, а дети в школе готовились к урокам. То же самое превращение тел в пепел. То же недоверие и хаос, спровоцированные первым применением атомной бомбы шестьдесят лет назад и гражданского авиалайнера прошлой осенью. Повсюду, в эпицентре, на всём и вся, толстый слой пыли.

Различия контекста и масштаба, конечно, огромны. На Манхэттене пыль не была радиоактивной. К 1945 году Соединенные Штаты три года вели полномасштабную войну с Японией. Однако оба нападения планировались в качестве предупреждений.

Видя это, можно понять, что мир уже никогда не будет прежним; риски, которым была подвержена жизнь, изменились утром нового дня.

Бомбы, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки, возвестили, что Соединенные Штаты отныне являются сильнейшей вооруженной державой в мире. Атака 11 сентября объявила о том, что этой державе больше не гарантирована неуязвимость на ее территории. Эти два события знаменуют начало и конец определенного исторического периода.

Что касается ответной реакции президента Буша на 11 сентября, его так называемой «Войны с террором», которую сначала окрестили «Бесконечной справедливостью», а затем переименовали в «Несокрушимую свободу», то самые резкие комментарии и анализы, с которыми я сталкивался, были сделаны гражданами Соединенных Штатов. Обвинение в «антиамериканизме» тех, кто непреклонно выступает против Вашингтона, столь же недальновидно, как и политика, о которой идет речь. Есть бесчисленное множество антиамерикански настроенных граждан США, с которыми мы солидарны.

Есть также много граждан США, которые поддерживают эту политику, включая шестьдесят представителей интеллигенции, подписавших заявление, в котором определяется, что такое «справедливая» война и почему операция «Несокрушимая свобода» в Афганистане и продолжающаяся война с терроризмом оправданы.

Они морально оправдывают войну тем, что ее цель – защита невинных от зла. Они цитируют святого Августина. Они добавляют, что в такой войне необходимо, насколько это возможно, уважать неприкосновенность гражданского населения.

Если текст прочитать как простодушный (а он не был написан простодушными), он наводит на мысль о собрании эрудированных экспертов, имеющих доступ к большой библиотеке (и, возможно, в перерывах, к бассейну), у которых есть время и тишина для размышлений, для обсуждения сомнений и, наконец, для высказывания мнений и соглашения. Возможно, их встреча состоялась где-то в фантастическом шестизвездочном отеле (куда добраться можно только на вертолете), окруженном высокими стенами, с охраной. Никаких контактов между мыслителями и местным населением. Никаких случайных встреч. В результате то, что на самом деле происходило, и то, что происходит сегодня за стенами отеля, остается неизвестным. Изолированная туристическая этика класса люкс.

Вернемся к лету 1945 года. Шестьдесят шесть крупнейших городов Японии были сожжены напалмом. В Токио миллион мирных жителей остался без крова и сто тысяч человек погибло. По словам генерала Кёртиса Лемея, который отвечал за бомбовые удары, они были «поджарены, сварены и запечены до смерти». Сын и доверенное лицо президента Франклина Рузвельта заявил, что бомбардировки должны продолжаться «до тех пор, пока не уничтожим половину гражданского населения Японии». Восемнадцатого июля японский император телеграфировал президенту Трумэну, сменившему Рузвельта, и вновь просил мира. Сообщение было проигнорировано.

За несколько дней до бомбардировки Хиросимы вице-адмирал Рэдфорд хвастался, что «Япония в конечном итоге станет нацией без городов, кочевой нацией».

Бомба, взорвавшаяся в центре города, мгновенно унесла жизни ста тысяч человек, девяносто пять процентов из которых были мирными жителями. Еще сто тысяч человек медленно умерли от ожогов и воздействия радиации.

«Шестнадцать часов назад, – объявил президент Трумэн, – американский самолет сбросил бомбы на Хиросиму, крупную военную базу японской армии».

Месяц спустя в первом репортаже без цензуры бесстрашного австралийского журналиста Уилфреда Берчетта описывались катастрофические страдания, с которыми он столкнулся в полевой больнице Хиросимы.

Генерал Гроувз, который был военным директором «Манхэттенского проекта» по изготовлению бомбы, поспешно заверил конгрессменов, что радиация не причиняет «неоправданных страданий» и что «на самом деле это довольно приятный способ умереть».

В 1946 году Управление стратегических бомбардировок США пришло к выводу, что «Япония капитулировала бы, даже если атомные бомбы не были бы сброшены…»

* * *

Описывать последовательность событий столь кратко – значит чрезмерно упрощать. «Манхэттенский проект» был начат в 1942 году, когда Гитлер торжествовал победу и существовал риск того, что Германия может первой изготовить атомное оружие. Решение США сбросить две атомные бомбы на Японию, когда этого риска больше не существовало, необходимо рассматривать в свете зверств, совершенных японскими вооруженными силами по всей Юго-Восточной Азии, и внезапного нападения на Пёрл-Харбор в декабре 1941 года. Некоторые ученые и часть главнокомандующих, работавших над «Манхэттенским проектом», делали всё возможное, чтобы отсрочить судьбоносное решение Трумэна.

Однако, когда всё было сказано и сделано, безоговорочная капитуляция Японии 14 августа не может считаться долгожданной победой. В ее центре была лишь мука и ослепляющая слепота.

Давайте подумаем о страхе

(апрель 2003)

Если мы не добьемся успеха, то рискуем потерпеть неудачу.

Джордж Буш-младший

Багдад пал. Город взят войсками, несущими свободу. Его больницы переполнены обожженными и искалеченными гражданскими лицами, многие из них дети, и все они – жертвы ракет, снарядов и бомб, выпущенных освободителями. Статуи Саддама Хусейна опрокинуты. Тем временем в Пентагоне на пресс-конференции господин Рамсфельд предполагает, что следующей освобожденной страной может стать Сирия.

Сегодня утром пришло электронное письмо от друга-художника: «На сегодняшний мир трудно смотреть, тем более – думать о нем». Все мы узнаём себя в этом крике души. И всё же давайте подумаем.

Бывает, смотришь на знакомую гору, и она кажется неповторимой. Из-за определенного освещения, температуры, ветра, времени года. Вы могли бы прожить семь жизней и никогда больше не увидеть гору такой, какая она сейчас; ее облик так же характерен, как мимолетный взгляд за завтраком. Гора остается на одном и том же месте, и она почти вечна, но для тех, кто знаком с ней, она никогда не повторяется. У нее другая временная шкала.

Дни и ночи продолжающейся войны в Ираке отличаются друг от друга горестями, актами неповиновения, даже глупостями. Однако война остается войной, которую почти все в мире воспринимают как беспрецедентно циничную агрессию (из-за пропасти между декларируемыми принципами и реальными целями). Ее цель – захват контроля над одним из богатейших запасов нефти, испытание нового оружия безжалостного уничтожения, такого как электромагнитная бомба, бесплатно предложенного Пентагону производителями в надежде получить выгодные контракты в будущем. Но главным образом это демонстрация нынешнему фрагментированному, но глобальному миру, что такое доктрина «Шока и трепета»!

Можно сформулировать иначе. Главная цель войны, развязанной вопреки резолюциям ООН, – это демонстрация того, что, произойдет с любым лидером, нацией или сообществом, которые упорно отказываются соблюдать интересы США. Жизненная необходимость такой демонстрации обсуждалась еще до избрания Буша и до террористических атак 11 сентября 2001 года.

Термин «интересы США» может запутать. В виду имеются не интересы граждан США, а интересы разветвленных транснациональных корпораций, в которых доминирует американский капитал и которые находятся под защитой вооруженных сил США.

Рамсфельд, Чейни, Райс, Вулфовиц, Пёрл и компания после 11 сентября прекратили любые дебаты о законности и эффективности угрожающего развертывания власти. Они использовали страх, вызванный атакой на башни-близнецы, чтобы заручиться поддержкой СМИ и общественного мнения для нанесения превентивных ударов по той цели, которую назовут террористической. В результате мировой рынок превращается в звездно-полосатый, а получение прибыли остается единственным неотъемлемым правом.

«Терроризм – это война бедных, а война – это терроризм богатых», – недавно лаконично заметил драматург Питер Устинов.

Утверждение, что у Ирака есть оружие массового уничтожения, было оправданием вторжения. Но, возможно, никогда еще не было войны, где неравенство огневой мощи между воюющими сторонами было настолько велико. С одной стороны – круглосуточное спутниковое наблюдение, Б-52, ракеты «Томагавк», кассетные бомбы, снаряды с обедненным ураном и компьютеризированное оружие, которое настолько изощренно, что порождает теорию бесконтактной войны; с другой стороны – мешки с песком, пожилые мужчины, размахивающие пистолетами своей юности, федаины, одетые в рваные рубашки и кроссовки, вооруженные автоматами Калашникова. Бо́льшая часть вооруженных подразделений Республиканской гвардии была уничтожена бомбами в первую неделю. Сравнительный коэффициент потерь между иракскими войсками и силами Коалиции может оказаться, как и в операции «Буря в пустыне», 1000:1.

Багдад был взят в течение пяти дней, после того как сухопутным войскам был отдан приказ о наступлении. Обязательное в таком случае сбрасывание уродливых статуй диктатора происходило по одной схеме: у освобожденных граждан были только молотки, в то время как американские войска помогали танками и бульдозерами.

Скорость операции убедила только послушных журналистов в том, что вторжение, как и было обещано, стало освобождением. Было продемонстрировано право сильного! Тем временем багдадская беднота, обездоленная за время одиннадцатилетнего эмбарго, начала грабить пустующие общественные здания. Начался хаос.

* * *

Вернитесь к горе, которая предлагает другую временную шкалу, и понаблюдайте оттуда. Победители, с их исторически беспрецедентным превосходством в вооружении, победители, которые неизбежно должны были стать победителями, оказались напуганными. Не только морские пехотинцы в противогазах, отправленные в проблемную страну и переживающие настоящие бури в пустыне, но и люди в Пентагоне, и лидеры Коалиции, появляющиеся на телевидении или совещающиеся конспиративно.

Говорили, что ошибки, допущенные на ранних этапах войны, – солдаты гибли от своей же огневой поддержки, гражданских разрывало на куски в операциях под названием «уничтожение транспортного средства» – были вызваны нервозностью.

Любой из нас боится. Однако лидеры Нового мирового порядка, по-видимому, женаты на страхе, а их подчиненным командирам и сержантам такой страх внушается по мере продвижения по служебной лестнице.

Каковы принципы этого брака? Днем и ночью партнеры говорят себе и своим подчиненным правильные полуправды, надеясь превратить мир из того, что он есть, в нечто, чем он не является! Чтобы создать ложь, требуется шесть полуправд. В результате они теряют связь с реальностью, продолжая при этом иметь власть. Им постоянно приходится амортизировать удары ускорением. Решительность становится их средством предотвращения вопросов.

Несмотря на то, что они женаты на страхе, они не могут примириться со смертью. Страх не впускает смерть, и поэтому мертвые покидают их. Они одиноки на этой планете – в отличие от остального мира. И учитывая всю власть, которой они обладают, прежде всего военную, они опасны. Ужасающе опасны. Это причина, по которой они не выживут.

На двадцать третий день войны хаос усилился в геометрической прогрессии. Режим свергнут. Саддама Хусейна найти не удается. Воздушные бомбардировки продолжают сеять хаос везде, где генерал Томми Фрэнкс считает нужным. А в Багдаде и других освобожденных городах разграблены не только министерства, но и магазины, дома, гостиницы и даже больницы, в которых всё больше и больше искалеченных и умирающих. Некоторые врачи в Багдаде берутся за оружие, пытаясь защитить больницы. Тем временем силы, освободившие город, стоят в стороне, ошеломленные, нервничающие, ничего не предпринимающие.

Сценарий ликования от свержения статуй Саддама Хусейна был тщательно подготовлен в Пентагоне и содержал полуправду. Но то, что будет происходить в городах, он не предвидел. Господин госсекретарь Рамсфельд назвал хаос просто «неаккуратностью».

Когда одна тирания свергается не людьми, а другой тиранией, результатом становится хаос, потому что людям кажется, что общественный порядок полностью разрушен и импульс выживания берет верх. Начинается мародерство. Всё просто и ужасно. Однако тираны ничего не знают о том, как ведут себя люди в экстремальных ситуациях. Страх мешает им; они одни на этой планете; даже мертвые покинули их.

Камни

(июнь 2003)

Экбаль Ахмад[10] был, как мне кажется, человеком, который видел жизнь целиком. Он был хитер, сообразителен, не тратил времени на дураков, любил готовить и был полной противоположностью оппортунисту – тому, кто дробит жизнь на мелкие осколки. Однажды я написал рассказ о его детстве в Бихаре в эпоху разделения Индии и Пакистана. Это была печатная версия того, что он как-то ночью поведал мне в одном амстердамском баре. Прочитав мой рассказ, он попросил изменить его имя, что я и сделал. Рассказ был о том, что́ заставило его в возрасте семнадцати лет решиться стать революционером. Теперь он мертв, и я возвращаю ему имя.

Испытав влияние Франца Фанона и в особенности его книги Проклятьем заклейменный, он принял активное участие в нескольких освободительных движениях, включая борьбу палестинцев. Я помню, как он рассказывал мне о Дженине. В конце жизни Экбаль основал университет свободной мысли в Пакистане, названный в честь великого философа рубежа XIV–XV веков Ибн Хальдуна, предвосхитившего появление такой дисциплины, как социология.

Экбаль очень рано понял, что жизнь неминуемо ведет к разделению. Эту истину люди осознали прежде, чем категория трагического была отброшена, как мусор. Но Экбаль знал и принимал трагическое в жизни. Поэтому он тратил много своей неуемной энергии на налаживание связей – дружеских отношений, политической солидарности, военной преданности, совместного сочинительства, гостеприимства, – связей, которые имели шанс сохраниться после неизбежного разделения. Я до сих пор вспоминаю кушанья, которые он готовил.

И я никак не ожидал встретить Экбаля в Рамалле. Как ни странно, в первой же книге, которую я взял в руки и открыл, была его фотография на третьей странице. Нет, я не искал его. Но он всё же был где-то рядом со мной, когда я решил поехать в этот город, и он оставил мне сообщение, которое я прочел, подобно СМС, на крошечном экране моего воображения.

Смотри на камни! – гласило оно.

Хорошо, – ответил я по-своему, – камни.

Некоторые деревья, в особенности шелковица и мушмула, всё еще могут рассказать историю, как давным-давно, в другой жизни, до Накбы, Рамалла была городом отдыха и праздности для богатых; местом, куда можно было сбежать из близлежащего Иерусалима во время жаркого лета, курортом. Накба означает катастрофу 1948 года, когда тысячи палестинцев были убиты, а семьсот тысяч были вынуждены покинуть свою страну.

Задолго до этого в садах Рамаллы молодожены сажали розы, гадая, как сложится их супружеская жизнь. Пойменная почва хорошо подходила розам.

Сегодня нет ни одной стены в центре Рамаллы, ныне столицы Палестинской автономии, которая не была бы увешана фотографиями погибших, сделанными, когда они были еще живы, а теперь распечатанными в виде небольших плакатов. Погибшие – это мученики Второй палестинской интифады, начавшейся в сентябре 2000 года. Мучениками стали те, кто был убит израильской армией и поселенцами, а также те, кто решил пожертвовать собой в самоубийственных контратаках. Их лица преобразуют хаотичную застройку в нечто сокровенное, вроде папки с личными письмами и фотографиями. У этой папки есть отделение для магнитного удостоверения личности, выпущенного израильскими спецслужбами, без которого ни один палестинец не может проехать и пары километров, и другое отделение – для вечности. Вокруг плакатов стены испещрены следами от пуль и осколков.

Тут фотография пожилой женщины, которая могла быть бабушкой в нескольких папках. Вот мальчики, только ставшие подростками, много отцов. Слушая истории о том, как они встретили свою смерть, вы вспоминаете, что такое бедность. Бедность постоянно толкает на самый трудный выбор, который почти ни к чему не приводит. Бедность – это жизнь с этим почти.

Большинство мальчиков, чьи лица можно увидеть на стенах, родились в лагерях беженцев, столь же бедных, как трущобы. Они рано оставили школу, чтобы зарабатывать деньги для своих семей или помогать отцам в их работе, если таковые у них были. Некоторые мечтали стать первоклассными игроками в футбол. Многие мастерили катапульты из дерева, веревок и крученой кожи, чтобы бросать камни в армию оккупантов.

Любая попытка сравнить оружие сторон этого конфликта возвращает нас к вопросу о том, что значит бедность. У одних вертолеты «Апач» и «Кобра», истребители F-16, танки «Абрамс», вооруженные внедорожники «Хамви», электронные системы наблюдения, слезоточивый газ; у других – катапульты, рогатки, неумело используемые мобильные телефоны, калашниковы и взрывчатка, в основном самодельная. Чудовищность этого контраста открывает мне между этими пораженными горем стенами нечто такое, чему я не могу дать имени. Если бы я был израильским солдатом, то, несмотря на всё мое вооружение, это нечто меня бы пугало. Возможно, именно об этом сказал поэт Мурид Баргути: «Живые стареют, но мученики становятся только моложе».

Три истории от стен.

Хусни Аль-Найхар, 14 лет. Помощник своего отца-сварщика. Был застрелен в голову, когда бросал камни в противника. На фотографии он спокойно и решительно смотрит куда-то перед собой.

Абдельхамид Харти, 34 года. Художник и писатель. В юности учился на медбрата. Записался добровольцем в подразделение неотложной медицинской помощи, чтобы спасать жизни и заботиться о раненых. Его тело было найдено недалеко от КПП после ночи, на протяжении которой не было столкновений. У него были отрезаны пальцы. Только большой палец болтался на коже. Рука, кисть и челюсть были сломаны. В его теле было двадцать пуль.

Мухаммед Аль-Дурра, 12 лет, жил в лагере для беженцев Бурейдж. Он возвращался домой с отцом через пропускной пункт Нецарим в Газе, где им было приказано выйти из машины. В тот момент солдаты уже начали перестрелку. Они вдвоем укрылись за цементной стеной. Отец махал руками, чтобы дать знать об их местоположении, и был ранен. Чуть позже Мухаммед тоже получил ранение в ногу. Отец накрыл сына своим телом. Но на них продолжали сыпаться пули, и мальчик был убит. Из тела его отца доктора извлекли восемь пуль, он остался парализованным и не смог больше работать. Этот инцидент попал на пленку, и о нем заговорил весь мир.

Я хочу сделать рисунок в честь Абдельхамида Харти. Рано утром мы идем к деревне Эйн-Киния, за ее пределами располагается стоянка бедуинов, рядом с вади[11]. Солнце еще не обжигает. Между палатками пасутся козлы и овцы. Я решил зарисовать холмы, которые смотрят на восток. Сажусь на камень у небольшого черноватого тента. С собой у меня только блокнот и перьевая ручка. На земле валяется выброшенная пластиковая кружка, и у меня возникает идея взять немного воды из скудного источника, чтобы развести чернила, если потребуется.

Через некоторое время ко мне приближается юноша (каждый человек в этом лагере, конечно же, меня заметил, оставаясь при этом невидимым), он развязывает вход в палатку позади меня, идет туда и тут же появляется со старым белым пластиковым табуретом в руках, который, как он показывает мне, удобнее, чем камень. Наверное, до того, как он нашел табурет, тот, должно быть, выбросили из какой-нибудь кондитерской или кафе-мороженого. Я благодарю его.

Сидя на этом табурете из кафе в лагере бедуинов, пока солнце разгорается всё сильнее и в почти высохшем русле реки начинают квакать лягушки, я продолжаю рисовать.

На вершине холма, несколько километров левее, находится израильское поселение. Оно похоже на армейское, как будто это часть какого-то оружия, созданного для быстрого маневрирования. Однако оно совсем небольшое и расположено вдалеке.

Раскинувшийся передо мной известняковый холм похож на голову гигантского животного, а разбросанные по нему камни напоминают репьи в его спутанной шерсти. Досадуя на нехватку красок, я выливаю воду из кружки в пыль у своих ног, макаю в грязь палец и размазываю ее по рисунку головы животного. Солнце уже палит. Кричит мул. Я переворачиваю страницу в блокноте, чтобы начать новый рисунок. Ничто не выглядит законченным. Когда юноша в конце концов возвращается, он хочет посмотреть рисунки.

Я держу блокнот открытым. Он улыбается. Я переворачиваю страницу. Он указывает и говорит: это наше, наша пыль! Он указывает не на рисунок, а на мой палец.

Затем мы оба смотрим на холм.

Я нахожусь не среди завоеванных, а среди поверженных, тех, кого боятся победители. Время победителей всегда коротко, тогда как время побежденных тянется непостижимо долго. Пространство у них тоже разное. Всё на этой полоске земли – вопрос пространства, и победители поняли это. Их неослабевающая мертвая хватка прежде всего пространственная. Их господство держится – незаконно и в нарушение норм международного права – на системе контрольно-пропускных пунктов, разрушении древних дорог, создании новых обходных путей, предназначенных исключительно для израильтян, укрепленных поселениях на вершинах холмов, которые на самом деле служат наблюдательными пунктами, возвышающимися над окружающим их плато, комендантском часе, обязывающем людей оставаться дома днем и ночью до его отмены. Во время вторжения в Рамаллу в прошлом году комендантский час длился шесть недель с «окном» в несколько часов по определенным дням для покупки необходимого. Времени не хватало даже на то, чтобы похоронить тех, кто умер в своих постелях.

Израильский архитектор-диссидент Эяль Вейцман в своей смелой книге указал на то, что это тотальное территориальное доминирование началось с рисунков планировщиков и архитекторов. Насилие возникло задолго до того, как сюда прибыли танки и бронированные внедорожники. Он говорит о «политике вертикальности», в результате которой поверженные, даже будучи «дома», остаются в буквальном смысле под наблюдением и давлением.

Это неизменно влияет на повседневную жизнь. Решив однажды утром «пойти повидаться с…», человек должен осечься и сначала проверить, сколько пересечений КПП потребует такая «прогулка». Пространство простейших повседневных решений оказывается стреноженным.

Кроме того, хромает и восприятие времени, поскольку преграды день ото дня непредсказуемо меняются. Никто точно не знает, сколько понадобится времени, чтобы добраться этим утром до работы или съездить проведать мать, пойти в школу или к врачу, или, осуществив все задуманные планы, вернуться домой. Поездка в обе стороны может длиться тридцать минут, а может и четыре часа, или же путь вовсе будет заблокирован солдатами с заряженными пулеметами.

Правительство Израиля утверждает, что им приходится идти на такие меры для борьбы с терроризмом. Но это лишь уловка. Истинная цель этой мертвой хватки состоит в том, чтобы лишить коренное население чувства временной и пространственной целостности, вынудив их либо покинуть это место, либо сдаться в договорное рабство. И именно здесь мертвые помогают сопротивляться живым. Именно поэтому мужчины и женщины решают стать мучениками. Политика удушения только вдохновляет терроризм, с которым должна бороться.

Небольшая каменистая дорога, расстилаясь галькой, спускается в долину к югу от Рамаллы. Порой она вьется меж рощ старых оливковых деревьев, часть из которых, наверное, помнит еще римские времена. Этот каменистый путь (очень жесткий для любого автомобиля) – единственная для палестинцев возможность добраться до близлежащей деревни. Асфальтированная дорога, которой они пользовались раньше, сегодня для них под запретом, она отдана израильским поселенцам. Я иду впереди, поскольку всю свою жизнь считаю медленную ходьбу утомительной. Среди кустарника замечаю красный цветок и срываю его. Позже я узнаю, что это Адонис летний. Он ярко-красного цвета, и век его, согласно ботаническому справочнику, очень короток.

Баха криком предупреждает меня не идти к высокому холму слева. Если там заметят, что кто-то приближается, кричит он, то будут стрелять.

Я пытаюсь прикинуть расстояние: менее километра. В паре сотен метров от меня в опасном направлении я вижу привязанного мула и лошадь. Я принимаю их как своего рода страховку и иду туда.

Там, куда я пришел, два мальчика, примерно одиннадцати и восьми лет, работают в поле одни. Младший наполняет водой лейки из закопанной в земле бочки. Аккуратность, с какой он делает это, не пролив мимо ни капли, показывает, насколько ценна здесь вода. Старший берет полные лейки и осторожно спускается к распаханному участку земли, чтобы полить растения. Оба мальчика босоногие.

Тот, который поливает, подзывает меня кивком и гордо показывает ряды нескольких сотен растений на участке. Некоторые я узнаю: томаты, баклажаны, огурцы. Их, должно быть, высадили на прошлой неделе. Они еще совсем маленькие и нуждаются в воде. Одно растение я не могу узнать, и он замечает это. Большой и светлый, говорит он. Дыня? Шумаам! Мы смеемся. Его смеющиеся глаза решительно смотрят на меня. (Я вспоминаю о Хусни Аль-Найхаре). Мы оба проживаем одно мгновение – одному богу известно почему. Он ведет меня вниз по рядам, чтобы показать, как много он полил. В одно мгновенье он останавливается, оборачивается и бросает взгляд на поселение с его защитными стенами и красными крышами. Он указывает подбородком в ту сторону, и в его движении чувствуется своего рода насмешка, насмешка, которую он хочет разделить со мной, как и свою гордость за проделанную работу. Насмешка уступает место ухмылке, как будто мы оба решили одновременно помочиться в одно и то же место.

Позже мы возвращаемся назад к каменистой дороге. Он срывает немного молодой мяты и дает мне пучок. Ее резкая свежесть похожа на глоток холодной воды, холоднее, чем в лейке. Мы идем к лошади и мулу. На неоседланной лошади надет недоуздок с поводьями, но нет ни уздечки, ни мундштука. Он хочет показать мне нечто более впечатляющее, чем воображаемое мочеиспускание. Он запрыгивает на лошадь, пока его брат держит мула, и почти тут же пускается в галоп, без седла, в сторону дороги, которой я сюда пришел. У лошади шесть ног: четыре свои и две ее ездока, и руки мальчика контролируют их все. В его движениях ощущается опыт нескольких жизней. Когда он возвращается, то широко улыбается и впервые выглядит смущенным.

Я возвращаюсь к Бахе и остальным, они ушли на километр вперед. Они беседуют с мужчиной, дядей мальчиков, который тоже поливает недавно высаженные растения. Солнце садится, меняется освещение. Желтовато-коричневой цвет земли, темнеющий там, где только что поливали, – сейчас основной цвет всего пейзажа. Мужчина использует остатки воды на дне пятисотлитровой пластиковой бочки темно-синего цвета.

На поверхности синей бочки аккуратно наклеено одиннадцать заплат, подобных тем, что используются для ремонта пробоин, только больше. Мужчина объясняет мне, что так он починил бочку после того, как однажды ночью шайка из поселения Халамиш – того, что с красными крышами, – зная, что весенний дождь наполнил контейнеры, порезала их ножами. Другая бочка, лежащая ниже на уступе, уже не подлежит ремонту. Дальше на том же уступе стоит корявый пень оливы, которому, судя по его обхвату, должно быть несколько сотен, а может и тысяча лет.

Несколько ночей назад, рассказывает дядя, они спилили дерево бензопилой.

Я снова цитирую Мурида Баргути: «Оливковое дерево для палестинцев – это дар путешественнику, ободрение невесте, награда осени, гордость кладовой и богатство семьи на протяжении веков».

Уже позже я познакомился со стихотворением Закарии Мухаммеда Удила. В нем рассказывается о черной лошади без уздечки, у которой из губ капает кровь. Помимо лошади есть еще мальчик, пораженный видом крови.

Что жует эта черная лошадь?

спросил он,

Что жует она?

Черная лошадь

кусает

стальные свои удила,

осколок памяти,

который ей грызть предстоит

до самой смерти своей.

Если бы мальчик, давший мне мяту, был на семь лет старше, было бы нетрудно понять, почему он вступил в ХАМАС, готовый пожертвовать жизнью.

Груз разбитых бетонных плит и опавшей каменной кладки разрушенной резиденции Арафата в центре Рамаллы приобрел символическую силу притяжения. Однако вовсе не ту, на которую рассчитывали израильские военачальники. Удар по «Мукате» с Арафатом и его людьми внутри был для них демонстрацией его унижения, подобного тому, как в частных квартирах, в которых армия систематически совершала обыски, разлитый на одежду, мебель и стены томатный кетчуп служил личным предупреждением о том, что может случиться и кое-что похуже.

Арафат до сих пор предан палестинцам, пожалуй, больше, чем любой другой мировой лидер своему народу. Но эта преданность не демократического, а трагического характера. Отсюда и сила притяжения. Многочисленные ошибки, допущенные ООП[12] во главе с Арафатом, а также уклончивая позиция окружающих арабских стран не оставили ему места для политических маневров. Он перестал быть политическим лидером, однако непокорно остался здесь. Никто больше не верил в него. Но многие отдали бы за него жизнь. Как такое возможно? Перестав быть политиком, Арафат превратился в гору из обломков, однако гору на своей родине.

Я никогда раньше не видел такого света. Он спускается с неба необычайно равномерно, не делая различий между тем, что́ далеко и что́ близко. Разница только в масштабе, но не в цвете, текстуре или четкости. И это влияет на то, как вы соотносите себя с местом, на ваше ощущение присутствия. Эта земля не предстает перед вами, а скорее расстилается. Совсем не так, как в Аризоне. Эта земля не столько манит, сколько предлагает не покидать ее.

И вот я здесь, образ из мечты моих предков из Польши, Галиции и Австро-Венгерской империи, которую, они, должно быть, лелеяли и обсуждали по меньшей мере два столетия. И, будучи здесь, я без колебаний отожествляю себя с правым делом и болью тех, кого государство Израиль (и мои братья) притесняет с гибельной тоталитарной силой.

Рияд, учитель плотницкого дела, ушел за своими рисунками, которые хочет мне показать. Мы сидим в саду дома его отца. Отец с белой лошадью вспахивает поле напротив. Когда Рияд возвращается, он несет рисунки так, словно это папка с важными документами, которую он достал из старомодного металлического шкафа. Он медленно приближается, и даже курицы расступаются перед ним чуть медленнее обычного. Он садится напротив меня и вручает мне свои работы по одной. Они сделаны твердым карандашом, по памяти и с большим тщанием. Штрих за штрихом после работы, пока черные линии не станут черны настолько, насколько он считает нужным, оставив серым штрихам их серебристость. Они выполнены на довольно больших листах бумаги.

Рисунок кувшина для воды. Рисунок его матери. Рисунок дома, который был разрушен, и окон, выходивших в комнаты, которых больше нет.

Когда я наконец кладу рисунки на стол, пожилой мужчина с терпеливым лицом крестьянина обращается ко мне. Похоже, что вы кое-что знаете о курах, говорит он. Когда наседка заболевает, она перестает нестись. И ничего нельзя поделать. Но однажды она просыпается и чувствует приближение Смерти. Она понимает, что умрет, и что же дальше? Она снова начинает нестись, и только смерть может остановить ее. Вот так же и мы.

Контрольно-пропускные пункты функционируют как внутренние границы, установленные на оккупированных территориях, при этом они не похожи на обычные заставы. Она построены и укомплектованы таким образом, что каждый, кто пересекает их, понижается в правах до статуса нежелательного беженца.

Невозможно недооценить значение антуража этих КПП, постоянно напоминающего о том, кто здесь победитель, а кто должен признать себя побежденным. Палестинцы вынуждены, порой несколько раз в день, исполнять роль беженцев в своей родной стране.

Каждый пересекающий заставу должен пройти по ее территории пешком, где солдаты с заряженным оружием наготове выбирают того, кого желают «проверить». Любое пересечение на транспорте запрещено. Исконная дорога была разрушена. Новый обязательный «путь» усыпан валунами, камнями и прочими препятствиями. Вследствие чего каждый, даже здоровый и молодой, передвигается по нему с трудом.

Больных и старых перевозят на деревянных тележках на четырех колесах (изначально сделанных для того, чтобы возить на рынок овощи) молодые люди, зарабатывающие этим себе на жизнь. Они выдают каждому пассажиру подушку, чтобы смягчить тряску на неровной дороге. Пассажиры слушают их истории. Ведь они всегда знают последние новости. (КПП меняют расположение каждый день.) Они дают советы, горестно стенают и гордятся, что могут оказать хоть небольшую помощь. Пожалуй, они ближе всего к трагедийному хору.

Некоторые «пассажиры» передвигаются с помощью палки, другие даже на костылях. Всё, что обычно находится в багажнике автомобиля, должно быть переложено в узлы, которые переносят в руках или на спине. Дистанция перехода может измениться за ночь на любое значение от трехсот метров до полутора километров.

Палестинские пары, за исключением более продвинутых молодых, на публике обычно блюдут определенную дистанцию, которая считается пристойной. Но на КПП пары всех возрастов берутся за руки, осторожно выбирая для каждого шага устойчивую опору и точно вычисляя правильное место для прохождения мимо нацеленных на них стволов, они стараются идти не слишком быстро – спешка может вызвать подозрение, но и не слишком медленно – колебание может дать повод скучающим солдатам «развлечься».

Мстительность многих (не всех) израильских солдат совершенно особая. Она мало похожа на то жестокосердие, которое описывал и о котором сокрушался Еврипид, поскольку здесь имеет место не битва равных, а бой всемогущих с теми, кто лишен всякого могущества. И всё же эту силу сильных сопровождает яростное разочарование, оно вызвано неприятным открытием: несмотря на оружие, их могущество почему-то не беспредельно.

Я хочу поменять немного евро на шекели – у палестинцев нет своей валюты. Я иду по главной улице мимо бесчисленных маленьких магазинчиков и иногда встречаю мужчин, сидящих на стульях там, где до вторжения танков был тротуар. В руках они держат пачки банкнот. Я подхожу к молодому мужчине и говорю, что хочу поменять сто евро. (На эту сумму можно купить в ювелирной лавке небольшой браслет для ребенка.) Он считает на школьном калькуляторе и вручает мне несколько сотен шекелей.

Я иду дальше. Мальчик, который по возрасту мог быть братом девочки с воображаемым браслетом, предлагает мне купить жевательную резинку. Он живет в одном из двух лагерей для беженцев в Рамалле. Я покупаю. Он также продает пластиковые чехлы для магнитного удостоверения личности. Его хмурый вид подсказывает мне купить у него всю жевательную резинку. Покупаю.

Через полчаса я уже на овощном рынке. Мужчина продает головки чеснока размером с лампочку. Вокруг толпится народ. Кто-то касается моего плеча. Я поворачиваюсь. Это меняла. «Я дал вам на пятьдесят шекелей меньше, – говорит он, – вот, держите». Я беру пять бумажек по десять. «Вас легко найти», – добавляет он. Я благодарю его.

Выражение его глаз, когда он смотрит на меня, напоминает мне о пожилой женщине, которую я вчера видел. Выражение глубокой сосредоточенности на настоящем моменте. Спокойное и вдумчивое, как будто момент этот может стать последним.

Меняла разворачивается и начинает долгий путь назад к своему стулу на улице.

Я встретил эту пожилую женщину в деревне Кобар. Ее дом был бетонным, недостроенным и скудным. На стенах пустой гостиной висели в рамках фотографии ее племянника, Марвана Баргути. Марван мальчик, юноша, мужчина сорока лет. Сегодня он находится в израильской тюрьме. Если он выживет, то станет одним из немногих политических лидеров ФАТХа[13], с кем будут вести переговоры относительно любого прочного мирного соглашения.

Пока мы пили лимонный сок и тетушка варила кофе, ее внуки вышли в сад: два мальчика семи и девяти лет. Младшего зовут Родина, а старшего Борьба. Они носятся во всех направлениях, внезапно останавливаются и пристально смотрят друг на друга, как будто прячутся за чем-то и смотрят, не заметил ли их кто другой. Затем перебегают за новое невидимое укрытие. В эту придуманную ими игру они играли множество раз.

Третьему ребенку всего четыре. Его лицо покрыто красными и белыми мазками, как у клоуна, и он стоит в сторонке, подобно клоуну – задумчивый, забавный, не понимающий, когда всё это закончится. У него ветрянка, и он знает, что ему нельзя приближаться к гостям.

Когда пришло время прощаться, тетушка взяла меня за руку, и в ее глазах читалось то самое особое выражение сосредоточенности на настоящем моменте.

Если двое вместе стелют скатерть, они посматривают друг на друга, чтобы ткань легла ровно. Представьте, что стол – это весь мир, а скатерть – это жизни тех, кого мы должны спасти. Таково было ее выражение.

Небольшая латунная чаша называется Благоговейной. Украшенная филигранной гравировкой: геометрические узоры и стихи из Корана, образующие цветок. Наполните ее водой и оставьте на ночь на улице под звездами. Затем выпейте воду, молясь о том, чтобы она облегчила боль и излечила вас. При многих болезнях Благоговейная чаша определенно будет менее эффективна, чем курс антибиотиков. Но чаша с водой, отразившей звездное мгновение, с водой, из которой состоит всё живое на Земле, как сказано в Коране, может помочь выстоять против политики мертвой хватки…

Через две недели после отъезда из Рамаллы я нахожусь в Финистере, на северо-западе Франции, и вглядываюсь в море. Контраст растительности и климата – абсолютный. Единственное сходство – обилие шелковицы. Финистерский берег покрыт зеленым папоротником, переходящим в камни. Побережье разбито на бесчисленные маленькие островки, образованные океаном, который меняет цвет каждые полчаса. Западный берег Европы от Корнуолла до испанской Галисии назван Краем земли. Здесь папоротниками и похожими на валуны островками заканчивается земля.

Я приехал увидеть самый древний рукотворный монумент в мире, построенный на тысячу лет раньше пирамид. Он тоже служил погребальным памятником. Передо мной – Экбаль, груда камней. Путеводитель называет его каирном.

Тем не менее это не просто сложенные камни, это ясное высказывание в скульптурной форме. Каждые сорок сантиметров, словно написаны от руки. Он более семидесяти метров в длину, около двадцати пяти метров в ширину и восемь или десять метров в высоту, и каждый камень каждого направления соединяется с соседним заведомо продуманным образом, как если бы камни были написанными от руки словами.

Представьте, что эта палуба корабля. Он направляется на северо-восток, чтобы выйти из залива Морле, а затем взять курс за запад в направлении Америки. Это корабль с гомеровским носом (местные легенды гласят, что Одиссей шел мимо этого берега по пути в Корк), он сделан из камней и, разумеется, обвенчан с землей!

Согласно радиоуглеродной датировке этот корабль был построен как минимум шесть тысяч лет назад в два приема. Сначала была сделана корма из зеленоватого метаморфического долерита, эти камни в большом количестве разбросаны вдоль побережья с его кислой, поросшей папоротником почвой. Затем, век или два спустя, был добавлен нос, сложенный в основном из светлого гранита с маленького острова Стерек.

Была еще и третья конструкция, которая могла служить вторым кораблем смерти, но ее полностью разрушили в 1950-х годах, когда это место, давно поросшее травой и покрытое землей, использовалось как каменоломня.

Археологи пришли к заключению, что каждая часть корабля была возведена за пару месяцев. Если учесть необходимые трудозатраты, это значит, что в строительстве участвовало целое сообщество из нескольких сотен человек.

Вес и размер большинства камней позволяет сильному мужчине переносить их в руках. Но есть также и маленькие камни, с кулак, использованные для заполнения пустот, образовавшихся в идеальной во всех других отношениях кладке.

Палубы корабля гладкие, не бугорчатые. Есть также несколько мегалитов, выше человеческого роста, которые использованы в качестве перемычек над входами в коридоры или в качестве перекрытий в сводчатых камерах. На нижней палубе располагаются двадцать два сложенных без раствора прохода от правого до левого борта, которые ведут к одиннадцати сводчатым каютам, где помещались покойные.

Я следую через такой проход, который подобен фразе, ведущей к ключевому моменту, и здесь, в полуразрушенном святилище, вглядываюсь в выступающие каменные ряды. Эти камни точно такие же, как и миллионы других на пляжах этого побережья, вот только благодаря своему расположению они говорят, и говорят красноречиво.

Возможно, хаос имеет свои причины, но он нем. Тогда как человеческая способность организовывать, размещать порождает язык и коммуникацию. Слово place [помещать, размещать, место, занятое пространство] одновременно является глаголом и существительным. Способность приготавливать, определять и давать имя месту. Разве эти способности не происходят из необходимости почитать и оберегать своих мертвых?

Мне пришло в голову странное сравнение. То, что побуждало сотни людей трудиться вместе несколько месяцев над возведением этого каменного корабля, возможно, очень близко к тому, что побуждает палестинских детей бросать камни в танки оккупационной армии.

Хор в наших головах, или Пьер Паоло Пазолини

(июнь 2006)

Если я скажу, что он был похож на ангела, то бо́льшую глупость сложно придумать. Ангел, изображенный Козимо Турой? Нет. Но у Туры есть Святой Георгий, точная копия Пазолини! Он питал отвращение к официальным святым, блаженным и ангелам. Зачем же тогда такие сравнения? Потому что его безмерная печаль позволяла шутить, а огорчение на лице вызывало смех, и он точно угадывал, кто в этом нуждался. Он мог тихонько шептать людям о самом худшем, что с ними произошло, и их страдания каким-то образом уменьшались: «…ибо не бывает отчаяния без капли надежды». Пьер Паоло Пазолини (1922–1975).

Думаю, у него было много сомнений, но в своем даре пророчества он не сомневался никогда, и дар, возможно, был единственным, в чем он хотел бы усомниться. Но поскольку он пророк, то приходит на помощь и в наши дни. Я только что посмотрел фильм, снятый в 1963 году. Удивительно, но его никогда не демонстрировали публично. Он подобен посланию, помещенному в бутылку и выброшенному на берег сорок лет спустя.

В те времена многие люди следили за мировыми событиями, смотря не теленовости, а хронику в кинотеатрах. В 1962 году у Гастоне Ферранти, итальянского производителя таких кинолент, возникла блестящая идея. Он предоставил уже тогда скандально известному Пазолини доступ к своим архивам новостей за 1945–1962 годы, чтобы тот ответил: почему повсюду в мире страх войны? Он мог взять любой материал по своему выбору и написать закадровый комментарий. Ферранти надеялся, что получившийся в результате часовой фильм повысит престиж компании. В те годы мир был окутан страхом перед еще одной мировой войной. В октябре 1962 года случился ядерный кризис между Кубой, США и СССР.

Пазолини, который уже снял Аккаттоне, Мама Рома и поучаствовал в РоГоПаГе, согласился по личным причинам. Он любил историю, но всегда сражался с ней. В итоге получился фильм Ярость[14]

Когда продюсеры посмотрели его, они испугались и настояли на том, чтобы другой режиссер, известный правый журналист по имени Джованни Гуарески, снял вторую часть и оба фильма были представлены как один. В итоге фильм не дошел до экрана.

Я бы сказал, что Ярость – это фильм, вдохновленный ожесточенным стоицизмом, а не яростью. Пазолини смотрит на происходящее в мире с решительной ясностью. (У Рембрандта есть ангел с таким же взглядом.) И делает это от любви к реальности. Ведь больше ничего у нас нет.

Его неприятие лицемерия, полуправды и притворства жадных и могущественных является тотальным, ибо они порождают и взращивают невежество, которая является формой слепоты по отношению к реальности. Ведь они нагадили на память, в том числе на память о языке, на наше главное наследие.

И всё же реальность, которую он любил, не так просто принять, поскольку она являла глубокое историческое разочарование. Надежды, расцветшие в 1945 году после разгрома фашизма, были преданы.

СССР вторгся в Венгрию. Франция начала трусливую войну с Алжиром. Обретение независимости бывшими африканскими колониями стало жутким фарсом. Лумумба был ликвидирован марионетками ЦРУ. Неокапитализм готовился к глобальному захвату власти.

Несмотря на это, наследие было слишком ценным и непобедимым, чтобы от него отказаться. Другими словами, требования реальности невозможно игнорировать. Они в том, как носят шаль. Они в лице юноши. На улице, полной людей, требующих справедливости. В смехе их ожиданий и безрассудстве шуток. Отсюда и проистекали ярость и стоицизм Пазолини.

Ответ Пазолини на первоначальный вопрос был прост: классовая борьба объясняет войну.

Фильм заканчивается воображаемым монологом Гагарина, увидевшим планету из космоса и заметившим, что все люди, видимые с огромной высоты, – братья, должные отказаться от кровопролития.

По сути, фильм рассказывает о переживаниях, оставляющих в стороне и вопрос, и ответ. Он о том, насколько холодна зима для бездомных. О теплоте воспоминаний о героях революции, о непримиримости свободы и ненависти, о крестьянском духе папы Иоанна XXIII, улыбающиеся глаза которого похожи на черепашьи, о недостатках Сталина, которые и наши недостатки, о дьявольском искушении думать, что борьба окончена, о смерти Мэрилин Монро и о том, что красота – это всё, что осталось от глупости прошлого и дикости будущего, о том, что природа и богатство – это одно и то же для имущих классов, о наших матерях и их слезах, о детях детей и их детей, о несправедливости, которая следует даже за благородной победой, о легкой панике в глазах Софи Лорен, когда она смотрит на руки рыбака, разрезающего угря…

Комментарии к черно-белому фильму произносят два анонимных голоса; на самом деле это голоса его друзей: художника Ренато Гуттузо и писателя Джорджо Бассани. Один – энергичный комментатор, другой, наполовину историк, наполовину поэт, – прорицатель. Среди освещаемых новостей – венгерская революция 1956 года, Эйзенхауэр, баллотирующийся на второй срок, коронация Елизаветы, победа Кастро на Кубе.

Первый голос информирует, второй напоминает. О чем? Не столько о забытом, сколько о том, что мы решили забыть. Такой выбор часто начинается в детстве. Пазолини ничего не забыл из своего детства – отсюда сосуществование боли и веселья во всём, что он делал. Нас стыдят за забывчивость.

Два голоса звучат как греческий хор. Они не влияют на то, что демонстрируется. Они не интерпретируют. Они задают вопросы, слушают, наблюдают, а затем озвучивают то, что может чувствовать зритель. Голоса достигают своей задачи, потому что язык актеров, хора и зрителя – это хранилище общего опыта, накопленного веками. Язык – соучастник нашего опыта. Его не обмануть. Голоса звучат не для того, чтобы прекратить спор, а потому, что стыдно, учитывая человеческий опыт и боль, не говорить того, что они должны сказать. Если это оставить невысказанным, способность быть человеком ослабеет.

В Древней Греции хор состоял не из актеров, а из мужчин, избранных на год хормейстером, хорегусом. Они представляли город, агору, форум. Но их хор был голосом нескольких поколений. Иногда они говорили о том, что общественность признавала много позже. Когда же они озвучивали то, что публика чувствовала, но не могла сформулировать, они оставались нерожденными.

Всё это Пазолини делает с помощью двух голосов, мечась в ярости между древним миром, который исчезнет с последним крестьянином, и будущим миром жесткого расчета.

В некоторых моментах фильм напоминает о границах рационального объяснения и о вульгарности таких терминов, как оптимизм и пессимизм.

Упоминаются лучшие умы Европы и США, объясняющие, что значит умереть, сражаясь с Кастро на Кубе. Но о смерти на Кубе – или в Неаполе, или в Севилье, – можно рассказывать только с сочувствием, в свете песен и слез.

В другой момент в фильме говорят, что мы мечтаем быть как наши предки. И добавляют: только революция может спасти прошлое.

Ярость – фильм о любви. И его ясность сравнима с ясностью афоризма Кафки: «Добро в каком-то смысле безотрадно».

Вот почему я говорю, что Пазолини подобен ангелу.

Фильм длится всего час, который был скомпонован, отмерен, смонтирован сорок лет назад. И это настолько контрастирует с новостными комментариями, которые мы смотрим сегодня, с информацией, которой нас снабжают, что в конце признаемся себе в том, что сегодня уничтожаются и вымирают не только животные и растения, но и человеческие приоритеты. Последние систематически опрыскиваются не пестицидами, а этицидами, реагентами, убивающими этику и, следовательно, любые представления об истории и справедливости.

Особое внимание уделяется тем приоритетам, которые развились из человеческой потребности делиться, передавать по наследству, утешать, скорбеть и надеяться. СМИ день и ночь распыляют этициды на эти вещи.

Этициды, возможно, менее эффективны, чем надеялись их наладчики, но им удалось похоронить творческое пространство, которое представляет и в котором нуждается любой центральный общественный форум. (У нас остались только маргинальные форумы.) И на пустыре закрытого форума, напоминающего тот пустырь, где его убили фашисты, Пазолини присоединяется к нам со своей Яростью и примером того, как может существовать хор в наших головах.

Мастер безжалостности?

(май 2004)

Сходите на выставку Фрэнсиса Бэкона в парижском музее Майоля. Прочтите книгу Сьюзен Сонтаг Смотрим на чужие страдания. Выставка – итог работы долгой жизни. Книга – удивительно проницательные размышления о войне, травмах и эффекте военных фотографий. В моем сознании книга и выставка связаны друг с другом. Но пока не знаю как.

Как фигуративный художник, Бэкон обладал уклончивостью Фрагонара. (Сравнение позабавило бы его, к тому же оба искусно писали физические ощущения, один, правда, удовольствия, другой боль.) Уклончивость Бэкона заинтриговала и бросила вызов по меньшей мере двум поколениям художников. Я пятьдесят лет критически относился к творчеству Бэкона и был убежден, что он писал с целью шокировать себя и других. И полагал, что такая мотивация со временем сойдет на нет. На прошлой неделе, прогуливаясь перед картинами на рю Гренель, я заметил нечто, чего раньше не понимал, и почувствовал благодарность художнику, в творчестве которого так долго сомневался.

С конца 1930-х годов и до своей смерти в 1992 году Бэкон создавал безжалостный мир. Он неоднократно изображал человеческое тело или части тела, испытывающие дискомфорт, желание или агонию. Иногда боль выглядит так, словно исходит изнутри, из самих внутренностей, несчастных самим фактом своего существования. Бэкон сознательно обыгрывал свое имя, чтобы создать миф, и это ему удалось. Он утверждал, что является потомком своего тезки, английского философа-эмпирика рубежа XVI–XVII века, и рисовал человеческую плоть так, словно это ломтики бекона.

Но не это делает его мир безжалостней, чем любой из написанных ранее миров. Европейское искусство полно убийств, казней и мучений. В Гойе, первом художнике ХХ века (да, именно ХХ), можно увидеть настоящие бесчинства. Образы Бэкона отличаются тем, что здесь нет свидетелей и нет горя. Изображенные им не замечают, что происходит с другими изображенными. Такое тотальное безразличие более жестоко, чем нанесение увечий.

Кроме того, он размещает свои фигуры среди немоты. Эта немота подобна холоду морозильной камеры, который остается неизменным, что бы в нем ни хранилось. Театр Бэкона, в отличие от театра Арто, имеет мало общего с ритуалом, потому что пространство вокруг его фигур не воспринимает их жесты. Каждая разыгрываемая драма преподносится как несущественная случайность.

При жизни эти образы подпитывались мелодрамами очень провинциального богемного круга, внутри которого никому не было дела до того, что происходило снаружи. И всё же безжалостный мир, который Бэкон вызвал в воображении, пытаясь изгнать его бесов, оказался пророческим. Как случилось, что личная драма художника в течение полувека отражает кризис целой цивилизации? Тайна.

Разве мир не всегда безжалостен? Сегодняшняя безжалостность, возможно, более неумолима, всепроникающа и непрерывна. Она не щадит ни саму планету, ни кого-либо, живущего на ней. Абстрактная, потому что вытекает из погони за прибылью (такой же холодной, как морозильная камера), она угрожает сделать устаревшей веру с ее традицией достойно встречать жестокость проблесками надежды.

Вернемся к Бэкону и к тому, что раскрывают его работы. Он с одержимостью использовал язык и сюжеты Веласкеса, Микеланджело, Энгра или Ван Гога. Эта «преемственность» делает его опустошающие образы более цельными.

Идеализация Ренессансом обнаженного человеческого тела, обещание Церковью искупления, классические представления о героизме или пламенная вера Ван Гога в демократию XIX века в образах Бэкона предстают разорванными в клочья, бессильными перед безжалостностью. Бэкон берет эти лоскуты и использует их в качестве тампонов. Этого я раньше не замечал. В этом откровение.

Еще откровение: обращение к традиционной лексике, которую используют в своих интересах сильные мира сего и их средства массовой информации, лишь усугубляет окружающий мрак и опустошенность. Необязательно противопоставлять этому молчание. Это могут быть голоса, к которым человек захочет присоединиться.

Нынешний период истории – один из самых сложных. Когда пала Берлинская стена, взамен были развернуты планы по возведению новых стен повсюду. Бетонные, бюрократические, расовые, с видеокамерами и охраной. Стены отделяют отчаявшихся от богатых. Стены повсюду, от сельского хозяйства до здравоохранения. Они существуют и в самых богатых мегаполисах мира. Стены – это линии фронта в пространстве того, что давным-давно называется классовой борьбой.

С одной стороны: все мыслимые виды вооружения, мечта о войнах без трупов, средства массовой информации, изобилие, гигиена, множество гламурных удовольствий. С другой: камни, нехватка еды, вражда, жестокость из мести, болезни, принятие смерти и постоянная забота о том, как пережить еще одну ночь.

Смысл современного мира находится здесь, меж двух сторон Стены. Также Стена есть внутри каждого из нас. Какими бы ни были обстоятельства, мы можем выбирать, по какую сторону быть. Это не Стена между добром и злом. И то, и другое существует с обеих сторон. Выбор между самоуважением и саморазрушением.

На стороне сильных мира сего страх – они никогда не забывают о Стене – и напыщенные слова, которые больше ничего не значат. Эта немота с картин Бэкона.

В то же время существуют многочисленные, разрозненные, исчезающие языки, с помощью которых можно придать жизни смысл, даже если этот смысл трагичен.

Когда мои слова были пшеницей,

Я был землей.

Когда мои слова были гневом,

Я был бурей.

Когда мои слова были камнем,

Я был рекой.

Когда мои слова превратились в мед,

Мухи облепили мои губы[15].

Махмуд Дарвиш

Бэкон бесстрашно изображал немоту, и не был ли он в этом ближе к тем, кто по другую сторону Стены, для кого она еще одно препятствие, которое нужно преодолеть? Возможно, что так…

Десять депеш о стойкости перед лицом стен (октябрь 2004 года)

1

Ночью поднялся ветер и унес наши планы прочь.

(Китайская пословица)

2

У бедных нет крова. Есть только родной очаг, ибо они помнят матерей, дедушек или тетю, которая их воспитала. Дом – это крепость, а не история; он ограждает от внешнего мира. Дому нужны стены. Почти каждый бедняк мечтает о маленьком доме, как другие мечтают об отпуске. Они живут под открытым небом, где импровизируют, создавая не дома, а жилища. Эти места являются такими же главными действующими лицами, как и их обитатели; у этих мест своя жизнь, но они не дома. Бедняки живут с ветром, сыростью, летящей пылью, тишиной и невыносимым шумом (иногда и с тем, и с другим; да, такое возможно), с муравьями, животными, запахами, крысами, дымом, дождем, слухами, наступлением темноты и друг с другом. Между всем этим нет четких границ. Неразрывно связанные, вместе они составляют жизнь этого места.

«Начинались вечерние сумерки; небо, покрытое серой прохладной наволочью, уже смежалось тьмою; ветер, что весь день шевелил остья скошенных хлебов и голые кусты, омертвевшие на зиму, теперь сам улегся в тихих, низких местах земли…»[16]

Бедные не поддаются коллективной оценке. Их не только большинство на планете, они повсюду, и любое незначительное событие в мире касается их. Поэтому основная деятельность богатых сегодня – это возведение стен: бетонных стен, электронного наблюдения, ракетных заграждений, минных полей, пограничного контроля и непроглядных ширм новостного потока.

3

Жизнь бедных – это бедствия, прерываемые светлыми моментами. В каждой жизни есть просветы, и нет двух одинаковых. (Конформизм культивируется состоятельными людьми.) Светлые моменты приходят через нежность и любовь – утешение в том, что тебя признали, в тебе нуждаются и принимают тем, кем ты стал. Другие моменты озарены интуицией, что, несмотря ни на что, все люди служат какой-то цели.

«– Назар, скажи мне что-нибудь главное…

Айдым привернула фитиль в лампе, чтобы меньше тратилось керосина. Она понимала: раз есть что-нибудь главное в жизни, надо беречь всякое добро.

– Главного я не знаю, Айдым, – сказал Чагатаев. – Я не думал о нем, некогда было… Раз мы с тобою родились, то в нас тоже есть что-нибудь главное…

Айдым согласилась:

– Немножко только… а неглавного – много.

Айдым собрала ужинать: вынула чурек из мешка, натерла его бараньим салом и разломила пополам – Назару дала кусок побольше, себе взяла поменьше. Они молча прожевали пищу при слабом свете лампы. Тихо, неизвестно и темно было на Усть-Урте и в пустыне»[17].

4

Время от времени отчаяние входит в жизнь, состоящей из горя. Отчаяние – это эмоция, которая следует за предательством. Надежда вопреки себе рушится; отчаяние заполняет пространство в душе, которое было занято надеждой. Отчаяние не имеет ничего общего с нигилизмом.

Нигилизм в его современном понимании – это отказ верить во что-то, кроме погони за прибылью, рассматриваемой как конечная цель социальной деятельности. Нигилизм – это смирение перед утверждением, что цена есть всё. Это современная форма человеческой трусости. У бедняков она другая.

«Ему жалко стало своего тела и своих костей – их собрала ему некогда мать из бедности своей плоти, – не из любви и страсти, не из наслаждения, а из самой повседневной необходимости»[18].

Несколько пояснений по поводу этих цитат. Они взяты у великого русского писателя Андрея Платонова (1899–1951). Платонов писал о бедности во времена Гражданской войны и насильственной коллективизации в начале 1930-х годов. Эту бедность от предшествовавших отличало присутствие осколков надежды. Она упала на землю в изнеможении, поднялась на ноги, пошатнулась, зашагала дальше среди прочих осколков обещаний и разбитых слов. Платонов часто употреблял термин «душевный бедняк», происходящий из «бедных душ». Он писал о тех, у кого было отнято всё и пустота внутри которых была огромной. Остались лишь души, то есть способность чувствовать и страдать. Однако его рассказы не увеличивают прожитое горе, они спасают. «Из нашего уродства вырастает душа мира», – писал он в начале 1920-х годов.

Сегодняшний мир страдает от другой формы бедности. Нет необходимости приводить цифры; они широко известны, и повторение их лишь возведет очередную стену статистики. Более половины населения земного шара живет менее чем на два доллара в день. Малые культуры с их утешениями – физическими и духовными – от жизненных невзгод систематически подвергаются нападкам или уничтожаются. Новые технологии и средства коммуникации, экономика свободного рынка, изобилие, парламентская демократия – но когда доходит дело до бедных, никто не выполняет обещаний, кроме поставки дешевых товаров, которые бедные могут купить, если что-то украдут.

Платонов понимал бедность глубже, чем любой другой писатель.

5

Секрет рассказывания историй бедным состоит в убеждении их, что истории могут рассказываться где угодно, даже там, где лучше любых историй знают, что значит жизнь. Сильные мира сего не умеют рассказывать истории: хвастовство – противоположность историям, и любая история, какой бы скромной она ни была, должна быть бесстрашной. Сильные мира сего сегодня живут в страхе.

История выносит жизнь на окончательный суд, который располагается где-то далеко. Он может находиться в будущем, в прошлом или, например, где-то за холмом, где всё зависит от удачи (беднякам часто приходится ссылаться на удачу), и последние становятся первыми.

Внутри истории время нелинейно. Живые и мертвые встречаются как слушатели, и чем большее число слушателей ощущает себя присутствующими, тем более личной становится история для каждого. Истории – это один из способов поделиться верой в то, что справедливость существует. И за такую веру дети, женщины и мужчины будут сражаться с поразительной свирепостью. Вот почему тирании боятся рассказывания историй: все истории заканчиваются их падением.

«Повсюду его за обещанье, что он сказку скажет, ночевать пускали и ужином кормили: сказка-то оказалась сильнее царя. Только бывало, если до ужина он сказку начнет, то ужинать уж некогда было, и люди, кто слушал его, есть не хотели, поэтому отставной солдат прежде сказки всегда щи хлебал»[19].

6

Главная жестокость жизни – это ее убийственная несправедливость и нарушение всех обещаний. Бедняки не принимают невзгоды пассивно и безропотно. Они смотрят дальше своих несчастий и видят там нечто безымянное. Не обещание, ибо обещания не выполняются; скорее нечто вроде круглой скобки, парантезы в безжалостном потоке истории. И общая сумма этих парантез равна вечности.

Можно сформулировать и по-другому: на земле нет счастья без стремления к справедливости.

Счастье – это не то, к чему нужно стремиться, счастье можно лишь повстречать, это встреча. Однако у большинства встреч есть продолжение – в этом их обещание. Встреча же со счастьем не имеет продолжения. Всё появляется мгновенно. Счастье пронзает горе.

«Мы думали, одни мы остались – к чему ж тогда и нам жить? – Мы проверить пошли, – сказал Аллах. – Нам интересно стало, где есть другие люди.

Чагатаев понял их и спросил, что, значит, они теперь убедились в жизни и больше умирать не будут?

– Умирать не надо, – произнес Черкезов. – Один раз умрешь – может быть, нужно бывает и полезно. Но ведь за один раз человек своего счастья не понимает, а второй раз разумереть не успеешь. Поэтому тут нету удовольствия»[20].

7

«Была в то время зима, богатые пили чай и ели баранину, а бедные ждали тепла и роста растений»[21].

Разница между временами года, как и разница между ночью и днем, солнечным светом и дождем, жизненно важна. Течение времени неспокойно. Турбулентность сокращает время жизни – фактически и субъективно. Продолжительность непродолжительна. Ничто не длится вечно. Это и молитва, и плач.

«[Мать] горевала, что она умерла и заставила своих детей тосковать по ней; если б она могла, она бы осталась жить постоянно, чтоб никто не мучился по ней, не тратил бы на нее своего сердца и тела, которое она родила… Но мать не вытерпела жить долго»[22].

Смерть наступает, когда у жизни не остается ничего, что можно было бы защитить.

8

«Она точно одна на всем свете, свободная от счастья и печали, и ей сразу же захотелось потанцевать, послушать музыку, подержаться за руки с другими людьми»[23].

Они привыкли жить в непосредственной близости друг от друга, и это создает особое пространственное ощущение; пространство – это не столько пустота, сколько обмен. Когда люди живут плотно, любое действие, предпринятое одним, имеет последствия для других. Немедленные физические последствия. Каждый ребенок учится этому.

Существуют непрерывное пространственное взаимодействие, которое может быть деликатным или жестоким, примиряющим или доминирующим, бездумным или расчетливым, но которое признаёт, что обмен – это не абстрактное, а физическое приспособление. Сложные языки жестов и рукопожатий являются выражением такого физического обмена. За пределами стен сотрудничество так же естественно, как и борьба; мошенничеству остается место, но интриги, которым нужны дистанции, редки.

Слово «частный» может иметь совершенно разные смыслы по обе стороны стены. С одной стороны – это собственность; с другой – потребность побыть будто бы в одиночестве некоторое время.

Пространство выбора тоже ограничено. Бедные выбирают столько же, сколько и богатые, а может быть, и больше, ибо выбор более суров. Это не выбор между ста семьюдесятью различными оттенками цвета. У их выбора более крупный план – между тем или иным. Часто он делается яростно, ибо влечет за собой отказ от того, что не было выбрано. Каждый выбор похож на жертву. И сумма этих выборов и есть судьба человека.

9

Никакого развития (по ту сторону стены это слово всегда с заглавной Р, это своего рода символ веры), никакой страховки. Не существует ни открытого, ни гарантированного будущего. Будущее не ждут. Но есть преемственность; поколение связано с поколением. Отсюда уважение к возрасту, поскольку старики являют собой доказательство преемственности, точнее доказательство того, что когда-то существовало будущее. Дети – это будущее. Будущее – это непрерывная борьба за еду, а иногда и шанс получить образование, который не выпал родителям.

«Наговорившись, они обнимались – они хотели быть счастливыми немедленно, теперь же, раньше, чем их будущий усердный труд даст результаты для личного и всеобщего счастья. Ни одно сердце не терпит отлагательства, оно болит, оно точно ничему не верит»[24].

Здесь будущим является желание. Будущее вызывает желание по отношению к себе. Молодежь здесь вопиюще молода. Это дар природы. Религиозные и общинные законы по-прежнему действуют. Действительно, среди хаоса, который скорее кажущийся, чем реальный, эти законы работают. И желание продолжения рода неоспоримо и непреодолимо. Это то желание, которое будет добывать пищу для детей, а затем рано или поздно снова искать утешения в занятиях любовью. Это подарок будущего.

10

У множества людей есть ответы на вопросы, которые еще не заданы, а также способность жить дольше стен.

Вопросы не заданы, потому что требуются слова и понятия, которые звучат правдиво, а не те, которые остаются сегодня бессмысленными: Демократия, Свобода, Производительность и т. д.

С появлением новых концепций будут поставлены и вопросы, поскольку история предполагает именно такой процесс вопрошания. Скоро? В течение одного поколения.

Между тем ответы изобретательны, они говорят об отказе от границ, поиске дыр в стенах, обожании детей, готовности, когда необходимо, стать мучениками, вере в преемственность, постоянном признании того, что дары жизни малы, но бесценны.

Проведите пальцем по линии роста ее (его) волос перед сном.

Плоть и речи

(июль 2005)

«Мы были ошеломлены. Увидели мерцающий свет и подумали, что сейчас начнется пожар. Сначала мы не могли открыть дверь вагона, а когда вышли, увидели в туннеле тяжелораненых людей». Это слова Лойиты Уорли, пассажирки поезда Кольцевой линии, следовавшего в Олдгейт, незадолго до 9 часов утра в четверг 7 июля.

Люди под землей одновременно защищены и беспомощны. Туннели – это пути к бегству и ужасные ловушки. Пыль душит, когда туннели перекрыты.

Разносить в клочья тех, кто рано утром едет на работу в общественном транспорте – значит бесстыдно нападать исподтишка на беззащитных. Жертвы сильнее и гораздо дольше испытывают боль, чем террорист-смертник. И такие страдания, несомненно, дают им право осуждать.

Политики от Глениглса до Лондона спешат выступить от их имени, служа своим собственным интересам, используют грубые упрощения и термины, намеренно вводящие в заблуждение, но прежде всего оправдывают себя и свое прошлое, какими бы ужасными ни были совершенные ими ошибки.

Даже боль и горе людей, к которым они приходят, чтобы утешить, по-видимому, не останавливает их, и они не колеблются не минуты.

«Я всё время закрывала глаза и думала о том, что снаружи. Было страшно, потому что свет погас, а от водителя ничего не было слышно, мы волновались за него». (Фиона Труман с линии Пикадилли.)

Спокойствие лондонцев, пострадавших от взрывов и мучительного ожидания новостей от родных, которые могли быть в метро (эта тишина режет как лезвие там, где соединяются два предсердия), впечатлило мир, как и спокойствие мадридцев в прошлом году. Хотелось бы надеяться, что такое спокойствие поспособствует ясному мышлению. В Испании обстоятельства позволили это сделать, и одним из первых действий новоизбранного правительства был вывод испанских войск из Ирака, из войны, против которой большинство испанцев категорически возражали.

В Лондоне, несмотря на очевидный провал войны, провозглашенной освободительной, но не принесшей ничего, кроме хаоса, разрухи и зверств, которым подвергались простые люди по пути на работу, только усилил непримиримость премьер-министра и правительства, которые и втянули страну в ненужную войну.

Утром в день взрывов, выступая на Даунинг-стрит, Блэр заявил: «Террористы используют убийства невинных людей, чтобы запугать нас, заставить нас не делать то, что мы хотим, помешать заниматься своими делами…»

Те, кто утверждает, что «Аль-Каида» была активна до вторжения в Ирак и боевые действия в Багдаде или Фаллудже не имеют отношения к лондонским взрывам, не до конца честны. Они так же лгали об оружии массового уничтожения, которого не существовало. Бен Ладен, безусловно, планировал нападения на Запад и до иракской войны, но эта война и то, что там происходило и происходит сейчас, направляет в «Аль-Каиду» поток рекрутов. Элиза Маннингем-Буллер, глава МИ-5, предупредила страны «Большой восьмерки» о «новом поколении фанатиков из-за войны в Ираке». И она знает, о чем говорит.

Атаки были запланированы к встрече «Большой восьмерки» в 2005 году, на которой присутствовал премьер-министр Великобритании. То, что произошло тогда, не другая история, а часть той же самой. В этом контексте следует винить не Коран, а поведение богатейших стран и корпораций мира. Они последовательно ведут свой собственный «джихад» с теми, кто выступает против увеличения их прибылей.

Война в Ираке была удачно исключена из повестки «Большой восьмерки» в этом году. Приоритетом стали соглашения о противодействии глобальному потеплению и нищете в Африке.

Перед встречей экономисты, рок-музыканты, экологи, религиозные лидеры призывали к новым и беспрецедентным решениям, к изменениям, которые бы повысили шансы планеты. И что же произошло? Если разобраться с риторикой как с ящиком тряпья: почти ничего. Маленький танец статистики. Но в фиксированной ставке сборщиков тряпья – без изменений. Почему?

Фанатизм проистекает из слепоты, основанной на догме. Догма «Большой восьмерки» в том, что получение прибыли – это главный принцип человечества, перед которым всё остальное из прошлого или будущего должно быть принесено в жертву как иллюзия.

Так называемая война с терроризмом – на самом деле война между двумя фанатизмами.

Сводить их воедино кажется возмутительным. Один из них теократический, другой позитивистский и светский. Первый – это искренняя вера защищающегося меньшинства, другой – неоспоримость аморфной, уверенной в себе элиты. Один отправляется убивать, другой грабит, уходит и оставляет умирать. Один строгий, другой небрежный. Один не терпит споров, другой «общается» и пытается «выкручиваться» во всех уголках мира. Один претендует на право проливать невинную кровь, другой на право продавать воду. Возмутительно сравнивать их!

Но возмутительны и происшествия в Лондоне на линии Пикадилли, Кольцевой линии и автобусе № 30, ставшие трагедией для тысяч простых людей, которые пытаются выжить и придать хоть какой-то смысл своей жизни, оказавшись под перекрестным огнем этих двух фанатизмов.

Китс писал: «Фанатики плетут мечтаниями рай для избранных». Те, кто не принадлежит к избранным, предпочли бы жить не в раю, а на земле.

О разъединении

(сентябрь 2005 года)

Иногда бывает так, что вопросы на мгновение оказываются более уместными, чем ответы или объяснения. Не уверен, что вопрос, который я хочу задать, относится к таким, поскольку выглядит наивным. Тем не менее я задам его.

В сентябре, в результате катастрофы в Новом Орлеане, последствия и боль которой продлятся годы, люди в США и во всём мире начали переосмысливать деятельность Буша, Чейни, Рамсфельда, Райс, Роува и других лидеров мировой сверхдержавы.

Пересмотр начался за одну ночь. История, отбросив нас назад, внезапно открыла дроссельную заслонку. В Новом Орлеане двадцать тысяч человек оказались в отчаянном положении, запертые на стадионе Супердоум.

«Катрина» – так назвали ураган, как будто это какое-то божественное воплощение, – показала, что в США ужасающе растущая бедность, что с чернокожими обращаются как с гражданами второго сорта, что систематическое сокращение государственных инвестиций в общественные институты привело к повсеместному социальному неравенству и нищете (сорок миллионов американцев не получают никакой помощи, если заболевают), что так называемая война с терроризмом создает административный хаос и что против всего этого громко раздаются голоса протеста.

Всё это было очевидно и до «Катрины» тем, кто хотел знать. Она изменила только то, что в этот раз СМИ были рядом, показывая, что происходит на самом деле, и ярость тех, с кем это происходило. Своим ужасом она ненадолго стерла с наших экранов медийную копоть.

Каким-то мистическим образом жертвы на побережье Мексиканского залива заговорили с сотнями тысяч иракцев, погибших в результате продолжающейся катастрофической и преступной войны. Снова и снова в американской прессе «Катрина» и Ирак упоминаются вместе. И всё же «Катрина» – это проявление погодных условий, влияющих на Мексиканский залив. Она не из Афганистана. И какой бы безжалостной она ни была, она не принадлежала к Оси Зла. Она была естественной угрозой для жизней и собственности жителей Луизианы.

В личных и национальных интересах президента и его команды было принять брошенный вызов, предвидеть жертвы и свести боль и панику к минимуму. Если правительство не смогло этого сделать, оно не может винить никого другого. Даже ребенок мог бы это предвидеть. А правительство потерпело техническую, политическую и эмоциональную неудачу. «Всякое случается», – пробормотал Дональд Рамсфельд.

Возможно, это администрация безумцев? Это и есть мой наивный вопрос. Попробуем определить эту разновидность безумия. Оно имеет мало общего, например, с Нероном, игравшим на лире, пока горел Рим. Однако любое безумие подразумевает серьезный разрыв с существующей реальностью.

Рассматриваемый нами вариант затрагивает взаимосвязь между страхом и уверенностью, между ощущением опасности и чувством превосходства. Эти противоположности не могут договориться. Безумие действует подобно выключателю, который мгновенно выключает одно и включает другое. И в безумии отсутствует какое-либо согласование страха и уверенности. Однако благодаря ему человек узнаёт, с чем он сталкивается. А бинарное безумие исключает это.

Президент Буш еще два года назад объявил на авианосце «Авраам Линкольн»: «Миссия в Ираке выполнена!»

В некотором смысле это бинарное расстройство перекликается с механизмом фондового рынка, где есть только покупка и продажа, и два сценария, «бычий» и «медвежий», а остального не существует.

Финансовые аналитики Уолл-стрит предсказывают увеличение прибыли техасских нефтяных корпораций в результате нехватки бензина, вызванной катастрофой в Мексиканском заливе.

Через пять дней после урагана «Катрина», когда президент Буш наконец посетил разрушенный город, он поразил журналистов, сказав: «Никто не ожидал прорыва дамбы».

В тот же день специальная команда расчищала завалы от трупов на пути следования кортежа Буша в разрушенный городок Билокси. Два часа спустя команда исчезла, оставив всё остальное в городе нетронутым. Остальное их не интересовало.

Считать это бессердечием или цинизмом – значит ошибаться в диагнозе. Его визит был спланированной операцией, служившей прелюдией к утверждению: «Мы вновь покажем миру, что невзгоды выявляют в Америке лучшее». Выключатель сработал.

Расчеты правительства США тесно связаны с глобальными интересами корпораций и выживанием богатейших, которые тоже находятся между страхом и уверенностью.

Экономист Гровер Норквист, выражающий корпоративные интересы и к которому прислушивается Буш и компания, планируя налоговые реформы в интересах богатых, официально заявил: «Я не хочу упразднять правительство. Я просто хочу уменьшить его до такого размера, чтобы перетащить в ванную и утопить».

Незнание большей части того, что существует, и отказ от минимума ожиданий от правительства – не приближение ли это к разобщенности, равносильной безумию тех, кто верит, что может управлять планетой?

Все политические лидеры уклоняются от истины, но здесь это носит систематический характер и проявляется не только в заявлениях, но и в каждом стратегическом расчете. Отсюда некомпетентность. Операция в Афганистане провалилась, война в Ираке была выиграна, как получается, Ираном, урагану «Катрина» было позволено стать сильнейшим стихийным бедствием в истории США, а террористическая активность растет.

На свой мобильный я получил СМС от благотворительной организации Orange. В нем говорилось, что, если я хочу помочь бездомным и оказавшимся в затруднительном положении в Луизиане, нужно набрать слово ПОТОП, и сумма, эквивалентная пяти долларам, будет немедленно переведена в благотворительную организацию с моего счета.

Сейчас я наберу еще несколько слов: КАК ДОЛГО МИРОВАЯ ВЛАСТЬ БУДЕТ НАХОДИТЬСЯ В ОНЕМЕВШИХ РУКАХ ТЕХ, КТО НИЧЕГО НЕ ЗНАЕТ?

Десять депеш о месте

(июнь 2005)

1

Меня спрашивают: ты всё еще марксист? Никогда прежде опустошение, вызванное погоней за выгодой по законам капитализма, не было столь масштабным, как сегодня. Это понимает почти каждый. Как же можно не воспринимать всерьез Маркса, который предсказал и изучал это опустошение? Причина может быть в том, что многие, очень многие, утратили все свои политические ориентиры. Не имея при себе каких-либо карт, они не понимают, куда направляются.

2

Каждый день люди следуют указателям, ведущим куда-то – от их дома к выбранному пункту назначения. Дорожные знаки, указатели в аэропорту, табло в терминалах. Кто-то путешествует ради удовольствия, кто-то совершает деловые поездки, многие перемещаются из-за лишений или отчаяния. По прибытии они вдруг понимают, что находятся не в том месте, куда их вели указатели. Совпадают широта и долгота, местное время и валюта, нет только притягательности, свойственной выбранному ими пункту назначения.

Они не в том месте, в которое хотели попасть. Расстояние, отделяющее их от него, нельзя вычислить. Может, оно не больше оживленной улицы, а может, между ними лежит целый мир. Место утратило то, что делало его целью. Оно утратило свою территорию опыта.

Порой некоторые из этих путешественников пускаются в странствия на свой страх и риск и находят то самое место, до которого мечтали добраться, и, хотя это нередко оказывается сложнее, чем им казалось, обнаружив его, они испытывают неимоверное облегчение. Многие так никогда его и не находят. Они полагаются на знаки и как будто никуда не двигаются, как будто всегда остаются там же.

3

Каждый месяц миллионы людей покидают родные края. Они уходят, потому что там больше ничего нет, кроме того, что является для них всем, но не может прокормить их детей. Прежде всё было иначе. Это нищета нового капитализма.

После долгого и ужасного пути, после того, как они столкнутся со всей низостью, на какую только способны люди, после того, как уверуют в собственное несравнимое и упрямое мужество, эмигранты окажутся на какой-нибудь иностранной транзитной станции, где поймут, что всё, что у них осталось от родины, это они сами: их руки, глаза, ступни, плечи, тела, то, во что они одеты и что натянут на себя ночью, засыпая под отсутствующей крышей.

На некоторых фотографиях, сделанных Анабель Герреро в приютах Красного Креста для беженцев и эмигрантов в Сангатте (рядом с Кале), можно увидеть, что пальцы человека – это всё, что у него сохранилось от клочка пахотной земли, его ладони – частичка русла какой-то реки, а его глаза – семейная встреча, на которую он больше никогда не придет.

4

«Я спускаюсь по ступеням в метро, чтобы сесть на ветку „B“. Тут полно людей. Ты где? Да ну! И как погода? Сажусь в поезд, перезвоню позже…»

Из миллиардов разговоров по мобильному телефону, ежечасно происходящих в городах и пригородах по всему миру, большинство, будь то личных или деловых звонков, начинается с сообщения о местоположении звонящего. Людям нужно тотчас же определить, где они находятся. Как будто их преследуют сомнения, что они могут оказаться нигде. Окруженные столь многими абстракциями, они вынуждены изобретать и указывать собственные мимолетные пространственные ориентиры.

Больше тридцати лет назад Ги Дебор пророчески написал: «Накопление товаров массового производства для абстрактного пространства рынка не только нанесло сокрушительный удар по всем региональным и правовым барьерам, а также всем корпоративным ограничениям Средневековья, защищающим качество ремесленной продукции, но и уничтожило автономию и характерные особенности местности».

Ключевое условие современного общемирового хаоса – это де- или релокализация. Это относится не только к практике вывода производства в регионы с самой дешевой рабочей силой и минимальными правовыми нормами. Оно также включает в себя безумную офшорную мечту о новой безграничной власти: желание подорвать статус и доверие ко всем прежним устоявшимся в своих границах местам, так чтобы весь мир стал единым текучим рынком.

Потребитель – это по сути тот, кто чувствует или кого заставляют чувствовать себя потерянным до тех пор, пока он или она не потребляет. Названия марок и логотипы превратились в топонимы пространства Нигде.

В прошлом те, кто защищал свою родину от завоевателей, использовали известную тактику замены указателей, таким образом, что, скажем, табличка с надписью «САРАГОСА» указывала направление на «БУРГОС». Сегодня знаки меняют не столько защитники, сколько иностранные захватчики, чтобы сбить местное население с толку, запутать их в вопросах того, кто кем управляет, природы счастья, масштабах бедствия или того, где следует искать вечность. И вся эта путаница ставит целью убедить людей в том, что их главное спасение – это быть клиентом.

Между тем клиенты определяются тем, где они платят, а не тем, где живут и умирают.

5

Обширные области, которые некогда были сельской местностью, превращаются в зоны. Особенности этого процесса разнятся в зависимости от континента – Африка, Центральная Америка или Юго-Восточная Азия. Однако изначально такое расчленение всегда приходит извне, оно осуществляется в интересах корпораций, стремящихся ко всё большему накоплению, что означает захват природных ресурсов (рыбы на озере Виктория, древесины в лесах Амазонки, бензина – там, где его только можно обнаружить, урана в Габоне и т. д.), независимо от того, кому принадлежит эта земля и вода. Последующая эксплуатация ресурсов вскоре начинает требовать строительства аэропортов, военных и военизированных баз для защиты незаконной добычи и взаимодействия с местными мафиози. Потом начинаются племенные войны, голод и геноцид.

Люди в таких зонах теряют всякое ощущение дома: дети становятся сиротами (даже если фактически это не так), женщины – рабынями, мужчины – головорезами. И на восстановление привычной жизни понадобятся целые поколения. Каждый год такого корпоративного накопления увеличивает зону Нигде во времени и пространстве.

6

Между тем – и политическое сопротивление часто начинается именно между тем – самое главное, что нужно понять и запомнить: те, кто, получают выгоду из нынешнего хаоса, постоянно прибегают к дезинформации и путанице с помощью своих внедренных вещателей в СМИ. Однако их заявления никого никуда не ведут.

Но в то же время информационные технологии, разработанные крупными корпорациями и их армиями для того, чтобы осуществлять высокоскоростное управление своим Нигде, используются и другими как средство коммуникации в пространстве Везде, образовать которое они стремятся.

Карибский писатель Эдуард Глиссан прекрасно это выразил: «Сопротивление глобализации состоит не в том, чтобы отрицать глобальность, а в том, чтобы представить себе, какова конечная сумма всех ее возможных особенностей, и смириться с идеей, что, пока отсутствует хоть одна черточка, глобальность не будет такой, какая нужна нам».

Мы устанавливаем собственные ориентиры, даем названия местам, находим поэзию. Да, поэзию необходимо отыскать даже в это время «между тем». Гарет Эванс:

как полуденный кирпич хранит

румяное тепло пути,

как роза распускается, даруя нам покой,

приятный вздох,

она цветет, как ветер,

как тонкие березы поют истории о ветре,

не теряя времени

на пути грузовиков,

как листья изгороди сберегают свет,

который день уже отдал,

как ямочка ее запястья бьется,

будто грудка воробья,

в порыве ветра,

как хор земли находит свои очи в небе

и обращает их друг к другу

в изобильной темноте,

дорожи тем, что ценишь.

7

Их Нигде порождает странное – небывалое прежде – понимание времени. Цифровое время. Оно непрерывно продолжается днем и ночью, на протяжении всех времен года, в момент рождения и смерти. Оно столь же равнодушно, как и деньги. Но, несмотря на свою непрерывность, оно совершенно дискретно. Это время настоящего, оторванное от прошлого и будущего. Внутри него весь вес приходится на текущий момент, прошлое и будущее не имеют значения. Время более не колоннада, но единственная колонна из единиц и нулей. Это вертикальное время, ничем не окруженное – ничем, кроме отсутствия.

Прочтите пару страниц стихов Эмили Дикинсон, а затем посмотрите фильм Догвилль фон Триера. В поэзии Дикинсон вечность ощущается в каждой паузе, фильм же, напротив, безжалостно показывает, что происходит, когда из повседневной жизни стирается всякий след вечности. А происходит то, что все слова и язык оказываются бессмысленными.

В рамках дискретного настоящего, в цифровом времени, невозможно найти или расставить никаких координат.

8

Давайте возьмем ориентиры из другого представления о времени. Согласно Спинозе, вечность – это сейчас. Вечность не то, что ждет нас, а то, с чем мы сталкиваемся в те короткие моменты вне времени, когда всё совпадает со всем, и всё равно всему.

В своей необычайно актуальной книге Надежда в темноте Ребекка Солнит цитирует поэтессу Джоконду Белли, примкнувшую к движению сандинистов, которая так описывает момент свержения диктатуры Сомосы в Никарагуа: «Два дня нам казалось, что на нас лежали чары какого-то магического древнего заклинания, которое возвратило нас к книге Бытия, к тому самому месту сотворения мира». Тот факт, что впоследствии США и их наемники уничтожили сандинистов, никоим образом не уменьшает значения того момента, существовавшего сразу в прошлом, настоящем и будущем.

9

В километре от того места, где я пишу, есть поле, на котором пасутся четыре осла – две ослицы и два осленка. Все они совсем некрупной породы. Когда ослицы поднимают свои уши с черной каймой, те достают мне до подбородка. Ослята, которым всего несколько недель, размером с крупного терьера, с той только разницей, что их головы почти равняются по ширине их бокам.

Я перелезаю через изгородь и сажусь на поле, прислонившись спиной к яблоне. Животные протоптали по полю собственные дорожки, и некоторые из них проходят под низко опустившимися ветвями, где мне пришлось бы согнуться вдвое. Они смотрят на меня. На поле есть два участка совсем без травы, только красноватая земля, и именно к одному из этих круглых пятен они приходят по многу раз в день покататься на спине. Сначала ослицы, затем ослята. У ослят уже есть черная полоса на плечах.

Теперь они идут в мою сторону. Я чувствую запах животных, смешанный с запахом отрубей – более тонкий, чем лошадиный. Ослицы касаются моей макушки нижней частью своих морд. Их морды белые. Вокруг глаз ползают мухи, гораздо более возбужденные, чем вопросительные взгляды ослиц.

Когда животные становятся в тень на краю леса, мухи разлетаются, и они могут стоять там почти неподвижно по полчаса. В полуденной тени время замедляется. Когда один из ослят сосет молоко (ослиное молоко ближе всего к человеческому), ослица прижимает уши, так что они указывают на ее хвост.

Окруженный это четверкой в солнечном свете, я обращаю свое внимание на их ноги, все шестнадцать. На их стройность, тонкость, компактность, надежность. (По сравнению с ними лошадиные ноги выглядят истерично.) Это ноги для пересечения гор, с какими не справится ни одна лошадь, ноги для перемещения грузов, которые кажутся немыслимыми, если только подумать об их коленях, голенях, накопытье, скакательных и путово-венечных суставах, берцовых костях, копытах! Ослиные ноги.

Животные уходят, их головы опущены вниз, они щиплют траву, их уши не пропускают ни звука; я смотрю им вслед, не отрываясь. В нашем взаимодействии, каким бы оно ни было, в этой полуденной компании, которую мы предложили друг другу, присутствует субстрат того, что я могу назвать только благодарностью. Четыре ослика на поле, месяц июнь, год 2005.

10

И да, помимо всего прочего, я всё еще марксист.

Другая сторона желания

(июнь 2002 года)

Я нашел остров в твоих объятиях,

страну в твоих глазах,

руки, которые сковывают, и глаза,

которые лгут.

Прорывайся же на другую сторону.

Джим Моррисон

Желание. Эротическое желание. «Эротическое» лучше, чем «сексуальное», в нем меньше редукционизма. Когда желание взаимно между двумя, понятия вожделения или либидо перестают работать, поскольку они по определению для одного человека, а не для двух.

Первоначально энергия желания исходит, конечно, из биологической потребности к размножению. Желание – это также приглашение к воображаемым удовольствиям и надежда на них. То, что начинается как эротическое желание, может трансформироваться в желание обладать. Социальное содержание желания – это действительно обладание, вот почему в театре неконтролируемое желание всегда близко к конфликту и трагедии.

Сила желания общеизвестна во всех культурах. Возможно, потому что осознание желанности дает уникальное чувство неуязвимости, и когда оно умножается на два, можно рискнуть чем угодно.

Желание начинается в раннем возрасте и продолжается долго. Оно возникает где-то с пяти до восьмидесяти лет. Возраст влияет на приоритеты желания. Однако приоритеты никогда не бывают стандартными. Любое желание состоит из множества предложений и пожеланий, и видов желания может быть столько же, сколько может быть эротических ситуаций.

Тем не менее есть общие составляющие, и то, что я называю другой стороной желания, полагаю, присутствует всегда, хотя степень его узнаваемости варьируется. В обществе потребления этот ингредиент редко признается публично, за исключением рок-музыки, где занимает центральное место.

Страдание будет существовать всегда

Оно течет по жизни, как вода.

Я накрыл ее руку своей

Там внизу, в липовой беседке.

Ник Кейв

Желание, когда оно взаимно – это договор двоих, вопреки другим договорам, которые заключаются в мире. Тайный сговор двоих.

План состоит в том, чтобы предложить другому отсрочку от боли. Не счастье (!), а физическую отсрочку от невероятной склонности организма к боли.

Во всяком желании есть как жалость, так и аппетит; они, независимо от пропорций, связаны. Желание немыслимо без раны.

Если бы в мире существовали невредимые, они жили бы без желаний.

Договор заключается в том, чтобы вместе создать временное место освобождения от боли, принадлежащей плоти.

Человеческое тело обладает силой, грацией, игривостью, достоинством и другими бесчисленными способностями, но оно по сути своей трагично, как ни одно тело животного. И ни одно животное не бывает голым. Желание стремится оградить желанное тело от воплощаемой им самим трагедии, и более того, верит, что может это сделать. И его вера сильна.

Естественно, в желании нет альтруизма. Предложение защиты или освобождения осуществляется через предложение себя, как физического, так и воображаемого. С самого начала задействованы два тела, и поэтому освобождение, если оно будет достигнуто, распространяется на оба.

Освобождение обязательно будет недолгим, хотя и обещает другое. Но внутри себя освобождение отменяет время, а вместе с ней и боль, связанную с угрозой быстротечности.

Для наблюдающего со стороны, желание – всего лишь пауза, но когда оно переживается изнутри, оно трансцендентно. В обоих случаях вокруг продолжается повседневная жизнь, как до, так и после.

Желание обещает освобождение. Однако исключение из существующего порядка равносильно исчезновению. И это именно то, что предлагает желание в своем экстатическом проявлении: давай исчезнем.

Когда вода прибывает

и каждый подводит итоги,

Я прячу в своей тени

Пылинки тебя.

Ветер их унесет,

Всё исчезнет, но

Ветер унесет и нас.

Noir Desir

Исчезновение влюбленных нельзя расценивать как бегство или полет; это скорее перемена места: вход в изобилие. Оно обычно воспринимается как накопление. Однако желание настаивает на том, что изобилие – это отдача: изобилие безмолвия и темноты, в котором всё пребывает в умиротворении. Почему-то вспоминается древняя легенда о Золотом руне. Оно давало освобождение от жертвоприношения. Символически оно олицетворяло как невинность, так и опыт. Оно лежало, расстеленное в своем тайнике, неприкосновенное, целостное, никем никогда не надетое.

Однажды разделенное с кем-то освобождение незабываемо, и исчезновение кажется более реальным, чем сама реальность.

На улице вой сирен. Пока ты в моих объятиях, ты в безопасности.

Внимательный взгляд: две женщины-фотографа (2005–2006)

1

Ахлам Шибли

(Родилась в деревне Араб-аль-Шибли, Галилея, в 1970 году.)

Есть различие между простотой и упрощением. Простота говорит только о существенном. А упрощение обычно часть маневра в какой-либо борьбе за власть. Упрощение корыстно. Большинство политических лидеров упрощают, в то время как все остальные просто реагируют на происходящее. Между ними пропасть.

Давайте посмотрим на фотографии Ахлам Шибли, не прибегая к упрощениям. Они преподносят, помимо прочего, политический урок и в этом смысле являются образцовыми. Но вернемся к этому позже. Шибли называет серию своих снимков Ищейками, и это требует объяснения.

Сегодня в государстве Израиль насчитывается миллион палестинцев, живущих по официальным документам как граждане второго сорта. В документах они указаны как арабские граждане Израиля. (За публичное заявление, что они палестинцы, грозит тюремное заключение.) Среди израильтян-арабов есть и семьи бедуинов.

Мужчины из этих семей – менее ста в год – добровольно идут в израильскую армию, где их обучают и используют в качестве военных разведчиков, другими словами, ищеек. Ищейки – исключительно израильские арабы, они выполняют бо́льшую часть опасной разведывательной работы в армии. Именно их посылают вперед, когда ожидают сопротивление, когда нужно зачистить местность от фугасов, снайперов и возможных засад. Сначала ищейки тренируются вместе в группах по двадцать-тридцать человек. После обучения их распределяют в подразделения Израильских сил обороны, ЦАХАЛ.

После трехлетней службы ищейка может стать профессиональным солдатом, за что ему будут платить гораздо больше. Командование Армии Обороны Израиля принимает небольшое количество таких добровольцев. Профессиональные ищейки имеют преимущество перед израильскими солдатами из-за знания местных обычаев, привычек и способов решения проблем.

Работы Ахлам Шибли сдержанны, неуловимы и настойчивы. Они содержат минимум информации и никогда не рассказывают о происшествиях и событиях. Складывается впечатление, что снимки сделаны сразу после того, как что-то произошло. Не потому, что Шибли медлительна, а потому, что ее интересует то, что будет дальше. События как таковые ее не касаются (по крайней мере, в этом проекте); имеет значение лишь влияние события на последующую жизнь. И поэтому она выжидает.

Она наблюдает за подготовкой ищеек, за тем, как они убывают в отпуск, за кладбищем с солдатскими могилами, за присягой на верность ЦАХАЛ, принесенной на Коране, за интерьером дома с семейными фотографиями на стене, за тем, как строятся новые дома благодаря армейскому жалованью ищеек. Каждая локация незаметно подводит к вопросу. Что есть дом для этих мужчин? Или сложней: чему они служат?

На снимках нет тех, кто мог бы рассказать о произошедшем. Всё, что мы можем, – это смотреть на оставшихся участников, догадываться и, как Шибли, ждать. Эффект от всей серии из восьмидесяти пяти фотографий накопительный. Снимки соединяются друг с другом, образуя единое целое. И всё же, что представляет собой это целое?

Для бедуинов вопрос о доме, о том, что он собой представляет, напоминает плетеную веревку. Они кочевой народ. Два-три поколения назад, особенно на Синае, многие бедуинские семьи начали оседлый образ жизни, однако земля, на которой они поселились, принадлежала кому-то другому, и на нее у них не было прав. Запутанная ситуация, в которой, возможно, играют свою роль атавистические воспоминания. Для кочевников дом – это не адрес, дом – это то, что они носят с собой. Что носят с собой ищейки?

Проект Ахлам Шибли – это внутренний поиск. Но она избегает эмоциональности и не стремится к исповеди. Она терпеливо наблюдает со стороны. Можно было бы сказать, что она рассказчица, но это упрощение. (Есть великие фотографы-рассказчики, Андре Кертеш, например.) Ахлам Шибли скорее предсказательница. Она напряженно наблюдает, читает знаки, угадывает и предлагает свое прорицание, одновременно точное и размытое; она раскладывает шансы, как игральные карты, но не выбирает ни один из них.

Выберите три снимка. На первом три ищейки, укрывшись, отдыхают, а один что-то пишет на стене. На втором мужчина, спящий днем, накрыл одеялом голову. На третьем ищейка в форме воина ЦАХАЛ на фоне стены своего дома, рядом со старой картой Палестины.

В каждом по-разному выражена одна и та же дилемма, касающаяся личности и местонахождения.

Что они несут в себе?

Традиционно, на протяжении веков, кочевые бедуинские кланы предлагали свои услуги силам вторжения – египетским, турецким, британским, – понимая, что им, при всех их партизанских навыках, нет смысла сопротивляться. Они поступали так, чтобы избежать уничтожения и остаться независимыми на своих почти неприступных территориях. Это хитрая стратегия обеспечения преемственности, которая часто приводила к успеху.

Сегодня обстоятельства для израильских бедуинов совсем иные. Они были изгнаны со своей земли и лишены средств к существованию. В их собственной пустыне Негев с ними обращаются как с преступниками, нарушившими границу, а их посевы опрыскивают гербицидами с вертолетов Армии обороны Израиля.

Чтобы понять это, мы должны принять во внимание чрезвычайность палестинской ситуации в целом. Палестино-израильский конфликт длится почти шестьдесят лет. Военная оккупация Палестины – самая продолжительная в истории – длится почти сорок лет. Вряд ли есть необходимость повторять всё, что влечет за собой эта оккупация, поскольку она признана на международном уровне и осуждена.

О чем иногда забывают в этом продолжающимся конфликте – поскольку палестинцы продолжают сопротивляться, – так это о неравенстве средств в плане огневой мощи и обороны.

Такое неравенство напоминает колониальные войны середины ХХ века, и если мы хотим понять дилемму ищеек, то нет ничего лучше, чем обратиться к трудам Франца Фанона, который был дальновидным пророком. В книге Черная кожа, белые маски он пишет: «В заключение этого исследования я хочу, чтобы мир вместе со мной увидел открытые двери самосознания каждого». Ахлам Шибли часто ссылается на Франца Фанона.

Будучи врачом-психиатром с Мартиники, работавшим в Алжире, Фанон объяснил, как колониальное господство, как неравенство между захватчиками и коренными жителями, как презрение вооруженных по отношению к безоружным, помимо того что порождает бунт, может привести к уничтожению самоощущения в человеке. Чаще всего это происходит среди самых бедных и обездоленных.

Изображение помогает это понять. Рассмотрим противоположное – манию величия. Каждая встреча с другим человеком действует на мегаломана как зеркало, в котором он видит свое отражение. Для колонизированного, потерявшего чувство собственного достоинства, каждая встреча – это зеркало, в котором он не видит ничего, кроме грязной джеллабы. Оба зеркала скрывают правду. И так получается, что колонизированный, чтобы избавиться от запачканной джеллабы, надевает униформу и несет флаг своего угнетателя. Не врага, а угнетателя.

Бедуины – одни из самых обездоленных палестинцев, они по большей части утратили свободу кочевничества и сопутствующую ей гордость. Так что, как и предвидел Фанон, они расколются надвое и, разрывая себя на части, наденут маску своих угнетателей. Они могут сменить свои имена с Ахмеда на Йосе, с Мохаммада на Мойше. Однако, став ищейками, они не спасут свои благородные тела, оклеветанные лживым образом испачканной джеллабы.

О чем мечтает мужчина, натянувший на голову одеяло? Никогда не угадаешь, о чем мечтает другой человек. Возможно, он и сам не догадывается о собственной мечте.

Нечто подобное происходит и с ищейками.

Работы Ахлам Шибли не дают прямых политических комментариев по поводу израильско-палестинского конфликта, она воздерживается от лозунгов. Тем не менее я считаю, что в сегодняшнем глобальном контексте ее работа политически важна и показательна. Попытаюсь объяснить почему.

Сама Ахлам Шибли из бедуинской семьи. Девочкой она пасла коз в Галилее. Позже, после учебы в университете, стала международно известным фотографом.

Давным-давно она сделала экзистенциальный выбор, противоположный ищейкам, которых она показывает на фотографиях. Она верит в справедливость палестинского дела и, как патриот и фотограф, сопротивляется незаконной израильской оккупации. Для нее, как и для большинства палестинцев, ищейки – предатели. Они присоединились к армии, которая угнетает их народ, убивает и берет в плен тех, кто сопротивляется. Предатели… При определенных обстоятельствах с ними следует обращаться как с таковыми.

Тем не менее Ахлам Шибли чувствует необходимость выйти за рамки и поискать что-то за этим упрощением. Потому что она бедуинка? Может быть. Поскольку это так, она заглядывает за этикетку и обнаруживает то, что ей предстояло обнаружить. С помощью этих фотографий она задала вопрос: какова цена решения стать ищейкой? И стала ждать ответы, которые нашлись в ее фотолаборатории. Их она и предала гласности.

Насколько это политизировано? В середине ХХ века Вальтер Беньямин писал: «Переживаемое нами „чрезвычайное положение“ – не исключение, а правило. Нам необходимо выработать такое Понятие истории, которое этому отвечает»[25].

В рамках такой концепции мы должны прийти к пониманию, что каждое упрощение, каждый ярлык служат интересам власти; чем обширнее их власть, тем больше потребность в упрощениях. И, напротив, интересам тех, кто страдает от власти и борется с ней, помогает признание и приятие многообразия, различий и сложностей.

Фотографии Шибли являются вкладом в это признание и приятие.

В заключение еще раз процитирую Франца Фанона: «Мы не хотим никого догонять. Мы хотим идти вперед всё время, днем и ночью, вместе с Человеком, вместе со всеми людьми. Караван не должен растягиваться, иначе одна шеренга едва ли увидит ту, что впереди; а люди, которые больше не узнаю2 т друг друга, всё реже встречаются и всё меньше разговаривают…»

2

Йитка Ханзлова

(Родилась в Карпатах, Чехословакия, в 1958 году.)

Путь, которым я иду, это путь назад, чтобы оттуда увидеть будущее.

Йитка Ханзлова

Лес, который снимает Йитка, находится недалеко от Карпатских гор, у чешской деревни, где прошло ее детство. Образы могли быть из другого леса, но не для Йитки. Спустя годы она вернулась к нему. Она ходит в лес в одиночку, а если с кем-то, то не фотографирует.

Часто фотографии природы напоминают рекламные. Они говорят об удовольствиях. Горные вершины, водопады, луга, озера, буковые деревья осенью просят нарядиться, придать себе грустный вид и постоять перед камерой. Почему бы и нет? Это напоминает пребывание в аэропорту в нерабочее время. Природа здесь хостесс.

В фотографиях Йитки нет радушного приветствия. Они сняты изнутри леса. Глубокое нутро леса воспринимается так же, как рука чувствует внутреннюю сторону перчатки.

Йитка рассказывает о межлесье. Потому что в той долине, где ее деревня, соединяются два леса. Тем не менее предлог между относится к лесам в целом. Лес – это то, что существует между деревьями, между густым подлеском и полянами, между всеми жизненными циклами и временными масштабами, от солнечной энергии до насекомых, которые живут всего сутки. Лес – также место встречи того, кто вошел в него, и чего-то безымянного, поджидающего за деревьями. Это нечто неосязаемое и находящееся на расстоянии прикосновения. Не беззвучное, но и не слышимое. Это нечто ощущают не только вошедшие в лес; охотники и лесники, считывающие незафиксированные знаки, еще острее осознают это.

«Я отправилась на холмы ранним утром, когда лес только просыпался. Стоя там, я дышала ветром, голосами птиц и тишиной, которую люблю. Но потом, когда я сосредоточилась на кадре, перестала слышать тишину вокруг. Казалось, будто я оказалась где-то в другом месте, как в кино. Лес пришел в движение, и, когда я посмотрела в камеру, испытала страх. Словно неподвижность заключили в рамку. Будто птицы и сверчки прекратили пение и ветер в долине стих. Ничего не было слышно. Ни птиц, ни ветра, ни людей, ни сверчков. Темнота света и какая-то другая тишина, от которой волосы встали дыбом. Я не могла точно определить источник страха, он шел изнутри. Это был первый, но не последний раз, когда я почувствовала его так сильно. Я просто сбежала! Чем был вызван мой страх? Я не боюсь ни животных, ни леса. Никакой опасности не было».

Лес всегда служил человеку убежищем и укрытием, но также и местом, где можно окончательно заблудиться. Лес обязывает помнить, сколько всего скрыто от нас.

Принято говорить, что фотографии прерывают или останавливают течение времени. Они делают это тысячью разных способов. «Решающий момент» Картье-Брессона отличается от замедления вплоть до полной остановки у Атже или от церемониальной остановки времени у Томаса Штрута. Что удивительно в лесных фотографиях Йитки – однако не в других ее работах – это то, что они ничего не останавливают!

В пространстве без гравитации нет массы, и эти ее работы как бы невесомы с точки зрения времени. Словно они сделаны в промежутках времени, там, где его нет.

То, что в лесу неосязаемо и находится на расстоянии прикосновения, может быть присутствием своего рода безвременья. Ни абстрактная безвременность метафизических спекуляций, ни метафорическая безвременность циклического, сезонного повторения. Леса существуют во времени, они, видит бог, подвластны истории; сегодня многие леса катастрофически уничтожаются в погоне за прибылью.

В лесу происходят «события», которые не нашли себе места ни в одном из бесчисленных временных масштабов и которые существуют между этими масштабами. Какие это события? Некоторые из них есть на фотографиях Йитки. То, что остается безымянным на фотографиях после того, как мы отметили всё узнаваемое.

Древние греки называли такие события дриадами. Мои друзья-лесорубы из Бергамо относятся к лесу как к отдельному королевству, некоему «царству». Вифредо Лам изображал аналогичные события в своих воображаемых джунглях. И всё же внесем ясность. Мы не говорим о фантазиях. Йитка рассказывает о тишине леса. Диаметральной противоположностью такой тишины является музыка. В музыке каждое событие укладывается в единую непрерывную временную шкалу. В тишине леса определенные события не могут быть расположены во времени. Они одновременно сбивают с толку и соблазняют воображение наблюдателя, поскольку подобны опыту восприятия времени каким-то другим существом. Мы чувствуем, как они происходят, мы ощущаем их присутствие, но не можем столкнуться с ними, потому что они происходят для нас где-то между прошлым, настоящим и будущим.

Хайдеггер, для которого лес был метафорой реальности – и задачей философа было найти Weg, тропу лесорубов через него – говорил о «приближении к расстоянию». Полагаю, что это был способ приблизиться к феномену леса, который я пытаюсь описать. И который по-своему описала Йитка. «Путь, которым я иду – это путь назад, чтобы оттуда увидеть будущее». Оба переворачивают песочные часы.

Чтобы понять мою мысль, необходимо отвергнуть понятие времени, которое зародилось в Европе в XVIII веке и которое тесно связано с позитивизмом и линейной причинностью капитализма: представление, что линейное, регулярное, абстрактное и необратимое время включает в себя всё. Все другие культуры предполагали сосуществование различных времен, так или иначе окруженных вневременьем.

Однако вернемся в леса, принадлежащие истории. У Йитки часто присутствует ощущение ожидания, но что это за ожидание? И подходящее ли это слово? Терпение. Терпение чего? Происшествия в лесу. Происшествия, которое мы не можем ни назвать, ни описать, ни расположить. И всё же оно есть.

Сложность пересекающихся энергий и путей птиц, насекомых, млекопитающих, спор, семян, рептилий, папоротников, лишайников, червей и деревьев уникальна; возможно, на морском дне существует сопоставимая сложность, но там человек – недавний пришелец, тогда как из леса он когда-то вышел. Человек – единственное существо, которое живет по крайней мере в двух временных масштабах: биологическом масштабе своего тела и в масштабе своего сознания. (Возможно, это наделяет его шестым чувством.) Каждая из пересекающихся энергий леса имеет свой собственный временной масштаб. От муравья до дуба. От процесса фотосинтеза до процесса ферментации. В этом запутанном скоплении времен, энергий и обменов происходят «происшествия», которые упорно не укладываются ни в какие временные рамки и, следовательно, ожидают между ними. Это то, что фотографирует Йитка.

Чем дольше смотришь на лесные снимки Йитки Ханзловой, тем яснее становится, что побег из тюрьмы современности возможен. Дриады манят. Вы можете проскользнуть между ними, но только в одиночку.

Примечания

1

Hikmet N. The Moscow Symphony / trans. T. Baybars. London: Rapp and Whiting Ltd, 1970. – Здесь и далее цифрами обозначены примечания автора, астерисками – примечания редактора и переводчика.

2

Ibid.

3

Hikmet N. Prague Dawn / trans. R. Blasing, M. Konuk. New York: Persea Books, 1994.

4

Hikmet N. You / trans. R. Blasing, M. Konuk. Op. cit.

5

Всеволод Мейерхольд был арестован в 1939 и казнен в 1940 году.

6

Hikmet N. Letter From Poland / trans. J. Berger.

7

Hikmet N. 9–10pm. Poems / trans. R. Blasing, M. Konuk.

8

Hikmet N. On a painting by Abidine, entitled The Long March / trans.J. Berger.

9

Hikmet N. Under the Rain / trans. Ö. Ozüner, J. Berger.

10

Экбаль Ахмад (1933/1934–1999) – политолог, писатель, антивоенный активист, выходец из индийских мусульман.

11

Арабское название высохших русел рек или водных потоков, временно наполняющихся водой после сильных ливней.

12

Организация освобождения Палестины (основана в 1964 году) – политическая организация палестинского национального движения.

13

Движение за национальное освобождение Палестины (организовано в конце 1950-х годов) – палестинская политическая и военизированная организация, добивающаяся освобождения Палестины из-под контроля Израиля.

14

Продюсер – Гастоне Ферранти (OPUS Film). Премьера состоялась в Галате в 1963 году.

15

Darweesh M. Words // M. Darweesh. Sand And Other Poems. London, New York: Routledge, 1986.

16

Платонов А. Корова.

17

Платонов А. Джан.

18

Там же.

19

Платонов А. Морока.

20

Платонов А. Потомки солнца.

21

Платонов А. Джан.

22

Платонов А. Третий сын.

23

Платонов А. Фро.

24

Платонов А. Фро.

25

Цит по пер. С. Ромашко.

Content

Джон Бёрджер
Дорожи тем, что ценишь. Депеши о выживании и стойкости

Стремление к настоящему (апрель 2006)

Семь уровней отчаяния (ноябрь 2001)

Непобедимое отчаяние (декабрь 2005)

Я бы тихо рассказал о своей любви (январь 2002)

Где мы находимся? (октябрь 2002)

Война против терроризма или террористическая воина? (июнь 2002)

Давайте подумаем о страхе (апрель 2003)

Камни (июнь 2003)

Хор в наших головах, или Пьер Паоло Пазолини (июнь 2006)

Мастер безжалостности? (май 2004)

Десять депеш о стойкости перед лицом стен (октябрь 2004 года)

Плоть и речи (июль 2005)

О разъединении (сентябрь 2005 года)

Десять депеш о месте (июнь 2005)

Другая сторона желания (июнь 2002 года)

Внимательный взгляд: две женщины-фотографа (2005–2006)

1 Ахлам Шибли

2 Йитка Ханзлова

Примечания