Эльфийский бык

Глава 1

Два события, весьма косвенно связанных друг с другом, дают начало новой истории

«Жизнь частенько вышибала из меня всю дурь, но я точно знал, где взять еще»

Из невошедшего в общедоступный вариант автобиографии покойного Императора.

Началась эта история с событий, мало друг с другом связанных. С карточного проигрыша, газеты, попавшей не в те руки и чашки кофию.

Первым был проигрыш.

Если на то уж пошло, то азартные игры были строго-настрого запрещены в стенах Петербургского Университета Высшей Магии, пребывавшего под высочайшим покровительством и оттого весьма старательно блюдшего моральный облик не только сотрудников, но и студиозусов. Последние к подобному блюдению, впрочем, относились вовсе без пиетету, так и норовя нарушить правила писаные, неписанные и вообще всякие существующие. И пусть бы играть на деньги они все же поостереглись, но ведь можно и не на деньги.

Ежели тишком.

Аккуратненько. Ну или хотя бы без оргий и буянства, как о том просил куратор пятого, выпускного, курса, князь Рестрепьев. Игроки собрались в одном небольшом, но весьма известном в узких кругах клубе, где и отмечали успешную защиту дипломов.

Не то, чтобы далась она тяжело, но…

Привычки.

Ритуалы.

И повод опять же хороший… вот и сидели тесной компанией. Можно сказать, вели высокомудрые беседы о судьбах мира и империи. А кто уж в этой компании карты вытащил, после выяснить не удалось.

Да и то… на интерес же, не на деньги.

Если не на деньги, то почему бы и нет?

— А я тебе говорю, Кошкин, что не умеешь играть — не садись, — юный граф Ахромеев улыбался широко и радостно, причем радость у него была вполне искренней. А вот Кошкин с трудом сдерживал досаду.

Это ж надо было так-то опростоволосится.

Карта ж хорошая была! Отличная даже карта.

— Да ладно, — по спине хлопнули, а в руку сунули бокал с шампанским. — Чего уши развесил. С кем не бывает?

Про уши обидно, но скорее по привычке, потому что совсем даже они не висят. А шампанское ложится поверх виски. Поверх следует пара коктейлей особого списка, из тех, что и магов возьмут, и вот уже собственный проигрыш не кажется обидным.

В самом-то деле, с кем не бывает… правда, Ахромеев прищурился, небось, вспоминает обиды, коих за пять лет учебы набралось немало. Не такие, конечно, чтоб на дуэль вызывать.

Отнюдь.

Но напакостит.

И нос вон сморщил, явно раздумывая, чего же этакого загадать…

— Задаст он тебе, Ванька… — Береслав тоже это приметил и поспешил предупредить. Поздноватенько он.

Кошкин поморщился.

Не любил он свое имя. Категорически. Вот кто додумался будущего князя — а ведь иных наследников у дядюшки все одно нет — так вот, будущего князя да еще наполовину эльфийских кровей, чем Кошкин во глубине души весьма гордился, называть Иваном?

Иван Эльдариелевич Кошкин.

Убиться.

Зеркала кабинета отразили скорбную физию, которую явно заметил не один Ахромеев. И Кошкин поспешил изобразить радость вкупе с предвкушением.

Гадость загадает.

Тут и думать нечего. Вспомнит Светку Безрукову и что на первом курсе она Ивана предпочла. И ту актриску, которую Ахромеев три месяца обхаживал с подарками, а она… и других тоже. А к уху Ахромеева уже Василенко наклонился, шепчет чего-то, на Кошкина поглядывая превыразительно. Этот тоже… ну вот всегда так.

Иван же ж не специально.

Просто…

Само как-то получалось. Вот… а они обижаются.

— Точно задаст, — Береслав забрал пустой бокал и сунул в руки полный. — Ты пей, пей… на хмельную голову дурь творить легче…

А в сотворении дури Береслав Святогорович Волотов толк знал и немалый. И Кошкин шампанское выпил.

Что ему еще оставалось делать.

— Придумали! — глаза у Ахромеева блестели, явно предвкушая нечто… этакое. — Если откажешься, мы поймем… карточный долг — дело святое, но… с тебя, нелюдя, спрос невелик…

Стало обидно.

И Кошкин четко осознал, что от этого долга отвертеться не выйдет.

— Ныне, сколь знаю, у княгини Безуховой бал-маскарад состоится… так отчего бы тебе, Кошкин, в нем не поучаствовать?

— Костюма нет, — Кошкин подумал, что двух бокалов шампанского, даже в сочетании с коктейлями, будет маловато.

— А тебе и не надо… у тебя, почитай, все и есть… — Ахромеев даже наклонился и заговорил громким шепотом. — Сделаешь вот как…

Дослушав, Кошкин протянул руку, в которую Волотов вложил очередной бокал. Правда не с шампанским…

— Что за… — Иван допил и задохнулся, а когда отдышался, то… жизнь уже не казалась такой… ужасной… бабушка, конечно, расстроится.

— Наша… фирменная, — Волотов вытащил флягу и разлил остатки огненного пойла по стаканам. — Давайте… ты это… главное, уверенно… подошел, раскланялся с хозяйкою…

— А её удар не хватит? — поинтересовался Иван.

Огненное зелье растекалось по крови. И вот уже затея начинала казаться не глупою, а весьма даже забавною… такого точно никто не делал.

— Не хватит, — Безухов вздохнул. — Прабабка еще меня переживет… только пройдем черным ходом, а то раньше времени остановят еще… я проведу.

На том и порешили.

Второе событие случилось за завтраком, когда Его императорское Величество, милостью Господней, Государь и Самодержец Всероссийский, Александр VI подавился кофеем и кренделем. И так серьезно, что, ежели бы не расторопность князя Поржавского, с коим император соизволил разделить завтрак, держава, может статься, и осиротела бы.

Снова.

— Б-б-хлагодарствую, — просипел Император, сплевывая в платок кусок кренделя, вставший поперек горла.

Князь лишь головой покачал.

— А я говорил, что негоже за завтраком газеты читать, — он вернулся на место и листок отнял. Кому другому подобная вольность, может, с рук и не сошла бы. Но князь состоял при особе императора с младенчества, а потому был весьма почитаем и уважаем.

— Ты… сам поглянь… что пишут… ироды, — Император отер лоб салфеткою и на скатерть посмотрел.

Кофий разлился.

И на скатерти образовалось пятно, в коем Александру примерещилось некое сходство с картой Империи, причем не нынешней, а времен прошлого веку, когда империя была куда как побольше.

Меж тем князь газетенку развернул.

И пробормотал.

— А если так почитать охота, то вовсе читали бы… чего приличного… вон «Вестника»… или на худой конец «Светские новости».

— Пробовал, — Император, осознав, что трапезничать за столом, где даже скатерть напоминает ему об утраченном величии, не может, поднялся. Князь за ним.

Оно-то, может, расположение расположением, но порядок соблюдать надобно.

Тем паче и сам князь был большим приверженцем порядка. И мысль о том, что оный — есть основа основ всего сущего — подопечному внушал с тех же младенческих лет, с коих ему было доверено воспитание наследника.

— И чего?

— Да… тоскливо как-то. Прославляют.

Император вышел из залы, дабы не смущать прислугу. Был он в сущности человеком весьма неплохим, всяко не худшим из самодержцев, которым случалось занимать трон. Но отчего-то вольная пресса наотрез отказывалась принимать данный факт.

— Так это хорошо… — заметил князь, скользнувши взглядом по строкам. Вот понаписывают всякого, а потом люди расстраиваются.

— Больно как-то они… — Император вздохнул. — Старательно прославляют.

— Лучше это вот? — князь сложил газетенку, которую с превеликой радостью выкинул бы. А то и вовсе запретил бы. — Чтоб писали о… погоди… «противоестественных наклонностях, разрушающих саму суть…»

Император снова вздохнул.

— И что с ними делать, а?

— Ну… ваш отец отправил бы в лечебницу для душевнобольных, — с готовностью ответил Поржавский. — Ваш дед — на каторгу, а прадед — сразу и на плаху бы, чтоб не тратиться.

— А мне что?

— А вы — монарх современный, просвещенный и ратующий за равные права граждан. Вам так неможно.

Третий вздох был тягостней предыдущих.

— Жениться вам надобно, Ваше величество. Я уж который год твержу… тогда и поумолкнут.

— Нового чего выдумают.

— Или хотя бы любовницу людям покажите, глядишь, и приспокоятся…

Император покраснел.

Было ему двадцать два года и на престол он взошел в результате несчастного случая, которые и с особами голубых кровей приключаются. Особенно когда те, в подпитии будучи, решают доказать собственную удаль, причем особо извращенным способом — седлая необъезженного коня. Поскольку в тот трагический вечер компанию Императору составляли его весьма близкие приятели из числа гвардейцев, и тоже были они нетрезвы, идея всем показалась просто замечательной.

Коня даже оседлали.

И помогли в седло забраться.

Маги же ж…

Потом коня по требованию Императора отпустили, ну и… скотина оказалась с норовом, защиту Его Императорское Величество не удосужились использовать, ибо было это противно натуре истинного рыцаря, а в седле они не удержались по-за нарушения координации.

Падение.

Сломанная шея. И разом протрезвевшая гвардия.

В общем, разбирательство было долгим, нудным. Спецслужбы копали, пытаясь отыскать в произошедшем признаки заговора или хотя бы след врага, но… увы.

Виновные были отлучены от двора.

Кто-то лишился титулов.

Кто-то званий.

Кто-то даже под суд попал, но Александр, которому пришлось с головой погрузиться в это вот все, перечитывая бесконечные протоколы допросов и вникая в родословную несчастного жеребца, составленную в попытке хоть там углядеть злокозненный след, решил, что особой вины ни на ком нет.

И волей своей помиловал.

Не сразу, конечно, но приурочив амнистию, как сие издревле водилось, к коронационным торжествам. Народ, пребывавший в столь же глубоком удивлении, что и весь двор, к смене власти отнесся с некоторым подозрением.

Все же был Александр молод.

Учебу только-только закончил.

И помолвку с невестой расторг прямо незадолго до несчастья. В народной памяти два события связались воедино, что добавило к власти недоверия. А уж кто первым решил, будто Александр стоит за смертью отца, теперь и не упомнить.

Оно бы, конечно, к делу отношения и не имело бы, но…

Одна статейка.

Другая.

Потом третья и четвертая, пусть и не в газетах, но где-то там, на порталах, куда Император порой заглядывал, почитать, чем подданные живут… и главное, ничего-то напрямую, все оговорками да намеками. Приключившуюся следом засуху сочли очередным знаком недовольства Господа правящими властями, как и обрушение храма в Твери. И пусть храм был стар, закрыт на реконструкцию и до обрушения Император о нем знать не знал, но…

Потом было наводнение.

И слухи раз от раза становились гаже. А теперь это вот…

— Найдите, — Александр подавил очередной вздох. А ведь была мысль от короны отречься. Ну не видел он себя Императором. И отцу о том говорил, а тот только смеялся. Мол, раз угораздило наследником родиться, терпи. А там, глядишь, и братец подрастет, тогда и будешь отрекаться.

Брату было тринадцать.

А еще учеба… стоило подумать, как заныли зубы.

— Найдем, — пообещал князь.

Он за воспитанника своего переживал весьма даже искренне. И власти не искал. И привилегий.

— С газетенкой…

— Разберемся, — пообещал князь. — А то вольности вольностями, но берега видеть должны бы… и того, кто этот пасквиль сочинил, сыщем.

Император кивнул. Оно-то да, да только опус этот наверняка еще в местах трех перепечатают, если вовсе не в тридцати. И в сеть попадет. И обрастет новыми слухами.

Нет, иначе.

Что там князь про любовниц говорил?

— А действительно, — мысль вдруг показалась действительно здравой. — Подыщите кого из девиц, кто на роль любовницы сгодится… пусть нас снимут, вроде как тайком… с любовницей.

— А как же баронесса…

— Она ж замужем. Да и… расстались мы.

— Что на сей раз?

— Заявила, что я обязан назначить её супруга губернатором. И ладно бы городок выбрала какой небольшой… Калугу там… или Менск… нет, ей Москва понадобилась.

— Шуваловы будут против.

— И я о том. Думаешь, помогло?

Князь был уверен, что нет. Баронесса Моллье, в девичестве — Калиновская — была, несомненно, красива, но умом не отличалась. Зато отличалась редкостной скаредностью и любовью к деньгам. Особенно сильно это чувство становилось по отношении к деньгам чужим.

И потому связь эту Поржавский не одобрял категорически. Но поелику после расставания с невестой у Александра как-то оно совсем с женским полом не заладилось, то терпел, неодобрение свое при себе удерживая.

— Я ей говорил, да разве ж слушает? Почему никто меня не слушает, а? Министрам говорю, те кивают, что болванчики… а толку? Все одно по-своему делают. Думцы глядят снисходительно… проекты один за другим заворачивают. Я вообще самодержец или как⁈

— Или как, — когда-то князь взял себе за правило подопечному не лгать. — Власть, она такова, что пока ты сам её не возьмешь, то и не дастся…

Его Императорское величество с тоской уставился в окно.

За окном зеленел парк.

Дорожки. Кусты. Дерева. Весна вовсю разгулялась. До лета всего-то ничего, а радости в душе нет.

— Мне уже намекали, что с меня довольно подписи… и что сам я могу идти вон, в парке гулять… с девицами. Охоты там, балы… прочее все.

И о том князь знал.

— Почему ты молчишь?

— Потому что ты сам должен понять, чего хочешь. Если в парк и гулять, то особого вреда не случится. Лет пару. Или больше, нежели пару. Держава крепка… пока еще.

— Вот именно, что пока… я ж понимаю, что слухи эти кто-то раздувает.

Император стиснул кулак.

— И что отречение мое в пользу Мишки многих порадует. Создадут регентский совет… хотя, если уйду в парк, то и слухи прекратятся.

— Скорее всего.

— Хрен им, — Император выдохнул. — Газетенку эту… тряхни. Найди владельца и намекни, что, я может, монарх и просвещенный, да только тоже кое-чего могу. Будут пакости писать, отправлю их с особым заданием… на землю Франца-Иосифа… писать об успехах сельского хозяйства.

— Так… там сельского хозяйства нет, — удивился князь.

— Вот… как появится, так сразу разрешу написать об успехах и вернуться. Даже награжу. Медалью. За самоотверженное служение отечеству.

Он покосился на свое отражение, а то — на Императора. Было отражение… так себе.

О чем невеста, когда он задал ей вопрос по поводу неких компрометирующих фото, что всплыли в сети, ему и сказала. И про нос большой. И про подбородок вялый. И про мышечный тонус.

Семья её, конечно, сказанного не одобрила и даже заставила принести извинения, когда Александр предупредил о расторжении помолвки, но слова были сказаны.

И запали в душу.

Глубоко.

А еще сказала, что он мягкохарактерный. И тут, получается, была права. Дело ведь не в этой нелепой газетенке. В сети вон похлеще статьи пишут. Дело в том, что стала она последней каплей, истощившей терпение Александра.

Он задумчиво потер белоснежную манжету, на которой выделялись темные капельки кофе, и сказал:

— Мне кое-какие отчеты понадобятся… к следующему заседанию Совета.

Император отвернулся от окна.

И вовсе даже нормальная у него шея. Человеческая. А не как у того тренера по… по чему там тренер был, память не сохранила.

— И доведи, что я хочу видеть всех… а то взяли моду… то у них отпуска, то больничные… социальные, чтоб их, гарантии… я, может, тоже в отпуск хочу. И социальные гарантии…

Глава 2

Где вершатся дела государственные и большое внимание уделяется проблемам сельского хозяйства

«Даже если в жизни наступила жопонька, подберите для нее красивые кружевные труселя»

Мнение первого секретаря министерства спорта и туризма, высказанное ею после неожиданной смены руководства, что несколько нарушило жизненные планы и нанесло удар по женскому самолюбию.

Совет Российской Империи был по сути мероприятием довольно рутинным и на диво скучным, а потому особого энтузиазма средь участников не вызывал. Да и прошли времена, когда на данном Совете решались вопросы глобальные, влияющие на жизнь страны. Нет, нынешние тоже влияли, но куда как скромнее. Махина Империи работала исправно, не требуя, и даже избегая излишнего участия в её работе. И потому особая приписка об обязательном присутствии многими была принята… с опаскою, пожалуй.

Опечалился министр путей сообщения, вспоминая, не дошла ли какая из многочисленных жалоб до Императора. Призадумался об отставке министр просвещения, реформа коего, начатая еще позапредыдущим министром и дважды сама реформировавшаяся, несколько затянулась и оказалась куда более дорогой, чем это представлялось вначале. Министр здравоохранения привычно пощупал карман, в котором хранил пилюли, как уверяя, исключительно в целях самоуспокоения…

— Не знаете часом по какому поводу-то? — осторожно поинтересовался князь Василевский, глава министерства связи и массовых коммуникаций, пребывавший в настроении глубокой меланхолии, ибо смутно подозревал о причинах высочайшего недовольства и даже ждал его.

Но в частном порядке.

— А то вы не ведаете, — фыркнул министр сельского хозяйства и стиснул папку с докладом. — Вечно ваши щелкоперы понаписывают, а нам потом выслушивай.

— Это не наши! — возразил министр, промакивая залысину платком. — Наши щелкоперы знают, что писать и как писать. Это какие-то совершенно посторонние! Частного порядка! И мы уже довели до их сведения, что информация, представленная в газете, не соответствует действительности.

— Ага, — фыркнул министр внутренних дел, который сидел слегка наособицу. Был он человеком простым, выслужился из самых низов, а потому к иным относился с подозрением. Впрочем, весьма даже взаимным. — А они взяли и раскаялись…

— Это… это частная газета! Коммерческого толку…

— Вот-вот… коммерческого. За копейку мать родную не пожалеют. Давно надо было прекращать эту… коммерцию, — министр внутренних дел даже кулаком по столу дал. Но стол был крепким, дубовым, зачарованным еще прабабкой нынешнего императора, которая в природной рачительности своей весьма переживала за мебель. — И цензуру возвращать надо!

— Боюсь, что не поймут… нынешний век диктует новые тенденции. Гласность. Доступность. Открытость…

Василевский горестно вздохнул, поскольку открытость с гласностью вкупе обернулись раннею язвой, про которую целители говорили, что возникла она исключительно от нервов. И вот теперь в животе заворочалось, заныло.

— Да и как их найдешь-то… — попытался оправдаться князь Василевский. — Они же ж не тут… они же ж этот пасквиль из интернету перепечатали…

О чем вполне искренне сожалеют, поскольку прибыль от проданного тиража точно не покроет убытков от закрытия типографии и самой газетенки.

— А кто там в этом интеренетах чего насочинял, разве ж найдешь-то?

— Обижаете. Было бы желание, а вот найти… — и министр внутренних дел протянул бумажечку. Разворачивал её Василевский с некоторой опаской, и имя, на бумажечке начертанное нервною рукой министра внутренних дел, спокойствия не добавило. Вот же ж… а ему говорили. Вот старший помощник так прямо и заявил, пусть и бездоказательно. Вот именно, что бездоказательно! Род старый, славный. И чтоб подобное? Да разве ж можно в такое поверить?

И Василевский с легкой душой позволил себе не поверить. Еще понадеялся, что, может, обойдется.

Не обошлось.

— Вы уж намекните, — сказал министр внутренних дел предоверительным тоном, от которого и язва примолкла, и в душе появились нехорошие предчувствия. — Что, времена, может, ныне и новые, да только каторга у нас старая. Уж больно далека от столицы-с, вот реформы и не дошли. Там не то, что о доступности с гласностью, там в принципе о правах человека ведают мало и плохо… про открытость и вовсе молчу.

— Н-намекну.

Вот же… зараза строеросовая.

Мог бы и сам все решить. Что ему мешало позвонить главе рода? Сказать от так от, предоверительно, про каторгу… про… но связываться не хочет.

Знает, до чего Волотовы злопамятны.

А Василевскому теперь отдувайся…

Додумать не вышло, ибо отворилась дверь, резко так, напоминая, что норовом нынешний Император даже не в батюшку пошел, а в деда своего, и министры поспешно поднялись.

— Доброго дня! — радостно произнес Император. И от этой, не имеющей явных причин радости, Василевскому совсем уж поплохело.

А может… ну его?

Портфель этот министерский… стоило вот ради него интриговать, рваться? Подать в отставку. Перекинуть дела вкупе с этой вот бумажкой, которую князь сунул в карман, помощнику, раз уж так ему хочется. А самому в Сибирь… не на каторгу, конечно, но в родовое поместье. И там уж, в глуши да тиши, нервы залечивать рыбалкой.

На медведя опять же сходить можно.

Говорят, что охота на медведя очень способствует переосмыслению жизни и переоценке ценностей, особенно, если идти не с ружьем, а с рогатиной.

— Рад, что все в сборе! — Император занял место во главе стола. За его спиной молчаливой фигурой застыл князь Поржавский. Секретарь, сопровождавший Его Величество, аккуратно положил пред Императором стопку папок.

Медведь, конечно, зверь опасный.

Но… разве что помнет.

— Начнем заседание с ряда… любопытных моментов. Вот скажите, Георгий Васильевич, сколько магов ежегодно выпускает Петербургский университет?

— Всего? — осторожно переспросил министр образования, явно не готовый к столь коварным вопросам. Но сопровождавший его помощник наклонился и шепнул что-то. — Ежегодно — двести сорок или двести пятьдесят… в зависимости от набора, старательности при учебе, отсева.

— А Московский?

Снова помощник…

— Пусть он отвечает, — это не осталось незамеченным, и Император указал на помощника, который тотчас вытянулся и четко доложил:

— От ста пятидесяти до ста семидесяти трем совокупно по всем факультетам.

— А остальные заведения?

— Еще около трехсот, иногда трехсот пятидесяти…

— И сколько из этих магов учатся… бюджетно?

— Все, — помощник выглядел смущенным. — Ваш дед постановил, что образование магов — дело государственной важности, а потому должно идти за счет государства.

— Чудесно, — улыбка Императора стала еще шире. И Василевский нащупал в кармане платочек, смахнул пот со лба. — Таким образом, если я верно посчитал, то ежегодно Империя пополняется семьюстами высококвалифицированными специалистами? Магистрами прикладной магии разного профиля? Так?

— Т-так…

— Видите, Евгений Афанасьевич, — повернулся Император к министру труда и социальной защиты. — А вы мне на нехватку специалистов жалуетесь…

— Так… эти маги только на бумаге и числятся! — Евгений Афанасьевич Стариков в министрах ходил давно, а потому был опытен и непуглив. И даже порой позволял себе говорить, что думает. — Учиться-то они учатся… а потом…

Он выразительно замолчал.

— И что потом? — Император подвинул к себе ближайшую папку. — Хотя… можете не отвечать. Потом они возвращаются в рода, где и служат их интересам, позабывши отчего-то, что служить в первую очередь должны отечеству. Что мой прадед, выводя магов во дворяне, поставил это служение обязательным…

Император умел говорить спокойно и даже нудно.

— Но так-то…

— Так-то… в итоге что мы имеем? А вот имеем… засуху имеем? На югах?

— Имеем, — вздохнул министр сельского хозяйства. — Пока еще только начинается, но год обещается быть засушливее прошлого…

— Зато на востоке затапливает. Так?

— Так, но…

— Весной заморозки. Осенью тоже… еще нашествие чего там… яблоневой плодожорки, кажется? Так?

— Это прошлой осенью было, — подал голос министр сельского хозяйства. — У нас из-за того дефицит яблок случился.

— Да, да… и пришлось пускать на внутренний рынок Турцию с Европой. Отчего цены поднялись… — Император махнул рукой. — Попробуй теперь их выдави. Люди жалобы шлют, что в магазинах засилье иностранщины. А отечественная продукция где?

Ответом было молчание.

— Ладно, яблоки… морковка где?

— Так… червец…

— Еще и червец. Боретесь хоть?

— Боремся, — поспешил заверить министр сельского хозяйства. — Не щадя живота своего!

— И как успехи?

Успехи, судя по выражению лица министра были так себе. Не сильно победоносные…

— Препараты на него слабо действуют, а магов не хватает… вот не хватает магов! Выпускники училищ еще идут, но там же ж кто… простолюдины… первое поколение, может, второе… и сил мало, и вовсе…

— А нормальные маги у нас чем занимаются? — прищурился Император.

И Василевскому вновь подумалось, что на самом деле медведь — зверь-то вполне себе милый. Понятный кругом и полностью.

— А я скажу вам, чем у нас занимаются нормальные маги…

Император открыл следующую папку.

— Пасквили вот сочиняют зловредные… — на стол легла газетка и прикрепленный к ней листок. Надо полагать с именем. И наверняка с тем же, что лежало в кармане пиджака князя. — Или вот…

Еще одна газетка.

— Два выпускника, практически готовых мага, затевают гонки в центре города. В итоге что?

— Что? — шепотом повторил министр здравоохранения, нащупывая в кармане успокоительное. Поскольку он точно знал, «что». И «кто». И даже успел высказать сыну, младшему, позднему и безмерно балованному, недовольство его поведением. Но вот подобного поворота явно не ожидал.

— Разбитая витрина. Раскуроченный магазин…

…недовольный владелец, требовавший непомерной просто компенсации. И ведь платить придется же. Уже оплачено и зафиксировано юристами рода.

— Не говорю уже о снесенном вторым героем фонаре и ограде. Чудом никто не погиб… или вот… что у нас дальше?

Еще одна газетка, явно знакомая, если за сердце хватается уже министр транспорта. Василевский даже порадовался, что его старшенький делами рода занят, а младшенький только в пятый класс пошел.

— А тут у нас состязание магов в силе… поврежден жилой дом, который теперь только под снос. И отчего-то ваше ведомство пытается доказать, что повредился он путем естественного износа. При том, что он еще в эксплуатацию не введен был! На ваше счастье…

— Почему на счастье? — шепотом осведомились у Василевского.

— Потому что иначе не обошлось бы без жертв! — рявкнул Император. — И то сторож в больнице, техника раскурочена, а дом придется возводить наново…

— Мы… компенсируем, — робко произнес министр транспорта, поглядев выразительно на главу строительной отрасли, который и предложил повесить убытки на подрядчика.

Мол, материалы некачественные использовал при возведении.

Пониженной магостойкости.

— Компенсируете. Куда вы денетесь. А вот еще…

Очередная газетка, подарившая Василевскому кучу весьма выразительных взглядов. Будто он её писал-то… раньше надо было закрывать. Много раньше.

— Это, если не ошибаюсь, ваш племянник? — Император взял газету за краешек и повернулся к главе министерства по чрезвычайным ситуациям.

Князь Кошкин, до того сидевший спокойно, даже расслабленно, ибо за его министерством особых проблем не числилось, выпрямился.

— Явился на прием к княгине Безуховой в носках…

— А это разве запрещено? — не выдержал уже Василевский, обратившись к главному полицмейстеру страны.

— Нет, кажется…

— Вы не поняли, господа. Он явился на прием в одних лишь носках, — продолжил император. — Воспользовался тем, что заявлен был маскарад, укрылся плащом, коий и скинул пред княгиней.

Князь побледнел.

А прочие с интересом повернулись, отчасти злорадствуя, ибо во времена былые князь не оставлял случая указать… на некоторые недостатки в работе ведомств.

— Напоминаю, что княгине девяносто три… и благо, чувством юмора она обладает.

Газетка пошла по рукам. Внимание привлекла не столько статья, сколько фото, правда, весьма дальнее и с ракурса неудачного, но вполне позволяющее разглядеть, что юноша на самом деле был не совсем одет.

— А что княгиня-то? — поинтересовался кто-то, причем живо так.

— Княгиня, сколь мне известно, — Император снизошел до ответа. — Сказала, что в этом возрасте пора удивлять дам интеллектом и широтой кругозора, на худой конец чувством юмора, а не одним лишь голым естеством…

Что-то этакое Василевский слышал, правда, выразилась княгиня куда менее интеллигентно, явно вспомнив, что далекая юность ея прошла в военном городке, где папенька служил.

Князь Кошкин закрыл лицо рукой.

Не знал?

Надо полагать. Он был далек от света и скандалов. Но газетенку прибрал.

— Итого… — Император вытащил целую стопку. — Я вижу, что маги у нас имеются… только вот силу свою и энергию тратят отнюдь не на служение Родине. Дальше читать не стану…

Многие вздохнули с облегчением. Некоторые даже перекрестились. Тайком.

— А потому надобно эту силу с энергией направлять. На пользу обществу.

Тишина.

Только уши князя Кошкина наливаются краснотой.

— А потому считаю нужным вспомнить и возродить славную традицию служения магов отечеству, — Император откинулся на спинку стула и обвел тяжелым взглядом собравшихся. — Вот прямо сегодня и возродим…

— К-как?

— Вот тут, — секретарь своевременно подал Его Величеству очередную папку. — У меня список заявок… со всей страны, к слову… водники, погодники… огневики вот постоянно требуются. В тайгу…

— З-зачем? — робко осведомился глава министерства иностранных дел.

Род его некогда был славен искусством огненного боя, и дар, сколь Василевский ведал, сохранился, преумножился, пусть даже и выбрали Завятины мирную стезю дипломатии.

— Пожары тушить. Огневикам с огнем всяко проще сладить, а пожарные не справляются. Еще есть болота с торфяниками… степи, но это уже к водникам. Воздушникам на побережье… Балтики, господа, Балтики… заявок больше полутора тысяч. Каждому найдется место по способностям его…

Император протянул папку, которую несколько мгновений никто не решался взять, пока со своего места не встал красный, пунцовый даже, князь Кошкин.

— Благодарю, — сказал он весьма тихо.

Кто-то вздохнул, гадая, во что роду обойдется откупные… кто-то прикрыл глаза ладонью, тоже, верно, думая о своем, личном.

— Это ж дети… — заикнулся было Завятин. — Не слишком умные… и только-только доучились… куда их вот… прямо так и без опыта-то? А если не справятся?

— А если не справятся, — улыбка Императора стала еще шире и дружелюбней. — Поедут на землю Франца-Иосифа…

— Это где? — шепотом осведомился министр транспортных путей у министра образования. Но тот неловко пожал плечами, вспомнив некстати, что предыдущая реформа образования изрядно сократила количество часов по географии.

Верно, зря…

Да и нынешняя сокращала их раз за разом больше.

— … удойность пингвинов повышать.

— Но на земле Франца-Иосифа, — заикнулся было глава ведомства охраны природы. — Нет пингвинов!

— Вот! — Император поднял палец. — Дожили! Пингвинов и тех нет…

— Поняли, — поспешил заверить министр транспорта. — Завезем…

— Самой молочной породы! — добавил глава министерства спорта и туризма.

А Василевскому подумалось, что и часы по биологии, кажется, зря сокращали… очень зря. Вообще стоило бы пересмотреть общую направленность реформы.

— Лучше уж яйценоскость тогда, — брякнул он, не подумавши, за что и получил под столом пинка от сидящего рядом министра здравоохранения. И заткнулся.

Оно и вправду, ни к чему идеи подавать…

В конце концов, может, обойдется еще.

Совещание закончилось.

Его императорское Величество удалились, оставив на столе папки с газетными вырезками, пару аналитических справок и ту самую выписку с заявками на магов, что тотчас пошла по рукам. Как-то вот получилось, что у многих сыновья выпускались.

Или внуки.

Племянники с племянницами да и прочая родня…

— Знаете, — министр здравоохранения промокнул-таки лысину. — А если так-то посмотреть, и неплохо даже… девственная природа. Экология…

— Это вы про что? — министр транспорта список читал, шевеля губами.

— Про землю Франца-Иосифа. Воздух свежий… морозец… надо будет поставить там лабораторию.

— Пингвинов разводить? — не удержался глава министерства природных дел.

— А хоть бы и пингвинов… чуется, через годик-другой пригодятся. Мой-то… — министр вздохнул и платочек убрал в карман. — Чудом доучился… чудом… а все супруга моя и матушка… младшенький, слабенький… жалеть надо. Дожалели. Теперь как пить дать, опозорится перед Императором.

И головой покачал.

— А так… опозорится, поедет… а там уже пингвины приготовлены.

— Гм, — министр иностранных дел призадумался. — Я, пожалуй, поучаствовал бы… слышал, у вас в роду неплохие химерологи имеются…

— Это дочка забавлялась… гиппогрифов выводила.

— И как?

— Да… вывела… жрет только мясо, но столько, что куда как медведю. А срет как конь хороший… ну и орет, не замолкая…

— А летать?

— Вот с полетом не особо… так что пингвины, господа, это даже неплохо… если с коровой скрестить, то…

— И я бы в долю вошел, — робко заметил министр просвещения. — У меня племянница совсем от рук отбилась. Все-то ей забавы, вечеринки… давече заявила, что будет самореализовываться… через этот их… грамм…

— К слову, о граммах, — из внутреннего кармана пиджака министра внутренних дел появилась фляжка, причем весьма себе неплохой вместительности. — Думаю, не помешает… во снятие стресса.

И впервые на него посмотрели без прежней неприязни.

— … а я глянул этот её… грамм… там одна… прости Господи, жопа… в прямом, господа, смысле слова. И разных ракурсах. Я к ней, а она мне, мол, ничего-то вы, дядюшка, в трендах не понимаете…

В голосе звучала искренняя обида.

— А какой это тренд, если это жопа?

— Не скажите, — возразил Василевский, чувствуя, как притихает язва. — Жопа, она всегда в тренде…

— Это да… это есть такое…

— Так что, и вправду, пусть себе едет… к пингвинам… пусть им и показывает…

Коньяк был хорош. Особенно с карамельками «Халвичными», которые нашлись в карманах министра иностранных дел, наглядно продемонстрировав глубину и ширину его дипломатического таланту.

— Так что, господа… родине нужны пингвины? Будут! Самой высокой удойности! — заявил министр здравоохранения, который еще в прошлом десятилетии пить бросил, а потому оказался на диво чувствителен к коньяку. — Не посрамим…

Тост был воспринят с немалым одобрением.

И только министр сельского хозяйства подавил тяжкий вздох. Пингвины, конечно, хорошо… особенно тем, что к его ведомству не относятся. Но пока до них дело дойдет, эти… одаренные… вовсе сельское хозяйство развалят.

Уж лучше бы реформу затеяли.

К реформам он как-то более привычный, что ли.

Глава 3

Повествующая о семейных ценностях и выборе жизненного пути

«Умные мысли достигают головы лишь тогда, когда жопа, накуролесив, затихает».

Жизненное наблюдение

Князь Павел Иванович Кошкин пребывал в смешанных чувствах, коих не испытывал давно. По утверждениям матушки, княгини Софьи Никитичны Кошкиной, в девичестве Сапрыкиной, с душевной тонкостью и чувствами у него вовсе было тяжко, то ли тяготы детства сказались, то ли просто таким вот, бесчувственным, он уродился. Главное, жить это не мешало.

До недавних пор.

Он сунул пальцы под воротничок и дернул, с трудом сдерживаясь, чтобы вовсе не разорвать тесный узел галстука.

Стоило настоять на своем.

Еще раньше.

Но нет же… поддался… позволил уговорить, заговороить… побоялся матушку обидеть или, скорее уж, не пожелал связывать себя новыми обязательствами, раз уж старых полно.

А теперь?

Стыдно.

Стыд разъедал изнутри и был столь глубок, что Кошкин даже подумал было в отставку подать. Но после вспомнил, что дела передавать некому, да и государь навряд ли заявление подпишет. Не говоря уже о том, что будет сие выглядеть слабостью и признанием вины.

Вины за собой Кошкин не ощущал.

А вот желание надрать кому-то чересчур длинные уши — вполне. Это ж надо было так опозориться!

— Пашенька! — матушка, что характерно, была дома, словно чуяла. — Ты сегодня рано…

— Где он?

— Кто?

К своим шестидесяти четырем годам княгиня Кошкина сохранила и девичью фигуру, и личико и манеры. Некоторые склонные к злословию особы почитали данные манеры подходящими аккурат юным девам, а никак не женщинам серьезных лет, но…

На завистников княгиня взирала с высоты своего положения преснисходительно.

— Мама… ты знаешь⁈

И понял — знает.

Точнее, знала.

— Ах, — сказала княгиня и от избытка чувств почти упала в обморок.

Почти, поскольку вспомнила, что Павел как есть чурбан и намека не поймет, и подхватить вряд ли успеет, а падать на пол как-то…

Некомильфо.

Полы, конечно, мыли регулярно, но это еще не повод, чтобы на них валяться.

— Дорогой,будь добр, объяснись, — дрогнувшим голосом произнесла княгиня и вытащила лорнет, вид которого в давние детские годы приводил Павла в трепет, причем по совершенно неясной причине. Он и ныне испытал какое-то смущение и даже робкое желание отступить.

Не в этот раз.

И осознав, что в объяснениях он может увязнуть надолго, князь подавил вздох и, аккуратно взяв матушку за талию, просто поставил её на столик, аккуратно вместивши меж фарфоровой статуэткой балерины и раскрытым ежедневником.

Княгиня удивилась.

И открыла рот.

И поняла, что совершенно точно не знает, что сказать. Да и кому говорить, когда этот… этот невозможный человек уже по лестнице поднимается? И споро… весьма споро.

Вот ведь…

Будет опять мальчику выговаривать. Оно, конечно, есть за что… признаться, эта выходка дурного свойства и самой княгине стоила немало нервов. Но это же не повод еще…

— Пахом! — позабывши про утонченность манер, заорала Софья Никитична. — Пахом, иди сюда!

Столик, казавшийся не таким уж высоким, вдруг словно бы вытянулся.

Да и места тут…

И каблуки опять же.

— Пахом!

Сам виновник домашнего переполоха изволил почивать с почти чистой совестью. А что, экзамен ему поставили, пусть даже и не самый высокий балл, но тут уж и бабушкины связи оказались бессильны. Впрочем, если бы бабушка поинтересовалась мнением самого Ивана, то с удивлением узнала бы, что его этот низкий балл нисколько не волнует.

И вообще…

Университет?

Он отучился, раз уж бабушке того надо было. И хватит.

После экзамена была вечеринка, по старому обычаю несколько затянувшаяся, а потому домой Иван Кошкин явился под утро. Упал в перины, позволивши лакею раздеть себя. Испил отвару от похмелья, снова пожаловавшись на гадостный его вкус, и уснул с чувством выполненного долга.

Проснулся он оттого, что хлопнула дверь.

А затем чья-то крепкая мощная даже рука ухватила его за шкирку и бесцеремонно вытащила из постели.

— Ай, — сказал Иван, подслеповато щурясь. Вот какая падла еще и шторы отдернула? Впрочем, когда зрение слегка сфокусировалось, все встало на свои места. — Доброе утро… дядя…

Иван произнес это как можно более тоскливо. И даже попытался изобразить оную тоску на лице, в чем по собственному мнению он изрядно преуспел. Во всяком случае, бабушка впечатлялась.

А вот на дядюшку не подействовало.

— Спишь, паразит? — ласково поинтересовался он.

— К… экзаменам готовился… — Иван заморгал. — Всю ночь… учил… непокладая… прилег вот только…

— Экзамены у тебя уже были.

Железные дядюшкины пальцы разжались, и Иван рухнул бы, если б не был заботливо перехвачен под мышку, развернут и пинком направлен к креслу, в которое и упал.

— Скажи, самому не противно?

Дядюшка был хмур.

Вот… с чего бы?

Слухи дошли? Так ведь… ну да, переборщили же… это не только Иван признавал. После уж, на утро, протрезвевший Ахромеев просил прощения и обещал, ежели из дому выгонят, замолвить словечко. Правда, перед кем, не уточнял.

— Я… виноват, — за свою жизнь Иван твердо усвоил, что своевременное признание вины избавляет от львиной доли морали, которая сейчас всенепременно выльется на многострадальную и, несмотря на зелье, побаливавшую со вчерашнего голову. — Я… готов принести извинения.

— Принесешь. Вот… — дядюшка подошел ближе, отчего сделалось совсем уж неуютненько, ибо был Павел Кошкин высок, широкоплеч и видом своим порождал слухи, что, дескать, не обошлось в этой вышине с шириною вкупе без инаковой крови. — Вот как окончательно протрезвеешь, так сразу и принесешь.

И подкрепил воспитательный процесс подзатыльником.

— Ай! — воскликнул Иван, причем вполне искренне. — Ты чего?

— Павел! — дверь распахнулась и на пороге, пылая праведным гневом, возникла Софья Никитична. — Что ты себе позволяешь⁈

— Я? — князь Кошкин скрестил руки. — Это вы что себе позволяете⁈ Он… вытворяет невесть что! А ты ему потворствуешь!

— Я? — княгиня сжала было в руке кружевной платочек, потом опомнилась — на сына слезы действовали ничуть не лучше, чем обмороки.

— Ты, матушка. Ты и никто более… сегодня мне вот это… — Кошкин извлек газетенку, которую протянул матушке. — Передал Император…

Иван втянул голову в плечи.

— На Совете… посвященном таким вот олухам…

— Мальчик… просто неудачно пошутил, — сказала Кошкина, беря газету за уголок с видом крайней брезгливости. Нет, статейку она читала и еще возмутилась, что фото поставили на диво неудачное, в нем Ванечка на девицу похож. — Я беседовала с княгиней… она не гневается. Наоборот. Сказала, что давно её балы не проходили с таким задором.

— О да, задора, думаю, хватило…

Кошкин потер шею.

И перевел взгляд с матушки на племянника, а с него на матушку, которая явно задумалась. Прикидывает, чем обернется этакое высочайшее внимание.

Ничем хорошим.

И от двора отказать могут… не то, чтобы ей сильно нужен был двор, но сразу слухи поползут. Сплетни. А то и вовсе смеяться станут. Этого же княгиня Кошкина не могла допустить.

— И что… Его Величество? — поинтересовалась она иным, куда более спокойным тоном. Затем, свернув треклятую газетенку, шлепнула внука по макушке.

— Ай, — сказал Иван не столько от боли, сколько от обиды и удивления. Прежде бабушка не позволяла себе такого.

— Сказал, что такая дурь лечится одним лишь способом…

— В солдаты велел записать? — княгиня схватилась за грудь.

— Бабушка, какие солдаты… — отмахнулся Иван. — Сейчас не девятнадцатый век…

— Именно, — князь в кои-то веки согласился с племянником. — Обойдемся без солдат… так отработаешь.

— Что? — одновременно спросили и княгиня, и Иван. — Как…

— Натуральным образом. Диплом имеется? Имеется…

— Пока нет… обещали выдать…

— После того, как вы делом докажете, что заработали его, — осек князь Кошкин. — Новый указ вышел. Точнее вот-вот выйдет. Отныне любой выпускник высшего магического заведения, закончивший это самое заведение, должен отработать на благо государства, за счет которого он и учился.

— Не солдаты… — выдохнула княгиня с немалым облегчением.

— Но…

— Так что отправишься ты, почти дипломированный маг…

— К-куда?

— В Подкозельск! — сказал дядя, почти припечатав.

— Это… где? — у Ивана от удивления и голова болеть перестала.

— Подмосковье, считай. Ближнее.

— Погоди, это не тот… там до Москвы почти четыре сотни километров! — возмутилась княгиня.

— Ладно, — Павел умел признавать ошибки. — Дальнее… но тебе, можно сказать, повезло.

— А… можно не в Подкозельск? — Иван потер макушку.

— Можно. Есть еще Колыма, Сахалин и земля Франца-Иосифа. Там тоже специалисты твоего профиля нужны.

— А ты прав, дорогой… — произнесла бабушка презадумчиво. — Не такое уж и дальнее Подмосковье выходит…

По сравнению с Колымой, надо полагать.

— Ничего, мой мальчик, — София Никитична вспомнила-таки о платочке и прижала его к левому глазу. — Потерпи немного… неделя или две, а там Его Величество отойдут… я обращусь к его матушке, замолвлю словечко. В конце концов, это была лишь шутка!

— Мама!

— Ай, Павел, тебе ли не знать… вспомни, как ты с приятелями напоил любимого жеребца генерала Сивовского накануне парада… что там за зелье было? Не подскажешь?

— Мама! — князь смутился. Ему казалось, что сия давняя и, что уж тут говорить, непригляданая история забыта.

— Помню, как мне Елисей Сергеевич жаловался… — матушка притворно вздохнула. А вот племянничек поглядел с интересом, словно дядю впервые увидел. — Так что, дорогой… неделька-другая…

— Боюсь, два года минимум, — князь потер шею. — Его величество высказался однозначно…

— Два года? — ужаснулась матушка. — Это… бесчеловечно! И невозможно.

— Почему?

— Да потому что мы не можем позволить себе потратить эти два года на…

— Подкозельск, — вставил Иван, чуя, что судьба его повисла на тонкой нити. Ехать не хотелось.

Совершенно.

Он понятия не имел, где этот Подкозельск находится, но смутно подозревал, что, где бы он ни был, там всяко не найдется места достойным клубам, в которых человеку его положения не зазорно будет провести время. Да и компания… какая в Подкозельске компания?

— Вот-вот… ничего… поговорю с Лизонькой…

Иван кивнул, в глубине души даже выдохнул. Бабушка всенепременно побеседует с Императрицей, с которой уж сколько лет пребывает в приятельских отношениях. И все разрешится.

— … в конце концов, она должна меня понять… мальчика женить надо! А какие в этом Подкозельске невесты?

Иван закашлялся.

— К-как женить? — тихим шепотом спросил он.

— Обыкновенно. Вы же ж… как… вас женить надо по юности. Пока вы сопротивляться не научились. А чуть время упустишь, так потом и не заставить! — взгляд княгини был полон молчаливого укора. И Кошкин, уж на что привык к матушкиным взглядам, не выдержал, отвернулся, всецело осознавая свою вину. Но не собираясь меж тем поддаваться. — А между прочим, дорогой, ты ведешь себя безответственно! И являясь главой рода, должен осознавать, что имеешь перед этим родом определенные обязательства род оный продолжить. А раз уж ты сам не озаботился наследниками, то…

— Дядя… — дрогнувшим голосом произнес Иван. — Я… осознал!

— Что?

— Все осознал! Сполна… я готов искупить вину кровью… то есть, делом… и все такое… даже на Сахалине.

Подкозельск вдруг представился слишком уж близким, ибо в Москве у славного рода Кошкиных тоже имелся особняк, куда бабушка вполне себе могла переехать на годик-другой. А уж какие-то четыре сотни километров тем паче не станут ей преградой.

— Боюсь, Сахалин уже занят. Не ты один такой… одаренный, — хмыкнул дядя и, положив руку на плечо, произнес. — Я рад… в таком случае идем, побеседуем… предметно, так сказать.

Княгиня, громко фыркнув, удалилась.

Иван потер шею, показалось вдруг, что её захлестнула невидимая петля.

— Она не успокоится, — обреченно произнес он. — Пойдет к императрице…

— Пойдет, — согласился дядя куда более мягким тоном. — И уйдет, потому как новый указ подписан…

И в Совете не нашлось никого, кто рискнул бы возразить.

— И что?

— И то, что отныне выпускники, отрабатывающие обучение, юридически пребывают в статусе призванных на службу Императора. А о чем гласит двадцать седьмой декрет?

— О чем?

— Бестолочь… о том, что лицо, призванное на службу Императору, во время оной службы не может вступать в брак. Декрет старый, еще прапрадедом Его императорского Величества принят, того весьма беспокоило, что дела семейные отвлекают от службы. Но действующим.

— Два года, значит… — Иван приободрился.

Немного.

— Всего два года, — согласился князь. — Или целых два года… тут уж как посмотреть.

Глава 4

О печальных последствиях необдуманных поступков и сложностях с выбором купальника

«Да, моя мама была абсолютно уверена, что я маюсь дурью. Но также она совершенно точно знала, что никто лучше меня этого не делает!»

Из благодарственной речи одного лауреата премии имени Зигмунда Фрейда в области нейропсихологии

— Ты о чем вообще думал⁈ — маменькин голос, и в обычное-то время громкий, ныне заполнил весь особняк, от подвалов, в которых вызревали сыры и отдыхали вина, до самого флюгера. Причем от голоса этого флюгер, еще прапрадедом Волотовых деланный и им же зачарованный, вздрогнул и замер, чего не случалось в последние лет триста.

Береслав поспешно смел со стола крошки и, вскочивши, вытянулся перед маменькой.

Оно, конечно, зря.

Бесполезно.

Бывает же, что в семействе почтенном и старом, традициями известном, урождается… этакое вот. И оттого Береника Волотова на младшенького глядя, обычно давила тяжкий вздох да печалилась. В годы ранние вся-то родня по линии Волотовых наперебой убеждала, что ничего-то страшного, возьмет еще кровь свое, вырастет еще дитятко.

Вытянется.

А оно никак.

И ныне вот, на матушку глядючи, Береслав голову задирал.

— К-когда? — уточнил он робко.

— Что «когда»?

— Когда я думал?

— Вот и мне тоже интересно, когда же ж ты думал? — маменькин палец уперся в лоб. — И чуется, что никогда!

— Я…

Береслав отчаянно пытался вспомнить, что же этакого он в последние дни утворил.

Напился?

Так… это да, это давече случилось, но в тот раз, когда сдачу диплома отмечали, он вроде и не сильно злоупотребил. Да и матушка в отъезде была, дальние шахты проверяя. Донес кто? Но с чего бы… вроде ж не буйствовал, посуду не бил и даже матушкиного кота, тварь злопакосную, за хвост ни разу не дернул.

Тогда…

Может, Нютка позвонила? Обрадовала новостью неожиданной о скором прибавлении…

По спине поползла струйка пота. А если и вправду? Она намекала про семью там, детишек… Береслав, конечно, артефактом пользовался, ибо желания заводить семью и тем паче детишек не имел, но кто их, женщин, знает.

Коварные!

Могла ли…

— Мама, я не специально! — выдавил он и глаза закатил, изображая ужас и раскаяние, но, видать, не убедил, если матушка отвесила затрещину.

Да такого в жизни не случалось…

Ну, Нютка, дай только…

— Мама⁈ — Береславу было не столько больно, все же силу матушка всегда умела рассчитывать, сколько обидно. — Да что случилось⁈

— Что? Случилось, да… случилось… — матушка скрестила руки на груди. — То случилось, что сына Господь крепко мозгами обделил…

— Виноват, — на всякий случай Береслав снова изобразил раскаяние. — Но чувство вины будет куда более искренним, когда я узнаю, что именно я сотворил.

Матушка вздохнула.

Вытащила телефон, тыцнула пальцем, тихо проворчав что-то под нос, скривилась, а после сунула этот телефон Береславу.

— Твое? — поинтересовалась она строгим голосом. — Творчество?

Хуже всего, что творчество и вправду было Береславово.

— А… это… ну…

— Твое, спрашиваю? — голос маменькин стал ласков-преласков.

— Ну… как бы… да, — Береслав отвел взгляд.

Врать маменьке он не мог. Не то, чтобы из моральных принципов, скорее уж потому, что Береника Волотова сына своего знала распрекрасно, а потому любое вранье его видела, чуяла и категорически не одобряла. Причем неодобрение это выражала весьма деятельно. Если в годы детские страдали уши — Береслав в тайне подозревал, что нынешняя его лопоухость именно от того и происходит, — то в годы ранней юности, согласно семейной традиции, основной удар взяла на себя задница. И следовало сказать, что общение с розгами, пусть и нечастое, весьма способствовало прояснению сознания. Хотя, наверное, расходилась с принципами гуманности и педагогики в принципе.

Но какая педагогика, когда традиции есть?

— И вот спрашиваю, о чем ты, иродище, думал, когда писал это?

— Ну… — Береслав потер ладонью лоб, честно пытаясь воскресить воспоминания. — Я… тогда… не очень… помнишь, я денег просил… немного… а ты сказала, что если мне мало, то надо пойти и заработать.

Матушка убрала телефон.

— А тут мне предложили… пару групп вести… в сетях… модерация, контент…

— Контент… — повторила маменька эхом.

И привычно заныла задница.

Нет… после того, как ему двенадцать исполнилось, розги из жизни исчезли, сменившись иными способами воздействия. Но что-то подсказывало, что убрали их не так и далеко. И с маменьки станется…

— Дальше, — потребовала она.

— Надо… было популярность группы повышать. Подписчики там и все остальное… ну а народ наш как? Ему всякие благообразные новости… ну тьфу, тухляк. Любят же что повеселей… чтоб там… ну, разное…

Он стушевался.

— Я и подумал… вброс сделать. Хайп поймать… мам, ну это же что… это ж просто группа… таких в сетях десятки! Сотни! Я статью удалю и…

— Поздно, — произнесла матушка премрачно. — Твой… вброс с хайпом перепечатали. Надо полагать, такие же идиоты…

Задница заныла сильнее.

— А газетенка эта попалась на глаза… как ты думаешь, кому?

— Нет, — севшим голосом произнес Береслав.

— Да, дорогой мой… там, конечно, поставили сносочку, что, мол, народное мнение… аноним… но вот мне аккурат позвонили… поинтересовались… как же вышло так, что ты, мой сын… и этакие пакости пишешь.

Краска прилила к щекам.

И отлила.

И…

— А… ты?

— А что я? Пообещала выяснить. Обстоятельства.

Матушка махнула рукой.

— И?

— И выяснила, что младшенький у меня не только слабосилок, но еще и идиёт редкостный, — это Береника Волотова произнесла с глубокой печалью.

— И что теперь?

Вдруг подумалось, что розги — это не самое плохое, что может в жизни случиться. И Нютка вон тоже… пусть бы была беременной, Береслав уже согласен.

На семью.

Детей.

И в принципе.

Род за ней хороший, с таким и породниться не грех. А что мозгов у Нютки, как у канарейки, так… Береслав с ней изначально интеллектуальные беседы вести не планировал. Для бесед найдет кого-нибудь. Как все делают.

Пусть и тошно, но… жизнь — она такая.

— Теперь… теперь, дорогой мой, придется это доказывать.

— Что я… идиёт?

— Именно. Что ты просто идиёт, а не заговорщик и изменник…

Береслав закрыл рукой лицо.

— … которому самое место на каторге. А то и на плаху ведь можно. Чай, имелись прецеденты.

Заныла шея.

Вспомнился вдруг просмотренный давече исторический фильм, причем не весь целиком, ибо смотрелся он одним глазом, да и сопровождался просмотр потреблением всякого-разного. А вот сцена казни в память врезалась. Хорошо так врезалась. Надежно.

— Так… какая измена… и заговора никакого, — произнес он сдавленным голосом. — Никого уже давно… за измену-то…

— Повода не было, — отрезала маменька. — А теперь твоими стараниями появился.

— И как быть?

— Как, как… будем… искать… доводы, — Береника Волотова поморщилась, уже предчувствуя, что эти самые доводы станут роду в приличную сумму. А зряшних трат она не любила. — Компромиссы…

— А я?

— А ты пока поедешь…

— В ссылку?

— В Подкозельск, — она дотянулась и отвесила еще одну затрещину, перебив вопрос. — Поднимать сельскую культуру.

— В смысле?

— В прямом! Ты у нас по диплому кто?

— Маг… — Береслав замялся, поскольку собственная специальность звучала… да не звучала она, никак. Но что сделаешь, если на традиционный для семьи землеведческий факультет он не проходил по силе.

И ни на какой из реальных тоже не проходил.

Вот и оставались к выбору — теоретическая магия, требовавшая хорошего знания математики, а с нею у Береслава никогда взаимопонимания не было, и искусствоведение.

— Маг, — отозвалась маменька эхом. — Искусствовед, специалист-культуролог и регионовед.

Почему-то прозвучало издевкой.

Надо было идти на реставрацию, там и интересней, и…

Поздно.

— А в Подкозельске аккурат клуб имеется. Имелся. Года три как с баланса сняли. Но теперь опять поставят. Для повышения культурного уровня населения, — маменька поднялась и Береслав на всякий случай втянул голову в плечи.

Береника Волотовна только пальцем погрозила.

— Посидишь там, — сказала она. — Годик-другой… концерта организуй какого. Мероприятие устрой. Придумаешь чего-нибудь. Но чтоб с отчетностью, ясно⁈

Отчетность она всегда уважала.

— А… можно не в Подкозельск? — почуяв, что маменька отошла, а она-то, пусть и гневаться была горазда, но и отходила быстро, Береслав осмелел.

— Можно, — кивнула Береника Волотовна. — Можно не в Подкозельск, а сразу на каторгу… там тоже культурная целина лежит, ждет не дождется, когда кто-нибудь ея поднимать станет. Заодно и пообвыкнешься.

— С чем?

— С каторгой, дорогой… с каторгой… если мозгов у тебя не прибавится, прости Господи, то рано или поздно там и окажешься. А так-то и ехать недалече будет, и людишки кругом уже знакомые…

Говорила она вроде бы с насмешечкой, но по спине побежали мурашки.

— Лучше… все-таки Подкозельск, — решился Береслав. — Погожу я пока с каторгой… сельская культура, мама, она мне как-то душевно ближе, что ли. Прям… чую желание единиться с природой.

— Вот и хорошо, — маменька окончательно успокоилась. — Каторга, конечно, место занятное и в окультуривании весьма нуждается, а регионы у них там такие, что ведать — не переведать. Но есть у них одно обыкновение. Любят удерживать особо ценных специалистов… обычно лет на десять-пятнадцать. В зависимости от статьи.

— К-какой?

— Кто ж его знает… на месте, чай, подберут. Значит, Подкозельск?

Береслав поспешно кивнул, решив, что совершенно точно не хочет знать, какую именно статью подберут такому особо ценному специалисту, как он.

— Вот и хорошо, — маменька, кажется, обрадовалась. — Да и дружок твой туда же отправится…

— Иван?

— А у тебя еще какой завелся?

— Нет, — вынужден был признать Береслав.

Все же сила, как и её отсутствие, значили много. С друзьями было сложно… в целом было сложно. Он пощупал переносицу, которая несколько раз ломалась в процессе диалогов разной степени конструктивности, а потому четко запомнила, что иных друзей у него нет.

Но если Иван тоже… может, все не так и плохо?

— А он за что?

— Он… за голую правду, скажем так, — маменька с трудом сдержала улыбку. — На самом деле это его в Подкозельск отправили, а я уж постаралась, чтоб и тебя заодно…

— Спасибо, мама, — это Береслав сказал совершенно искренне.

— Не за что… Дураки должны держаться стаями.

— Почему?

— Пасти будет легче… Грехи мои тяжкие…

Ваньке надо будет позвонить.

Если его ссылают, то о выходке дурной — а Береслав теперь сполна осознавал глубину её дуроты — наверняка узнал дядюшка. Князь же Кошкин и без того к племяннику относился весьма холодно.

— А выезжать-то когда?

— А вот завтрева… документы выправите и вперед. И да, — словно спохватилась маменька. — Жить будешь на свою зарплату.

— Что? — а вот такого подвоха Береслав не ожидал.

— Высочайшее распоряжение… кто-то там опять инициативу выдвинул, о пересчете тарифов. Оптимизация, реконструктизация и чего-то там еще… ну, как оно обычно бывает. Вот Император и распорядился это дело… как это… — маменька щелкнула пальцами. — Апробировать. Вам и выпала высокая честь выяснить, как молодым специалистам на оптимизированных тарифах житься будет.

— Нам с Ванькой?

— Всем, — маменькина улыбка была полна доброты и безмятежности. — Всем отпрыскам высоких родов, которые вдруг ощутили в себе желание трудиться на благо отечества…

Береслав подумал.

Представил.

И хмыкнул.

Что ж, ради такого-то и Подкозельск потерпеть можно будет… но Ваньке все одно надо позвонить. Береслав лишь надеялся, что старый приятель еще жив.

Ванька не ответил.

А вот Нютка трубку взяла.

— Привет, дорогой, — произнесла она тем томным тягучим голосом, который бесил неимоверно. Причем Береслав сам бы не мог сказать, что именно его раздражает. — Хорошо, что ты позвонил…

— Да? — обычно он звонил или почти не вовремя, или совсем не вовремя. В общем, не проявляя должной эмпатии и чувства момента.

— Я как раз собиралась… не обижайся, ты славный парень и дело вовсе не в тебе…

В душе шевельнулось нехорошее предчувствие.

— Но ты сам должен понимать, что в сложившихся обстоятельствах… у нас нет будущего. Так что давай останемся просто друзьями.

— В каких обстоятельствах? — уточнил Береслав на всякий случай.

— В нынешних, — произнесла Нютка с особым выражением. — Дядюшка настоятельно советовал… дистанцироваться.

Значит, знает.

Береслав подавил вздох.

— И вообще… слышал? У нас тут… государева инициатива, — теперь в голосе Нютки звучала насмешка. — С распределением.

— Меня вот распределили, — пожаловался Береслав, чувствуя, как душу наполняет обида. Пусть он и не собирался жениться, разве что когда-нибудь потом, в отдаленной перспективе, но… вот так взять и бросить?

Одного?

В Подкозельске?

— Куда? — живо поинтересовалась Нютка.

— В Подкозельск.

— А где это?

— Понятия не имею.

Надо будет уточнить у маменьки, а лучше в сети глянуть, это всяко безопаснее.

— Не обижайся, но звучит как-то оно… не вдохновляюще. В общем, сочувствую от души… а меня вот на море. Дядюшка обещался… сказал, что в коллекцию. Что, мол, на Черном я уже была, на Красном тоже…

Береслав поморщился.

— А теперь и на Белом побываю…

И закашлялся.

— Уверена?

— Ага… сказал, что полезно будет…

Да, дядюшка Нюткин славился некоторой суровостью нрава, но чтобы настолько…

— Представляешь, сначала заявил, что я замуж выхожу, что он мне жениха нашел, какой-то там сын маминой подруги… или его друга… я не очень поняла. Но сказала, что не пойду! Я ведь думала, что ты мне предложение сделаешь…

Береслав даже головой замотал.

— А дядя тогда сказал, что за тобой больше нет перспективы и вообще… или замуж, или отрабатывать учебу. И главное, папенька с ним согласный. И маменька… и все против меня! Я и решила, что отработаю. Назло возьму и отработают. В конце концов, я свободная женщина!

— Свободная…

— Вот ты меня понимаешь. Жаль, что нам расстаться выпало… но не переживай. Я буду о тебе помнить. Слушай, а как ты думаешь, мне какой купальник взять? Белый или черный? Белый на Белом море… звучит. Или по контрасту? Тем более белый у меня уже есть, я в нем на Черное летала… а черного нет, но мне черный не очень идет…

— Красный, — посоветовал Береслав. — Главное, чтоб на меху…

Глава 5

О радостных и не слишком перспективах сельского хозяйства

«Тяжела жизнь в деревне. То закопай картошку, то откопай обратно…»

Откровения одного очень городского человека, которому случилось вдруг купить дачу.

— Маруся! — вопль, раздавшийся снизу, прервал приятную полудрему, сквозь которую доносился стрекот кузнечиков, куриное кудахтанье и гудение пчел в густых кудрях липы. Липа была старой, от возраста чуть накренилась, едва не дотянувшись до старого забора. Вот под ним, на телеге, Маруся и прилегла.

На минуточку.

У нее тоже, между прочим, право отдохнуть имеется.

— Маруся! — голос у Таськи был зычный, такой, что и мертвого подымет.

Куры заткнулись.

Кузнечики тоже.

Только пчелы продолжали гудеть.

— Чего? — Маруся подавила зевок. Время — полдень, самый солнцепек, и люди нормальные от солнца прячутся.

— Вот ты где! — Таська поспешно забралась в телегу. — Тебя Петрович ищет!

— Зачем?

Двигаться было лень.

Сено, которое Маруся закинула в телегу, прикрыв сверху рогожкой, утопталось. И лежать в нем было приятно, да и в целом лежать было приятно.

— Так… не знаю. Сказал, срочно.

— У него все срочно, — проворчала Маруся, осознавая, что полежать дальше не выйдет. Это пока Таська пришла, следом и сам Петрович притянется, обнаруживши и липу, и телегу, и тайное Марусино убежище, выдавать которое она не собиралась. А потому потрясла головой, вытащила соломину, в волосах запутавшуюся и на подругу поглядела.

— Ну?

— Чего? — Таська жевала травинку.

— Веди. Где он?

— В конторе, где ж ему быть-то? — Таська слезла с телеги и потянулась. — Эх, Маруся, сердцем чую… грядут перемены.

— Еще как грядут, — почему-то стоило выползти из укрытия, и настроение упало.

Да и с чего ему держаться-то?

Проблемы вон, никуда не делись. Это куры в пыли купаться могут, радуясь солнечному дню, а у Маруси не выходило.

Петрович зовет?

Понятно, чего зовет… из банка, небось, очередную цидульку прислали, напоминая о задолженности. Или пачка штрафов очередным пополнилась. Интересно, кого на сей раз Свириденко прислал: пожарные уже были, санстанция, семенная инспекция…

В общем, хреново все.

— Маруся! — Петровичу было жарко, а потому в кои-то веки избавился он от клетчатого своего пиджака, купленного, если верить слухам, на собственную, Петровича, свадьбу. Правда, слухам Маруся не верила, ибо видела фотографии. В далекие времена молодости был Петрович румян, кучеряв, а главное, болезненно худ. И нынешний его округлый живот явно не вместился бы в тот самый пиджак.

— Я, — сказала Маруся, вытащив из волос еще одну соломину.

— Маруся! — Петрович даже подпрыгнул от переполнявших его чувств. А Маруся подавила вздох. Петрович, несомненно, был человеком хорошим и специалистом отменнейшим, но вот эта его эмоциональность изрядно портила Марусе нервы. — Тасенька! Девочки мои… вы погляньте, что пришло!

И листок протянул.

— Не попустил Господь, внял молитвам… все-то теперь у нас будет хорошо… все-то наладится…

— У тебя умер богатый дядюшка? — поинтересовалась Таська. — И оставил пару миллионов в Имперском банке?

— У меня нет богатого дядюшки, — Маруся сказала это с некоторым сожалением, поскольку пара миллионов в Имперском банке и вправду бы могли решить большую часть проблем.

Но листок она взяла.

— Лучше! — воскликнул Петрович. — Нам выделили мага! Двух! Я уж заявки отправлял…

Маруся поморщилась.

Заявки отправляла она, поскольку сам Петрович до недавнего времени к технике относился с опаской и явным недоверием, и требовал оные заявки отправлять почтой. Потому что где это видано, чтоб кнопку нажал и все.

В его представлении подобные заявки следовало отправлять заказным письмом.

И чтобы опись содержимого прилагалась. Да и вовсе, чтоб как у людей…

Маги.

И вправду…

— Погоди, — этакая внезапная удача заставила насторожиться, поскольку сама Маруся давно уже поняла, что в жизни этой за каждой удачей следует расплата. — Не спеши…

И вправду.

Извещение.

От имперской канцелярии… в рамках новой программы… согласно высочайшему указу… Маруся о таком не слышала. Новый какой-то… вроде полезный, но тем оно и подозрительно.

— Надо у мамы спросить, — Таська заглянула через плечо. — Что-то я о таком впервые слышу.

…выпускники…

…сроком…

…на свободные должности…

— Вот! А я уж думал, что все, — Петрович отер лысину платком. — Когда Охрюнин заявил, что уходит…

— Погоди, — Маруся прервала чтение. — Как уходит? Когда?

— Да вот… — глаза Петровича забегали. — Утром и заявил, что уходит. Ему Свириденко оклад втрое предложил против нашего. Да и премиальные опять же…

— Сволочь! — Маруся добавила пару слов покрепче. — Вот же… когда его за растрату едва не посадили, кто помог? Когда просил… кредиты его кто гасил? Когда… С-скотина!

— Да ладно тебе, Марусь, — Таська погладила по руке. — Чего уж тут…

— У него контракт, между прочим!

— Заканчивается. Через две недели.

— Вот… через две недели пусть и валит на все четыре стороны! А пока… у нас вон, работы…

— Маги же… — Петрович, кажется, был уверен, что эти самые маги одним фактом появления своего решат проблемы.

Как бы не так…

— Маги, — Маруся вздохнула. — Да какие это маги… выпускники…

— Университета! — Петрович поднял палец. — Это тебе не Охрюнин с его еле-еле шестым уровнем, там меньше четвертого не будет! А то и вовсе третий… это же совсем другое дело! Сила… тут и землю подымут, и с лугами разберутся, и…

— Подымут, разберутся… — Маруся вернула бумагу. — Петрович… оно им надо?

— В смысле?

— В прямом. Кто в Университете учится? Знаешь?

— Маги.

— А кто у нас маги? А маги у нас большею частью — боярские дети. Дворянство и цвет нации.

— Не любишь ты их, — покачал головой Петрович.

— Было бы за что любить… так вот, государь-император повелел и они-то исполнят, куда деваться. Только ж ты знаешь, что по всякому исполнить можно. Что… им до наших бед дела никакого. Они приедут. Время проведут, сколько надобно, и отбудут восвояси… а так-то… — Маруся махнула рукой. — А Охрюнин точно уходит?

— Точнее некуда, — Петрович опечалился.

Зарплату прибавить? Да с чего бы, когда не с чего прибавлять. И что-то подсказывало, что сколько ни прибавляй, Свириденко больше даст.

Или еще какую пакость придумает.

— Надо… поехать в Лядино, в училище… поискать кого толкового…

Только толковых загодя разбирают, предлагая условия куда как получше. Контракты вон еще до выпуска часто заключаются. А потому шансов найти хоть кого-то свободного и с приличным даром мало.

— Марусь, — Таська погладила руку. — Может… еще обойдется?

Может.

Но вряд ли… мама опять же расстроится.

— О! Вот вы где! — Аленка перемахнула через заборчик и Петрович погрозил ей пальцем, потому как в его представлении девицам надлежало ходить чинно и неспешно, и исключительно по дорожкам. — Чего смурные такие?

— Свириденко Охрюнина перекупил, — пожаловалась Таська. — А еще к нам магов шлют… из Петербургу!

— Покажи, — Аленка забросила косу за спину и вытерла руки о комбез. — Кстати, трактор все…

— В смысле?

— В прямом. Батя, конечно, попробует покрутить, но… там без вариантов.

— Он же ж…

Новый.

Почти.

Взятый с очередного кредита на технику. И кредит только-только платить начали.

— А гарантия? — почти без надежды спросила Маруся.

— А негарантийный случай, — Аленка читала быстро. — Кто-то вот, сунул под днище…

Она вытащила кругляш, исписанный символами. И Маруся не сдержалась, высказалась, чем заработала укоризненный Петровичев взгляд. А как тут смолчать-то?

Никак.

— И теперь все. Основные узлы только под замену. Или на реставрацию, но она будет не дешевле замены.

— Заявление писать надобно, — Петрович нахмурился и огорчился, и руку на ребра положил, верный признак, что сердце опять заныло.

Хороший он человек.

Только слишком уж близко все к сердцу принимает.

— А толку-то? Участковый, небось, давно уж на Свириденко чуть не молится… не понимает, чего это мы упорствуем.

Петрович вздохнул, ибо сказанное было правдой.

Чистой воды.

И Маруся вздохнула… может, действительно? Не упорствовать? Мужик-то, если так, неплохой… не красавец, конечно, но и не урод. Старше на двадцать лет… так это ж ерунда… зато богатый.

И она, Маруся, богатой станет, предложение приняв.

Руки, сердца и полного поглощения земель. Тех, что в собственности еще остались.

— Ладно, — Маруся представила… попыталась представить… в общем, нет, она еще не настолько отчаялась. И кукуруза в этом году обещала урожай дать. И дальние поля радовали. А банк… есть с кем поговорить об очередной реструктуризации долга.

Правда, теперь точно откажут.

Или залога потребуют.

Или погашения части кредитов…

А значит, надо думать, чем погашать или что залогом давать. И мысли были. Правда… не нравились они Марусе. Категорически. Но если иных вариантов не останется…

Ничего.

Как-нибудь.

— Погоди, — Аленка дочитала лист и сложила его пополам. — Магов где селить будешь? У себя?

— Еще чего!

— А где?

— Так… пусть сами…

— Нет, — Аленка покачала головой и лист сложенный подняла. — Тут, дорогая, сказано, что ты обязуешься предоставить молодым специалистам жилье. В заявке указывала?

Вот же…

Маруся уже не помнила, что в этой заявке указывала, потому что писала её так, для Петровича, не особо рассчитывая, что пройдет.

— И условия для работы.

— Трактор, что ли?

— Трактор. И клуб.

— Чего⁈ — вот тут Маруся уже удивилась.

— Вы, — Аленка поглядела с укором, — кажется так обрадовались, что толком и не читали-то?

— Ну… — Петрович промакнул лысину платком. Платки у него были белыми, кружевными и с монограммами. Супруга Петровича, Анна Дмитриевна, на досуге баловалась вышивкой. — Так… чего там… предоставим… трактор… клуб-то зачем?

— Затем, что к нам едет агроном в количестве одной штуки.

— А вторая штука?

— Работник культуры.

— На хрена нам работник культуры? — вполне искренне удивилась Маруся.

— Если верить предписанию, то для возрождения исконных ремесел и сохранения особо ценного наследия…

Петрович выругался. И тут же смутился этакой вольности. А Таська, сунув в рот кончик косы, что с ней случалось в минуты глубочайшей задумчивости, произнесла.

— Клуб же ж еще не того…

— Не развалился, — подтвердила Аленка. — Крышу, правда, подлатать надобно… да и так, по мелочи.

Клуб, честно прослуживший сотню лет, пришлось закрыть в позапрошлом году, отчасти поскольку присланный банком ревизор счел социальную нагрузку излишней и настоятельно рекомендовал траты оптимизировать. В конце концов, кому во времена нынешние нужна библиотека?

У всех телефоны есть.

И компьютеры.

А в них книжек — хоть учитайся. Петь же можно и по вечерам, на лавочке сидя. На кой для пения отдельный клуб держать? А при нем сразу три ставки… то-то и оно.

— Пусть, — решилась Маруся, — при клубе и живут. Кровати найдем… на чердаке, вроде, были какие-то. Матрасы… тоже, если соломенные, то сойдут. Крышу…

— Скажу братьям, — кивнула Аленка. — Сегодня-завтра поправят. И по мелочи. А вот с туалетом…

Туалет при клубе тоже имелся.

Деревянный.

В дальнем углу сада стоящий, аккурат посреди кустов черемухи, которую и высадили, чтоб благолепно туалет укрыть. С тех пор черемуха разрослась, а после закрытия и вовсе страх потеряла. И теперь Маруся подозревала, что пробиваться к туалету придется с боем.

— Маги, — решила она. — Справятся как-нибудь…

А если и нет, то и хрен с ними.

Глядишь, сами и свалят…

Глава 6

Речь идет о девичьих глупостях с далеко идущими последствиями

«Иногда кажется, какая же дурь несусветная! Ан нет, не дурь. Альтернативная точка зрения!»

Из беседы некой весьма интеллигентной особы.

Матушка гляделась задумчивою, что несколько нервировало князя Кошкина, который вдруг разом ощутил угрызения совести. Все же была княгиня весьма ко внуку привязана.

Одним им, можно сказать, и жила, ибо сам Кошкин давно вышел из возраста, когда о нем можно было заботиться. А в годы последние дома и вовсе появлялся редко.

А тут вот…

Впрочем, с угрызениями Кошкин справился. И поинтересовался у матушки, выводя её из задумчивости.

— А ты откуда про Подкозельск знаешь-то? Я его сам едва на карте нашел…

— Знаю, — она грустно улыбнулась. — Как… Ваня?

— Да нормально. Справится… в конце концов, что там быть-то может?

Кажется, слова его нисколько Софью Никитичну не успокоили.

— Ну… хочешь, я кого-нибудь следом отправлю? Приглядеть там… подсказать?

— Не стоит, — матушка позвонила в колокольчик. — Кофе? Или все-таки поешь нормально?

— А будет что? Или ждать до вечера?

— Куда тебе ждать… ты ждать не умеешь. Весь в отца… тоже вечно куда-то спешил… спасать летел весь мир. Пахом, пусть накроют в малой столовой. Да что есть, то пускай и подают. И не говори, что на кухне у нас пусто, иначе сама спущусь, проверю… а мы пока побеседуем. Подкозельск… случилось мне там бывать однажды.

— Да? — Кошкин искренне удивился.

Он сам этот Подкозельск искал минут десять.

— Подруга у меня была… — матушка вздохнула. — Вот как-то летом и гостила у нее.

— Что за подруга?

Матушка ответила не сразу. И выражение лица у нее вдруг стало такое, что Кошкин испугался. А ну как спросил… не о том.

— Давняя… История эта… неприглядная. И не знаю, стоит ли…

— Стоит, — решил Павел Иванович. — Тебя ж мучит?

— Казалось, что уже нет… и отпустило, и забылось. А вот ты появился, сказал, и оно опять. С новою силой. Мы с Людочкой встретились в пансионе мадам Лерье… весьма популярное место некогда было. Не скажу, что из лучших. Скажем так, лучшее из тех, на которые у моих родителей хватило денег. Мне было шесть, когда меня привезли…

Павел Иванович молчал, не пытаясь торопить матушку. Она редко говорила о прошлом. Да и вовсе, если подумать, когда им случалось просто сидеть и беседовать?

Давно уж не случалось.

У него и вправду дела.

И присутствия требуют постоянного. У нее — своя жизнь, кажущаяся порой донельзя странною.

— И Людочке тоже… она из старинного рода Вельяминовых происходила. Я — Сапрыкина… но не в этом дело. Как-то мы с ней сошлись. Оказалось, что наши рода, пусть и древние, но не так богаты, как… у прочих. А это имело значение. Как и то, что ни её, ни мои родители не давали себе труд… навещать нас. Нас забирали домой летом и на Рождество и то, полагаю, потому что оставлять было вовсе неприлично. Могли пойти слухи… не смотри так. У моей матушки было семеро дочерей. Я — младшая. И хорошее образование весьма повышало мои шансы найти мужа. На приданое рассчитывать не стоило, вот и… да и принято было так в те времена.

Но все одно с трудом в голове укладывалось.

— В Подкозельск нас отправили по просьбе деда Людочки. Имение у них было там. Сам дед пребывал в годах немалых, но Людочку любил. И меня тоже. Нам было хорошо там… пожалуй, самое счастливое время моей жизни. Что до Людочки, то она всегда была легкой и воздушной. И веселой. Она… она как-то умудрялась во всем находить радость. Это я могла часами расстраиваться из-за выговора или наказания… мадам Лерье полагала, что воспитывать девиц надлежит в строгости[1]. И всячески подчеркивала, что её заведение относится к числу перворазрядных[2]. Людочка же умела делать так, что все это становилось неважным…

— Госпожа, — Пахом, заглянув в комнату, махнул. — Готово!

— Вот же… невозможный человек. Учу его, учу манерам, обходительности. Готово, — передразнила матушка. — Идем, дорогой… мы росли с Людочкой. Год за годом… и взрослели вместе. Мы были ближе, чем сестры. А потом… потом мы совершили глупость. Более того, я весьма активно участвовала в её совершении.

Кошкин даже смутно догадывался, о какой именно глупости идет речь. О той, которую часто совершали девицы, но в прежние времена подобные глупости обходились им весьма дорого.

— Идем, — матушка встала. — Нет хуже остывшей еды… заодно и посмотрим, что нашлось на кухне. К слову, дорогой, мне кажется, что обстановка несколько устарела, возможно, стоит подумать о том, чтобы освежить её, раз уж Ванечка все одно будет вынужден отъехать.

— Пожалуй, — дипломатично согласился князь, еще и подумал, что ремонт — это и вправду неплохо. Не то, чтобы обстановка успела ему наскучить, скорее уж матушка, будучи человеком по натуре увлекающимся, увлечется и ремонтом.

Эти все обои.

Обивки.

Мебельные салоны и отделки…

В общем, и от Ивана отстанет, и от самого Кошкина.

— Да, — повторил он куда как уверенней. — Кажется, ремонт нужен. Определенно… даже жизненно необходим… Иван потом вернется… помолвка там, еще какие балы давать. А тут обои старые.

Матушка скользнула по обоям взглядом.

Нет, выглядят неплохо, но…

— Я закажу каталоги, — княгиня явно оживилась.

А потчевали блинами.

И явно свежими, тонкими, полупрозрачными. К ним отыскалась и домашняя густая сметана сливочно-желтоватого оттенка, и ветчина, холодная оленина, осетрина, мелко рубленная и мешаная с обжаренным луком.

Мед.

Варенья.

Кошкин зажмурился. Все же дома было хорошо. А он и позабыл… как-то все дела, дела… то одни, то другие.

Чаю матушка налила самолично. И не в фарфор, но в тяжелую крупную чашку, расписанную аляповатыми розами. И Кошкин вспомнил, что притащил эту чашку из очередной командировки, потому как понравилась она ему невероятно. И заявил сходу, что отныне пить будет только из нее.

Заявил.

И уехал. А там как-то завертелось-закружилось. И забыл вот. А теперь вспомнил и почему-то обрадовался. Совсем как в детстве, когда оказалось, что… радоваться можно.

Таким вот пустякам.

И тому, что кто-то эти пустяки запоминает. И они перестают быть пустяками, а становятся чем-то важным, а чем — и слов нет, чтобы рассказать правильно.

— Мне неприятно вспоминать о том, что было, поскольку я показала себя… не самым лучшим образом, — продолжила матушка. — Как-то оправдывает нас лишь то, что мы обе были молоды и наивны до крайности. В пансионе нас учили и учили хорошо. Английскому, французскому, немецкому. Еще латыни и древнегреческому… стихосложению. Риторике. Манерам. Музыке. Живописи. Немного — естественным наукам, но весьма ограниченно, ибо в них много такого, что может вызвать ненужные вопросы. Учили математике, но ровным счетом так, чтобы знаний этих хватило проверить расходные тетради за экономкой…

А вот матушке подали кофий.

Она любила черный, густой и не разбавляла его ни сливками, ни сахаром. Иногда и вовсе соли кидала, что вовсе уж не вписывалось в созданный ею легкий образ. И потому кофий Софья Никитична пила исключительно дома, а порой и вовсе в одиночестве.

— Старшим курсом позволялось чуть больше. Мы выходили гулять. Посещали… разные мероприятия, которые и устраивали затем, чтобы продемонстрировать нашу красоту и воспитание. Первое время мы были при наставницах, но после число их сократили. Все же открытие женских гимназий весьма повредило делу мадам… это я сейчас понимаю.

Чашечку княгиня поставила на ладонь.

— И тогда мадам решила, что мы в достаточной мере взрослы и серьезны, чтобы отпустить нас на прогулку. Вдвоем. Всенепременное условие.

— Вы с кем-то познакомились?

— Людочка… и я тоже, но на меня мой знакомец не произвел особого впечатления. Она же утверждала, что влюбилась. С первого взгляда. Встреча эта произошла на весеннем балу, который устраивали при пансионе. А раз так, то мы и решили, что все-то, кто на этом балу присутствовал, личности достойные. Бал же для того и устраивался, чтобы подготовить нас к выходу в свет и все прочее…

Матушка прикрыла глаза.

— Он был красив. И даже ослепителен. Хотя сложно ли ослепить провинциальную девушку, которая жила мыслью о большой и чистой любви, чтоб как в романах… романы мы читали взахлеб. Конечно, это была запрещенная литература, но… если немного заплатить воспитателям…

Которые должны были бы оградить неокрепший разум воспитанниц от подобных книг…

— … то они не просто закрывали глаза, но и сами приносили кое-какие особо интересные издания. Нет-нет, в них не было ничего-то. Пожалуй, они были куда целомудренней того, что ныне в этой вашей… сети выставляют. В мое время подобное было немыслимо! — это Софья Никитична произнесла с искренним то ли возмущением, то ли недоумением. — Чтобы девицы достойного рода выставила фотографию своих… своего…

— Тела? — подсказал Кошкин.

— Определенных частей его. Мы… и вслух-то именование сиих частей произносить остерегались по-за неприличностью… Впрочем, не важно. Тот год был престранным… дед Людочки занемог, и потому нас не могли принять в Подкозельске. А мои родители отправились в путешествие… моя сестра удачно вышла замуж, да и отца карьера пошла вдруг в гору, вот они и решили… рассчитывали, верно, что я вновь уеду в гости. А тут не сложилось. Так и выпало, что ненадолго покинули пансион, а уже в июле, где-то за месяц до начала занятий, вернулись. Якобы затем, чтобы дополнительно позаниматься. За это даже заплатили, сколь знаю[3]… подобных нам воспитанниц было немного. Наставницы и вовсе отдыхали, как и сама мадам. И потому режим был весьма вольным…

Ну да, кому охота заниматься чьими-то не особо важными и нужными дочерьми, когда своих забот хватает.

— Мы ходили гулять. И в библиотеку, ибо там было много… интересного. Мы чувствовали себя такими взрослыми, самостоятельными. А однажды встретили его… Людочка утверждала, что всегда-то его помнила, но, мнится мне, ей просто хотелось так думать. Эта встреча была случайностью, но он вспомнил нас, вернее, Людочку… и была прогулка. Разговор вроде бы ни о чем… после той встречи Людочка пребывала в восторженном состоянии души, а однажды получила записку. Потом другую… письмецо… снова не так и сложно, если знать, кому заплатить. Мадам отличалась изрядной скупостью.

Которая, надо полагать, в конечном итоге и сгубила заведение.

— Они договаривались о встрече… я читала письма. Точнее Людочка читала их мне. И я завидовала тогда любви. Нам казалось, что вот оно, то самое… и когда она попросила пойти с ней в город, я не отказала. Сперва прогулки были вполне невинны. Разве что встречались они в местах таких… уединенных. Но нам казалось, что это — исключительно от заботы о репутации Людочки. Он ведь не желает скомпрометировать её или навлечь гнев мадам. Все же, появись Людочка со своим… воздыхателем, скажем, в кофейне, мадам узнала бы о том сразу. А вот закоулки старого парка. Пруд подле мельницы… пикники на свежем воздухе, благо, осень выдалась теплой. Беседы. Ничего-то непристойного… точнее я научилась отходить в сторону и отворачиваться. Поцелуи… о них в книгах писали. А вот об ином — нет. Однажды Людочка попросила меня солгать. Сказать, что мы будем с ней в библиотеке… мы ведь там часто бывали. И я солгала… мне казалось, что я делаю доброе дело. Помогаю влюбленным воссоединиться. А сказать кому-то, донести… это предательство и даже хуже!

Княгиня сделала глоток.

А Кошкин подтянул к себе блин. Сладковатый, тонкий и кружевной, с узором из темных прожилок да хрустящим краем.

Идеальный в общем-то.

— Встречи продолжались. Даже когда началась учеба. Уже не в парке, само собой, но мы находили предлоги. Да и… учениц стало больше, наставниц — меньше. А мы всегда были на хорошем счету, даже помогали с младшими. Так что никто особо и не следил. Я с нетерпением ждала, когда же Людочка объявит о помолвке.

— Не объявила?

— Произошло то, что должно было произойти…

Кошкин приподнял бровь. Нет, он догадывался о последствиях, но этих последствий вполне можно было избежать. Амулеты, препятствующие наступлению беременности, не вчера появились. И даже не позавчера.

— Мы с Людочкой мало понимали в… подобных вопросах, — матушка смутилась. — Однако… вскоре… проблема стала весьма заметна окружающим.

И случился скандал.

— И случился скандал, — повторила вслух матушка. — Изрядный… сперва мадам, как понимаю, надеялась замять историю, поскольку та могла ударить по репутации пансиона. Людочку вызвали в кабинет. Затем и меня. Я видела её, плачущую. Хмурую мадам, которая впервые на моей памяти повысила голос… нас расспрашивали. Правильнее было бы сказать, что допрашивали. Заперли… были у нас комнаты для провинившихся. И там я провела следующие несколько дней. Затем, помню, опять кабинет мадам. Моих родителей. Людочкиного отца… её матушка умерла, когда Людочка была еще маленькой. Снова вопросы. Расспросы. Мне еще тогда думалось, что все образуется. Что… там же любовь. Большая. И все преодолеет. В книгах любовь всегда преодолевала любые трудности и преграды. А тут даже… нет, Людочка упоминала, что отец её договорился о помолвке с кем-то, но это же пустяки.

Матушка чуть сморщилась.

— Молчишь?

— Ем, — ответил Кошкин, на всякий случай запихивая в рот сложенный вчетверо блин, что было, несомненно, не слишком воспитанно, зато точно избавляло от необходимости отвечать. — Свадьбы, как понимаю, не получилось?

Говорить с набитым ртом было неудобно. И Кошкин захлебнул блин чаем.

Хорошая кружка.

И чай из нее чудо до чего хорош. Не зря она ему так глянулась.

— Не получилось, — вздохнула матушка. — Выяснилось, что этот молодой человек имеет совершенно другие жизненные планы.

— Сволочь.

— Склонна согласиться с твоей оценкой… но, к сожалению, сволочь из древнего и весьма богатого рода, к тому же имеющего связи…

— Имя?

— Не стоит, — покачала матушка головой. — История давняя… да и умер он давно… впрочем, разбирательство длилось… и мне пришлось повторить все уже перед… представителем этого рода. Сколь понимаю, Людочкин отец требовал заключить брак.

Она поморщилась.

И Кошкин кивнул. Разбирательства подобного толка ушли в прошлое, но… вряд ли в них было что-то приятное.

— Дошло до привлечения полномочного представителя Его императорского Величества. Вельяминовы — род тоже древний, пусть не слишком богатый, но уважаемый. И наделены правом обращения к Императору, которым и воспользовались. Началось новое следствие, о совращении девицы Вельяминовой, и до окончания его нас поместили в лечебницу. Под надзор. Снова начались расспросы, затем и допросы. Раз за разом повторяя историю, я понимала, какие мы… дуры. И Людочка уже не плакала даже. Кажется, её сломало понимание, что нет никакой любви. И не было никогда. Что не нужна она… тот юноша заявил, что Людочка сама его преследовала. Предъявил её письма…

— А его?

— А он писал зачарованные, такие, знаешь, которые исчезают спустя пару дней. Так что предъявить оказалось нечего…

— След на бумаге? Воздействия?

— Это сейчас можно выявить и остаточное воздействие, и даже, слышала, восстановить. Но тогда-то… тогда у Людочки на руках оказалась стопка чистых листов бумаги и пара засохших цветочков. Он же сказал, что сперва намеревался лишь побеседовать с Людочкой, убедить, что она ему не интересна и вовсе ведет себя неподобающим образом.

А имя Кошкин все же выяснит. Вряд ли это будет так уж сложно. История, конечно, давняя. И его, если подумать, не касается. Но знать стоит. Хотя бы потому, что если род допускает подобные истории, то… лучше с ним дел не иметь.

Вообще никаких.

Чтоб в случае чего не заляпаться.

Глава 7

О делах разной степени давности и секретах разной степени подзабытости

«Моя жизнь! Когда хочу — тогда и дура!»

Девиз одной весьма достойной, пусть и не юной, леди

— Этот… нестоящий доброго слова человек, — матушка все же получила хорошее воспитание, хотя сам Кошкин искренне не понимал, почему сволочь нельзя назвать просто сволочью. И проще же, и понятнее. — Во всеуслышание заявил, что не сумел справиться с влечением. Что, возможно, его даже опоили. Или приворожили… а Людочка… мы с Людочкой… как назло обращалась к одной особе…

— Мама⁈

— Что? Да гадать мы ходили! Все наши девчонки к ней гадать бегали. На будущее, женихов. Обычное, если так-то, развлечение… кинотеатра еще не было. Этого вашего недограмма тоже. Вот и оставалось, слухи и гадалки. Она мне еще заговор продала на счастливую жизнь. И главное, пять рублей обошелся! Я их месяц зарабатывала…

— Как, боюсь узнать?

— Бестолочь, — ласково произнесла матушка. — Уроки делала. Далеко не все ученицы так уж хотели постигать науки. Особенно тяжко некоторым давалась арифметика. Или вот рукоделие… помнится, была у нас одна… у нее никогда терпения не хватало. Зато деньги имелись…

— Значит, вы ходили к ведьме.

— В том и дело, что она в императорском реестре значилась.

Кошкин мысленно закрыл лицо рукой. Они еще и ведьму лицензированную отыскать сумели.

— И заявила, что провела для Людочки ритуал сведения судеб. Этого оказалось достаточно…

— Что за ритуал?

— Да… пустое. Ведьма та девятой категории была. Ей только дома от мышей и заговаривать, а ритуал… название громкое. Суть же в том, что ведьма сводит две судьбы воедино, связывает пути-дороги так, чтобы люди, предназначенные друг другу свыше, встретились.

— А…

— Есть такой ритуал.

— И вы… серьезно? Мам!

— Не мамкай, не маленький… — отмахнулась матушка. — Она предъявила договор. И Людочка подтвердила, что подписала его. Добровольно. И желая свести судьбу. Это было сочтено фактически признанием. Род… заявил о незаконном воздействии. И претензия была принята. Вельяминовым пригрозили встречным обвинением…

Она поставила недопитый кофе.

— Это теперь я понимаю, что, пусть ритуал и существует, но он из числа особых, и ведьме девятой категории просто-напросто не подвластен. Да и не всякая высшая возьмется…

— Судья должен был знать. Представитель, — поправился Кошкин.

— Думаю, он и знал… потом, позже, повзрослев, я узнала много интересного… о том, что род тот был со многими связан. И связями этими пользоваться не стеснялся… не утверждаю, что дело именно в этом… взятку императорский представитель взять не рискнул бы. Но ссориться с…

Кошкин дожевал еще один блин, подумав, что всенепременно разберется, с кем там и кто не хотел ссориться. И представителя этого имя выяснит. Так, понять, давно ли он от работы отошел.

— … ради Вельяминовых, у которых только и осталось, что имя и кусок родовых земель… в общем, в праве на свадьбу отказали. Приговор вынесли в пользу юноши, которого обманом завлекли в сети порока, — эти слова матушка почти выплюнула. — От встречного обвинения та сторона отказалась, проявив благородство…

И по выражению лица было ясно, что матушка о подобном благородстве думает.

— А вот судебные издержки Вельяминовым пришлось оплатить.

— Много?

— Не знаю. Как только разбирательство завершилось, меня забрали. Родители были в ужасе, тем паче, что скандал вышел далеко за пределы пансиона… пансион в тот же год и закрылся. Меня увезли. Я… не хотела уезжать. Просила оставить меня с Людочкой. Я даже придумала, что мы будем жить втроем. Я, Людочка и её ребенок… уедем в Петербург. Поступим на высшие курсы. Будем давать уроки…

— Кому?

— Кому-нибудь. Пашенька, не смотри на меня так. Мне было шестнадцать, и я пребывала в уверенности, что булки растут на деревьях. Образно говоря. Кулинарию нам преподавали неплохо… как ты понимаешь, матушка, услышав этакий план и гордую заявку, что поддержка рода мне не нужна, раз они все так, потеряла дар речи. И я оказалась заперта в доме. Затем меня вывезли к тетке, от которой я пыталась сбежать… я писала письма Людочке, но не получала ответа. Это приводило меня в ужас. Воображение рисовало страшные картины. И в какой-то момент со мной случился истерический припадок. Я плохо помню, как это произошло, но матушка обеспокоилась… ладно, меня она считала пропащей, но ведь оставались сестры. Если бы пошел слух, что я не только легкомысленна, но еще и безумна…

Блины не лезли.

Вот… хорошие блины, но уже не лезли. А вот чай, тот вполне себе помещался, если подливать в кружку.

— Матушка привезла какого-то доктора. Он дал мне капли. И стало хорошо. Я то спала, то просыпалась, потом и вовсе пребывала в странном состоянии, когда вроде бы и понимаю, что происходит вокруг, но мне все это происходящее безразлично. И это длилось, длилось и длилось. Сколько — понятия не имею.

— А потом?

— Потом… потом все забылось. Как-то. Более того, карьера отца пошла вдруг вверх. Дела семьи, не сказать, чтобы расстроенные, улучшились… а мне нашли жениха.

— Отца? — уточнил Кошкин.

— Да. Военный. Перспективный. Сильный. Рода старого, но и только-то… по меркам Петербурга завидным женихом он не был… да и…

— Имел на руках маленького сына сомнительного происхождения, — Кошкин решил избавить матушку от необходимости говорить вслух неприятные вещи.

— Павел! Я…

— С отцом у вас не заладилось, это я видел… чай, не слепой. Но… я не знаю другой матери.

И это было правдой, пусть неудобной, но какая уж есть. Кошкин весьма не любил вспоминать о том, что было прежде. Сама его жизнь будто бы и началась именно здесь, в этом вот особняке, любезно отписанном матушке — а он упрямо отказался признавать княгиню кем-то иным — на свадьбу.

— И на отца не сердись. Он был хорошим человеком… — сказала Софья Никитична мягко.

— Знаю.

Не бросил ведь, хотя мог бы. И никто бы не осудил… да что там, скорее уж осудили, что не бросил, что не закрыл глаза на неудобные обстоятельства, притащив эти самые обстоятельства пяти лет отроду в столицу. Еще и прошение подал, чтоб узаконили.

Бастарда.

А мог бы…

Ладно, не мимо пройти, но устроить в семью. Многие так и делали. Или, скажем, в пансион сослать с полным проживанием, как тоже было принято.

— Просто мы… не сошлись характерами. Я старалась быть хорошей женой. Делала все, чему меня учили… только… ему нужна была другая. Кто-то, о ком не нужно было бы постоянно заботиться. Подбирать слова, чтобы не оскорбить ненароком… кто-то, кто не требовал внимания и еще раз внимания… кто-то, кто мог бы разделить увлечения или хотя бы понять их, — матушка сцепила пальцы. — Но и он пытался. По-своему. Только не выходило. И даже рождение Верочки не исправило… ситуацию. Мы отдалялись друг от друга. А когда случалось быть рядом, то близость друг к другу тяготила.

Кошкин опять промолчал. Сказать, что он это чувствовал? Понимал?

А толку-то…

И так матушка переживала. Отцу проще. У него была работа. А у матушки — он и Верочка. Потом, когда Кошкин учиться отбыл, только Верочка.

Так все и получилось.

Наверное.

— Незадолго до его гибели мы все-таки поговорили. Смешно получилось… я боялась, что развод отразиться на его карьере. Повредит… что… опозорит его, человека, который сделал для меня много добра…

— Много?

— Много, Павел. Очень. Он добился того, что меня перестали считать сумасшедшей. И больной… и сумел сделать так, что… мое чувство вины слегка улеглось. А семейный врач матушки прекратил навещать меня. Отправил на какой-то военный… курорт? Госпиталь? Даже не знаю, что это было, но в итоге в моей голове прояснилось… и многое иное. Я была ему очень обязана. А он считал обязанным себя. Что я принесла ему приданое. Дом этот. Приняла тебя. Родила дочь. А он платил мне черной неблагодарностью… мы сами себя загнали в ловушку. Два… порядочных, но глубоко несчастных человека. Он признал, что у него есть женщина. И попросил развода. Обещал взять всю вину на себя. А я с огромным облегчением согласилась.

Но не успели.

Надо же… Кошкин знал о любовнице отца. Сложно скрыть, когда скрывать особо не хочется. Но вот чтобы развод… могли бы и сказать.

Обида на родителей была совсем детской.

— А потом случился тот пожар…

И затронутый огнем старый некрополь. Стихийный выброс энергии, который пытались удержать. Героическая гибель. Орден посмертно…

— Я нашла её. Красивая женщина. Яркая и сильная. Мне она очень понравилась. Мы говорили… я предложила ей денег. Часть наследства, потому что это было правильно. Она отказывалась… но я настояла. Она ведь была такой… наивной. Как я когда-то. Не понимала, что без его защиты ей там не усидеть. В вашей системе не любят женщин, а уж тех, которые позволили себе переступить через правила, и подавно.

Она, та женщина, и вправду уволилась вскоре после смерти отца.

Переехала…

Кошкин не интересовался дальнейшей её судьбой, потому что тогда это знание причиняло боль. Получалось, что его неидеальная семья была куда более неидеальной, чем Кошкину казалось.

Надо бы поинтересоваться…

Вдруг и вправду чем помочь.

— А подруга твоя?

— Родила дочь. И умерла почти сразу после… я… попросила твоего отца узнать. Он узнал.

— И что?

— И все, — матушка развела руками. — Будь она жива, я бы съездила, спросила, почему она не отвечала на письма. Может, поругались бы, но потом бы помирились, но… её не было. Остались младшая сестра и отец. Он ведь считал и меня виноватой. Наверное. Тогда мне казалось, что считал. Должен был бы… и было страшно появляться… ведь у меня-то все хорошо. А Людочки нет. Я еще та трусиха…

— Не наговаривай, — Кошкин потянулся. — Думаешь, я не помню, как ты моего гувернера костерила… и слова-то такие подобрала… душевные.

Матушка покраснела.

— Нельзя бить детей, — сказала она строго. — Это… недопустимо. Я была в шоке, узнав, как он вообще…

— А потом еще и отцу досталось.

— Шок был долгим! — отрезала княгиня. — И вообще, о чем он думал, приставив к сыну алкоголика, который издевался над ребенком⁈

Надо же, годы прошли, а она еще возмущена.

И от этого хочется улыбаться, а в душе тепло. Кошкин соврал бы, сказав, что не пытался узнать о той, другой своей матери. И не искал.

Искал.

Нашел.

Старое кладбище. Могилка, за которой ухаживают. И надпись. Имя. Фамилия и даты жизни. Ей было девятнадцать. И умерла она, выходит, вскоре после рождения Кошкина. Наверное, он должен был бы чувствовать тоску и еще что-то.

А он просто нашел сторожа.

Заплатил, чтобы могилку дальше держали в порядке. И памятник заказал новый, хотя и предыдущий был неплох, но от возраста ли, от другого чего, треснул. Вот и велел заменить. На том все и закончилось. А что поделаешь… толстокожим он уродился. В Кошкиных.

— Наверное, — матушка позвонила в колокольчик и пожаловалась. — Ненавижу холодный кофе.

Будто не она позволила ему остыть.

— Наверное, — повторила она, велевши принести новый, — поэтому так все и получилось… с Верочкой. Мы по сути остались вдвоем. И я безумно боялась потерять и её…

— Ну…

Совесть у Кошкина все же иногда просыпалась. Редко.

— Я не специально…

— Брось, дорогой, твоей вины тут нет. Учеба… и потом карьера… ты молодец.

Похвала, чего уж тут, была приятна.

— И я понимала, что не могу держать тебя при своей юбке, что это было бы неправильно… в этом ты походил на отца. Не хмурься… вы были слишком похожи, чтобы мирно уживаться. Напористы, прямолинейны, уперты до… впрочем, не важно. Разум — это одно. Эмоции… признаю, я позволяла Верочке больше, чем стоило бы… и, кажется, повторяю эту ошибку.

— Да ладно… ничего-то страшного не случилось, — Кошкин сам забрал поднос с кофе и поставил подле матушки. — Верочка вполне себе жива, здорова…

— Изучает миграции белых акул где-то близ берегов Австралии… я в курсе, дорогой.

Кофе Софья Никитична приняла.

И отпила.

— И… наверное, мне бы порадоваться, что она счастлива… что времена ныне иные… что никто не осудит её ни за брак, ни уж тем паче за развод…

— Ни за ребенка? — не удержался Кошкин.

Отношения с сестрой… были своеобразными. Сперва сказалась разница в возрасте, да и ревность, чего уж тут. Отец… всегда был занят, зато до появления Верочки матушка принадлежала одному лишь Кошкину. И оказалось, что делиться её вниманием непросто.

А потом он уехал.

Верочка же вдруг выросла. Как-то слишком уж быстро. И резко.

— Да… с Ванечкой она поступила очень плохо, — матушка покачала головой. — До сих пор в голове не укладывается, как она могла просто взять и бросить его! Там!

— Ты так говоришь, будто она его оставила одного посреди леса, — проворчал Кошкин.

— Формально так и получилось!

— Лес был Предвечным, мама. И оставила она его не просто на полянке, а на попечении отца…

— Господи, Паша, ну хоть ты-то… ты же видел этого отца! Его даже эльфы считают… слишком…

— Фанатичным?

— Странным, — матушка выбирала куда более мягкие эпитеты. — И она не могла не знать… не могла не видеть… ладно, любовь, но дальше-то⁈ Хотя какая теперь… разница.

Наверное, никакой.

Верочка, окутанная материнской любовью и пониманием едва в них не задохнулась, а потому и сбежала из родного дома при первой же возможности. А уж что замуж, так… многие девицы туда сбегают.

Матушка даже как-то нормально новость восприняла.

Про замуж.

И отсутствие свадьбы, потому как у эльфов так не принято… потом оказалось, что свадьбы вполне себе приняты, только один конкретный эльф считает их излишеством, впрочем, как и многое иное.

Включая образование.

Ваньке было десять, когда матушка привезла его.

Верочка уже год болталась где-то в субтропиках, то ли спасая кого-то очень редкого, то ли изучая, а может, все и сразу. Связь была нестабильна, да и сестрица не горела желанием слишком уж часто общаться с семьей. Сам Кошкин тоже был занят, впрочем, как обычно.

Вот матушка и заскучала.

А со скуки и решила наведаться в тот самый лес, куда наведывалась и прежде, но ненадолго. А тут посещение затянулось, и когда матушка позвонила с требованием немедля отыскать контакты лучшего законника, который может заняться вопросами опеки, Кошкин не удивился.

Даже обрадовался.

Лучше пусть опекой занимается, а не его личной жизнью, которой матушка перед отъездом вдруг озаботилась.

Законник нашелся. Правда, оказалось, что не сильно он и нужен был, поскольку Эльдраил Третий уже достиг той степени просветления, которая позволяет ему отказаться от ненужных связей. А потому документы подписал легко.

Верочка попыталась было возмутиться матушкиным самоуправством, заподозрив в том действии покушение на личную свободу, но тут уж Кошкин нашел, что сказать.

Ему, в силу врожденной толстокожести, в принципе решение конфликтов давалось проще.

— Будешь матушке нервы трепать, — сказал он, — финансирование урежу. Содержание тоже.

Экспедиции, если так-то, дело недешевое.

Племянник… ну, до нынешнего времени его существование воспринималось, как нечто само собой разумеющееся. Да, Кошкин помнил того тощего мальчишку с какими-то несуразно огромными даже по эльфийским меркам ушами.

Взгляд настороженный.

Диковатость.

И то, как ожила вдруг матушка. Ему еще подумалось, что в конечном итоге получилось неплохо. Получалось. До недавнего времени.

А теперь вот…

Все-таки дети растут слишком уж быстро.

— Знаешь, дорогой… — матушка, допив кофе, поднялась. — Возможно, в этом что-то есть… рука судьбы, можно сказать… да и… мальчику пора учиться самостоятельности.

Кошкин кивнул.

— А места там красивые… ему понравится, вот увидишь…

В этом Кошкин сомневался. Но будучи человеком до крайности благоразумным, сомнения оставил при себе.

— Только сапожки надо будет прикупить. Резиновые… а то в мое время, помнится, мне очень их не хватало…

Глава 8

Где пред героями открывается перспектива новой жизни

«Истинная леди никогда не признает, что совершила ошибку. Отнюдь. Изобразив некоторое удивление и даже легкий восторг, она воскликнет: „Надо же, до чего интересно получилось…“»

Книга советов юным леди

Сапожки сорок пятого размера Ванька взял двумя пальцами и брезгливо сморщился.

— Это… зачем вообще? — спросил он.

Сапоги хорошие. Армейские. Кошкин лично со склада запросил. Не то, чтобы его волновала сухость ног одного эльфийского олуха, но если заболеет ненароком, матушка точно испереживается.

Еще и потребует домой возвернуть.

— За надом. Бабушка сказала.

Сапоги весили изрядно. Иван такого не ожидал. Они что, из свинца отлиты? Он, когда их принял из заботливых дядюшкиных рук, то едва удержать сумел.

— Бери, бери… а то лично привезет, если вдруг ненароком забудешь.

Этого Ивану точно не хотелось.

— А…

Дядя протянул бурый армейский рюкзак.

— Пайка, — сказал он. — Чтоб с голодухи не помер первое время…

Судя по немалому весу рюкзака, первое время было понятием очень растяжимым.

— С-спасибо.

— Карточка… уж извини, твои я заблокировал.

— Что⁈

— Распоряжение свыше. На новой — подъемные в установленном размере, хватит, если не шиковать. А там, глядишь, и зарплата пойдет… — почему-то показалось, что дядя произнес это с насмешкой. — Так что, главное, до аванса дотянуть…

— А…

— Вещички свои сам пакуй. Тут можешь не стесняться. Машину я вам, обалдуям, хорошую взял… зверь — а не машина.

— Так у меня же ж есть… своя…

Бабушкой подаренная не так давно. Конечно, её бы уже сменить, но что-то подсказывало, что меняться стоит не с дядюшкой. Уж больно у того улыбка довольная. А Иван давно подозревал, что дядюшка его недолюбливает. То в кадетский корпус запихнуть пытался, то вовсе на военную кафедру, хотя всем известно, что эльфы — существа миролюбивые до крайности… ну, если не доводить. Иван же вовсе считал себя убежденным пацифистом.

— Свою тут оставь, — дядюшка хлопнул по плечу, и Иван едва не присел. — Поверь, от твоего… паркетника толку будет мало. Да и…

Ухмылка стала шире.

— Не потянешь ты его.

— В смысле?

— Одна заправка сожрет половину твоих подъемных, не говорю уже о замене масла и прочих… мелочах, — как-то это было с насмешкой произнесено. — Пойдем, покажу… говорю ж, не машина — зверь!

Редкой породы.

Того же темно-болотного выразительного окраса, который навевал мысли о служении родине и сражениях вовсе не с яблоневой плодожоркой.

— Это… оно… вообще какой марки?

Иван потрогал машину пальцем, искренне надеясь, что та развеется, или хотя бы внешность её престранная, нелепая даже, изменится. Но палец коснулся краски и железа.

Машина… была.

Была машина.

Она даже как-то на джип походила. Отдаленно. Такой вот болотно-зеленый, миниатюрный и явно беспородный.

— УАЗ это. Или грузо-пассажирский автомобиль повышенной проходимости, — дядя хлопнул машину по боку, и та задребезжала, чудом, кажется, не развалившись. — К слову, действительно самый универсальный и проходимый автомобиль. Можешь поверить моему опыту.

Верить не хотелось.

Хотелось закрыть глаза и представить, что этого чуда… нет.

— Выносливый. Неприхотливый. Починить можно буквально на коленке…

Иван сглотнул. Перспектива чинить этого машиномонстра на коленке не вдохновляла.

— В свое время три таких вот УАЗика в стандартной комплектации на Эльбрус поднялись. Почти.[4]

— Может…

— Их уже больше шестидесяти лет выпускают…

— Заметно, что дизайн давно не обновляли, — не удержался Иван и дернул дверь. Дверь не поддалась. И со второго разу.

— Бестолочь, — дядя нажал на ручку. — Бережнее с машиной надо… чинить отныне за свой счет будешь.

Внутри пахло свежей краской.

— Кузов открытый, под тентом, но можно снять. Четыре двери. Пять мест. Может перевозить до семи человек и сотню килограмм багажа. Или, если вас двух дураков, то и больше полутонны возьмет.

— А как тут… — Иван опустился на водительское сиденье. — Где тут…

Панели активации он не видел. Да и вообще выглядело все довольно примитивненько. Круг спидометра. И второй еще… какой-то круг.

— Ключи, — дядя протянул связку. — Не потеряй. Напрямую тоже можно, но чуется, ты до этаких высот еще не дорос.

— Сколько ему лет?

— Лет? Да двадцать точно будет, так-то не знаю… из части списывали, я и прибрал в свое время. Решил, что пригодится… он еще хороший. Пробег мизерный. Движок ребятки перебрали. Кузов подлатали, покрасили… еще двадцать лет протянет.

Не приведи боже.

Ключом в дырку удалось попасть не сразу, зато хоть завелся этот монстр автомобильной промышленности с первой попытки. Мотор прокашлялся, заурчал. В кабине запахло бензином.

— А где тут… климат…

— Климат-контроля нет, — с радостью ответил дядюшка. — Кондиционера тоже. И подогрева сидений. И навигации спутниковой…

— Вот…

Иван высказался бы, но в зеркальце, что висело под самым носом, заменяя систему кругового обзора, отразило насмешливую улыбку дяди. Думает, что Иван не справится?

Ждет, что не справится?

И тогда-то он, князь Кошкин, окончательно убедится, что Иван… кто? Слабак? И бестолочь? И ни на что не годен, кроме как на балах голым задом сверкать? Долго же ему этот маскарад вспоминать станут…

— Спасибо, — Иван заглушил двигатель. — Я… не опозорю.

— Постарайся уж, — дядюшка произнес это серьезно.

Захотелось выпрямиться и… голова ударилась о низкий потолок, благо, мягкий.

— Машину не разломай, — Кошкин выскользнул из этого недоразумения на колесах. — И конспекты захвати.

— Какие?

— Какие есть, такие и захвати… пригодятся.

Пожалуй, к этому совету Иван бы и прислушался, вот только с конспектами у него было тяжко. В смысле, как-то он честно пробовал писать их, на первом курсе еще. Пытался и на втором. А на третьем оказалось, что проще попросить кого, чтоб дали сфоткать.

Или заплатить на худой конец.

Деньги решали, если не все проблемы, то очень и очень многие.

Вот и остались у него лишь «Основы почвоведения», преподаватель которых отличался редкостной занудностью и требовал для допуска лишь рукописные конспекты, и «Основы права».

Впрочем… какая разница?

Ноут он возьмет.

Зарядку. Телефон. Ну и прочие личные вещи, которые горничные еще вчера собирать начали. Так что Иван окончательно успокоился. Забросил в автобусик выданный дядей рюкзак, сунул сапоги и вытер руки. Сердце отчего-то колотилось…

Да и в целом ощущения были престранными. Впрочем, их Иван отодвинул, поскольку недосуг. Надо было еще загрузиться, заехать за Волотовым — хоть в чем-то свезло — и выбраться из Петербурга до того, как дороги станут. А дальше…

Он все рассчитал, так что к вечеру доберутся.

— Маруся! — Аленкин вопль распугал кур и воробьев, которых было куда как больше. Менельтор и тот поднял тяжелую свою голову, но убедившись, что опасности нет, вернулся к мешку с травой. Только вздохнул препечально, будто и это нехитрое действо — жевание травы — доставляло ему мучения.

Маруся, хлопнув быка по морде, заставила его отступить и траву вытряхнула в кормушку.

— Чего? Опять хандрит? — Аленка с легкостью перемахнула через ограду.

— И снова.

— Может, его на лужок вывести?

Менельтор чуть дернул ухом и уставился на Аленку с ужасом, всем видом показывая, сколь оскорбительно подобное предложение.

— Поняла я, поняла, — отмахнулась Аленка. — Слушай… тебе тоже кажется, что он нас понимает.

— Понимает, — Маруся стряхнула с золотистого рога пылинку и бык радостно наклонил голову, требуя почесать за ушком. С другой стороны ограды раздалось возмущенное мычание. — Еще как понимает…

За ухо она дернула.

Но и почесала.

— Скотина… — Маруся собрала мешок. — Вот… что с тобой делать-то?

Менельтор сделал вид, что как раз именно теперь он чудесную способность понимания утратил. И вовсе всецело увлечен то ли поздним завтраком, то ли ранним обедом.

— Жрешь ты за троих. Пастись, как нормальная скотина, не желаешь… а толку от тебя?

Мычание с другое стороны ограды окрасилось иными нотами, одобрительными. Яшка, к брату относившийся с привычною ревностью, даже на задние ноги привстал. А передние на ограду и примостил, и голову вытянул.

— Вот впущу его… и посмотрим.

Менельтор лишь хмыкнул.

Не верит, значится…

— Вот чего ему не хватает-то? — задала Маруся вопрос, который, кажется, волновал всех.

— Может, маги помогут? — Аленка не удержалась и погладила быка. Пусть и огромный, что гора, в полтора раза больше обыкновенного, но ведь ласковый же ж.

И мягонький.

Шерстью покрыт шелковистою того нежно-золотого оттенка, которая только у этой породы и случается. Глаза синющие, с длинными ресницами. Рога тоже золотые, что твои полумесяцы…

— Сомневаюсь, — это Маруся сказала, дверцу в загон прикрыв. И к Яшке заглянула, который устремился к хозяйке с топотом. — Осторожно, балбес, снесешь же…

Бык ткнулся носом в живот, замычал, заурчал, выгибаясь. И тоже ухо подставил.

— Где опять поранился-то? — Маруся ткнула в свежую царапину. — На поле пробраться пытался?

Яшка сделал вид, что ему совестно. Потупился, голову склонил…

— Мало тебе того, что рог обломал? Так ведь, если поймают, Севрюгин чисто из поганого характера на колбасу тебя пустит…

Яшка фыркнул и ударил копытом, а потом головой затряс и замычал, протяжно, громко. На голос его Менельтор повернулся и ответил коротким то ли стоном, то ли вздохом, в котором почудился укор.

Мол, чего суетишься-то?

— Эх ты… бестолочь… вот если бы… — впрочем, вслух Маруся ничего не сказала, только рукой махнула. И принялась выбирать из путаной Яшкиной шерсти колючки, которые он умудрился где-то отыскать. И вот где, если из загона его третий день не выпускают? — На от…

Она вытащила из кармана горбушку хлеба.

Может, Менельтор и был красив, но хлеб она носила именно Яшке. И тот знал, задышал, зафыркал и глаза прикрыл… глазами и рогами они и были похожи.

Немного.

— Ты чего хотела-то? — спохватилась Маруся, закрывая второй загон. Яшку надо было подержать пару дней, пока Севрюгин подуспокоится, а то ишь, выдумал, что Яшка ему поле потоптал… да не было Яшки на том поле! Не могло быть!

— Маги приехать должны.

— Знаю.

— Мы там в клуб кровати принесли. Две. И еще матрасы… Сенька душ летний сфарганил…

— Молодцы.

— Марусь, ты чего? — Аленка всегда чуяла настроение. — Опять…

— Быка придется продать, — произносить это вслух не хотелось. Но и врать себе Маруся не привыкла.

Аленка шмыгнула носом и Яшка, почувствовав переменившееся настроение, бросил траву, затрусил к ограде и морду сунул меж штакетинами.

— Сама не хочу, но видишь же… не потянем. Его кормить надо нормально, витамины… для шерсти вон… у него шампуней больше, чем у меня. И ладно бы… работал… тогда б просто на вязках все бы отбили. А так-то… я на начало сентября на выставку заявилась, — Маруся вытерла вспотевшие ладони и в карманы сунула, чтоб не видно было, как руки дрожат. — Народного хозяйства… в Петербурге… императорскую… там… думаю, оценят.

Выглядел-то Менельтор внушительно.

— Можно будет и на месте договориться, если предложение хорошее…

— А… как… ну… — Аленка почесала Яшкину наглую морду, и он в ответ мазнул лиловым языком по пальцам. — Обстоятельства…

— Ну… придумаем что-нибудь… в конце концов, бычью потенцию при покупке никто не проверяет.

Марусе этот вариант тоже не нравился.

Вот категорически.

Не любила она врать, но иначе не выходило.

— Слушай! — Аленка вот не умела грустить долго. — А на выставку ты только быка или как?

— Да нет, общую подалась. Менельтора на конкурс, а у нас стенд будет, от хозяйства… там в погребе остались сыры кое-какие… ну и за лето чего-нибудь да сделаем. Стадо-то еще осталось.

Едва ли четвертая часть от того, которое было прежде.

— Кукурузу вон… морковку… все, чего наберем… это ж сельского хозяйства и народных ремесел.

— Ага, — сказала Аленка и задумалась.

Крепко так задумалась.

Трактор они починить не сумели, потому как электроника, а с электроникой ни Аленка, ни братья её, ни даже отец не ладили. Зато старый, в прошлом году поставленный, аккурат после приобретения нового, никуда не делся. Пусть даже Степка его модернезировать начал, но до конца не успел. Так что оживили, что уже неплохо. Глядишь… и вправду образуется.

Мена жаль, но… выручить за него можно столько, что хватит с банком рассчитаться и на закупки тоже…

— Слушай, — Аленка встрепенулась. — А они откуда ехать-то будут?

— Кто?

— Маги.

— Понятия не имею, — вынуждена была признать Маруся. — А что?

— Так, Семка говорил, что если со стороны Конюхов, то там дорогу чутка повело.

— Опять?

— Ну… дожди ж были неделю, а там болото рядышком, вот и потекло. Чего я тебе рассказываю! Сама знаешь… слушай, а если сядут?

— Как сядут, так и высядут, — необходимость заботиться о столичных магах вызывала в душе лишь глухое раздражение. — Маги все-таки…

— А… если не высядут?

— То хреновые маги.

— Все одно неудобно как-то выходит…

— И что предлагаешь?

— Может, я Семку пошлю? С трактором… ну, чисто на всякий случай… поглянет, если чего?

— Позвонить надо, — Маруся поморщилась. И вправду неудобно получиться может, да и ссориться неохота… вдруг и вправду польза какая от этих магов будет?

— Пробовали… связи нет. В смысле, недоступные… ты ж знаешь, от Конюхов там низинка, лес опять же…

И связь бывает по большим праздникам.

В Подкозельске она тоже не сильно радовала наличием, если внизу, а вот на чердаке была. Или еще на холм подняться можно. Или на дерево какое залезть, но тут тоже не всегда угадаешь…

— Ладно, — решила Маруся, глянув на небо. Дни были долгими, но и ныне солнце уже к закату потянулось. Коров пора принимать да следить, чтоб выдоили нормально, потому как в прошлый раз оказалось, что половина доярок на смену не вышла.

И аккурат перед проверкой из профсоюза.

Чтоб их…

— И вправду попроси Семку сгонять. Пусть проверит.

Глава 9

Юные маги сталкиваются с некоторыми нюансами сельского бытия

«Уважаемая редакция, в вашей колонке психологической помощи, я прочел совет, что для восстановления душевного равновесия нужно написать письмо человеку, который меня бесит, и сжечь его. С тех пор не отпускает мысль, а что потом с письмом делать?»

Из писем читателей

Иван не заметил, когда пропала связь. Вот вроде была, и навигатор рисовал прямую дорогу, обещая прибытие к пункту назначения через два часа.

Тогда еще подумалось, что столько Иван не выдержит.

Нет, подаренная дядюшкой машина — если это чудовище можно так назвать — держалась бодро… правда, Иван очень надеялся, что никто из знакомых его не видел за рулем этого… этой… в общем, просто не видел. И выдохнул с облегчением, только когда столица осталась позади.

Да не тут-то было. Стоило отъехать на сотню километров, Иван почти и успокоился, когда Бер сказал:

— Останови!

Вот кто был полон предчувствий и оптимизма, которые заранее заставляли ухо дергаться. Левое. А это было верной приметой, что весьма скоро все пойдет не так, как планировалось.

— Зачем?

Машина дребезжала.

И еще её трясло. Пусть движок перебрали, но о рессорах или забыли, или изначально конструкция этого гроба не предусматривала подобных излишеств.

— Селфи сделаю.

— Опять?

— Снова! Улыбнись!

— Я на дорогу смотрю!

— Смотри, я что, мешаю? Улыбнись и смотри себе… улыбайся, представь, что мы, как древние викинги, отбываем в неведомые дали…

— Подкозельска?

— Ладно, в ведомые дали, где ждут нас…

— Поля, плодожорка и народное творчество… — Иван следил за дорогой, надеясь, что машина не развалиться в процессе езды. И главное, обидно… обгоняют все, кому не лень.

Даже на гробах, на которые он бы в прошлой жизни и не глянул бы.

А теперь, получается, что это он на гробу… в гробу?

— … опасности…

— Заблудиться в лесу?

— И сражения…

— С плодожоркой…

— Далась тебе эта несчастная плодожорка, — Бер откинулся на сиденье, во всяком случае попытался, но нынешние сидения не имели даже намека на анантомическую форму, не говоря уже о функциях поддержки поясницы, массажа и в целом облегчения жизни пассажиров. Поэтому сиденье скрипнуло, скрежетнуло и осталось неподвижно.

— Да она мне на экзамене попалась… а сам знаешь, Сипольцев еще та зануда… начал выяснять, что да как… немагические методы борьбы… заклинание Клюрева… круги Фахта… отвращающие… я ж… ай, ладно… главное, еще так, печально сказал, что зря это я. Мол, в жизни пригодится…

Иван вздохнул, поскольку свою правоту он признавать не любил.

— Думаешь, сглазил? — осведомился Бер.

— А кто его знает… но тебя-то тогда за что?

— Это да… — Бер, подумав, пришел к выводу, что неведомому Сипольцеву, даже если и имелись у него некоторых расхождения во взглядах с Иваном, желать зла еще и Волотовым не за что.

— Тебе тоже карту дали? — поинтересовался Иван, чтобы тему разговора сменить.

— Ага. Маменька еще вчера вручила…

— И?

— Что?

— Сколько там?

— Сто двадцать три рубля девяносто пять копеек.

— Сколько⁈ — Иван едва руль из рук не выпустил. А ведь была мысль глянуть, но карта была Императорского банка, надо было приложение скачивать, регистрироваться, подключаться… он же спешил.

Ну… дядя…

— Мама сказала, что это стандартная ставка выпускника, — Бер попытался закинуть ноги на приборную панель, но тот, кто создавал этого монстра автомобильной промышленности предусмотрел и это. Ноги соскользнули, а следом за ними едва и сам Бер не соскользнул, успел уцепиться за край сиденья.

И главное, со всей силы уцепился, а сиденье только крякнуло.

Но не сломалось.

— Фу ты…

— Как на это жить? — Иван испытал преогромное желание развернуть машину и потребовать… чего-нибудь потребовать… потом вспомнился насмешливый дядюшкин взгляд.

И желание исчезло.

— Вот и я спросил. Мама сказала, что как все нормальные люди. И сказала, что если не получится, то могу позвонить… вернуться…

— И? — Иван покосился на приятеля.

— Женит она меня. Передаст в заботливые руки супруги… так что, Ванька, ты как знаешь, а я… я, если что, в леса уйду. Буду жить охотой и собирательством.

— И чем охотиться станешь?

— Лук сделаю, — Бер все-таки сумел устроиться на кресле, сунув под спину подушечку, которую принес с собой. Кроме подушечки было еще пять чемоданов и потертый сундук с кожаными ручками, судя по весу — а грузить пришлось вдвоем — набитый кирпичами, не иначе.

Ну или конспектами.

Правда, Иван склонялся все же к кирпичам. Любовью к учебе Береслав Волотов не отличался, да и конспекты… нет, ну кто в нынешнее время конспекты пишет?

— Все так плохо?

— Не представляешь, насколько… к маменьке Зеленцова посваталась! То есть не к матушке, и не совсем, чтобы посваталась. Заявилась вчера в гости и откровенно так заявила, что, мол… у нее намерения. Честные.

Береслава передернуло.

— А это кто?

— Это… одна почтенная вдова. Четырех мужей схоронила… маменька смеется, что Зеленцова на этом опыте весь свой бизнес подняла. У нее похоронные конторы по всей стране. И главное, взгляд такой, будто она заранее мне эпитафию сочиняет…

— А маменька что?

— Что… маменька говорит, что разница в возрасте у нас не такая и большая, всего-то тридцать лет… а при нынешних технологиях и не заметно. Нет, она женщина, конечно, красивая… но вот как глянет, у меня все и обмирает.

— Совсем все?

— Частично! — огрызнулся Бер. — Красивая же ж… и состоятельная… и с родом нашим давно дела ведет.

— Какие? — Иван удивился вполне искренне. Какое отношение Волотовы, издревле занимавшиеся металлом, имели к похоронному бизнесу.

— Да прямое! Оградки там, заборы, ворота, композиции… опять же для мавзолеев всякое-разное. Дед сказал, что предложение хорошее… если так-то бизнес скрепить, но… в общем, тут или с императором замирюсь… или лучше каторга.

— Или Подкозельские чащобы, — сделал вывод Иван, втайне радуясь, что ему не грозит женитьба на не очень молодой, но состоявшейся вдове.

В принципе, пожалуй, ничего не грозит.

И от этого почему-то было обидно…

— Вот-вот… главное, найти почащобистей…

На этом разговор почему-то затих. А может, потому что говорить в трясущейся машине было сложно. Ехали… долго ехали. Пару раз останавливались, сменялись даже, когда становилось совсем невмоготу. И как-то кстати оказалась корзинка, всученная кухаркой, потому как питаться молодым и растущим надо вовремя, а на этих заправках невесть что подают.

Так и добрались до поворота.

— Ага, — сказал Иван, сверившись на всякий случай с навигатором. — Сейчас до Земельска, а потом поворот на Конюхи и дальше прямо… блин, ну и названия?

Бер что-то промычал, наверняка, соглашаясь.

— Может, позвоним? — предложил он, дожевывая предпоследний пирожок. Корзинка, которая не так давно казалась слишком уж объемною, на деле вмещала не так и много.

— Пробовал, — Иван благоразумно прибрал оставшийся пирожок. — Нет связи… может, телефон разрядился?

— Может.

На проселочной дороге скорость пришлось сбросить. Если до Земельска путь был еще более-менее приличным, с асфальтовым покрытием, пусть и потрескавшимся местами, то вот дальше асфальт исчез.

Дома тоже, как и иные признаки человеческого присутствия. Время от времени слева мелькали столбы линии электропередач, намекая, что цивилизация где-то рядом, но и только.

— Погоди, — Иван остановился на пригорке и постучал пальцем по экрану. — Кажется, все… приехали.

— В смысле? — Береслав выглянул в окошко, убеждаясь, что ничего-то не пропустил. Слева расстилалось поле, за краем которого виднелась тонкая полоска леса, даже с виду бесконечно далекого. Справа тоже расстилалось поле, но какое-то неровное, в рытвинах и яминах. В яминах стояла вода, а на сизых горбиках поднималась какая-то трава, что характерно, тоже сизая, клочьями чьих-то седых волос.

— В смысле навигатор — все.

— Как?

Бер сунул нос в телефон, убеждаясь, что навигатор и вправду все. В смысле, сам он никуда не делся, но вот связи не было.

— Может, деньги кончились? Хотя…

Он достал свой телефон и осознал, что дело отнюдь не в деньгах.

— А так бывает? — произнес Береслав с некоторым удивлением. На всякий случай он отправил телефон на перезагрузку, но… не помогло.

— Бывает, — Иван сунул свой в карман и поглядел на дорогу, уходившую куда-то вдаль. — Ну… если так-то… дорога тут одна… я примерно запомнил… дальше прямо, никаких поворотов, ответвлении, так что в теории…

Он чуть запнулся, осознавая, что звучит не слишком убедительно.

— В теории, — повторил Иван с куда большей убежденностью, — доберемся! Сворачивать тут некуда… вперед… нас ждут Подкозельские чащобы.

— Знаешь, — Бер задумчиво поглядел на далекую кромку леса. — Я был бы не против, если бы они нас подождали еще годик-другой…

Тем временем в кафе «Белая луна»

— Думаешь, поверил? — с сомнением произнесла Елена Зеленцова, разглядывая ногти. Маникюр был неплох, но что-то смущало, то ли оттенок лака подобрали все же неудачно, то ли новая форма ногтей.

— Поверил, — Волотова совершенно по-девичьи хихикнула. — Ты бы видела ужас в его глазах… еще и отец добавил. Всерьез, мол, стоит подумать…

— И не стыдно так с ребенком-то?

— Стыдно, — Волотова пригубила смузи и слегка поморщилась, все же предпочла бы молочный, но в веганском кафе подавали исключительно полезные коктейли красивых цветов. — Немного… но… понимаешь, я ведь пыталась иначе. Говорила. Уговаривала. Объясняла. Просила… ладно, семейного таланта Господь не дал… ну так есть же иные! Он же не глупый мальчишка, только думать не хочет вообще. Ни о будущем, ни… отправь его так, он через неделю вернется и будет ныть, что жизнь не сложилась. Вон, давече заявил, что ему нужен психотерапевт.

— Серьезно⁈ — Елена осторожно понюхала высокий бокал. — Что это за дрянь-то?

— Смузи из сельдерея, свежей свеклы и чего-то еще… забыла, — Волотова мужественно ополовинила свой. — Не знала, что они формат сменили!

— А…

Елена осторожно попробовала коктейль.

— Жуть… так зачем психотерапевт?

— Он переживает экзистенциальный кризис и перелом личности. А потому остро нуждается в профессиональной поддержке…

— Может… и вправду?

— Он каждые полгода переживает этот перелом личности, — отмахнулась Волотова и попробовала безглютеновый торт. — Первый раз я прям в ужас пришла. Про отца молчу, тот до сих пор не знает. Не понял бы… он и так к Беру относится, как…

Она поморщилась, то ли от вкуса, то ли тема была не слишком приятна.

— Убогому? — подсказала Зеленцова.

— Именно. А еще психотерапевт… я к нему. А он заявляет, что, мол, мальчик чувствует себя ненужным и одиноким, что требуется отдых и понимание, и терпение… в общем, в следующий раз тоже… и потом. Давить нельзя. Критиковать нельзя. Ничего нельзя! И чем закончилось⁈

— М-да, — своих детей Елена не имела. Задумывалась, конечно, но теперь вот снова засомневалась, надо ли.

— Именно! И повезло ведь, что Император добр… и вообще… могло бы все куда как хуже. И ему бы досталось. И роду. А ведь главное, этот мелкий паразит не раскаивается! Я в глаза ему смотрела и видела, что ни на секундочку! Ни на малость! Да, переживает, но не потому, что натворил, а оттого, что поймали. А чем его выходка могла роду обернуться…

Волотова покачала головой.

— Так что, спасибо тебе…

— Не за что.

— И… отец вот сказал, что если ты всерьез решишь, то…

— Чур меня! — Елена подавилась смузи, которое, пусть и было безумно полезным, если верить меню, но в горло проходило с трудом. — Я, если детей захочу, своих заведу! А твой Бер… мальчик неплохой, но… ты же знаешь, я люблю мужчин в возрасте, с опытом… с пониманием…

Она вздохнула.

— Но ради тебя с помолвкой я пока погожу… погодю… слушай, как правильно?

— Понятия не имею, — призналась Волотова.

— В общем, объявим через полгодика…

— С кем на сей раз?

— С бароном Равшинским…

— Ему же за девяносто!

— Именно… такой мужчина, — Елена Зеленцова блаженно зажмурилась, представляя себе и свадьбу, и похороны, которые воспоследуют через лет пять или десять… в общем, до того, как супруг успеет надоесть. Или она ему.

Главное, что хватит времени подготовить новую коллекцию повышенной концептуальности.

Эту мысль она запила очень полезным коктейлем. И решила, что от детей в ближайшем будущем все-таки воздержится…

Нервы у нее не те.

Определенно.

Глава 10

О спонтанных решениях и венценосном коварстве

«Сбавить две».

Высочайшая резолюция на прошении купца Семижопкина о смене фамилии, после которой он получил право гордо именоваться Пятижопкиным.[5]

Его Императорское Величество самым позорным образом прятались. Да так умело, что даже князь Поржавский, знавший привычки своего подопечного лучше, чем кто бы то ни было, не сразу отыскал его. И факту сему император вовсе не обрадовался.

Он, забравшись в дальнюю часть парка, весьма рассчитывал на пару часов тишины и покоя. И удочку прихватил. Благо, сюда руки садовников, хоть и добирались, но не слишком часто. И работали без особого усердия, вследствие чего сохранилось почти естественный вид с зарастающим прудиком, ивою и парой булыжников. Иные каменья грубого вида давно уж вывезли, заменив изящными статуями и фонтанами, но именно эти были принесены прапрадедом Императора, а потому и нервировали своим присутствием садовников, дизайнеров и прочих нежных личностей. Император, честно говоря, подозревал, что его прапрадед тоже желал покоя и не желал полного и всеобъемлющего преображения парка согласно очередной моде, а потому камни и приволок.

Ничего так идея.

Работала.

— Что? Матушка лютует? — спросил Император, не отрывая взгляд от поплавка. Пруд был невелик, но рыба в нем водилась, пусть и не золотые карпы, обретавшие в запрудах и озерцах основной части парка. Впрочем, тех не половишь.

Неприлично.

И жестоко.

— Изволит переживать, — князь Поржавский выразился дипломатично. — У нее приступ мигрени…

— И сердце болит, а еще в боку колет, — проворчал Император. — Кто на этот раз к ней приходил?

— Графиня Залесская… и не одна, как мнится.

— А…

— Сына её направили к берегам Баренцева моря. Рыбной ловлей заниматься. То есть, оказывать всяческую помощь местной рыболовной артели… там воду чистить надо, да и так проблем хватает. Добыча снижается вследствие загрязнения воды нефтью. Помните, докладывал?

— Помню, — бодро соврал Император. — И что графиня?

— Требует заменить Баренцево море Средиземным. Впрочем, на Черное тоже согласна, но без рыбной ловли…

Император вздохнул.

— Вот же… и что мне делать?

Ходоки к матушке потянулись сразу после того совета, вынудив признаться самому себе, что этого-то, женского, фактору Император не учел. Матушка его имела множество подруг, а те — иных подруг, и пусть светский этикет не одобрял подобных просьб, но в особых случаях…

Неоправданной жестокости.

Опалы даже…

Князь огляделся.

— Палатку поставить? — предложил он.

— Найдут, — Император положил удочку на землю.

— Может, уехать куда… скажем, на юга…

— И все они отправятся следом, — Император присел на камень. — Ты же понимаешь…

Князь понимал.

Матушку свою Император любил и старался не расстраивать, а она, чувствуя этакую власть над сыном, пользовалась ею не часто, но все же пользовалась.

И ныне не устоит.

— Уеду! — решил Император. — Тайно…

— Куда?

— В Подкозельск!

— Куда⁈ — переспросил Поржавский, признаться, несколько удивленный. Ладно бы к морю или там в горы. Натура его подопечного требовала движения, то ли дар сказывался, то ли кровь, где уж тут разберешь. Главное, что горы Император любил.

И море тоже.

Но Подкозельск… это вообще где?

— Я бумаги глянул… кто и куда направляется… интересно стало, — Император принялся сматывать леску. — Тогда и подумал, что стоило бы своими глазами… ты ж сам рассказывал, что прапрадед мой любил переодеваться в обычное платье и гулять по городу.

— Петербургу. По набережной. По согласованному маршруту при тайном сопровождении двух дюжин охранников.

— На набережной Петербурга меня и в личине узнают, — отмахнулся Император и во взгляде его появилось то, характерно упрямое выражение, которое летописцы скромно именовали великим наследием воли, а Поржавский втайне полагал явным проявлением дури, не раз и не два ставившим династию на край гибели. Главное, что выражение это, появляясь, свидетельствовало о решении принятом, от которого Его императорское Величество теперь не отступится. — Нет… я много думал…

Минуты две.

Или три даже.

— Колыма — далековато. Да и вообще Севера не люблю вот. Холодно там. Печально. На восточной границе я в прошлом году бывал. На югах сезон открывается, да и заявок там почти нет. Сами все решают… ну а Подкозельск — он рядышком. За день доберусь.

— На чем, простите?

— На мотоцикле, — Император аккуратно сложил удочку. — С утреца завтра выеду, и через сутки буду на месте.

Князь выдохнул.

Будут сутки, чтобы подготовиться…

Император, кажется, тоже это понял и руку на плечо возложил, и произнес так, ласково.

— Ты только попробуй мне все испортить!

— Как?

— Ты позвонишь туда… предупредишь… а потом особый режим… полиция на ногах, пожарные на ногах… все на ногах… балы, суаре, просители… и матушка скоренько прознает.

Поржавский подавил вздох, признавая, что, скорее всего, так оно и будет.

— Я тихо поеду. Своим ходом… наймусь на работу. Посмотрю, чем люди живут…

Князь прикрыл глаза.

— Ты ж сам говорил, что мне это понимать нужно… чаяния простого народа. А как их понять, если я этот простой народ издалека только и видел? — Император руку убрал. — Данные соцопросов… аналитика… хрень эта ваша аналитика!

— Почему это? — князь раздумывал, сколь велик будет гнев, если он нечаянно проговорится… скажем, в присутствии императрицы. Та точно не позволит Александру отбыть в неизведанные дали Подкозельска.

Император разгневается.

Обидится.

— Да потому! Ты помнишь, я просил подобрать девицу в любовницы?

— И? — Поржавский заинтересовался, поскольку задание он передал лучшим аналитикам.

— Они рекомендации выдали! Мол, надо найти такую, которая соответствует чаяниям больших групп населения. Вот скажи, кому любовницу ищут? Мне или этим… социальным группам?

— Ваша любовница — дело государственной важности, — осторожно заметил Поржавский.

— Ага, а потому надо, чтоб она была родовита, но не слишком, красива естественной красотой, но соответствующей современным о ней представлениям. Открыта для общения, но…

— Понял, понял…

Вот… бестолочи.

— И списочек приложили. С фотками.

— Ни одна не понравилась?

— Да как сказать… в общем, они все одинаковые!

— Кто?

— Девицы эти… и фотки их! Вот, честное слово, на одно лицо! Губки во, — Император выпятил губы. — Бровки — во! Скулы…

Растянул кожу у глаз.

— Глазищи… ощущение, что их на одном заводе выпустили!

В этом, как подозревал Поржавский, была доля истины.

— Так ведь… мода ныне, — попробовал заступиться за девиц князь, ибо очень некоторые родственники просили составить протекцию. — На брови. Крыло ласточки именуется. И скулы тоже… сообразно протоколу. Да и вовсе, какая вам разница?

— В том и дело, что никакой! Что одна, что другая… а если потом опознаюсь ненароком? И вообще… как-то я понял, что не готов пока к отношениям. Что мне надо отдохнуть.

— В Подкозельске?

Князь бы еще понял, возжелай Его императорское Величество в Сочи отправиться или на воды дружественного Баден-Бадена. Лазурный берег тоже подошел бы на худой конец, пусть бы и доставил немало забот, что службе безопасности, что дипломатам.

Хотя нет…

Снова писать начнут, что в государстве все-то прогнило, ежели государь иноземные курорты предпочитает. Но… таки ведь Сочи есть.

Крым.

Байкал с Алтаем. А он… в Подкозельск.

— А чем тебе не нравится? — удивился государь. — Послушай, как звучит… Подкозельск! Песня! Между прочим, там совместные владения.

Вспомнилось вдруг, что со слухом у Александра было туговато. И музыкальный вкус его отличался некоторою своеобразностью.

— Чьи?

— Мои. И Вельяминовых… да сядь ты уже, не маячь. И не говори, что не помнишь.

— Помню, — признался князь. — Дурное дело было… но давнее весьма. К сожалению, ваш отец всегда отличался… некоторой легкомысленностью… и этим многие пользовались, что порой приводило… к не самым… приятным последствиям.

Князь опустился на траву и с удовольствием вытянул ноги. А и вправду неплохо. От ручья тянуло прохладой. Поблескивала водная гладь, привлекая синекрылых стрекоз. Старые деревья дарили тень. Где-то там, в космах их, мелькали птичьи тени.

— Рассказывай, — повелел Император и вытащил из кармана кусок хлеба. — Будешь?

— Спасибо, воздержусь.

— Как знаешь…

— Я и сам был молод. Только-только на службу поступил. Ваш батюшка готовился принять трон… ваш дед болел. Война сказалась, Смута, которая едва-едва не разразилась… заговоры, мятежники. Страна в разрухе. Вот и получилось, что он все больше дел доверял вашему отцу. И в том числе жалобы от ближников.

Жаловались не сказать, чтобы часто. По нынешним временам и вовсе, почитай, скромно себя вели.

— Эта жалоба выглядела вовсе пустою. Кудьяшев опозорил девицу Вельяминову и отказался жениться. Вельяминовы же — род старый, уважаемый. И с императорским случалось родниться не раз, еще тогда, когда титулование иным было.

Нынешний государь задумчиво жевал кусок хлеба.

— Ваш батюшка отправил разбираться доверенное лицо… своего приятеля. А тот после доложился, что девица эта Кудьяшева приворожить пыталась. И вовсе вела себя непотребно, желая склонить к женитьбе. А раз так, то Кудьяшевы не виноваты.

— А они?

— А доверенное это лицо через пару месяцев женилось на младшей дочери Кудьяшева, получив за ней немалое приданое… что до Вельяминовых, то они вынуждены были оплатить издержки и штраф в казну. Когда о том ваш дед узнал, то ругался непотребными словами. Но вмешаться напрямую означало подорвать доверие к вашему батюшке, да и вовсе к императорскому суду и слову. Времена же… смуту пресекли, но уж больно много было тех, кто… говорил, что надобно власть менять, или не говорил, но думал и оказией бы воспользовался, случись таковая. И ваш дед, полагаю, весьма опасался, что хватит и малости, чтобы все началось снова… Вот и не стал оспаривать приговор. Вместо этого за личные средства выкупил некоторые земли и организовал с Вельяминовыми совместное хозяйство. Это позволило им удержаться…

— И продержаться, как понимаю, некоторое время, — Император догрыз горбушку.

— Именно. Вельяминовы славились стадами. Коров разводили особой породы. Сыроделы славные… таких, почитай, и нет больше. Ну а сам понимаешь, род слабый, бизнес доходный, вот и много желающих было ситуацией воспользоваться.

— Но имя деда отпугнуло.

— Верно.

— Отец же…

— Боюсь, это дело его нисколько не интересовало.

— И получилось, что… совсем обнаглели, — сказал Император решительно. — На месте и разберусь!

— Может… представителя все же?

Хмурый взгляд был ответом.

— Пожалуй… отправь и представителя. Жалоба ж имеется? Вот… кто там у нас свободен? Чтоб из нормальных?

— Князь Чесменов, — обдумав ситуацию, Поржавский пришел к выводу, что лучшей кандидатуры не сыскать. — Ему бы как раз уехать… после той истории с заводами. Оболенские весьма злы.

— Так они ж закон-то нарушили? — удивился император. — Чего злиться-то?

— Нарушить-то нарушили, но… князь от взятки отказался. Еще и оскорбился, что предложили… до глубины души…

И потому отыскал на несчастных заводах куда больше, чем собирался. Еще и высказался резко. А высказывание его взяли да записали, пустивши роликом по сети. И от этого репутация Оболенских пострадала куда сильнее, чем от обвинений в нарушении трудового законодательства.

В общем, Подкозельск, если так-то, место хорошее… и князь успокоится, и Оболенские, чай, в разум вернутся. Еще бы Его императорское Величество не совался, но…

— Вас же искать станут, — Поржавский прибег к последнему средству. — И министры, и матушка ваша… и что людям-то сказать?

— Скажи, — император широко оскалился. — Что я решил провести инспекционную поездку… инкогнито. Проверить, так сказать, как на местах дела обстоят.

Князь не нашелся с ответом.

Экое… однако, коварство. И тем удивительно оно, что прежде Александр отличался редкостной мягкостью нрава, да и прямотой, порой излишней.

— А… — только и сумел выдавить князь.

— Составь там список особо проблемных регионов. Тайный, само собой… и если кто особо будет интересоваться, куда ж я направился, то матушке про него упомяни, как бы невзначай…

— Думаю, про поездку объявлять не стоит, — протянул князь презадумчиво. — Слух пустим… так оно вернее будет. Объявлению не поверят, а вот слух… слухи — дело другое. Надежное.

Император слизал хлебную крошку, прилипшую к пальцу.

А князю подумалось, что подопечный его все-таки вырос. Хорошо это аль нет — время покажет. А слух он сегодня же пустит. И озаботится, чтобы нужных ушей достиг. Там, денек-другой, засуетятся, грехи собственные и родственные вспоминая.

К матушке-императрице бросятся.

А она, даром, что вдовствующая, но молода и деятельна. Вот пусть и деятельничает, главное, чтоб державе не в ущерб.

И со списком покумекать можно… Поржавский давно подозревал, что кто-то из личных слуг императора имеет нехорошую привычку делиться информацией. Вот заодно и случай выпадет понять, кто ж столь… неосторожен.

— Пойду я, — сказал Император, поднимаясь. И удочку подобрал. — Собираться…

И ушел, насвистывая веселую песенку.

Князь вздохнул.

И вытащив телефон, набрал номер.

— Леший? Дело имеется… секретное, само собой. Как иначе-то… в общем, собирай своих… в командировку отправитесь. Куда? В Подкозельск… где это? А вот карту возьми и найдешь, где это… а то совсем, я смотрю, страх потеряли…

Глава 11

Повествующая о проблемах личной жизни и нелюбви женщин к неопределенности

Если яд невкусный,

Холодно топиться…

Можно спрыгнуть с крыши,

На крайняк — жениться[6].

Крик души очень творческой личности.

За несколько минут до звонка

Маг первого ранга Алексей Дмитриевич Лешановский, прозванный Лешим по совокупности признаков, успел присесть и увернуться. Фарфоровая ваза, просвистев над ухом, врезалась в стену. Столкновения, само собой, ваза не пережила и брызнула осколками во все стороны.

— Сволочь! — крикнула пока все еще подруга Алексея Дмитриевича и следом за вазой отправила блюдо. Фрукты предварительно стряхнула, и оранжевые мячики мандаринов весело покатились во все стороны.

Ангелина же, взвесив блюдо на руке, крутанула его, запустив в Лешего. Леший, запоздало вспомнив, что все-таки является магом и не из простых, выставил щит.

— Какая же ты сволочь!

— Почему⁈ — возопил он, поскольку классическая логика, зачет по которой Алексей Дмитриевич сдал, пусть и не с первого раза, но все-таки, подсказывала, что в нынешней ситуации сволочь — совсем не он.

— Это ты виноват! — Ангелина Анатольевна огляделась и рука её потянулась к бутылке шампанского.

Открытой.

Начатой.

И неплохого же шампанского. Именно поэтому использовать бутылку не по прямому назначению было жаль. Что-то подсказывало, что пригодится оно.

Да и щит опять же.

Щиты у Лешего получались отменные.

— В чем⁈ — Леший разогнулся и тоже покосился на бутылку, раздумывая, успеет он добраться первым или нет.

И вовсе…

Дурацкая же ситуация.

Со службы сорвался, вспомнил, что годовщина. Вроде как. С датами у него сложно было, но тут вдруг явственно пришло понимание — она самая. Леший и подменился, благо, во дворце все было тихо. За цветами заехал и тортом. Торт теперь обнюхивала Мимоза, Ангелинина собаченция, существо мелкое и пакостливое, и отчего-то люто невзлюбившее Лешего.

Взаимно.

Цветы…

Цветы улетели за придурком, которого Леший обнаружил в гостиной, на своем диване сидящим и в виде, пусть не вовсе голом, но не оставляющим пространства для альтернативной интерпретации происходящего. Теперь-то Леший даже слегка занервничал: оно-то всего второй этаж, но мало ли… не приведи Боже, шею свернет или чего другого сломает, и потом выставят, будто это он, Леший, членовредительствовал.

— Ты… ты… — Ангелина, раскрасневшаяся, была хороша. Как и в тот день, когда Леший впервые её увидал.

Светлые волосы.

Синие очи.

Ресницы трепещут. Румянец горит.

Она вытянула руку и пальцем указала на дверь.

— Убирайся!

— Вообще-то, — ярость отступала, обида оставалась, а с нею детское почти непонимание. За что она так-то? Ладно, любви у нее никогда-то особой не было, это Леший чуял. У него, если так-то, то тоже. Ну какая любовь в его возрасте?

Просто…

Встретились.

Пришлись по сердцу. Начали наведываться друг к другу в гости. А потом как-то и закрутилось. Затянулось.

Съехались. Жили.

Четыре года как жили. Может, не душа в душу, но как-то ведь жили до сих пор. И вот, выходит, дожились на свою голову.

— Шампанским поделишься? — поинтересовался он совсем уж мирно. И торт поднял. Тот, правда, от падения треснул и розочки раскололись. Шоколадные.

— Ты ж не пьешь?

— Обычно… но так-то…

Ангелина подняла кружевной халатик и накинула на плечи. Огляделась. Поморщилась.

— По-дурацки вышло, — сказала она. — Ты чего приперся-то? У тебя ж дежурство.

— А ты откуда знаешь?

— График твоих дежурств я еще когда выучила.

Душу царапнуло нехорошее предчувствие, что учила она не просто так. И не из желания порадовать его, Лешего, блинами к возвращению домой.

— И давно у тебя с ним? — поинтересовался Леший.

Ангелина разлила шампанское по бокалам и протянула один.

— Пару месяцев… собиралась сказать, но как-то не уверена была.

Шампанское было кислым и в нос шибало. Леший затряс головой, отчего Мимоза зашлась истошным лаем. Подняв мандарин, он отер его о рукав и отправил в рот, целиком, со шкуркою.

Ангелина поморщилась, привычно выказывая неодобрение этакими привычками. А Леший не виноват, что ему со шкуркой вкуснее. И вообще…

— Так чего приперся-то? — Ангелина уселась в кресло и ноги вытянула. Длиннющие и ровнющие. Идеальные, можно сказать, ноги.

Как и сама она.

— Решил… поздравить… четыре года же ж, как встречаемся.

— А толку-то… — Ангелина осушила бокал. — Что ты на меня смотришь-то? Осуждаешь?

— А не надо?

— Осуждай. Но сам виноват. Мне о будущем думать надо, а с тобой каши не сваришь… четыре года, а ты не то, что предложение сделать не сподобился, вообще будто об этом не думаешь. Тебе и так хорошо.

— А тебе разве нет?

— А мне… а мне, Леший, уже двадцать восемь. Считай, почти уже все. Бабий век короток. После тридцати хоть наизнанку вывернись, а толку не будет. Найдутся и помоложе, и покрасивей. И не такие дуры, как я. Я ведь надеялась, что ты не просто так… что нравлюсь… что женишься. Заживем. Только потом повзрослела и поняла, что в голове у тебя не то совсем. А я семьи хочу. Нормальной. Жизни. Тоже нормальной. Детишек там… мужа, который дома, а не где-то там, а где и с кем не понятно, потому что секретность и говорить нельзя. И вот пойди, узнай, чем он там занят. Врагов душит или с бабой какой курорты осваивает…

Прозвучало донельзя обидно.

Леший, между прочим, не изменял ей. Ну… разве что пару раз всего… но это случайно, невсерьез и не считается. И вообще, он мужик. У него потребности.

Мимоза из-под кровати тявкнула, явно высказываясь, что обо всем этом думаешь.

— Я поняла, что жениться на мне ты не собираешься, — Ангелина налила себе еще шампанского. — И не спорь. Себе же говоришь, что когда-нибудь потом обязательно сделаешь предложение. Лет через пять, а может, через десять. Но вообще тебе и так неплохо… верно?

Оставалось кивнуть.

Мимоза, осмелев, вцепилась в штанину и с утробным рычанием попыталась оторвать кусок.

— А скорее всего через те же пять лет ты бы нашел кого помоложе или породовитей. Ты ж при дворе крутишься? Да ладно, я не дура, вижу, что в простом месте обычному охраннику столько не платили бы… квартирка эта… не особняк, то тоже весьма себе. Оклад твой… остальное. Но не о том ведь речь, верно? Правда в том, что с тобой у меня перспектив никаких. И будущего нет.

— Тогда зачем я был нужен?

— Ненавижу одиночество, — пожала плечами Ангелина. — Да и в целом так-то неплохо жили, но… на время, Леший. Исключительно.

Хотелось что-то ответить, такое, хлесткое и обидное. Но Ангелина глянула укоризненно и произнесла:

— Вот только не надо петь, что ты меня любишь без памяти и жить без меня не сможешь.

Сможет. Это Леший знал точно, но…

— Может, и люблю, — буркнул он из чувства противоречия.

— Леший… встречаться мы начали в январе. А сейчас, — Ангелина кивнула на окно. — Лето вон почти уже… съехались тоже осенью.

— Никогда я даты не запоминал.

— Просто тебе плевать на эти даты. И на меня, если так-то… ты вот цветы принес.

— И чего?

— Лилии…

— Ты не любишь лилии?

— У меня на них аллергия, придурок! — рявкнула Ангелина. — И на орехи тоже!

Леший поглядел на торт, вспоминая что-то этакое… торт и вправду был густо усыпан жареным фундуком.

— А вот скажи… ладно, не мне, но у того, кого ты охраняешь, у него на что аллергия? Помнишь? И вкусы, небось, тоже? И своих дружков, что да как… это потому, что они все — важны. А я…

— Нет?

— Не особо. Ты хороший парень, Леший. И меня не обижал. Но правда в том, что… нет у нас с тобой будущего. Никакого. Было удобно какое-то время, но и только…

Она поднялась и поставила бокал.

— Вещи мои, пожалуйста, выкинь с балкона.

— Чего⁈ — это даже обидело. Может, у Лешего характер был так себе, испорченный службой и в целом жизнью, но не настолько же!

— Ноут я заберу позже. Украшения тоже… так, вот, — Ангелина весьма шустро вытащила из шкафа ворох платьев, который быстро разобрала на две кучи. Меньшую убрала в шкаф, большую оставила на кровати. — Это выкинешь… и белье тоже. Сейчас, я скоро… ага… ключи завтра в почтовый ящик кину. Ну или можешь подождать, если не доверяешь.

Не доверяет. Уже.

Хотя… чужого Ангелина брать не станет. Не тот характер.

— Да не собираюсь я…

— Леший, — сказала она мрачно. — Если уж сам жениться не собираешься, так хотя бы помоги…

— Вышвырнув твое тряпье?

— Именно… — она пощипала себя за щеки, покусала губы, глаза старательно потерла. — Мне же надо как-то вот… перед Мишаней предстать.

Мишаню почему-то стало даже жаль. Подумалось, что не стоило его в окно выкидывать. Леший очень надеялся, что Мишаня этот не сильно пострадал.

Маг все-таки.

А маги — твари живучие.

Ангелина же взбила светлые кудри.

— Как я выгляжу?

В глазах её стояли слезы.

— Чудесно, — не соврал Леший, чувствуя, что вечером напьется. И не шампанского.

— Отлично… тогда я побежала. А ты вещички выкинуть не забудь! И можешь материться.

— Спасибо, — буркнул Леший.

— Ты… не обижайся, Лешка… и не думай… я в последний год поняла, что… не сложится у нас. Искать стала. И нашла вот… Мишаню. Кстати, замуж зовет… он, может, не великих чинов, но вполне себе толковый. А жизнь такая, что… кроме меня обо мне никто не позаботится. Ты же, если встретишь ту, которая и вправду по сердцу, в следующий раз не щелкай. Нам, женщинам, конкретика нужна, а не это вот все…

Ангелина подхватила Мимозу, которая тотчас угомонилась и уставилась на Лешего круглыми глазищами. В них виделся упрек.

— Мишенька! — возопила Ангелина уже за порогом и как-то вот переходя на тонкий крик, заорала. — Спаси меня…

Хлопнула дверь.

Леший сел на кровать, взял бутылку и отхлебнул из горла. Вот ведь… а ведь он действительно подумывал жениться. Когда-нибудь потом. Может, через год. Или через два. И вообще… чем ей так не нравилось? Чего их всех в замуж тянет-то? Жила себе в квартире… на всем готовом. И денег Леший не жалел. Бабы… вечно навыдумывают себе, а ему страдай.

— Мишенька! — донеслось сквозь открытое окно. — Ты… ты же меня не бросишь… теперь… он меня выгнал!

И столько надрыва, что впору поверить да сочувствием проникнуться. К Мишеньке.

Леший поглядел на гору одежды.

Вздохнул.

Сгреб…

Платья летели с балкона пестрым комом. Только шелковый халатик, распахнув рукава-крылья навстречу ветру, попытался подняться выше третьего этажа, но силы скоро оставили его, и халатик опустился на газон, где Ангелина упоенно рыдала на груди тощего рыжеватого типа. А тот утешал, уговаривая чего-то там… даже кулак поднял, Лешего завидевши, но как-то вот…

Нерешительно.

Будто должен был обозначить свое к Лешему отношение. Леший сделал вид, что угрозы не увидел. Он вернулся в комнату. Сел на кровать и допил шампанское, как было, из горла. А что… у него горе. Наверное.

Торт он поднял, снял крышку и, сковырнув слегка помявшийся шоколадный цветок, отправил в рот. Подумалось, что теперь никто не станет пенять, что он, Леший, руки не мыл.

Или вот ложкой не пользуется.

И вообще потребляет вредную еду… подумалось и от мыслей сделалось совсем уж тошно. Точно напьется. Все одно выходной же ж. Но телефонный звонок не позволил мысли оформиться, не говоря уже, чтобы самому Лешему перейти от мысли к ея воплощению.

— Да, — сказал он и подавил вздох, услышавши голос князя. Как-то сразу пришло осознание, что напиться не выйдет. И дальнейший разговор лишь подтвердил опасения.

Или надежды?

— Подкозельск… — протянул Леший. Звучало… сообразно душевному настрою.

— Вы там только на глаза не попадайтесь, — князь просил. — А то ж заметит, задурит еще. Ты ж его знаешь. Да и не лезьте так-то. Просто пригляньте. На всякий случай.

Леший кивнул. А потом сообразил, что князь его не видит.

— Приглянем, — пообещал он. — Сейчас и выдвинемся… там леса-то хоть есть?

— Понятия не имею, — Поржавский с подчиненными предпочитал быть честным. — Найдите. Или организуйте там… на месте разберетесь. И смотри, Леший. На тебе государь!

Леший вытащил из-под кровати бирюзовый бюстгальтер, отделанный кружевом. Покрутил. И вышел на балкон. Бюстгалтер не пытался оседлать ветер, но скучно повис на березе, видом своим немало обрадовав местечковых ворон.

Ангелины уже не было.

Её рыжего Мишеньки тоже. Небось, утешать поехал. И гардероб обновлять, судя по тому, что тряпье осталось лежать во дворе.

А может… и вправду, к лучшему?

Ну их, этих баб… другую найдет, еще лучше прежней. И… вообще, ему сейчас не о бабах надо думать, а о безопасности вверенного объекта.

— Подкозельск, — произнес Леший презадумчиво. И уже куда веселее набрал своего зама. — Собирайся.

Это он произнес совсем уж бодро, а еще добавил:

— Наш ждут Подкозельские леса!

Глава 12

Министр дает интервью о небывалых перспективах развития сельского хозяйства

«Небывалую сознательность проявили наследники многих великих родов, вдохновленные речью Его императорского Величества. Вспомнили они о своем долге перед Отечеством и, выразив горячее желание служить ему, отправились в разные уголки Империи, дабы там, работая наравне с простыми людьми…»

«Известия», ну очень патриотическая статья

Министр сельского хозяйства, князь Рыжков Елисей Витольдович, слегка щурясь, старательно улыбался в камеру. Предчувствия были самыми недобрыми. Нет, вопросы грядущего интервью ему выслали заранее и согласовали трижды, убрав ненужные, благо, канал был государственным, а потому ведущие, да и весь коллектив, сполна осознавали возложенную на них ответственность.

Но все одно было неспокойно.

Прямой эфир все-таки.

И зал…

И эта вот девочка в темно-синем костюме поглядывает с насмешечкой, будто догадывается о неспокойствии.

Рядом порхают гримеры. Суетно. Жарко. И пахнет не цветами, но потом, духами, косметикою всякой. И от этих запахов позорно свербит в носу.

— Вы, главное, держитесь уверенно. И отвечайте также, — в десятый раз кряду повторил помощник, который и организовал это интервью.

Не к добру.

Не стоило соглашаться. Плевать на гласность и политику открытости…

— Прошу, — ведущая указала на кресло. Над ухом министра закрепили микрофон, еще один прикололи к лацкану пиджака. — Вы не волнуйтесь… я вас только умоляю, поменьше терминов. Тема и без того своеобразная, зрители не любят слушать про сельское хозяйство.

И ручки сложила.

— Единственно… — она чуть замялась. — Даже не знаю, как сказать…

Предчувствие окрепло.

— Произошла небольшая рокировка…

— Что?

— Матвей Федорович, который должен был оппонировать, в больнице оказался. Острый приступ панкреатита… — ведущая изобразила скорбное лицо. — Но вы не волнуйтесь. Мы отыскали достойную замену.

И тут в студию вошел человек, глянув на которого Елисей Витольдович осознал, что ко внутреннему голосу и предчувствиям прислушиваться надо.

Вот…

Мог бы тоже в больничку съездить. Язву там врачу показать или на аритмию пожаловаться с давлением вкупе. А сюда бы помощника спровадил…

Елисей Витольдович и руку поднял к сердцу, прикидывая, сколь уместно будет изобразить приступ.

— Вы ведь знакомы с Саввой Тимофеевичем? — осведомилась ведущая.

Знаком.

И с ним. И с норовом его дурноватым, который, однако не помешал Савве Тимофеевичу карьеру сделать. Целым ректором стал, поганец этакий.

— Рад встрече, — осклабился тот.

Был Савва Тимофеевич не по-ученому высок и широкоплеч, при том обладал обширной лысиной, по слухам искусственного происхождения, призванною хоть как-то уравновесить стати с ученым званием. Еще Бычков имел привычку носить очки.

Большие. В грубой роговой оправе.

И вновь же люди близкие знали, что стекла в этих очках обыкновенные. Просто… стесняется Савва Тимофеевич своего обличья, более уместного для боевика, нежели для профессора.

— Главное, умоляю вас, не отступайте от протокола, — ведущая ручки сложила. Савва Тимофеевич нехорошо усмехнулся.

Вспомнил, небось, что на защите его, двадцать лет тому, Елисей Витольдович вопросы каверзные задавал, норовя выставить в нехорошем свете… или, что, может, кафедру ту первую стараниями Рыжкова не ему отдали, а Малюшину… или еще чего.

По спине поползли струйки пота.

— Сейчас отчет и начинаем. Помните, вы в прямом эфире…

Чтоб он еще раз согласился.

Что-то мигнуло.

Щелкнуло.

В следующий миг ярко вспыхнули софиты, отчего глаза заслезились, да и вовсе на какой-то миг Елисею Витольдовичу показалось, что он ослеп.

— Доброго дня! — голос ведущей был полон радости и нездорового оптимизма. — Сегодня в нашей передаче «Лицом к народу» необычные гости…

Елисей Витольдович поднял руку и поклонился, приветствуя зрителей. А вот Савва кивнул с важным видом.

— … и посвящена она будет удивительным новостям сельского хозяйства! Казалось бы, что может быть удивительного в сельском хозяйстве?

Министр-таки проморгался и мрачно подумал, что в нынешнем сельском хозяйстве столько всего удивительного, что, порой, даже не знаешь, чему больше удивляться.

— … у всех на слуху новый проект, в реализации которого участвуют сразу несколько великих родов. Елисей Витольдович, — в голосе добавилось меду. — Не расскажете ли нашим зрителям? Действительно ли вы планируете вывести новую породу пингвинов?

— Пока… — собственный голос показался несколько сиплым. Да и во рту пересохло. Перед министром на столике стояли бутылки с водой, но тянуться вот так сразу показалось неудобным. — Пока рано говорить о чем-то конкретном… речь идет о теоретических разработках…

— Но, сколь известно, начато строительство научной станции на земле Франца-Иосифа… смотрим на карту…

За спиной на интерактивном экране появилась карта, где красной точкой была отмечена искомая земля.

— … и видео, присланное непосредственным участником…

Что сказать, к делу подошли серьезно. И стройка шла быстро, вон, и котлован изобразили, и стены начали. Суетились люди, в неспешном ритме танца двигались машины.

Что-то грузили.

Разгружали…

Могли бы в известность поставить. И вовсе, конечно, странно, обычно пока от слов к делу перейдут, все друг с другом переругаются, выясняя, кто умнее, богаче и родовитей. А тут вот…

— Итак… значит, на этих землях решено разводить… пингвинов? Верно?

— Верно, — бутылка с минералкой приковывала взгляд.

— Но почему именно пингвинов?

— Почему нет? Пингвины — существа… особые… они отличаются…

— Высокой удойностью, — не удержался Савва. — Так ведь? Проект, сколь знаю, предусматривает создание химеры?

Глаз ведущей дернулся, поскольку вопрос этот явно выходил за рамки сценария. И Савва дружелюбно осклабился.

— Верно, — вынужденно произнес Елисей Витольдович, вспомнив, как лет этак тридцать тому вот так же краснел и смущался под грозным взглядом Саввушки.

Стеснялся и невысокого роста.

И напрочь провинциального обличья.

И скудности своей тогдашней.

— Смело! — восхитилась ведущая. — Инновационно!

И на Савву поглядела премрачно, потому как момент… вовсе не планировалось поднимать.

— Странно, — отозвался тот, разваливаясь в кресле. Это он зря. Мебель здешняя не отличалась крепостью. Вон, даже под Елисеем и то поскрипывает. А тут и вовсе того и гляди рассыплется. Верно, Савва что-то этакое почуял и собрался. — Может, просветите, с чего вдруг этакая… экзальтация от науки?

И знак в воздухе сделал.

Двусмысленный.

Тут-то на Елисея Витольдовича и нашло. Так-то он человек весьма спокойный по характеру, да и нынешнюю ситуацию в её полной несуразности понимал. Но… порой вот накатывало.

И Савва…

И вспомнилось вдруг, как в общежитии для иногородних — а что поделать, если род поиздержался и не способен обеспечить талантливого отпрыска отдельною квартирой — его держали за шкирку и с насмешечкою этакою же под ребра тыкали.

Вопросики задавали.

Всякие.

— Отчего же экзальтация, — сухота во рту и та ушла. — Я бы выразился иначе… расширение кругозора. Поиск принципиально новых путей решения привычных нам проблем! Альтернативные пути к освоению территорий, которые огромны, но при всей огромности не пригодны для ведения сельского хозяйства традиционными методами!

— И потому надо скрестить пингвина с коровой?

— Вам ли, Савва Тимофеевич, не знать, сколь талантливы наши химерологи! Если не ошибаюсь, то под вашим мудрым руководством года три тому был начат проект по скрещиванию овец с шелкопрядом!

— По добавлению гена, который позволил бы получать шелковую нить путем стрижки шерсти, а не варварского, не побоюсь этого слова, уничтожения… живых существ! — Савва привстал даже.

Никогда-то он не любил, да и не умел принимать критику.

— И как? Успешно?

— Возникли… некоторые трудности.

Елисей Витольдович о них слышал, даже самолично созерцал закуклившуюся овцу, которая уж полгода как пыталась стать бабочкой.

— Но мы работаем над этим! В перспективе проект позволит вырабатывать шелковую шерсть, что выведет легкую промышленность Империи на новые высоты!

— Да, да… слышал, что для прочности вы добавили немного и от паука…

Ведущая благоразумно молчала.

— Это все лучше, чем скрещивать пингвинов с коровами!

— Отчего же? Птицы и млекопитающие всяко друг к другу ближе, нежели насекомые и млекопитающие… а что до проекта, то пингвины неплохо приспособились к существованию в условиях крайнего Севера. Им не страшен холод. Они способны жить на ледяных пустошах, где не могут существовать иные животные, даже северные олени…

Савва сопел.

А Елисей Витольдович ощутил прилив вдохновения столь мощный, что и сам этот проект перестал казаться научным бредом.

— Они сами обеспечивают себя… представьте тучные стада пингвинов, которые уходят в море ловить рыбу, а потом возвращаются…

— Для доения?

— А хоть бы и так! Пингвинье молоко будет богато жирами и питательными веществами. Да, вероятно, оно будет отлично от привычного нам коровьего, но ввиду особой ценности…

Пред внутренним взором пингвин, гордо шествующий с выменем наперевес. А следом еще один и еще… и вот уже вереница молочных пингвинов вытянулась средь белых льдов своеобразным знаменем торжества научного прогресса. Емельян Витольдович и головой потряс, избавляясь от видения.

— Простите, — робко заметила ведущая, отвлекая. — А разве птицы вообще… доятся? Наши зрители, безусловно, не сомневаются в успехе, но все-таки… птицы и доение…

— Дорогая, — нежным, бархатным даже голосом поинтересовался Савва Тимофеевич. — Вы тортик «Птичье молоко» кушали?

— Да⁈ — глаза ведущей округлились.

А Елисей Витольдович впервые переглянулся с давним врагом без раздражения, скорее уж с пониманием.

Реформу образования надо было прекращать.

— Дело не в том, доятся ли пингвины… химерологии приходилось решать задачи и куда более сложные, — дипломатично произнес Савва Тимофеевич. — Скорее уж удивляет выбор исходного объекта. К примеру, отчего же не взять в качестве оного существ… более близких. Тех же тюленей. Ведь существовала некогда морская корова…

— Да? — глаза сделались еще круглее и больше. — А… куда она делась?

— Выдоили досуха, — мрачно ответил Елисей Витольдович.

— Но моржи остались! — Савва Тимофеевич явно не желал отступать. — Или, говоря о северных широтах… и удойности… те же киты или косатки? Они дали бы куда больший выход продукта.

— А как вы себе процесс доения косатки представляете? — разговор даже начал нравится Елисею Витольдовичу этакой… абстрактностью и свободой полета научной мысли. — Тут уже не доярки нужны будут, а боевые пловцы… боевые доярки?

… Анатолий Степанович Михрюта, командир специального отряда боевых пловцов, слушавший передачу краем уха, подавился борщом. И откашлявшись, представив себе грядущий выверт карьеры, будущее, в котором он устремляется за десятиметровою косаткой с доильным аппаратом наперевес, крепко призадумался об увольнении. Или хотя бы переводе.

Скажем, в десантуру.

Или еще куда…

Главное, чтоб не боевым дояром.

— … допустим. Но остаются же тюлени! И выход продукта был бы выше, и изначальные затраты… — Савва Тимофеевич оперся на боковину кресла.

Ведущая затравленно поглядывала на часы, на которых оставалось еще минут пять.

— А знаете! — приступ вдохновения у Елисея Витольдовича не иссяк. — Это и вправду интересный вопрос! До крайности… почему бы вам не принять участие в проекте? Возглавить альтернативную линию? Я думаю, что многие будут рады вашему непосредственному участию! Вам и вашей команде выделят место на базе, и ресурсы…

Савва Тимофеевич сглотнул.

— Тем паче проект находится под личным контролем Императора… и он будет рад найти такого мудрого руководителя…

Савве Тимофеевичу вспомнился вдруг родной кабинет, ремонт в котором планировался на лето. И квартирка собственная в доме на Царском проспекте. И в целом жизнь спокойная, тихая даже.

Устоявшаяся.

И менять её на севера ради… чего?

— Это… весьма заманчивое предложение. Но… вы верно указали, что мой собственный проект нуждается в доработке, что требует постоянного внимания… присутствия — но Савва Тимофеевич не достиг бы нынешних высот, если бы не умел использовать чужие идеи с выгодой. — Однако я знаю, кто сумеет сполна раскрыть весь потенциал идеи!

А то ишь, критиковать начальство повадились… надо будет составить списки.

Заверить.

И отправить самых умных на Севера. Пусть там хоть удойных пингвинов выводят, хоть косаток с моржами, главное, что подальше…

И подольше.

— Благодарю вас за интереснейшую дискуссию! — ведущая встрепенулась. — Давно наша передача не была столь… познавательна!

Уже после передачи, вдохнув свежего, пахнущего бензином и городской пылью, воздуха, Елисей Витольдович смахнул с чела пот, подхватил папочку, заботливо сунутую помощником, и подумал, что все-то прошло и неплохо.

Своебразно, конечно, но…

Чего только по телевизору не показывают. Он вон давече самолично смотрел передачу про заговор рептилоидов. И главное, такую убедительную, что до сих пор сомнения не отпускали. Не относительно заговора, но того, не является ли любезная теща, Анна Никифоровна, представителем иной цивилизации…

— А весело получилось, — Савва Тимофеевич тоже платочком обмахнулся. — Я бы сказал… энергично. Как в молодости. Ты про лаборатории не шутил?

— А что, есть кого спровадить?

Сам Елисей Витольдович тоже список составил, раз уж проект подсунули под надзор вверенного ему министерства. Вот и будут надзирать со всем старанием.

— Будто сам не знаешь… эх… раньше времена были… нажрался, подрался… девки… а теперь что? Порой вздохнуть вольно неможно, чтоб без доносу-то.

— Часто пишут?

— Частенько…

— Взятки?

— То взятки, то студентки… шастают, глазки строят, а чуть что, так сразу жалоба. Мол, домогательства и всякое этакое… я уж и глядеть на них боюсь, не то что всякое этакое, — передразнил Савва Тимофеевич. — Вот, ушлю самых… радеющих за общественную справедливость, глядишь, и дышать легче станет. Спасибо.

И руку протянул.

А Елисей Витольдович пожал её, аккуратно так.

— Извини, что я раньше-то… — сказал Савва и вполне искренне.

— И ты, что я потом-то…

— Мир?

— Мир…

Солнышко припекало, а время близилось к полудню.

— Может, ну его? — Савва Тимофеевич прикрыл глаза ладонью. — Тут недалече ресторация одна есть, дюже приличная. Посидим? Поговорим? Списки сверим опять же…

И Елисей Витольдович подумал, что мысль-то в целом разумная.

Неплохая мысль.

— Только я не пью… — на всякий случай предупредил он.

— Язва?

— Хуже… теща… слушай, а ты вот, как ученый, скажи мне… рептилоиды — они ж выдумка?

Глава 13

Где две глобальные общероссийские проблемы вступают в некоторую конфронтацию

«Чем дольше живу, тем сильнее убеждаюсь, что есть такие люди, у которых голова — лишь декоративное приложение к жопе».

Из частного разговора.

Когда дорога стала уже, Иван почти и не удивился. Его охватило какое-то престранное душевное равнодушие, даже будто бы фатализм. Он сбросил скорость и первое время даже старательно объезжал ямины, которых хватало.

Бер уже не пытался закидывать ноги, но обеими руками держался за сиденье, только изредка выдавал что-то:

— Как так можно…

— Как? — уточнил Иван.

— Чтоб одна колея шла вверх, а другая — вниз? Это противоречит здравому смыслу и логике!

Дорога как таковая давно уж исчезла, превратившись в узкую выбитую в жирной земле колею.

— Знаешь… дядя говорит, что Россию надо не логикой понимать, а душою…

— Я её пока только задницей чувствую…

Задница и вправду болела, и так, как не болела даже когда Иван учился верхом ездить. Он до сих пор не очень понимал, зачем это было нужно. Но бабушка заявила, что приличный аристократ просто-таки обязан уметь ездить верхом.

И в кои-то веки Иван не решился спорить.

Так вот, седло, казалось, было помягче сиденья этого машиномонстра.

А впереди показалась лужа. Такая… обширная, явно претендующая на нечто большее, чем краткое существование меж двумя ливнями. Она обжила обе колеи, заполнив их и выбралась за края, притопив и поле.

— Разгон возьми, — присоветовал Бер, когда Иван остановился.

Вот не внушала ему лужа доверия.

Категорически.

— Думаешь? Может, сначала поглянем…

Взгляд остановился на резиновых сапожках, что выглядывали из-под сиденья. И на рюкзаке, где явно должно было быть что-то съедобное. Пирожки давно уж растворились в недрах желудка…

— Если хочешь — гляди, а у меня кроссачи новые! Фирма! — Бер задрал штанину, демонстрируя белоснежные кроссовки. И вид их явно намекал, что для проверки лужи на глубину они никак не годились.

Иван посмотрел на свои, которые тоже фирма и тоже белые.

Самый модный в сезоне цвет.

А шнурки — зеленые.

Потом посмотрел на сапоги. И решился…

Сдал назад. Колеса крутанулись, вымешивая грязь.

— Держись! — недавний фатализм отступил, сменяясь жаждой деятельности, даже больше, захотелось свершений, хоть каких-нибудь.

И мотор, откликаясь на желание, взревел. Машина содрогнулась, задребезжала и рванула вперед.

— Давай! — завопил Бер, запоздало пытаясь закрыть окно. Ручка прокручивалась, и стекло двигалось медленно. Иван подумал, что Бер точно не успеет…

Плеснуло водой.

Грязной, мутной. Поднявшаяся волна на мгновенье закрыла лобовое стекло, поползла по нему тонкими струйками. Машина накренилась, словно желая поглубже занырнуть в грязь. Задние колеса продолжали крутиться, толкая железную коробку вперед.

Ивана кинуло на руль.

С матом скатился на пол Бер.

А ведь говорил, что пристегиваться надо… в окно плеснуло жижей, благо, щит Иван успел поставить. Автомобильный монстр дернулся.

Захрипел.

И замер.

— Что за… — Бер поднялся на четвереньки, потирая макушку. Ну хоть лобовое не пробил. Что-то подсказывало Ивану, что за сто двадцать рублей им лобовое не поменять.

— Приехали, — Иван, привстав, попытался разглядеть хоть что-то. И увидел воду. Черную такую, в которой отражался, кажется, их несчастный УАЗик.

Иван заглушил мотор.

— Куда?

— Куда-то определенно приехали.

Иван решительно открыл дверь и, высунувшись, насколько было возможно, огляделся. А что… по-своему даже красиво. Сумерки, подбираясь с востока, слегка облагородили окрестные пейзажи, придав им толику загадочности. Слева темнело поле, над которым начал подниматься туман. Пока реденький, этакими комками белых нитей да ручейками. Справа тоже темнело поле. Где-то впереди маячила черная полоска леса. А вокруг, темной гладью, готовой отразить первые звезды и тонкий серп месяца, расстилалась лужа.

— Ошизеть, — произнес Бер, высунувшись с другой стороны. С его волос текло, на майке проступили темные пятна, да и с лица он пытался смахнуть то ли воду, то ли грязь. — И чего делать будем?

— Понятия не имею.

Иван вернулся на место и достал телефон.

Связи по-прежнему не было.

— Может, на помощь позовем? — Бер потряс свою трубку и на всякий случай перезагрузил.

Не помогло.

— Кого?

— Понятия не имею. Кого-нибудь? Должны же тут люди быть…

— Не уверен, — рука не желала расставаться с телефоном, как разум — с пониманием, что телефон не поможет. — Сколько мы ехали, ты кого-нибудь видел?

— Нет, — Бер сунул трубку в карман. — Но ведь колею кто-то проложил⁈

И лужу налил.

Сволочь.

— Погоди, надо выбраться. Посмотреть, какая глубина… там, может, как-нибудь…

Сапоги пришлись кстати. Иван стянул кроссовки и надел сапоги. Снова открыл дверь.

— Может… ты сперва того? — предложил Бер. — Палкой потыкаешь? Глубину там проверишь?

— А у тебя палка есть?

— Нет.

Иван сел на пол машины и опустил ногу, втайне надеясь, что дно, оно рядом. Дна не было. И чем глубже опускалась нога, тем яснее становилось, что эта треклятая лужа возникла не просто так, волей провидения, но на месте какой-то огромной, просто-таки необъятной ямины.

Вот вода и до края голенища добралась…

Иван вздохнул и ногу вытащил. Стянул сапоги. Следом — носки. Подумал, джинсы тоже снял.

— Ты чего?

— Не люблю мокрую одежду. И тебе рекомендую. Один я точно не справлюсь.

Бер хмыкнул и молча принялся раздеваться.

— Знаешь… маменька каждый год в Карловы Вары ездит. На целебные грязи… и дурные деньги уходят. А у нас тут грязи… с головой измазаться хватит.

— Думаешь, целебные? — про Карловы Вары Иван не знал, бывать не случалось, но вот здешние грязи определенно не вызывали желания погрузиться в них целиком.

— Сомневаюсь. Но бесплатные — точно!

Бер сунул ногу в воду.

— Тепленькая…

И вторую опустил.

Поглядел на стремительно темнеющие небеса и осведомился:

— Вань, а Вань… а тебе когда-нибудь приходилось машину толкать?

— Нет, — признался Иван и тоже решился. Грязи и вправду были, может, не сильно целебными, однако за день нагрелись. Он пошевелил пальцами и прислушался. Но нет, посторонней жизни под водяным покровом не ощущалось. А то ж мало ли.

— Ну… если что… не поминайте лихом. — Бер соскользнул в грязь. — Ошизеть! Да она почти по пояс!

— Ага, — вынужден был согласиться Иван. Дно у лужи, против опасений, наличествовало. Оно, это дно, было мягким, размокшим, и норовило расползтись меж пальцами. Более того, пальцы эти погружались в теплую жижу, намекая, что в ней не только машина увязнуть может.

Иван выдернул ногу и сделал шаг, опираясь на бок машины. Еще один. Дно, к счастью, не углублялось и не скрывало иных ям. С Бером Иван встретился на середине, чтобы сполна оценить положение. Уазик ушел мордой в лужу и глубоко. Грязная вода мало не доходила до лобового стекла, а про движок, который должно было залить, Иван старался не думать. Потому как мысли получались печальными.

— Вручную не вытолкнем, — сказал Бер, тоже оценив размер катастрофы. — Даже вдвоем…

Иван кивнул.

А чего спорить, когда и вправду? Бер-то посильнее будет обычного человека, да и сам Иван, но не настолько же. К тому же мягкое дно засасывало не только босые ноги.

— Слушай, — мысль была вполне логичной. — А ты дно уплотнить сможешь?

— Я⁈

— Ты ж Волотов!

— Только по фамилии, — Бер шлепнул по шее, и с руки сорвались грязные брызги. — Блин, тут комары!

Тотчас и над Ивановым ухом раздался прехарактернейший звон.

Он хлопнул по шее, чувствуя, что не столько комара прибил, сколько грязь размазал.

— А я думал, эльфов комары не жрут…

— Эльфов они и не жрут, — Ивана передернуло. Как он мог забыть о комарах? — А меня вот наоборот любят… так, дно ты уплотнить не можешь?

— Нет. Извини.

— Да ничего… а что можешь?

Бер задумался, снова махнул рукой, что окрестное комарье восприняло, как особое приглашение, и сказал:

— Могу… пожалуй, под хохлому расписать. Машину. Или тебе больше палехские мотивы по душе?

Иван выдрал ногу из грязи, чувствуя, как меж пальцами расползается жижа, и произнес презадумчиво.

— Пожалуй, и без росписи неплохо будет. И чего делать?

— Толкать… хотя… — Бер окинул «Пазик» мрачным взглядом. — Пожалуй, если попробовать… ты давай, спереди. Дверь открой, а я сзади. На раз-два…

На раз-два Иван всем весом налег на кузов, в том месте, где крепилась к нему дверь. Та чуть хрустнула, но не отвалилась. Правда, и машина не сдвинулась ни на сантиметр.

Только ноги, кажется, глубже в грязюку вошли.

Что за…

— З-с-наешь… п-по-моему, это бесполезно, — пропыхтел Бер.

А затем раздался шлепок, всплеск и следом — громкий, душевный мат.

— Ты чего? — Иван бросился на помощь, но, сделав шаг, почувствовал, как нога уезжает куда-то в сторону. Он только и успел, что нелепо взмахнуть руками, прежде чем мутная пахнущая болотом жижа поглотила его.

Ненадолго.

Вынырнул он быстро и, задыхаясь от обиды и возмущения. Из груди рвалось желание поделиться эмоциями с миром. Из носа и ушей текло. С волос, забранных в хвост, тоже.

С ушей…

— Вот-вот, — Бер подал руку и рывком помог подняться. — Кажись, реально приехали.

Солнце меж тем спустилось еще ниже. Тени стали длиннее, туманы поднялись, намекая, что еще немного и затопят всю округу.

— И что делать?

— Ну… — Бер почесал макушку. Черные короткие волосы его топорщились вороньими перьями, но с них хотя бы не капало. — Варианта я вижу два… можно заночевать в машине.

Иван отжал хвост, чувствуя, что простым мытьем головы не отделаешь. А если в грязи этой было что-то… кто-то… на эти мысли кожа отозвалась зудом.

Спокойно.

Это просто грязь.

Обыкновенная.

— Или отправиться за помощью.

— Куда? — Иван с трудом удержался, чтобы не почесаться.

— Так… по дороге. Куда-то она да ведет. И проехали мы прилично, значит, до Подкозельска — всего ничего.

Звучало разумно.

— Тогда надо идти, — мысль о ночевке в машине Ивану категорически не нравилась. Тем паче, он подозревал, что к утру их засосет еще больше.

— Ты или я?

— Вдвоем?

— Не-а, — Бер покачал головой. — А вещи?

Тоже верно. Про вещи Иван как-то не подумал, а ведь помимо дядюшкиного рюкзака оставались и шмотки, и ноут, планшет, да и так…

Иван вздохнул.

И поглядел на машину, прикидывая, что, может, все-таки выйдет…

— Назад смысла идти точно нет. Там сколько ни ехали, жилья не было. Значит, вперед… — Бер поглядел на далекую кромку леса и сглотнул. — Как-то… вот… не знаю… слушай, а правда, что волки эльфов не едят?

— Эльфов — нет, — Иван хлопнул по шее, на которую пристроился очередной комар с заведомо недобрыми намерениями.

И аккурат в этот миг ухо уловило тоскливый протяжный вой.

И не только Иваново.

— Может… — предположил Бер. — Все-таки заночуем? А завтра, поутру и отправимся… у тебя вода есть?

— Минералки поллитра осталось.

Иван потер шею.

Комарье привычно звенело, намекая на то, что ночь грозит быть незабываемой. Волки… волки летом сыты.

В теории.

И нападать на людей не станут.

Тоже в теории.

Иван очень надеялся, что волки эту теорию читали.

— Пошли, что ли, — Бер побрел к краю лужи.

— Куда?

— На берег. Хоть травой оботремся…

Это была плохая идея.

Очень плохая.

Правда, Иван не сразу осознал. А что… трава по обе стороны колеи поднималась высоко, по колено, считай. И сумерки. В сумерках что разглядишь? Да и… не было желания вовсе разглядывать. Трава и трава… он, скинув майку, пучок выдернул.

И Бер тоже.

И… кто из них заорал первым, Иван точно не мог бы сказать.

— Печется! — Бер закружился, дуя на руки. А Иван понял, что и ладони, и кожа на груди стремительно покрывается пузырями.

— Крапива, — Иван перевел взгляд на лужу, которая уже не казалась таким уж злом.

— Ага… — Бер помотал рукой, а потом замер. — Вань, а Вань… с тобой чего-то не того…

— Знаю…

Пузыри расползались и набухали, кожа краснела.

— У меня аллергия, — мрачно произнес Иван и шагнул к луже.

— А… стой! Ты чего!

Прохладная вода слегка уняла зуд. Иван, не удержавшись, нырнул в болотную эту жижу с головой, поскольку шею уже опалило, щеки тоже потеплели, намекая, что за прошедшие годы аллергия никуда не делась.

— Вань! — донеслось издалека встревоженное. — Не дури! Это сейчас лечится!

— Знаю, — Иван вынырнул, отплевываясь, поскольку вода опять затекла и в нос, и в уши. — Так… полегче будет.

— А… а то я уже решил, что ты топиться с горя.

Дядя, услышь такое, наверное, посмеялся бы.

И сказал бы, что ничего-то другого от Ивана не ожидал.

Ну уж нет… у него тоже гордость имеется. Где-то там, во глубинах души.

Иван разогнулся и, зачерпнув у дна горсть размокшей земли, плюхнул на грудь и растер.

— Знаешь… — произнес Бер задумчиво. — А нам и вправду лучше тут переночевать… завтра с утра рассветет… может, ручей какой найдем. Или вот озерцо. Умоемся… а то чего людей пугать-то?

Иван вздохнул.

— Надо бы только костерка развести… слушай, а помнишь, на факультативе нам Сарыч заклятье одно давал? Для огня?

— Не помню, — признался Иван.

— Вот и я не помню… ладно, пойду, поищу дров каких.

Бер залез в машину, чтобы вытащить мобильник.

— Думаешь, заработает?

— Думаю, что скоро станет так темно, что без мобилы я не то, что дрова, я себя не найду…

И это было правдой.

— Иван… а правда, что эльфы могут с волками говорить?

— Эльфы — могут.

— А ты?

— А я тебя под хохлому могу… или тебе больше по душе палехские мотивы?

Глава 14

О встречах, надеждах и чаяниях

«Род Тихомеевых категорически отрицает причастность младшей дочери князя, отправившейся в рыбоводческое хозяйство города Н. для обязательной отработки, к разливу реки Волжанки. Среди причин разлива называются климатические и погодные изменения, нехарактерные для данного региона. Однако род Тихомеевых готов оказать всяческую помощь жителям трех затопленных в низовьях Волжанки, деревень…»

«Вестникъ»

Когда часы показали четверть одиннадцатого, Маруся слегка забеспокоилась. Нет, Семен-то отправился, и дорога тут одна, но… мало ли.

С техникой опять было неладно.

Еще и письмо получили от производителя, в котором он, как и опасалась Маруся, указал, что случай — категорически негарантийный, а следствие нарушений правил эксплуатации. И потому он, производитель, за случившееся ответственности не несет.

Вот и стал новый почти трактор очередной грудой металлолома.

Дерьмо.

И главное, предъявить-то некому… и злит это вот, собственное, бессилие. Беспомощность. А еще маги. Пусть даже они тут и не при чем, но все одно бесят.

— Марусь, а Марусь, — Таська выползла на лавочку через час после Семенова отъезда.

И вырядилась же.

Сарафан вон достала, никак бабкин. Рубаху.

Душегрею атласную.

Венец на голову возложила, бисером расшитый. Косу заплела. Узорочье нацепила в три ряда.

— Красавица, — честно сказала Маруся и вытерла ладони о джинсы.

Таська фыркнула.

— Семак хочешь?

— Нет.

— И зря, — она аккуратно расправила шелковое полотнище сарафана, расшитого золотой канителью и камушками. — Вкусные…

— Ты чего вырядилась?

— Так… маги же ж… столичные, — Таська даже зажмурилась, предвкушая.

— Вот именно, что столичные, — Аленка переодеваться не стала. Только кепку с левой стороны на правую сдвинула. И умылась, похоже… или нет?

В сумерках видать было не слишком хорошо.

Она протянула руку, в которую Таська отсыпала тыквенных семечек. В животе у Маруси заурчало, напоминая, что обед был давно, а с ужином у нее не сложилось как-то. В этой жизни у Маруси постоянно с едой не складывается, то на обед времени нет, то на ужин. То в принципе…

— Мне и подумалось, что удивить их надо… платья там или джинсы они, небось, всякие видывали… — Таська погладила золотой завиток.

— И ты напялила сарафан?

— Ты ж сама сказала, что среди них культуролог… — Таська пожала плечами. — Вот… явлю ему культуру во всей красе. Вдруг впечатлится?

— Замуж собралась?

— А хоть бы и так… вот ты думала, Ален, что дальше будет?

— Нет, — Аленка семечки давила пальцами, ссыпая шелуху в карман. А зерна кидала в рот. — Только знаю, что пирог есть, да не про нашу честь…

— Ну да, тебе хорошо… у тебя братья…

— Ага, братья, — буркнула Аленка. — Вон… вчера опять… Степка притащил своего приятеля. В мужья. Они ж, если чего, сразу в мужья…

— И дальше чего?

— Дальше Семка возмутился, чего это Степкин друг мне в мужья годится, а Семкин — нет, а там и Славка с Серегой подтянулись. Сперва кричали час, потом, утомившись, за стол сели, налили… пара стопок и забыли про меня все. Потом вспомнили, наново спорить начали, и так, что мало мордобойничать не полезли. Дружок Степкин, не будь дураком, хотел свалить втихаря. А они заорали, что испытать надо… ну и взялся меня из хаты нести.

— И как? — осведомилась Таська с немалым интересом.

— Как, как… как всегда. На третьем шаге со мною и грохнулся. Семен ржать начал. Славка говорить, что так-то меня никогда замуж не выдадут, и вообще… другу налили в утешение, но тот, кажется, и так рад был… потом батя пришел и всех разогнал. А что у меня теперь пара новых синяков, так это сама виновата.

— Мда, — только и нашлась, что сказать Маруся.

Замуж ей не хотелось. Ни за купца первой гильдии Свириденко, ни в принципе. Хотя, руку на сердце положа, кроме Свириденко желающих не было.

— Везет тебе… — Таська зажмурилась. — Меня бы кто посватал…

— И что? Пошла бы?

— Это смотря кто бы посватал, — Таська поправила венчик. — Но пока вообще никто… ну, кроме Свириденко. Но я столько не выпью.

— Он же ж к Марусе сватался?

— И ко мне. Вообще, представляешь, заявил, что ему все едино… ну раз едино, так едино. Тоже отказала, чтоб не выбиваться, — Таська щелкнула семечку. — А с другой стороны порой вот думаю… годы-то идут…

Маруся фыркнула, с трудом смех сдерживая.

— И что остается? Средь окрестных никто не рискнет со Свириденко связываться. Уехать? Куда? И как… и вовсе… понимаешь, неможно нам уезжать. Вот и остается-то…

Аленка переносицу почесала, ибо проблема была знакома и даже близка. И Маруся подавила вздох. Мелькнула мыслишка, что, возможно, они и подружились именно потому, что проблемы-то, хоть и разные в частностях, но в глобальности своей донельзя похожие.

— А хочешь, — предложила Аленка. — Я намекну Степке, что ты замуж хочешь, а жениха нету? И Семке… и Славке с Серегой тоже. Хотя эти сами прознают.

Таська вздрогнула и семечки просыпала.

— Пусть они у тебя под окнами мордобои устраивают и песни орут. Я хоть высплюсь.

— Н-не надо!

— Ну смотри… они-то так, дурноватые, но неплохие же ж. И силы им досталось изрядно. Выдюжат, небось. Так что, если кого вдруг выберешь, то скажи только… или если не выберешь, но в принципе породниться не против, так они живо и с радостью…

От ответа Таську избавил характерный грохот мотора.

Луч света распорол темноту, скользнул по окнам ближайшей хаты, чтобы переползти на забор. А там уже и трактор показался. Старенький, надежный и ходкий, он медленно выползал на пригорок, вытягивая за собой темную гору машины.

— Сема! — Аленка замахала рукой. — Слушай… а может, и вправду встречу подготовить надо было? Хлеб и соль… Марусь?

Маруся сунула руку в карман, в котором обнаружилась горбушка, слегка помятая, подсохшая, но соленая. Яшка такую любил.

— Сойдет?

— Издеваешься? — Аленка покачала головой. — Ладно, погодь, я сейчас…

И растворилась в темноте.

Таська ссыпала семечки в кулек, который положила на лавку. А с нее взяла рушник.

— А про хлеб я как-то и подзабыла… слушай, как думаешь, какие они из себя?

Грязные.

Причем покрытые грязью равномерно, будто нарочно в ней извалялись. Хотя, кто этих, столичных, на самом-то деле знает?

Сперва застыл трактор.

Содрогнулся.

Выдохнул из трубы темное облачко дыму. Завоняло соляркой. А из кабины вылез донельзя довольный Семен.

— За Конюхами аккурат и сели! — громко возвестил он, вытирая широкие руки тряпкой. Тогда еще подумалочь, что и Семен крепко изгваздался. — Там, помнишь, ямина была? Так её еще больше размыло! И лужа! Марусь, там не лужа — акиян целый! От и сели…

Маруся молча разглядывала «Уазик» заляпанный грязью по самую крышу. Грязь застыла кусками и наплывами, в свете фонаря гляделась она темной, что кора или кожа, отчего и несчастный «Уазик» походил на древнее чудище.

— И так, что еле выдернул! От честно! Хлопцы, вылазьте… — Семкин кулак ударил в бок бусика.

— Фух, — Аленка вышла из тени с половинкой хлеба и стаканом соли. — Нашла… чего? На, тебе встречать, раз уж вырядилась…

Рушник сам развернулся на Таськиных руках, да и она-то выпрямилась, отряхнулась, мигом превращаясь в Анастасию.

Аленка подмигнула Марусе и отступила в тень.

— Добро пожаловать, — голос Анастасии сделался низким, грудным, и Семен, замерев на мгновенье, отмер и попятился, поспешно отводя взгляд. — Гости дорогие…

Дверцы открылись.

И появились маги.

— Ух ты… — только и сумела вымолвить Аленка. — Слушай… а это нормально?

— Кто его знает, — шепотом ответила Маруся. — Столица… там свои порядки. Может, принято… или обычай какой.

Маги были в трусах.

— А чего, удобный обычай, если так то, — оценила Аленка. — Сразу все и видать…

Ну тут она слегка переборщила. Пока видать было лишь эти самые трусы, резиновые сапоги, которые зачем-то напялил один, и грязь.

Грязь вообще мешала адекватному восприятию магического обличья.

— И-извините, — произнес один маг, тот, что пониже и в плечах пошире, пятясь к машине, явно завороженный Таськиною красотой. — Мы как-то… не увидели. Не ожидали…

Он обернулся, явно раздумывая, сколь прилично будет исчезнуть в глубинах машины, но был остановлен очнувшимся Семеном.

— Да не тушуйтесь, хлопцы… это вот Таська…

— Анастасия, — сквозь зубы произнесла Таська, одарив Семена превнимательным взглядом, не обещающим ничего-то хорошего.

— Ага… Анастасия… Вельяминова, — тот сглотнул, но взгляд выдержал. Привычка, стало быть. — А это… Маруся… Мария Вельяминова. А это сестрица моя… Алена…

— Вельяминова? — уточнил второй маг.

В синих трусах.

По трусам их и можно было различить.

Ну и так-то… тот, который в синих, повыше. И потощее как-то. Еще волосы длинные, правда, не понять, темные или нет, ибо все в грязи. И слиплись сосульками. Лицо пятнами какими-то покрыто.

В общем, страшная сила.

— Не-а, — мотнул головой Семен и с гордостью произнес. — Сабуровы мы! Слыхал?

— Извини… и прошу прощения, дамы, за неподобающий внешний вид, — маг попытался изобразить поклон, но лицо перекосило. — Небольшое происшествие… надеюсь… не помешает… нашей грядущей дружбе… отношениям.

Он пятился, пятился.

И спрятался в машине.

— Скромный, — оценила Аленка. — Слушай, а они тут такие… ничего.

— Молчи, — Маруся тоже вынуждена была признать, что маги, если так-то, ничего… — А то Семен услышит… нам маги нужны.

Хотя в душе оставались сомнения. Какие они маги, если с обычною лужей не справились-то?

— Все, девки, — Семен взял дело в свои руки. Хлеб у Таськи забрал, сунув вместе с рушником темненькому. — Идите-ка по домам. Не видите, хлопцы стесняются.

Второй только и сумел, что кивнуть.

— Завтра поглядите… Марусь?

— С утра поговорим, — решила Маруся. — Покажу наше… хозяйство. Да и вообще поговорим. Семка, поможешь?

— А то…

— А этот… темненький… ничего такой… — Таська заговорила, лишь когда и трактор, и бусик на привязи, исчезли в ночи. — А как зовут, то и не сказал…

— Один — И. Э. Кошкин, второй — Б. С. Волотов, — отозвалась Аленка. — Марусь, тебе ж полные бумаги прислать должны были, на оформление?

— Должны… Петрович еще в район не ездил, а к нам, сама понимаешь, как возят.

Иэ и БээС…

Чудесно.

Бер сжимал белоснежный рушник и взгляд его, затуманенный, был направлен куда-то во тьму. Вообще вокруг кроме этой самой тьмы ничего-то не было. Фары кое-как её разрезали, но только для того, чтобы выхватить темную тушу трактора, который весело катил по деревне. Иногда слева и справа мелькали очертания низеньких домиков.

Но фонари остались позади.

И…

— Ты видел? — выдохнул Бер. — Какая… девушка.

— Угу, — Иван старался не выпустить руль, чувствуя, что ныне окончательно и бесповоротно опозорил благородный и древний род Кошкиных.

А ведь была мысль одеться-то…

И вообще…

Костерок они худо-бедно развели. Бер собрал каких-то веточек, а Иван даже вспомнил заклятье, которое позволило этим веточкам загореться. Только силы не рассчитал, вот и полыхнуло почти до небес. Ну и от веточек остался пепел…

От огня — воспоминания.

Одна радость, что окрестное комарье, да и волки, крепко призадумались и на время замолчали. Зато зуд от крапивы вернулся с новой силой. И так, что Иван всерьез подумывал, не забраться ли ему обратно в лужу. В конце концов, людей здесь нет, заводов тоже, так что грязи эти будут всяко экологически чистыми.

А потом они услышали рокот мотора.

Дальше было просто.

Трактор, который, впрочем, казался каким-то на диво неправильным.

Парень, на голову выше и Ивана, и Бера, что последнего, кажется, задело до глубины души.

— Маги? — сходу спросил парень, высунувшись из этого самого трактора. — В Подкозельск?

Тогда Иван подумал, что им все-таки повезло.

И думал о том долго.

И когда лез обратно в лужу, чтобы зацепить буксировочный трос, и когда не нашел, куда его цеплять… можно подумать, его такому учили. И Бер тоже не нашел. И парень, представившийся Семеном, обложил обоих матом и полез в лужу сам. Потом дергали.

Толкали.

И снова Бер упал, поскользнувшись… и Иван тоже упал, но уже без мата. На ругань не хватило сил. Да и прохладная грязь кое-как уняла почесуху.

Из лужи выбрались.

А Семен, глянув на обоих, сказал:

— Ничего, ща приедем. Там душ есть…

Дальше на мыслительные способности сказались усталость, стресс и засыхающая грязь, что схватывалась плотной коркой, стягивая кожу.

— Ты как хочешь, — Бер еще отколупнул с плеча кусок. — Но я так поеду…

Ивану показалось, что идея-то здравая.

Здравая идея.

Дерматиновые сиденья всяко отмыть проще, чем джинсы из последней коллекции. Белоснежные кроссовки и вовсе казались чем-то донельзя чуждым.

— Вы это… притормаживайте, ежели чего, — Семен заглянул, проверяя все ли в порядке. — А мотор завтра глянем. Я братовьев кликну, Степка в моторах шарит…

Иван только и кивнул.

Хотелось в душ.

В кровать.

Закрыть глаза и заснуть, чтобы проснуться уже дома, вне этого кошмара, в который Иван почему-то угодил…

Знать бы, что кошмар продолжится.

Ехали-то недолго… может, полчаса, может, час — чувство времени притупилось, как и в целом восприятие. Все вдруг стало безразлично. И безразличие длилось ровно до того момента, как трактор остановился. Иван, благо, успел притормозить. Потом в дверь постучали…

Все-таки крепкую дядя машину дал. Иван вспомнил Семеновы кулаки и подумал, что его родной джип, пожалуй, этакого стука без вреда для себя не выдержал бы. Потом подумал, что все-таки надо выйти, поздороваться с людьми…

Кто ж знал-то…

И ведь здравою мысль показалась! Правильной! Еще и пожаловаться собирался, на дороги там и прочие жизненные обстоятельства.

Теперь же…

Стыдно.

— Вань, а Вань? Хлебушка хочешь? — Бер разломал хлеб пополам и протянул кусок Ивану. — Свежий… красота…

— Погоди, приедем, помоемся… там дядя вроде чего-то давал.

Вспомнились домашние блинчики тетки Евдокии. И оладьи её же. Уха севрюжья. Баранина с соусом из красной смородины.

Вот не стоило о еде заговаривать.

Одна надежда, что ехать недалеко… а перед девицами Иван извиниться. Завтра же. Пойдет и… объяснит ситуацию. Или лучше ничего объяснять не станет, но цветов закажет…

То есть, нарвет.

Должны быть в округе цветы? Главное, на крапиву опять не напороться…

— Интересно, далеко еще ехать? — Бер, вытянувшись настолько, насколько позволяло сиденье, жевал хлеб и блаженно щурился.

В этот момент трактор и остановился.

Иван приоткрыл дверь, на сей раз осторожненько так, чтоб сперва разглядеть, есть ли кто за этой вот дверью. Но никого не увидел.

Двор вот.

Забор, слегка покосившийся. Какой-то то ли кувшин, то ли горшок на нем. Дом… это они здесь жить будут? Не то, чтобы Иван рассчитывал…

К бесам!

Рассчитывал! На нормальное жилье он рассчитывал. А это… это дом, кажется, чудом еще не сложился. Низкий какой-то, со съехавшей на бок крышей. С крылечком, правда, резным.

— Приехали! — возвестил Семен, выбравшись из трактора. — Слушайте, парни, а может, я у вас трактор оставлю-то? А то ж вернусь, батя зудеть начнет, что надобно его того, а я усталый уже.

— Оставь, — разрешил Бер, разглядывая дом с престранным выражением лица. — А мы тут… выходит… жить будем?

— А то!

— А кто-то еще тут живет? — Бер и жевать-то перестал, хотя хлебную корку из рук не выпустил.

— Так-то нет… клуб тут был. С библиотекой. Да прикрыли… ну а тут вы. Вот и решили, что лучше сюда. Если не сюда, то к Антиповне можно на постой. У ней в хате две комнаты и одна пустая. У ней дед в прошлом году помер, так ей скучно.

— Лучше сюда! — поспешил заверить Иван, представив долгие вечера почему-то у самовара, но с непременною, пусть и незнакомою ему Антиповной во главе.

Он и дома-то совместные чаепития с трудом выдерживал.

— От и мы так подумали. Мы с братовьями крышу поправили чутка. На первое время хватит… а так-то Маруся шифер закажет, тогда вместе и перекроем.

Иван попытался представить себе процесс. И вынужден был признать, что ничего-то он в перекрытии крыш шифером не понимает.

Категорически.

— Или может сами чего придумаете, как обживетесь… вы же ж маги?

— Ты спрашиваешь? — уточнил Бер, дожевывая-таки хлеб.

— Так… интересуюсь.

— Маги, — Иван вытер вспотевшие ладони и решительно, дабы хоть как-то реабилитироваться в глазах местного жителя, шагнул к дому.

Глава 15

Где маги и не маги вынуждены столкнуться с превратностями реального бытия

Протягивая руку помощи, не забудьте увернуться от пинка благодарности.

Народная мудрость

Аленка шла домой в приподнятом настроении, чего давно уж не случалось. Стоило вспомнить столичных магов, как губы сами собой в улыбке растягивались. И смеяться хотелось.

Во весь голос.

Приехали… маги… с лужей не справились.

— Ален? — Серега вынырнул из темноты и отряхнулся. — Ты чего одна ходишь?

— А чего?

— Поздно уже. Ночь.

Аленка глянула на часы, убеждаясь, что всего-то половина двенадцатого. Поглядела на небо. Мало ли, может, пропустила чего… но нет, луна висела тонким серпиком.

— Не ходи одна, — произнес Серега мрачно-тоскливым тоном, от которого было веселье разом сгинуло.

— Что случилось?

— Батя… — он чуть смутился. — В Осляпкино ездил…

— К Никону?

— Ага… заказ повез… ну и… там, в лавке… в общем-то… того… ну…

Аленка ухватила братово ухо.

— Ты чего? — возмутился Серега.

— Нормально говори. А то ощущение, что вчера из лесу вышел.

— Позавчера, — признался Серега и ухо из пальцев высвободил. — И сегодня пойду… а завтра Степка… ну и по очереди.

— Проблемы? — Аленка чуть нахмурилась.

— Помнишь, в прошлый раз со Свириденко приезжали? Такой от… тощий мужичонка… Тополев. Князь.

— На крысюка похожий? С носом?

— Он самый, — Серега ухо потер. — Глянулась ты ему крепко.

— Раз глянулась, пусть сватается… или думаешь, сдюжит меня поднять?

Серега фыркнул и головой затряс, до того нелепым было предположение. Правда, тут же посерьезнел.

— Не будет он свататься. Женатый.

— Так чего ему надо?

— Тебя и надо. Бате предложил двадцать тысяч… и еще потом по пять в год.

— Чего?

— Вот… ну и батя осерчал чутка, — Серега вздохнул тяжко. — Высказался… а этот с охраною… и велел батю поучить.

— Прибил кого?

— Так… помял чутка. Но клянется, что живые… только претензию, как пить дать, выставят. И жалобу…

Аленка закусила губу. Дерьмо… дерьмо-дерьмо. Что еще тут скажешь? А ведь ей сразу не понравился этот Тополев, который вроде то ли при банке подвизался, то ли при юристах Свириденковских, то ли вовсе ему другом-приятелем был. Сам тощ, неказист, а взгляд масляный.

Он и на Таську с Марусей поглядывал, да…

Вельяминовы.

Ссориться не желал? Или же Свириденко дорогу переходить? Тот-то мстительный засранец. А Аленка, если так-то, без титулу-фамилии.

— Как выставят, так и думать будем, — решительно заявила Аленка.

— Так-то оно верно… батя тоже вон… ну и с Никоном созвонился… тот сам не в обиде, понимает все, да…

— И дел с нами иметь не станет?

— Именно, — выдохнул Серега. — Он и сказал, что этот судиться собрался… ущерб и все такое… что по миру пустит, а то и посадит. За причинение вреда здоровью.

Трижды дерьмо.

И что ей стоило-то на заднем дворе посидеть? Нет, сунулась глянуть, что за хлыщ этакий, Свириденко. Любопытно ей стало… теперь расхлебывать.

— Батя злой?

— Батя? Не… печалится только. Ну и… ты одна не ходи боле. Никон сказал, что этот Тополев, что он на редкость дрянной человечек. И всякое выдумать горазд… и людишки под ним тоже небольшого ума… контора там какая-то охранная навроде… в Осляпкино их крепко опасаются.

— Ясно, — Аленка отбросила косу. — Сопровождать станете?

Серега развел ручищами, словно извиняясь.

— Тогда завтра в лес, до рассвета.

Вздохнул.

Поспать он любил. Как и прочие-то…

— Травы, Серега, — Аленка оперлась на братову руку. — Они ждать не станут. Тут чуть промедлишь и все. Мать-и-мачеху вовсе только три дня в году собирать можно. Так что три дня ходить и будем.

Серега тяжко ступал, переваливаясь с ноги на ногу. От него еще слегка тянуло зверем, как оно случалось, когда Серега нервничал, но рядом с Аленкою привычно успокаивался.

Травы…

Травы пригодятся, особенно зимой и осенью, когда болеть начинают. Местные-то в аптеки и не заглядывают, все к Аленке идут, по старой памяти, а уже, может, и по новой. Матушка давно ушла… болью кольнуло под сердцем. И отпустило.

— Вы мне сушильню сделали?

— Когда? Мы ж это… крышу крыли. Завтра сделаем! Вот я с тобой, а Семка со Степкой пусть и занимаются… там же ж работы — начать да кончить.

— Только вы все никак начать не можете…

Ночную тишину прорезал протяжный полный страдания вопль. От звука этого Серега подпрыгнул и оглянулся в темноту, разом ощерившись, готовый встретить неведомого врага.

— Успокойся, — сказала Аленка, положивши ладонь на руку брата. Запах зверя стал сильнее, отчетливей.

— Эт-то чего?

— Маги это… приехали.

— А чего орут?

— Подозреваю, что душ нашли…

— А… — протянул Серега и выдохнул. Потом вдохнул, зажмурился… и сказал. — Иди… я еще погуляю.

Аленка толкнула кованую калитку. И та отворилась беззвучно. А потом столь же беззвучно закрылась, сродняясь с оградой, становясь единым кованым узором. Под пальцами вспыхнули, пробуждаясь, золотые нити.

Так-то лучше…

Тополев, стало быть.

В доме пахло… чем-то смутно-знакомым, не сказать, чтобы неприятным. Травой какой-то? Пучки её и свисали с низкого потолка.

Иван пригнулся.

И прищурился. Темно. Сквозь окна проникает свет, но его не так и много.

— Погодь, тут справа выключатель, — Семка щелкнул и под потолком вспыхнула лампочка. — Только это… там розетка, аккуратней с нею. Искрит иногда. Мы-то с электричеством не больно ладим, так что сами как-нибудь.

— Как?

— Не знаю. Вы ж маги.

Это было произнесено с такой уверенностью в Ивановых силах, что прямо и возражать желания не возникло. И вправду, они ж маги.

Чего теперь.

Они оказались… в холле? Прихожей? В узкой комнатушке. Вдоль правой стены её примостился старый шкаф без дверей. На полках теснились книги и журналы.

— Тут у нас можно было книгами меняться. Приходишь, берешь, чего хочется, или вот ставишь…

— Достоевский, — Бер вытащил ближайшую книгу. — Ага… и «Народный целитель».

— Это Салчихина выписывает. Очень его уважает. Там от, дальше, читальный зал… был. Но столы еще когда вынесли, мы там кровати поставили. Стол опять же. И плитку электрическую.

— Зачем?

— Так… — удивился Семка, — готовить же ж. Или вы на газу больше любите? Но тогда надобно в город ехать, контракт подписывать, чтоб газовый баллон привезли. Плитку искать… или покупать? Тут-то так не найдешь, но…

— Не надо, — Бер поспешил отказаться. — Сойдет и электрическая. Спасибо.

— От и ладно.

— А душ у вас где? — Иван поскреб грязную пленку на руке, чувствуя, как та трескается и осыпается.

— Душ? А… так там, за домом…

Иван и Бер переглянулись.

— Идемте… — Семка махнул рукой. — Там только аккуратней… мы чутка почистили, но двор подзарос…

— А…

— Туалет — от там… от прямо по тропиночке, до кустов, а в ней и найдете…

Зачем выносить туалет в кусты?

Иван хотел спросить, но постеснялся.

— А тут от душ, — Семка отвел за угол дома, указав на дощатую будочку. Даже не будочку, потому что крыши у нее не было, как и одной стены, которую заменяла тряпка-штора. — Становитесь и открываете… только сразу на полную, а то там еще трубы старые, течет еле-еле…

Иван сглотнул.

Желание помыться не то, чтобы исчезло, скорее уж несколько поутихло. Да и… грязь, она уже почти родная, если подумать.

— Ты первый, — Бер толкнул в спину. — Не посрами, Кошкин!

Наверное, если бы Иван был тут один, на худой конец с Волотовым, который, почитай, свой человек и все-то понимает правильно, он бы воздержался.

Подумал бы.

Где-то в багаже, в конце концов, влажные салфетки имелись. И вообще, вспомнилось вдруг, что отец говаривал, будто грязь — это даже полезно. Для кожи.

Но Семен уходить не собирался.

— Полотенца там тоже висит! — крикнул он в спину. — На крючочке. Погодь, света сейчас дам…

И дал.

Желтая лампа-груша зажглась где-то вверху, над головой. Защищенная и железным абажуром, чем-то напоминавшим расплющенный шлем пехотинца, и сеткою, она тотчас привлекла внимание насекомых, рой которых закружился, заплясал, плодя тени. Тени скользнули по деревянному настилу.

Доски казались свежими и даже пахли деревом.

Иван сглотнул и задрал голову.

Лейка. Железные трубы, уходившие куда-то вверх. И вентель. Один. Круглый и массивный, за который Иван взялся обеими руками. И крутанул… от души.

— А температуру как регулировать? — крикнул он, прислушиваясь. Где-то вверху, над лампой, что-то загудело, задрожало, навевая мысли о том, что побег — это не только побег, но порой — стратегическое отступление.

— Солнцем! — донеслось в ответ. — И временем.

— Это как? — Иван задрал голову, вглядываясь в кругляш лейки. И крутанул вентель еще раз, до упора. Труба затряслась.

А следом, заглушая ответ, хлынула вода.

Ледяная!

Мать вашу… вопль он не удержал. Хотел, но… не получилось. И кажется, вышло как-то очень выразительно… бабочки и те убрались, кто куда.

— Так… с утра наливаешь, — пояснил Семка Беру, который замер, не зная, пора уже на помощь другу идти или поздно. — А к вечеру солнце и прогреет-то…

— А если не прогреет?

— Тогда… ну, солнце у нас тут хорошее. Прогревает часто! Вы-то дальше сами, ладно? А то меня батя, небось, заждался. Слушай, а вы не женатые?

— Нет.

Иван, выскочив из душа, побежал по кругу, матерясь и хлопая себя по бокам.

— А что? — запоздало спохватился Бер.

— Да так… ничего… а ты ж из родовитых, да?

— Ну.

— И земля, небось, во владении имеется?

— Имеется, — согласился Бер. — У рода…

— А у тебя?

— А у меня… — Бер вдруг явственно осознал, что лично у него имеется диплом культуролога и регионоведа, зеленая карточка Имперского банка и грядущая двухлетняя отработка в Подкозельске. — А у меня… не имеется.

— Жаль. А у него?

Иван, вернувшись к душу, потряс головой, выразился, что он думает о Подкозельске и местных отзывчивых людях, снова нырнул в душ.

Упертый.

— Ишь ты… — восхитился Семка. — Колодезной моется… что? Мы весь день тут ковырялись. Пока бочку наверх затащили, пока трубы, доски, то да сё… и воды тоже натаскали. А прогреться, небось, толком и не успела. Так у него земля есть?

— У рода.

— Жаль… ладно, ежели чего, то приходи. Чем смогу — помогу, — Семен протянул руку. — Трактор… как договаривались?

— Оставляй.

Бер подумал, что в нынешних обстоятельствах трактор во дворе — это так, вполне логичная часть пейзажа.

— Слушай, — он спохватился и задал вопрос, мучивший его уже пару часов. — А почему твой трактор на броневик смахивает.

— Ну… — Семен смутился. — Жизнь такая… никогда не знаешь, чего понадобится, трактор там аль броневик…

Иван вывалился из душа, тяжело дыша и дрожа всем телом. Бедра его опоясывало полотенчико, которое явно предназначалось для каких-то иных целей, ибо для бедер было узковато.

— Т-твоя оч-чередь, — сказал Иван. Зубы его постукивали, отчего речь была несколько неразборчива. Впрочем, не настолько, чтобы вовсе не понять.

— Знаешь… — Бер почесался. — Я… наверное… не такой и грязный.

Длинные Ванькины уши поникли и побелели. С волос текла вода, расползаясь по коже. И кожа эта в желтом свете лампы, что покачивалась где-то там, высоко, гляделась рябою. На белой поверхности её яркими пятнами гляделись ожоги крапивы, укусы комаров и следы иных жизненных невзгод.

Стало совестно.

— Там… — в конце концов, он ведь Волотов. — Второе полотенце есть?

— И мыло… только странное какое-то.

Иван понюхал свою кожу.

— Но моет.

— Ты это… в дом иди. Чаю поставь. И пожрать бы… про пожрать не спросили.

— Завтра, — Иван потянулся. — Разберемся… со всем.

И прихлопнув на шее очередного комара, печальною походкой направился к дому.

Что сказать…

Вода и вправду не успела нагреться. Да, мать её, она, похоже, не собиралась греться вовсе! Береслав, стиснув зубы, сдержал-таки вопль.

Первый.

А потом, чувствуя, как распирает изнутри обида на весь мир, заорал… как ни странно, но на душе полегчало. И кружок вокруг дома… да, это было именно то, что нужно. А второй заход в душ и вовсе доставил какое-то извращенное удовольствие. И Бер, елозя по коже огромным бруском мыла, и вправду престранно пахнувшим, чувствовал, как отступают усталость.

А злость вот копится.

Родовая.

Сила и та шелохнулась, дернулась внутри, намекая, что он тут не просто так, но наследник древнего славного рода и потому стойко должен превозмогать невзгоды и лишения.

Ну или хотя бы суметь помыться.

И в конечном итоге, выбравшись из душа, Береслав почувствовал себя почти победителем.

Иван сидел на чемодане, скрестивши ноги. Он успел переодеться и кое-как обсушил волосы. Перед ним стоял огромный серо-зеленый рюкзак, из которого Иван одна за другой извлекал банки. Банки выстраивались в шеренгу, и кажется, занятие это увлекло и отвлекло Ивана.

— Ты чего больше хочешь? — поинтересовался он и поскреб шею, на которой проступила пара волдырей-укусов. — Перловку с тушенкой? Или тушенку с гречкой?

— Ризотто, я как понимаю, ждать не стоит?

— Угу, — Иван подкинул банку в руке. — Как и пасту с морепродуктами… хотя… если тут есть река, можно раков наловить. В теории.

— Пасту с ракопродуктами я точно не хочу, — Бер поднял ближайшую банку. — О… тушенка «Солдатская»… там еще хлеб оставался. Вроде. Живем?

Глава 16

Военный ребенка не обидит

«Кора головного мозга⁈ Да какая, на фиг, кора! У него там самая настоящая, выдержанная древесина!»

Частное мнение одного травматолога о постоянном пациенте, любителе экстремальных видов спорта.

Место Леший отыскал удобное.

Группа собралась споро. И вертушка доставила их до точки, высадив километрах в пятнадцати. А там — пару часов бодрого марша и вот он, лесок.

Ничего такой.

По краю реденький нарядный березняк. Сосны опять же с медовою корой в небеса устремляются. Пахнет хвоей и сухими травами.

— Хорошо-то как… — не удержался Васятка и потянулся до хруста в костях. — Прям сказка почти… вот выйду на пенсию, куплю себе такого от леса… гектара три-четыре… домик поставлю. Буду самогонку гнать.

— И на мухоморах настаивать, — на душе было погано.

И даже не из-за того, что Ангелина изменила, хотя тут, конечно, обидно. А из-за остального… из-за того, что, выходит, нет в нем, Лешем, жизненной перспективы.

А он ведь перспективный.

Очень даже.

И вообще…

— И на мухоморах тоже, — Васька-Ворон, напарник и зам, был человеком широкой души и с Лешим предпочитал соглашаться. Особенно, когда тот хандрить изволил. — У меня бабка такую настойку делала… очень местные уважали. Для суставов там. Или еще спину растирать… ну и так находились охотники.

Васька огляделся и вздохнул.

Хорош был этот застывший в начале лета, лесок, но уж больно он полупрозрачный…

— Дальше надо, — сказал Мазин, щурясь на солнышко. — Тут мы, что прыщ на жопе…

— В смысле?

— Заметные, — Мазин поскреб щеку, на которой сквозь маскировочную окраску пробивалась щетина, но тоже в правильных, болотно-бурых тонах. — Там дальше болотце будет, ельничек… темно и тихо.

Туда и пошли.

Сперва братья Залесские, которые были самыми молодыми из пятерки, потом Мазин, ну и Васька следом. Леший — последним. Задрал голову, он посмотрел на небеса, что проглядывали сквозь кружево ветвей. Хорошая погода.

Да и вообще…

Неплохо.

Воздух свежий. Комарье. Леший хлопнул по шее, убеждаясь, что и оно имеется, непуганое. Отдыхай… куда там курортам морским. И само задание особого напряга не предполагало, ибо, честно говоря, Леший не очень понимал, какой самоубийца рискнет покуситься на объект.

Силы-то у государя-императора, чай, побольше, чем у Лешего будет.

Чем у всей пятерки вместе взятой.

Ну да… положено — стало быть положено.

Место Мазин отыскал в низинке, что плавно переходила в болото. На границе его мрачной стражей вытянулись старые ели, столь огромные, что Леший подобных даже в тайге не видал. Под лапами одной Мазин и братья принялись обустраиваться. Болото виднелось, манило свежей зеленью. То тут, то там проглядывали темные прошлогодние ягоды клюквы.

Пахло стоялой водой.

И гнилью.

— Надолго мы тут? — поинтересовался Васька, ковыряясь щепкой в зубах.

— Понятия не имею. А что?

— У жены день рождения. Не хотелось бы пропустить.

— Мог бы и сказать. Взял бы замену, — Леший подавил вздох, силясь вспомнить, когда ж у Ангелины-то день рождения был. Нет, в телефоне-то записано, и напоминание стоит, но это же не то.

Не так.

— Еще три недели… — отмахнулся Васька. — А там как раз теща приехала, с младшей дочкой, её мужем и вообще… так что я лучше тут, в лесочке родину позащищаю.

Чуть потянуло дымком, но запах тотчас исчез.

— Чаю? — Мазин выглянул из-под лапника. — А день рождения — это хорошо… у нас в том году юбилей был. Свадьбы. Двадцать лет…

Слушать это было невыносимо, потому как Леший вдруг ощутил собственную неполноценность.

— Я осмотрюсь, — буркнул он. — И надо бы маячки расставить.

— Расставим, — Васька вот на чай согласился. — И чего купил? У нас в этом будет, не двадцать, конечно, но…

Леший скользнул в тень, прячась и от людей, и от комарья. Юбилеи… свадьбы… да кому это вообще надо? Дурь же… и Ангелинка дурит. Неплохо же жили.

Как все.

Он и не жадный-то. И против детей, если так, ничего не имеет. Особенно, если те в стороне держаться, потому как дети рядом внушали Лешему какой-то суеверный ужас.

Особенно младенцы.

Те и вовсе казались существами непонятными.

Он выбрался к болоту, убедившись, что то лежит себе, тронутое, разве что кабанами да лосем, судя по дерьму, хаживавшим этой дорогой не единожды. Надо будет пугалку поставить, не хватало еще столкнуться в недобрый час.

Леший двинулся вдоль кромки болота, выискивая следы присутствия людей. А должны быть. Может, не свежие, потому как сейчас на болоте-то делать нечего…

Хотя…

Первый боровик он поднял из любопытства, вспомнилось, как в далеком детстве они с дедом ходили за грибами. И дед тащил огромную корзину, им же сплетенную, а еще делал вид, что совсем слепой стал и грибов не видит. Правда, всякий раз, когда случалось «невидость», он Лешку звал. Мол, погляди он там, у тебя глаза острее…

И второй гриб встретился на тропе.

Леший хмыкнул и его взял. А что, крепкий моховик. И дальше еще парочка… рановато в этом году. Или нет? Весна-то теплая, и дожди вон неделю шли. Самое оно для грибов-то.

Он вытащил из кармана пакет, завалявшийся в этом кармане давно и переложил добычу в него. А что, если почистить, да на веточках, да над костром… все лучше сухпайка.

Грибы попадались то тут, то там.

Хороший лес.

В нем и боровикам место нашлось, и рыжим россыпям лисичек, которые Леший собирал аккуратно, стараясь не повредить грибницу. Дед бы не одобрил, ежели выдирать. Ямки Леший прикрывал влажным мхом. И сам не заметил, как отошел прилично.

А потом услышал вдруг:

— Ау…

Замер.

— Ау… — донеслось со стороны болота. — Кто… будь…

— Вот же ж, — Леший почесал подбородок, отметивши, что местное комарье плевать хотело на патентованный репеллент, который поставил отдел снабжения.

Инструкция однозначно предписывала не вмешиваться.

Разве что отметку поставить.

Сигнал подать, чтоб уж там, наверху, решали, чего да как… но голос был детским. И болото же… болота опасны. Леший это знал не понаслышке. Еще сунется дите куда и все.

— Ау… — буркнул он себе под нос. — Полное… ау…

И громче крикнул:

— Ты где там?

— Там, там, там… — охотно отозвалось эхо.

— Ау!

— Ау, ау…

Под ногами чавкнула грязь. И болото раскрылось. Здесь зелень отползала, уступая место бело-розовому покрывалу мхов. Стянутые плетями той же клюквы, моховые кочки поднимались над сизо-зеленой порослью осок. Леший прислушался.

Вздохнул.

И кинул заклятье, уплотняя грунт. Возиться с поиском тропы было некогда. Эхо звонкого детского голоска таяло в воздухе. И столько в нем было надежды, что Леший испугался. А ну как кинется навстречу?

Болото же…

Он прибавил шагу. И успел.

Девочка стояла, разглядывая ярко-зеленую полянку, что протянулась между двумя кочками.

— Стоять! — рявкнул Леший во весь голос.

Девочка подпрыгнула и…

Он рванул навстречу, матерясь про себя, боясь, что не успеет, не дотянется, и в запоздалой догадке швырнул вперед заклятье.

Хлюпнула вода.

И закачалась почва, ставшая твердой, как…

— Ох ты ж, — Леший оскользнулся и упал на колено, но успел подхватить хрупкое, невесомое тельце. — Что ты тут творишь?

— Грибы собираю, — сказали ему.

И моргнули.

И скривились, готовые того и гляди разрыдаться. Но сморщили нос, заморгали часто-часто… ресницы у девочки были белесые полупрозрачные, как и брови, которые выделялись на загоревшей дочерна коже тонкими полосочками.

— Не реви, — строго сказал Леший, чувствуя, что надо бы как-то иначе. Носик сморщился еще больше. — Болит?

Девочка замотала головой.

Волосы у нее тоже были белые.

— Держись за шею, — Леший подхватил невесомое почти тельце. — Тебя как зовут-то?

— Д-данька…

Она икнула.

А Леший запоздало вспомнил, что вид у него своеобразный. Спецкостюм работал в режиме маскировки, считывая и меняя структуру и цвет ткани для большего единения с окружающим пейзажем. Да и физия, размалеванная для большей гармонии с местностью, вряд ли могла внушить ребенку доверие.

— Не ори, — сказал он строго. — Сейчас вынесу на край, там и отпущу.

Она кивнула.

И осторожно, робко даже попыталась обхватить шею руками. Только руки оказались тонковаты и маловаты. Пальцы царапнули гладкое покрытие и едва не соскользнули.

— Держись так, — Леший перехватил девчонку поудобнее. — И не бойся…

Он сотворил дорожку из силы.

— Там… топь, — пискнула девчонка и втянула голову в плечи. — П-потонуть можно.

— Не потонем, — Леший и вправду ощутил, как тянет силы болото. — Ты вообще как тут оказалась?

— З-за г-рибами пошла. Ой… я г-грибы п-потеряла…

Огромные глаза наполнились слезами. Леший фыркнул.

— Будут тебе грибы… ты вообще откуда?

— Тут… Осляпкино… недалеко…

Это да, недалеко, пару километров, если по лесу. Карту Леший помнил.

— Лет тебе сколько?

— Семь…

От же ж… слов не хватает.

Болото покачивалось под ногами, но силы у Лешего хватало. Даже более того, впервые, пожалуй, за долгое время он эту силу использовал, пусть и не в бою, но все не для паркетных представлений.

— И как тебя отпустили-то одну в лес? Родители где?

— Мамка… на ферму поехала… а баба Нина сказала, чтоб шла, грибов набрала. Я и пошла. Я думала, что по краю пройдусь, но там ничего нету… а тут вот всегда есть. Мы с мамой ходили, — Данька, окончательно уверившись, что её не тронут, чуть осмелела. — Мамка сушит. И потом продать можно. Или свежие тоже… я подумала, что если наберу, то на трассу сходить успею. Продам и деньги будут.

Она пожала плечами и замолчала.

— Понятно, — болото закончилось вдруг. Леший огляделся. Хорошо вышел. Вон и пакет стоит, с грибами. Его он и подхватил. — На от, отдашь своей бабе Нине…

Серые глаза стали еще больше.

И смотрели с таким восторгом, что… как-то никогда на Лешего с таким восторгом не смотрели.

— Давай, провожу, — буркнул он, понимая, что что-то пошло не по плану, но почему-то этот факт нисколько не раздражает.

Девочка только кивнула.

Заговорить она решилась, только когда Леший добрался до опушки.

— Все, — сказал он, опуская ношу. — Деревня там. Дойдешь?

— Д-да…

Она не спешила убегать, застыла, глядя огромными своими глазищами, точно желая что-то сказать, но не понимая, что именно.

— Иди уже, — проворчал Леший. — А то хватятся…

— Не, — Данька мотнула головой. — Баба Нина до вечера теперь… спасибо, дяденька Леший…

— Откуда…

— Так, — Данька пожала плечиками, — понятно же ж, что вы не человек. На человека вы не очень-то… извините. Я не хотела обидеть… я…

— Иди, — Леший с трудом сдержал улыбку.

На человека он не больно-то…

Хотя…

Пусть лучше девочка рассказывает о том, что встретила в болоте всамделишнего лешего, чем о странных людях, которые в лесу появились.

Определенно.

— Спасибо, — Данька обеими руками вцепилась в пакет с грибами. — Вы… завтра приходите. Я пирожков принесу… маминых. И молока…

А потом развернулась и бегом бросилась по едва заметной тропинке.

— Леший, — раздался в ухе голос Васьки. — Ты у нас выходит, натуральный леший.

И заржал, иродище. Правда, смех тут же оборвался.

— Возвращайся. По ходу у нас гости.

И вряд ли заплутавшие грибники…

Точно не грибники. Те не носят спецодежду. И не ступают так, осторожно, почти не оставляя следов. И силой от них не тянет, которую используют весьма умело, аккурат, чтобы и те малые следы, которые имеются, убрать.

— Наемники, — сказал Васька, когда пара прошла под старым дубом, на ветвях которого Васька и устроился. Любил он всякие дерева, оттого и позывной получил — Ворон. — Из Волчьей стаи. Дерьмовая конторка…

— Знаешь?

Братья пошли стороной, не выпуская гостей из виду, но и не приближаясь. А те вели себя вольно, если и скрываясь, то скорее в силу привычки, чем из опасения быть обнаруженными. Вот один и закурил, окончательно убедив Лешего, что о его пятерке эти вот не знают.

— А то… — голос в ухе звучал на грани слышимости. — Мой родственник в полиции служит… говорит, полубандитская шайка… а может, и не полу…

Окурок полетел в мох.

А вот наемник вытащил рацию и сказал:

— На месте… точно тут?

Знают?

Или… нет, если бы подозревали о Лешем, то не держались бы так нагло. Даже обидно, честное слово. Будто и эти вот Лешего ни в грош не ставят.

— … в позапрошлом году дело было, о продаже девчонок туркам… в общем, пару человек из этой конторы повязали. Но от них скоренько открестились, мол, заказ был. Только брат говорит, что там все, доверху, в дерьме повязаны.

Леший запоминал лица.

На всякий случай.

А Васька продолжал бубнеть по тонкой связи.

— … и чего им тут понадобилось?

Вот действительно, хороший вопрос.

Чего?

Объект?

Это даже не смешно, потому как… куда им против объекта с их третьим-четвертым классом. Да и… уголовка — это одно, а покушение на государя — совсем иная статья.

— Убираем? — с надеждой поинтересовался Васька.

— Наблюдаем, — Леший вынужден был признать, что формального повода убрать эту четверку у него нет. Да и… интересно же.

Один из наемников, остановившись пред огромным старым деревом, споро полез наверх. Спустился. Обошел дерево…

— Точку выбирает, — Васька произнес это себе под нос, потому как и без его понятно было, что лазит этот неприятный — а Леший вот прямо всей душой ощутил глубокую неприязнь — тип по деревьям вовсе не в поисках птичьих гнезд.

— Выше поднимись… — буркнул он Ворону.

— Не учи…

До Васькиного дуба наемник не добрался, выбрав точкой вполне себе приличного вида сосну, на которой и принялся обустраиваться. Его напарники кругом обошли поляну, после чего остановились прямо перед кустами лещины, в которых и залег Леший.

— И долго нам тут маяться? — младший был нетерпелив. А еще имел дурную привычку курить, и судя по запаху — вот кто такого дебила, от которого за версту разит, в поле-то выпустил — не только табак.

— Сколько скажут, столько и будем, — старший был недоволен.

И хмурился.

И кажется, чувствовал что-то этакое…

— А они… — зашелестел Васька.

— Молчать, — Леший одернул. В этом, старшем, чуялась не то, чтобы великая сила — в прямой схватке Леший с ним справится, — скорее уж опыт.

Старший дернулся, прислушиваясь… уловил?

Микроколебания поля при работе ментального артефакта связи почти невозможно уловить. Но…

— Да тоска… чего он на этой бабе зациклился? — младший вытащил очередную сигаретку. Завоняло дымом и травкой.

— Дурак ты, — старший повернулся вокруг оси и выдохнул. Решил, что почудилось? Хорошо, если так. — Дело не в бабе. Дело — в уважении. Неуважение спускать нельзя. Ладно, наше дело маленькое… если повезет, завтра все и решим.

Не повезет.

Леший знал это точно. Но знанием благоразумно делиться не стал. Зато вдруг отметил, что тоска, мучившая его, отступила, а в душе появилось хорошо знакомое чувство — предвкушения…

Главное, чтоб эти не передумали теперь…

Глава 17

О сельском бытии и проблемах разной степени глобальности

«Реальность — основная причина стресса для тех, кто имеет неосторожность с ней соприкоснуться».

Из размышлений о жизни, сделанных утром в понедельник.

Утро началось с птичьего вопля за окном и мухи. Муха, к сожалению, была не за окном, а вполне внутри дома. И черным вороном кружила над Иваном, время от времени присаживаясь то на левую щеку, то на правую. Прикосновение мушиных лапок ощущалось отчего-то ярко, заставляя вздрагивать, а потом щеки и вовсе начинали зудеть.

Иван честно попробовал отмахнуться.

Раз.

Другой.

Затем в голову пришла мысль использовать противомушиное заклятье, но следом Иван осознал, что заклятья этого не помнит.

Зато запахло свежим хлебом.

— Маги! — раздалось, перекрывая и петушиные голоса и мушиное гудение. — Эй, маги! Просыпайтесь! Солнце встало!

— Так то солнце, — простонал Бер где-то рядом, и Иван открыл-таки глаза.

Потолок.

Пятнистый почему-то и неровный. Вид этого потолка пробудил в душе воспоминания, а следом и стыд, ибо получалось…

Фигня получалась.

— Маги! — в дверь ударили. — Подъем! Утро зовет!

— Куда?

Бер вывалился из кровати. Надо сказать, что кровати стояли рядышком, аккурат в центре комнаты. Та была довольно большой, но ныне размер навевал тоску. У стены Иван поставил дядюшкин рюкзак и пару чемоданов, которые вчера решил разобрать, но…

Не сложилось.

Беровы тоже были здесь и тоже частично.

— На работу, — дверь открылась, впуская парня, которого Иван в первое мгновенье принял за Семена. Но потом понял, что ошибается. — Завтрак я принес!

— Завтрак… — Иван попытался встать, но получилось не сразу.

А ведь еще вчера эта странная конструкция кровати ему доверия не внушила. Железная сетка на железной раме. Кто до такого додумался-то?

И главное, на сетке лежал матрац, какой-то в колдобинах и еще пахнущий травой.

Но…

Он слишком устал, чтобы возмущаться.

— Завтрак, — Бер, упершись руками в спину, разогнулся. — Завтрак — это хорошо!

— От, и Аленка сказала, что надо бы покормить… — согласился парень и огляделся. — Обживаетесь? Тут-то мебели немного осталось.

Иван заметил.

Две кровати. Книжные полки. И стол вот, на который парень и поставил корзинку. Стулья опять же. Массивное сооружение, про которое Бер сказал, что это — печь и он в теории даже знает, как её растопить. Но топить не рискнули, потому как для этого нужны дрова, а еще на ночь глядя Иван не был готов экспериментировать ни с дровами, ни с печью. Что-то подсказывало, что в данном случае теория может разойтись с практикой.

Он попытался разогнуться.

За ночь железная сетка растянулась и провисла. Содержимое матраца где-то истончилось, где-то сбилось комками, и чувство было таким, что Ивана переехали этой смесью трактора и бронетранспортера, чья тень маячила за окном.

Он с трудом удержал стон.

— Молочка вот свеженького… с утренней дойки…

— Береслав, — Бер протянул руку. — Можно, Бер… а это — Иван.

— Серега, — парень руку пожал.

— Степанов брат?

— Ага, — он осклабился. — Нас вообще четверо… и Аленка.

Что-то такое Семен, кажется, говорил. Или нет? Вчерашний день ныне представлялся чем-то донельзя ненастоящим, вроде бреда, который случился, когда Иван выпил тот особый коктейль, который… он головой затряс, избавляясь от воспоминаний.

Правда, в тот раз обошлось без синяков.

— И блины… тетка Марфа принесла поутряни. А это… вы извините, мы про ужин вчера забыли, — из корзины появился огромный сверток. — То одно, то другое… вот и остался на коровнике…

— Ничего, — Бер потянулся до хруста в костях. — Воздух тут у вас свежий…

— А то!

За окном снова заорали.

— И петухи… — Иван проковылял к столу, чтобы упасть на жесткий стул. Стул хрустнул и покачнулся. Чтоб тебя…

Вскочить Иван успел.

— Я молотка принесу, — задумчиво произнес Серега. — И гвозди… тут-то, когда клуб закрыли, чего нужное, то народ разобрал… вот и осталось, чего осталось.

— Да я и без молотка, — Бер присел у стула, крутанул его, провел ладоням по дереву. — Тут элементарная реконструкция. Кстати, вполне антиквариат… лет ему около сотни… перетягивали явно. И жаль, такая форма характерная…

Сила его уходила в дерево, сращивая мелкие трещины, что расползлись по ножкам.

— … с нынешней обивкой совершенно не гармонирует.

Стул встал на место.

— Круто, — заценил Серега. — А ты только с мебелью так можешь?

— Ну… — Бер сунул нос в сверток и вытащил круглый толстый блин. — Сил у меня не то, чтобы много… я вообще больше по металлам… семейная склонность.

Иван молча сел и почесался.

Бока зудели со страшной силой. И спина. И плечи. И поглядев на руки, он убедился, что вчерашнее столкновение с крапивой не прошло даром. Пузыри сдулись, зато кожа расцвела всеми оттенками красного, порой переходящего в пурпур.

— Чегой это? — Серега тоже увидел и нахмурился. — Лишай? Не заразный?

— Аллергия, — буркнул Иван, с трудом удерживаясь, чтобы не почесать зудящую руку. Или плечо. Или спину. Или хоть что-нибудь.

— А… главное, что не лишай. Ты сметанкою помажь. Полегчает.

— Обязательно.

Бер, глянув сочувственно, протянул сложенный пополам блин.

— Ешь, — сказал он. — А то на тебя глядеть тошно…

Иван и откусил.

Блин был не таким, как дома. Никакой нежной сладости и хрустящего кружевного края… толстый, вязкий еще и кисловатый. Пожалуй, в другом случае Иван бы отказался.

Но, во-первых, неудобно. Завтрак вот принесли… и если так-то, блины всяко лучше дядюшкиных консервов. Во-вторых, банально хотелось есть.

Серега вот отказываться не стал.

Оседлал стульчик.

Блин взял.

И молока себе налил. В кружку. Железную. Иван не представлял, что кружки можно делать из железа. Правда, Бер вчера заявил, что это не совсем железо, а алюминий, но с точки зрения Ивана разница была не велика.

Благо, кружек хватало.

А вот молоко было… не таким. Не сказать, чтобы невкусным. Просто… не таким и все тут. Теплое. Сладкое. Пахнущее непривычно, оно как-то удивительным образом сочеталось с кисловатостью блинов и в целом… в целом — жить, оказывается, можно.

Так Иван думал ровно до тех пор, пока Бер, облизав пальцы, не спросил:

— А сеть у вас тут вообще ловит?

Вчера они только убедились, что связи нет.

— Сеть?

— Ну, мобильная связь… интернет там… гугл! — Бер поднял палец и уставился на Серегу. Тот — на Бера.

— Гугл, — Серега кивнул. — На сосне и гугл есть.

— На какой сосне?

— А от там, — Серега махнул рукой. — На пригорочке сосна растет. Если на нее забраться, то будет вам и мобильная связь, и интернет с гуглом…

Ивану подумалось сперва, что шутит.

Над приезжими.

Приезжих ведь нигде не любят.

— Ты… серьезно? — Беру, кажется, в голову та же мысль пришла.

— Так… низинка у нас тут. И леса кругом. Заповедные. Вышка одна, в райцентре которая, до нас и не добивает толком.

— А как вы тут живете? — липкий ужас проник в самое сердце.

Иван достал аппарат, убеждаясь, что ничего-то с прошлого вечера не изменилась. И… выходит, что не изменится⁈ Как такое возможно? Двадцать первый век, а у них ни связи, ни интернета⁈

— Так… неплохо. В домах телефон есть. И у Петровича в конторе, если надо-то… ну и кому сильно, тот и на сосну могет. У меня брательник туда вон лазает постоянно. В городе аппарату купил, — Серега кивнул на Иванов. — Ось такой… или похожий. Смотреть чего-то там начал… бабень одну. Очень ему понравилась… эта… как её… блохерша…

— Блогерша, — поправил Бер, в глазах которого читались ужас пополам с растерянностью.

— Во-во… так теперь каждый вечер на сосну прется… дурак.

— Почему дурак?

— Баб не в интернетах ваших искать надобно. А в округе… — Серега тяжко вздохнул. — Правда… ныне не выходит как-то…

— Баб искать?

Телефон Иван убрал подальше, чтоб не травил душу и сердце. И дал себе слово, что к сосне наведается. Вот сразу после завтрака.

— Так были же ж… вчера? — Бер тоже телефон спрятал.

— Это ж Вельяминовы девки… нам с ними… куда нам с ними.

— Почему?

— Да… так, — Серега встал. — Если поснедали, то собирайтесь. Велено вас по округе поводить, чтоб там поглядели то, да сё… хозяйство нашее. Так что пройдемся, а там и на поля… трактор Семка, вижу, бросил… иродище. Ничего, бате скажу, так он ему всыплет, ишь, придумал…

С ворчанием этим Серега направился к двери. И шел медленно, а Иван смотрел, как под Серегиным весом прогибаются, поскрипывают доски пола.

Показалось вдруг, что массивная фигура нового знакомого поплыла…

— А батя у вас кто? — поинтересовался Бер, натягивая футболку.

Та была мятой, но хотя бы чистой.

— Кузнец, — Серега обернулся в дверях. — Я вас тоже познакомлю…

— Да, может…

— Надо. В общем, собирайтесь. Во дворе жду…

И вышел.

— Что-то с ним не то, — сказал Иван и поскреб шею, ибо чесалась она неимоверно. В машине где-то валялась аптечка, но Иван сомневался, что в ней есть что-то противоаллергенное.

— Тут, если ты не заметил, со всеми не то… гугл на сосне. Чтоб их…

— Знаешь, — Иван вытащил из груды вещей, которые вчера просто-напросто вывали на пол, футболку. — Одно успокаивает…

— Что?

— Если этот Серегин братец такой же, как он сам, то сосна будет очень и очень крепкой.

Серега стоял, прислонившись к забору, отчего забор этот опасно накренился, почти легши на землю. В свете дневном он казался почти обыкновенным, разве что огромным, но Беру подумалось, что собственные его братья и побольше будут. Велибор так точно.

Но в Волотовых иная кровь текла.

А тут что?

Воздух деревенский и экология? Молоко с блинами?

— Ну, идем? — Серега потянулся и с трудом зевок сдержал.

— Не выспался?

— Да… так… загулял маленько, — глаза его были синими и ясными. — От тут у нас, стало быть, клуб стоял… хороший был. Тут и библиотека имелась, и кружки эти… самодеятельности.

— А какие именно? — Беру вспомнилось, что ему надо еще эту самую самодеятельность организовывать, причем желательно так, чтоб подотчетно.

— Так… всякие… шили там. Вышивали, вроде… это к жене Петровича надобно. Она все подробно скажет… а нам туда.

Туда — это на улицу.

Улица, как Бер отметил, была довольно широкой и то ли начиналась от клуба, то ли, что скорее, к нему вела. Слева и справа, отделенные от мощеной дороги заборами, виднелись дома.

— А Подкозельск — большой город?

— Город? — хмыкнул Серега. — Какой город… деревня… нет, вроде лет так с полста тому вроде как собирались сделать поселком городского типа, да… не сложилось. Теперь и вовсе…

Он махнул рукой.

— Местные, которые из давнишних, то живут, но старики большею частью. Ну или Петровичевой жены племянницы. Они у нас на фермах, доярками. А так-то молодежь в города все больше подалась… там и работа. И тырнеты эти ваши, — пробурчал Серега недовольно.

— А у вас с работой как?

— Тяжко у нас с работой, — Серега ступал неспешно, позволяя оглядеться. Хотя на что глядеть? Забор синий. Забор зеленый. Лавочки. На ближайшей вон кот придремал, клубком свернувшись. Дальше — куры в пыли валяются… — В прежние-то времена все земли-то окрест Вельяминовские были. Вот и кормились с них. Поля, луга… коров разводили. Сыры делали. Такие, которые к императорскому дворцу поставляли. Еще вон лес многое давал… и ныне моя сестрица вон травки собирает, людей пользует.

— Она целительница?

— Тю… какая целительница, так, знахарка. Кой-чего умеет…

Одна улица пересекалась с другой, которая от первой ничем-то не отличалась, краска на заборах, кажется, была такой же.

— Прежде-то и больничка своя имелась, и школа… школу вон, закрыли. Сказано, что невыгодно держать по-за ради десятка детишек. Теперь автобус возит туда-сюда. Ну и больничка… раз в неделю приезжает целитель из района и то, если дорогу не развезет.

Иван повел плечами, вспомнивши давешнюю лужу. Целителя он понимал.

— А если что-то срочное?

— Ну, тогда трактор вон довезет до району. А так-то наши больше к Аленке ходят. Да и люд у нас в целом здоровый… — Серега поглядел на Бера, на Ивана. — И вы поздоровеете на свежем-то воздухе!

— Да мы как-то… — начал было Иван, за что получил дружеский хлопок по плечу, от которого едва не согнулся. — Мы… в тренажерку… ходим. Железо тягать.

— Ну, туточки тренажерки нету… но ты в кузницу приходи, ежели чего. У бати тоже железа всякого-разного хватает. Натягаешься вволю.

— С-спасибо.

— Та не за что… значится, там у нас улица. Там еще одна. Магазин Петрович держит… ну как, магазин. Он из района привозит чего надобно. Можно записаться. Ну и автолавка бывает. Если…

— Дорогу не развезет? — Иван нервно хохотнул.

— Во! Понимаешь!

Кажется, это не было шуткой.

— Машину вашу я глянул одним глазом. Там ничего страшного. Сегодня-завтра переберу, подсушу. А там пользуйтесь. Хорошая… крепкая. Не какой-то там джип… с ними одна морока.

— Так, — Бер проводил взглядом улицу, что уходила вдаль. А и вправду деревня-то немаленькая. — Как вышло… что работы нет? Вельяминовы прогорели?

Серега остановился резко так.

И развернувшись наклонился, носом к носу. Ноздри его дернулись, и пахнуло зверем, выдавая скрытую силу.

— Вельяминовых, — палец ткнулся в грудь Бера. — Не трожь!

— Я и не собираюсь, — взгляд получилось выдержать, потому как Бер, может, и послабее всех, но тоже Волотов. А потому негоже бояться и отступать. — Мне знать надо. И ему!

— Надо, — Серега разом успокоился. — Значится, надо… в общем, давняя история… влипли как-то… по дури… сперва одни в столицы подались, за счастьем. Не сиделось туточки…

Теперь он шел довольно быстро. И приходилось подстраиваться, да так, что едва не бежать.

— Не нашли счастья?

— Вляпались в разбирательства с одними там… вроде вся правда за Вельяминовыми была, да только вышло, что те, столичные, все выкрутили, перекрутили, и вышло, что уже вроде и Вельяминовы виновные. Штрафу им присудили. Этих… за суд…

— Издержки?

— Их вот. А денег на счетах не оказалось, потому как сынок Вельяминов очень супружницу свою любил. Она же ж любила наряды и веселье всякое. Ну и пришлось старшему землями торговать… сперва одни продал, после другие… оказалось, что некоторые земли вроде как в залоге. Думали тогда, что уже все, да батюшка-император спохватился, видать. Ну и денег дал, вроде как земли Вельяминовские выкупил и Вельяминовым же вернул, типа в управление.

— Доверительное?

— А хрен его знает. Но, мыслю, что доверял, если вернул. Тогда крепко недобрый год выдался… младшего супружница, про долги прознавши, бросить вздумала. А он не отошел в стороночку, как ей думалось, а повздорил с жениным полюбовником…

Надо же, какие страсти.

— … и оттого удар сердечный приключился. Вот… а там и дочка его старшая, Людмила, преставилась после родов. И остались от всего рода старик, Любима, младшая, стало быть, его внучка. Ей на тот раз года четыре было. И новорожденная правнучка, Марусина мать. Василисою нарекли. Дед-то как-то пытался все поправить. И мы помогали, чай, не чужие. Как-то даже выправляться оно стало, да здоровье подвело. Старый он был. И столько вон навалилось. Тут и вода заговоренная не поможет. Но Любиму до восемнадцати дотянул, а там и ушел.

Было странно даже не то, что подобная история приключилась. Если так-то, то история вполне даже обыкновенная. Странным было, что её вот так просто, не чинясь, рассказывают чужим по сути людям. Обычно такие вот истории становятся тайнами, секретами, которые род хранит со всей тщательностью.

— Любима с Василисой вместе росли. Не как тетка с племянницей, сестрами, считай, были… с хозяйством, конечно, пробовали управиться, с малых-то лет при деде, да сам понимаешь, куда им.

Бер на всякий случай кивнул, хотя не очень понимал, в чем проблема.

Матушка его со всем родовым имуществом весьма себе ловко управлялась.

— Там еще год неудачный случился, один, после другой. Земля долго по Вельяминовым горюет, а старик корнями в нее крепко вошел. Вот и пошло, то возвратные заморозки, которые весь цвет побили, и считай, яблоневый сад впустую простоял. Потом еще дожди зарядили в июле, все, что на корню было, погнило… силы-то у девок отвадить беду не хватило. А дальше и в городе не заладилось. Со старым-то Вельяминовым купцы боялись шутковать, знали, что норов крут. А девки? Вот один раз за товар не рассчитались, другой… какие-то там штрафы, санкции выползли… еще от векселя батюшкины появились, которые он вроде как давал, когда еще живым был. Ну и сыпаться все начало дальше.

На дорогу выбралась гусиное семейство. Огромные белоснежные птицы — Бер не был уверен, что нормальные гуси вырастают до таких размеров — важно шествовали друг за другом. И лишь старший повернулся в сторону людей, вытянул змеиную шею и, раскрыв клюв, зашипел, упреждая.

— Не шали, — миролюбиво произнес Серега. — Ну а там еще и женилась Любима неудачно. Хотела найти кого, чтоб, значит, дела поправить. Только оказалось, что муженьку все это хозяйство не надобно… она понесла сразу, а дело это тяжкое, вот и оставила… муженек же скоренько в столицы свалил. А после и из столицы с какой-то там… письмецо только прислал, что, мол, прощай и все такое. За этим же ж письмом и кредиторы нагрянули, и даже следователь какой-то приезжал, искал… не нашли. Но и Любиму это крепко подкосило… Вельяминовы хорошие люди. Только сердце у них слабое…

Гуси проплыли мимо, направляясь куда-то по своим важным, гусиным делам. Бер проводил их взглядом.

— Вот и вышло, что Васька и осталась одна с дитями…

— С какими? — Бер осознал, что, залюбовавшись белыми птицами что-то да пропустил.

— С Марусей. И Таськой…

— Так они сестры?

— Ага… нам он туда… сейчас аккурат сады начнутся. Сады у нас старые… сейчас-то Петрович сказывал, все больше иные сажают, мелкие такие… типа яблони быстро плоды начинают давать, только и живут недолго. А наши-то старые…

— Погоди, — Иван, слегка отставший, догнал провожатого. — А сейчас что? С делами на ферме?

— Что, что… хрень полная. Еще и Свириденко этот…

Глава 18

Где случается беседа в высоких кабинетах

«Я проверялась. Вы больны не мною».

Нехорошее начало одной сложной беседы о жизни и ея обстоятельствах.

Кошкин, отложив в сторону папку, достать которую оказалось не так и просто, почесал подбородок — опять пробивалась щетина. И ведь брился же ж недавно, а она опять. Впрочем, щетина была злом привычным, в отличие от бумаг.

Они заставили задуматься.

Крепко так задумался.

Не столько над содержимым, в котором, если разобраться, не было ничего особо секретного, сколько над тем, стоит ли говорить матушке.

— Павел Иванович, — в селекторе раздался голос секретаря. — К вам к вам князь Чесменов. Ему не назначено…

— Пашка, скажи своему олуху, что я и без назначений заглянуть могу.

Чесменов сам открыл дверь и от секретаря отмахнулся, велевши:

— Кофе сделай. Черный. Крепкий. Сливки и сахар можешь не подавать. Лимоны найдутся?

— Доброго дня, Яков Павлович, — Кошкин поднялся навстречу. — Рад премного…

И секретарю кивнул, подтверждая, что сам справится. Вовсе тот даже не олух. Удивительно толковый паренек, пусть и неродовитый, и силой обделенный, но секретарю сила ни к чему.

Главное, голова работает.

А это уже много.

— Вы по делу или как…

— По делу, — князь осмотрелся. — Небогато живешь, Пашенька…

— Да обыкновенно, — Кошкин тоже глянул и плечами пожал. Кабинет, как кабинет. Шкафы. Стол. Кресла. Мебель добротная, а что еще надобно?

— Скорее уж необыкновенно, — Чесменов провел ладонью по спинке стула. — Давно я в таких… не бывал.

— В каких?

— В таких, где ни потолков с лепниною, ни золочения… — он присел в кресло и ногу за ногу закинул. Высокий. Худощавый. Чесменов не смотрелся на свои семь десятков лет. Он не был красив даже в годы молодые, а теперь к излишне крупным чертам лица прибавились седина, залысины и морщины.

Впрочем, взгляд князя был ясен.

Насмешлив.

И внимателен.

— И парня в приемной держишь, а не деву младую, взгляд посетителей радующую… того и гляди, слухи пойдут.

— Какие? — нахмурился Кошкин, ибо если князь о слухах заговорил, стало быть, уже пошли.

— Нехорошие…

— Вы меня за отсутствие девы младой поругать пришли?

— Поругать? Что ты… скорее уж душой отдохнуть. А то давече вот случилось заглянуть к… не важно… главное, по делу… кабинета такая, что впору верховых принимать, причем с лошадями вместе. За столом три девицы, одна другой краше, а на мягких диванах просители томятся. Сразу видать, что важный человек за дверью-то дубовой обретается. А ты…

Секретарь подал кофе и исчез.

— Хороший мальчик, — оценил князь, проводив взглядом. — Ты там извинись за олуха… это я на нервах. Нервы, они же ж не железные.

Чесменов крутанул запонку с синим камнем.

— И вообще, если тем же слухам верить, я давно уж в маразме… глубоком…

Чашечку он взял.

— Говоря по правде, надоело это все. Думал, в отставку подать, да не позволили. Вместо отставки и заслуженной, заметь, пенсии, очередное предписание выдали. В Подкозельск…

— Куда-куда?

— Вот, вижу, ты меня понимаешь… и дельце уже стребовал. Я только в архив заглянул, а мне уж там и говорят, что, мол, был князь Кошкин собственною персоной, и дело забрал. Под роспись.

Прозвучало упреком.

— А вам зачем? — Кошкин чуть нахмурился, впрочем, на Чесменова это впечатления не произвело. Он кофеек пригубил, прищурился этак, с насмешечкой. И поинтересовался.

— Матушка ваша как поживает? Здорова ли?

— Вполне. Ремонт затеяла…

— Это правильно. Это хорошо… ремонт — дело такое, надолго женщин отвлекает. Я, когда супружница моя покойная… — тут князь посмурнел, — хандрить начинала, тоже ремонты затеивал. Начну, а потом делами отговариваюсь. У нее душа и не выдерживает. Особенно, когда я начинал показывать, какие обои желаю или там мебель… любую депрессию, как рукой снимало. Доктора только диву давались, каковую этот самый ремонт целительскую силу имеет.

— Княже, — Кошкин осознал, что совершенно запутался. — А можно как-нибудь конкретно? Чего вам от меня-то надо?

— Да чтоб я сам знал… — Чесменов чашечку отставил. — Слушай… а кофе-то хороший.

— Еще одну?

— С радостью бы, но целители не велят, — князь потер грудь. — Сердце, говорят… давление… и ни один ремонт тут не поможет. Да и… некому его делать.

Это было произнесено с немалою тоской.

— Сочувствую.

С покойной княгиней Чесменовой Кошкин лично знаком не был. Но тоска, которой потянуло от князя, заставляла подобраться. И по слухам супругу князь весьма любил, и именно после смерти её занялся государевыми делами, проявляя в оных к огорчению многих немалое рвение.

— Случается порой, что мы мыслим себя всемогущими… гордыней полнимся, чувством собственного величия, — теперь горечь была явною. — А потом случается нечто… вроде пьяного идиота за рулем, который вылетает на встречную, на скорости в двести километров в час… и ты понимаешь, что всего твоего могущества, величия не хватит, чтобы вернуть… ладно, что-то повело меня. Мне бы с матушкой твоей встретиться, Паша.

— Зачем?

— А то ты не знаешь. Дело читал.

— Читал, — Кошкин сцепил руки и глянул хмуро. — А оно при чем?

— Вроде бы и не при чем, если так-то… но вот чуется, что не так все просто.

— Её показания тут, — Кошкин подвинул папку. — Если надо. Ничего нового…

— Показания, Пашенька, это показания… они, верю, запротоколированы. А еще вычищены, вылизаны до крайности. И попало в них лишь то, что сочли нужным. Соответствующим… подтверждающим, так сказать, основные выводы следствия.

Это да.

Не то, чтобы матушкин рассказ противоречил тому, что Кошкин прочел. Нет… тот, кто вел дело, был умен и опытом обладал немалым. А потому умел подавать информацию правильно, так, что складывалось впечатление, будто и вправду имел место заговор двух юных дурочек, не вполне осознающих последствия своих поступков, против одного бедного благородного юноши.

— Мне надо впечатления, Пашенька. Личные…

— Матушка не любит вспоминать ту историю.

— Охотно верю, — спокойно произнес князь. — И я обещаю, что проявлю всю возможную деликатность…

— Но зачем вам оно?

Не то, чтобы князю и вправду нужно было дозволения. Его полномочия вполне позволяли обратиться к матушке напрямую, как пригласив её в Особый отдел, так и просто явившись в гости. И потому визит нынешний стоило расценивать исключительно, как изъявление доброй воли.

Этакую своего рода вежливость.

— Сложно… выразить, — Чесменов постучал пальцем по столешнице. — Порой случается, что вроде бы прямых доказательств чего бы то ни было нет, а чуешь… чуешь этакое, невыразимое, которое прямо требует пойти туда…

— … не знаю, куда…

— Вот именно, Пашенька… и ты ищешь, ищешь… незнамо где, незнамо чего. Рыскаешь по теням.

Хрящеватый нос Чесменова дернулся.

— И много нарыскали? Обмен. Честный.

— Честный? — хитро прищурился князь и руку протянул, которую Кошкин пожимал осторожно, поскольку была та полупрозрачная и тонка. Но ответное рукопожатие оказалось вдруг стальным. — Тогда давай честно. Я всегда честность жаловал. Так вот… Вельяминовы род древний. И твоего постарше будут, и моего… таких во всей Империи едва ли дюжина наберется. И та дюжина весьма этой древностью озабочена, а потому держится близ трона, преференций требуя.

— За древность?

— И за нее тоже… ну да не тебе рассказывать. Деньги, власть. Ресурсы. Чем род старше, тем больше у него было возможностей получить все это. И те, кто получал, богатели и властью ширились. А вот Вельяминовы отчего-то сидят в своем Подкозельске, который деревня деревней, и носа в столицы не кажут. Должностей не требуют, девиц своих на невестины ярмарки не возят, как и сами на них не ходят…

— Может… — Кошкин пальцем ткнул в папку, содержимое которой до сих пор оставило горькое послевкусие, которое кофеем не смыть.

— Да нет, они и до той поры как раз-то… точнее, как раз до этой самой истории о Вельяминовых не то, чтобы не знали, но такое вот… знаешь, случается ощущение обычности, что вроде бы и есть такие, но где-то там, далеко… если бы касалось человека, я бы сказал, что имеет место отвод глаз. Но чтобы на весь род наложить? И главное, нельзя их вовсе затворниками назвать. В столице являлись, дела опять же вели со многими купеческими домами.

— Сыры продавали?

— Главным образом… я ради интереса поискал. Если лет пятьдесят тому Вельяминовские сыры многим были известны, то теперь лишь в «Метрополе» и удалось отыскать… золотые, право слово. И как сказано, купить их можно исключительно по записи. А запись на некоторые сорта на пару лет, я тебе скажу.

— Тогда откуда долги-то? Если золотые и по записи…

— Вот и это мне интересно… весьма интересно… как и то, отчего тот же «Метрополь» сыры закупает у некоего Свириденко… — князь слегка призадумался. — Весьма… одиозная личность.

— А сыры-то неплохие?

— Неплохие? Скажем так… я в очередь вписался… и даже почти решил взятку предложить, но потом подумалось, что как-то оно… неудобно, что ли. Да и еду в Подкозельск. К истокам, так сказать… авось и получится о прямых покупках договориться.

На лице Чесменова появилось премечтательное выражение, впрочем, держалось оно недолго.

— Так вот, Вельяминовы жили себе тихо, впрочем, от службы государственной не уклонялись. Время от времени кто-то из рода в армию шел… прочие растили там коров, коз и кто еще молоко дает…

— Пингвины?

— Вы тоже этот бред смотрели? — оживился князь.

— Присутствовал, так сказать, при рождении великой идеи освоения Арктических просторов, — Кошкин надеялся, что голос его звучит в достаточной степени серьезно.

— Вот-вот, так всем и говорите, а то… мало ли. Но пингвинов, думаю, в Подкозельске не держали… к Вельяминовым возвращаясь. Жили они, женились… как понимаю, без оглядки на родовитость и порой даже приданое.

— Вы хорошо успели поработать.

Кошкину подумалось, что Чесменов не зря славился своей дотошностью. И вправду въедливый, если не поленился родословную проверить.

— А то, никогда не знаешь, что в деле пригодится… так вот, обычно пару искали средь соседей ближних или дальних, пока Михайло Вельяминов, служивший при гвардии, не обручился с девицей Пашкевич, Феодосией. Причем вторым браком. От первого у него дочь осталась.

— Людмила.

Эту часть истории Кошкин уже знал.

— Она самая. Позже появилась и вторая девочка, Любава. А вот тут некоторые интересные моменты… сколь понимаю, Феодосия привыкла к красивой жизни, поелику осталось семейство в Петербурге. Людмила же, жившая до того с дедом, отправилась в пансион. Полагаю, старику не понравилась идея договорного брака…

— Это…

— В отчеты не попало? Меж тем в архиве имеется подписанный договор. Людмилу Вельяминову сговорили за некоего Свириденко Потапа Игнатьевича… и вот ты говорил, зачем та история… затем, что жаловались аккурат на некоего Свириденко Игната Потаповича…

— Погоди…

— Сын, — подсказал князь. — Того самого Потапа Игнатовича. Договор весьма любопытный, к слову… начиная с того, что на момент его подписания невесте было шесть, а жениху — двадцать шесть. Свириденко — род купеческий, титулом обзаведшийся относительно недавно. Богатый… и в день подписания договора некоторые закладные Михайло Вельяминова оказались погашены. Да и банковский заем, им взятый, выплачен.

— Вот… — Кошкин и не нашелся, что добавить.

Чесменов криво усмехнулся.

— Практика договорных браков вполне обычна. Это сейчас вон свобода воли, самовыражения… индивидуальность… во времена моей молодости был род и его интересы. Только сомневаюсь, что этот брак был в интересах Вельяминовых. Да и не вышло ничего. Договор по итогам этой вот историйки, которая в бумагах сохранена, был расторгнут в одностороннем порядке. Полагаю, Свириденко оскорбились до глубины души, а оскобленными, выставили к Вельяминовым счет немалый. Оказалось, что Михайло Вельяминов множил долги с небывалой легкостью… старый Вельяминов кое-как выплатил… тогда-то и пришлось продавать земли.

— И скупил их этот… Свириденко?

— Именно. Он женился… жена родила сына. И тихо скончалась.

— Сама?

— Жалоб и заявлений не было. Может, и сама… хотя с чего помирать одаренной и сильной девице, если дитя у неё от немага, а потому перенапряжение силы вряд ли возможно.

— Людмила Вельяминова тоже умерла.

— Вот! Как и ваша матушка… извините, если лезу не туда.

— А если скажу, что не туда, перестанете лезть? — поинтересовался Кошкин.

— Не дождетесь. Это… весьма показательный пример.

Наверное, стоило бы оскорбиться. Или и вправду сказать, что Чесменов перебарщивает, но Кошкин промолчал.

— Ваш отец одаренный, как и вы. И силы вы немалой. Если ваша мать была женщиной обычной, эта беременность далась ей тяжело. Сейчас, если есть хотя бы намек, что у неодаренной женщины будет одаренное дитя, её ставят на особый учет… Людмила Вельяминова, думаю, умерла от тоски, как бы банально это ни звучало. Или от совести. Оказалось же, что она не только опозорила род, но и поставила его в… финансово неудобную ситуацию. Полагаю, как и многим особам юным, ей казалось, что лучше уж умереть, чем так вот. Она и умерла. Бывает, когда человек всею душой стремиться к смерти. Тогда и целители бессильны.

Князь снова замолчал, явно задумавшись о своем.

А ведь жена его погибла давно… лет десять тому точно, если не больше. Он же вон, по сей день черную траурную ленту на рукаве носит.

— А вот с чего бы помирать молодой и здоровой Свириденко… но тут уж только гадать теперь. Дальше больше. Вельяминов оказывается на грани разорения, и тут ему на помощь приходит император. Там не только выкуп части земель, там еще и ссуда была, на реорганизацию производства… беспроцентная, сроком на сорок лет.

— А такие бывают? — вот теперь Кошкин удивился и сильно.

— Из личных средств императора. Говорят, весьма Вельяминовские сыры жаловал. Но не в том дело… через год после смерти Людмилы Вельяминовой умирает Виктор Кудьяшев.

И поделом.

Ладно, случился у него там роман, то ли любовь, прошедшая вдруг, то ли рассудка помрачение, главное, что ответственность за содеянное нести надо, а не это вот.

— И главное, смерть-то преглупейшая… — продолжил Яков Павлович. — Кудьяшев кутил с дружками, поспорил, что рыбку золотую из аквариума ртом поймает. Поймал. И подавился. Они решили помочь спьяну, вытолкнуть из горла. Не получилось… ну и все[7].

Кошкин нахмурился.

— Это…

— Это из разряда батюшки-императора и молодецкой удали, от которой ни сила, ни охрана не спасет… Кудьяшевы, конечно, требовали расследование учинить. И сами за ним наблюдали. Проверяли их… вдоль и поперек. Искали заговоры, проклятья, злой умысел, но… увы. Одна лишь только дурь и стечение обстоятельств. И случилось все за месяц до женитьбы Виктора. А он был единственным наследником. Матушка, услышав этакую весть, слегла с сердцем. Отец подал на развод, потому как хотел продолжить род, но остался вдовцом. Репутация их стала такова, что люди приличные Кудьяшевых избегать стали. Жениться в конечном итоге он женился… и жена родила троих. Правда, никто из детей до года не дожил. Слабенькие были. Потом родился четвертый, на радость и облегчение батюшке…

— Но? — что-то чуялось в тоне Чесменова насмешливое.

— Но когда в ребенке очнулся дар, оказалось, что он огневик, тогда как Кудьяшевы — водники старые, а супруга имела сильный воздушный дар.

— Неудобно получилось.

— Вот-вот… Кудьяшева тогда же удар хватил. Промучился он недолго. И начались тяжбы за наследство… брак расторгнут не был, но факт измены — налицо. Двоюродный брат Кудьяшева обратился в суд, чтобы жену лишили права на наследство, ибо её измена привела к смерти Кудьяшева. Пригласил одних экспертов-целителей. Она — других… двадцать лет воевали.

— М-да…

Матушка еще мягко выразилась.

— Все осложнялось, что двоюродным этот брат был по линии первой жены Кудьяшева и общей крови с ним вовсе не имел…

— А…

— А будь рядом Вельяминовы не такими гордыми, заявили бы права. Подали бы прошение на признание своей девицы наследницей. Пусть и бастард, но ведь по крови — родич…

— Но они не подали?

И вправду, странно все донельзя. Ладно, сами Кудьяшевы. Им эта наследница ни с какой стороны не надобна, друг с другом имущество бы поделить. Но отчего Вельяминовы не заявили?

Не знали?

Не захотели связываться?

Побоялись, что Император откажет… хотя с чего бы? Беспроцентная ссуда на сорок лет явно свидетельствует, что к Вельяминовым Император испытывал симпатию… или нет, Кошкин мысленно прикинул. Старый император к этому времени умер. А у отца нынешнего могли иметься свои симпатии.

Или планы на Кудьяшевское наследство.

— И кому все досталось?

— Вот! Верно мыслишь! Отошло в коронное наследие до появления кровных родственников. Согласно высочайшему указу от тысяча триста двадцать пятого года. Да, да… не отмененному. Тогда частенько случалось, что у погасшего вроде рода находился бастард-другой. Так что теперь управляется управляющими короны, как бы ни банально звучало.

— И вы…

— Взял образцы крови. Все же… мало ли… всегда остается шанс, что отцом был не Кудьяшев…

— Вы не верите…

— Юной влюбленной девице? Действительно, с чего бы… нет, Пашенька, подобные дела не любят спешки. И требуют основательного подхода. А мы возвращаемся к Вельяминовым. Итак, Любима и Василиса, как нарекли девочку, растут вместе. Разница у них небольшая — лет пять или около того. А это сближает. Дед их потихоньку восстанавливает семейные владения. Разводит… кого-то там. И делает сыры. И все-то хорошо, да возраст у него немалый, плюс война была, ранение серьезное. Он и помирает, оставив хозяйство на двух девиц. Те, конечно, стараются, но…

Князь развел руки.

— Времена чуть меняются. Имя императора перестает быть защитой, а иных защитников у рода нет. И потому Любима, полагаю, несколько поспешно выходит замуж. И принимает мужа в род.

— Что-то мне подсказывает, что ничем хорошим это не заканчивается.

— Именно, Пашенька, именно… муж её на проверку оказывается брачным аферистом, который не только не помогает решить проблемы, но радостно добавляет новых. Он под залог имущества Вельяминовых набирает кредитов, а потом исчезает, оставив Любиму беременной…

Кошкин поглядел на князя с подозрением.

— Вы… точно не сериал пересказываете?

— Увы, Пашенька, увы… жизнь — она такая… куда там сериалам… хотя, конечно, поразительнейшее невезение. Или, может, судьба… как знать. В общем, Анатолий Парфенович Вельяминов по сей день в розыске пребывать изволит.

— Даже так?

— Не так давно дело закрыли за давностью лет. Все сроки вышли, как понимаешь… было мнение, что убрался он за границу, но если и так, то не по своим бумагам. Правда, есть и иные… возможности. Когда человек столь активно гадит, то и его может собственным дерьмом зацепить.

— И что теперь?

— Теперь… теперь Вельяминовых трое. Василиса и её дочери, Мария и Анастасия… причем разница меж ними три месяца.

— Чего⁈ — Кошкин, конечно, знал, что беременность — дело сложное и сроки у ней весьма размыты. Но не настолько же. Да и беременною вроде другая была

— Мария — дочь Любимы, которая после рождения оной дочери тоже изволила исчезнуть. А Василиса девочку приняла и оформила опеку. К слову, от кого родила сама Василиса, не ясно, ибо имени отца в документах Анастасии Вельяминовой нет, а отчество она имеет по прадеду? Прапрадеду? В общем, странно все…

Точно сериал.

Причем режиссер — халтурщик, ибо собрал всю дурь, которая только в сериалах встречается.

— Собственно, жалобу отправила Анастасия Вельяминова.

— На Свириденко?

— На Свириденко и еще на своего соседа, некоего Севрюгина, который систематически портит юным дама жизнь и мешает ведению сельского хозяйства и росту производительности. А поскольку от этой производительности сильно зависят поставки сыров, сам понимаешь…

Нет, взяток князь не брал.

Ходили слухи, что его болезненная честность, неестественная для человека его статуса и положения, суть проявление подавляемой маниакальности.

— Но полагаю, все немного сложнее… много-много сложнее… и это по-настоящему интересно.

Глава 19

Происходит знакомство с хозяйством и окрестностями

«Прежде чем ругать ребенка за проказы, стоит вспомнить себя в его возрасте. После чего — погладить чадо по волосам и, сохраняя достоинство, удалиться к себе, дабы в тишине и покое насладиться рюмочкой валерианки».

«Ищем общий язык с детьми», очень популярная книга о воспитании.

— … ну и вот, гадит эта скотина, где только может… — сказал Серега, опираясь на ограду. Ограда, сложенная, если не из бревен, то почти, даже не шелохнулась под весом его. — Вон, то землю вдоль ручья потравит, то подкинет чего… трактор новый за ночь ржавчина сожрала.

— А пожаловаться? — Иван осматривал ограду, что огибала невысокое строение ярко-зеленого цвета. Еще и солнышками расписанное.

— Кому?

— Не знаю… полиции? — предположил Бер.

— Ага… полиция местная все у Свириденко вот где. Там же городская управа, и чиновники местные, — Серега похлопал по карману. — Мы еще сперва пытались… к участковому пошли раз и другой. Тот носом крутит, дескать, это все оно само. А потом и вовсе комиссия пришла. Три дня ездили, носами крутили, а по итогу вышло, что вроде как мы отраву разлили… нарушение… это… правил безопасной эксплуатации! Вот! А Севрюгин, который это все и сделал, он вроде как свидетель. Который видел, как мы отходы в ручей сливали.

— Погоди, ты ж говорил Свириденко…

— А один хрен. Севрюгин — зять Свириденко. Вот и делает, чего скажут.

Серега вздохнул.

И Иван вздохнул, потому что… ну вот не видел он себя в этой деревне. Пусть чистой, местами даже нарядной, но деревне же!

— А чего он вообще хочет?

— Кто?

— Да оба…

— Ну, Севрюгин хочет, чтоб тесть доволен был. А Свириденко — земли окрестные прибрать. Он все-то по ту сторону Осляпкино уже и скупил, до самой Лазовки, считай. У него там тоже фермы. Молочные. Марка там своя и все такое. А у Вельяминовых тоже фермы. И знают их. Он сперва подкатывал, чтоб жениться. И даже имя готов был взять, стало быть. Но тетка Вася ему отказала. И Маруся. И Настька. Тогда он предложил марку купить. Сыров. И рецепты.

Звучало вполне логично.

— Не продали?

— Не-а… Вельяминовы ж сыры уж полтыщи лет делают. И ко двору императорскому поставляют…

— Тогда понятно, — не удержался Иван.

— Чего понятно?

— Поставщики двора Его императорского Величества могут ставить на продукции… на всей продукции, особую отметку. Причем не важно, сколько этой самой продукции.

— А берут с такой отметкой лучше, потому как вроде знак качества, — протянул Бер, понимая суть.

— Именно.

— Свириденко своих коров в загонах держит, — сказал Серега. — Кормит там чем-то, чтоб доились… ну и дрянь у него. Наши как-то для интересу прикупили. Молоко пить невозможно! Про сыры и вовсе-то…

Серега сунул пальцы в рот и громко свистнул.

— А у вас…

— А у нас молока не так много, но коровы особые… были… до недавних пор. Нет, так он не пойдет. Давай за мной.

Серега с легкостью перемахнул ограду и даже не обернулся.

— Лезь, — сказал Бер.

— Чего я?

— Того, что это по сельскому хозяйству… а это твой профиль.

Возразить было нечего.

Иван через забор перебрался быстро и огляделся. Поле. Травка, песочек местами. В песке копаются воробьи. Разогрелись, расчирикались на солнышке. Но как-то от… неспокойно.

Кого тут держать могут-то?

— Остаешься? — поинтересовался он у Бера. И тот перемахнул ограду.

— Вань… помни, ты маг!

— Маг. И ты маг.

— Вот… и я помнить буду. Серега!

— Чего орешь? — донеслось из-за угла. — Напугаешь… он у нас нежный.

Кто?

Бык.

То есть, это потом Иван сообразил, что видит быка. Сперва это показалось горой. Такой вот обыкновенною горой, правда покрытой длинной золотистой шерстью. Но гора качнулась и обернулась, явив массивную голову, украшенную парой рогов.

— Ох… ты… ж… — выдал Бер, попятившись. — Частушку вам в ухо. Предупреждать же надо!

А Ивану подумалось, что весу в этой горе, возвышавшейся над Серегой, будет побольше, чем в машине и даже тракторе. И если вздумается горе…

Гора вздохнула.

И вздох был преисполнен такой печали, что за мысли стало совестно.

— Менельтор, — сказал Серега, хлопнув гору по… загривку? Плечу? — Наша надежда… бывшая.

— Почему бывшая?

Гора чуть наклонилась, обнюхивая Серегу.

— Да вы подойдите.

— А он… не того?

— В том и проблема, что он «не того».

— В смысле, не бросится? — поправился Бер.

Иван подошел.

Бык наблюдал за ним, и в темно-лиловых, обрамленных золотыми ресницами очах его стояла вековая печаль.

— Не, ты что. Он у нас и шагу лишнего не сделает, — Серега дернул огромного быка за ухо. — И вовсе ласковый, что котенок…

— Знаешь… котята… они как-то… поменьше, что ли.

Иван протянул руки, и бык коснулся ладоней влажным носом. Его дыхание было горячим, а тоска теперь ощущалась явно и остро.

— Это эльфийский бык, верно… — Иван осторожно коснулся шерсти, мягкой, как… как шерсть эльфийского быка. Волос был тонок и шелковист. Его хотелось брать, пропускать сквозь пальцы, наслаждаясь прикосновением.

— Соображаешь, — Серега глянул с уважением.

— Откуда… они же… из Предвечного леса никогда быков не продавали.

— Подарок. Точнее не он, а его прапрапрадед… — Серега убрал руку с загривка.

Рога у быка тоже были золотыми. Огромные, полукруглые, они расходились дугами, чтобы почти сомкнуться над головой.

— И в чем фокус-то? — поинтересовался Бер, подходя к быку бочком. Все же габариты зверя внушали уважение.

— Фокус… можно и так сказать.

Тяжелые ресницы дрогнули. Бык сделал вдох, сделавшись на какое-то время еще больше.

— Эльфийские коровы дают особое молоко. Оно не только вкусное, но и полезное очень. И все, что из него делается, тоже очень полезно… ну и вкусно.

Иван провел ладонью по голове быка, чувствуя эхо странной тоски.

— Это молоко не хранится от слова совсем. Даже там, в Предвечном лесу. А еще оно очень чувствительно к силе… поэтому темных и не пропускают дальше пограничной полосы.

— Я не темный, — Бер поглядывал на быка все еще с недоверием.

— Да и просто выброс силы может навредить… любой, стихийной, если она не природная. Но неприродников среди эльфов мало.

— Ага… а этот как тогда тут?

— В том и дело, что вопрос. Эльфийские коровы еще дарились пару раз, а вот быки — никогда. Дело в том, что у них наследственность абсолютная… то есть, потомство от такого быка всегда будет… эльфийским.

Тяжелое ухо дернулось, отгоняя особо назойливую муху.

— Во, точно… — влез Серега, до того жевавший травинку. — От его батьки только такие, особые, коровки и появлялись…

— И да, только коровы. До самого конца. Уже, когда бык стареет, тогда от него родится другой бык. И получает всю силу, способности и все такое.

Менельтор склонил голову, словно прислушиваясь к разговору.

— Во-во… так и было… пока эти не появились.

— Эти?

— Так… двойня вышла. Менельтор… и Яшка. Яшка! — возопил Серега и так, что копошившиеся в песке воробьи на мгновенье копошиться перестали. А Менельтор и ухом не повел. — Идемте, и с Яшкой познакомлю. Только к нему не лезьте. Он как раз дурной на всю голову… Яшка!

Серега перемахнул через забор.

— Погоди, — Бер перехватил Ивана за руку и оглянулся. — Так выходит, что от этого быка будут рождаться эльфийские коровы, которые дадут эльфийское молоко, а из него уже Вельяминовы сделают эльфийский сыр…

— Вроде так, — на первый взгляд провалов в логической цепочке Иван не обнаружил.

— Так это ж до хрена денег!

— До хрена.

— А почему тогда ферма эта в жопе?

— Ты у меня спрашиваешь?

— Да нет, я так… вслух думаю.

— Яшка! Яшка, паразит ты этакий…

Звук, что раздался, перекрыл и голос Сереги, и прочие звуки. Звук этот был низким и вибрирующим, происходящим будто из-под земли. Он проникал под кожу, заставляя волосы на руках подниматься дыбом. И не только на руках. По спине прокатились мурашки.

Звук стал выше.

И оборвался.

— Яшка, зараза… идем, с людями познакомлю.

— Я… пожалуй, не слишком хочу знакомиться, — чуть дрогнувшим голосом произнес Бер. И обернулся, убеждаясь, что гора Менельтора не сдвинулась с места.

— Надо, — Иван подхватил приятеля под руку, поскольку перспектива знакомиться с очередным чудовищем одному не вдохновляла.

Совершенно.

— Во… — Серега появился в обнимку с… быком.

Пожалуй, почти нормальным.

Ну… не то, чтобы Иван сильно в быках разбирался, однако этот был явно помельче Менельтора, и шерсти шелковистой не имел. Точнее шерсть имелась, какая-то клочковатая, сбившаяся комками. Местами в ней виднелись клубки колючек, а то и вовсе проплешины.

— Это наш Яшка, — сказал Серега, потрепав быка меж рогов. — Братец Менельторов, стало быть…

Яшка утробно мыкнул, и Менельтор на этот звук отозвался почти кошачьим, успокаивающим урчанием.

— Вдвоем появились… Петрович тогда сказал, что в жизни такого не видывал. Даже обрадовались, что целых два быка теперь будет…

Яшка стоял, вперившись в Ивана настороженным взглядом. А глаза у него тоже чуть навыкате, лиловые и с характерно-золотыми ресницами. Рога тоже золотом отливают, особенно тот, который уцелел. Второй же обломался на середине, да так и торчал обломком. И оттого, верно, нарушалось равновесие, а голова Яшки клонилась на одну сторону, под тяжестью целого рога.

— А он…

— Вы к Менельтору-то без опаски можете, — пояснил Серега, сунув быку что-то из кармана. — Он у нас тихий, смирный да ласковый… а вот Яшка — дело иное. Он чужих не любит.

Яшка фыркнул и, высвободившись из Серегиных объятий подошел к ограде ровно затем, чтобы, опершись копытами, над этой оградой приподняться.

И морду высунул.

— Яков, значит, — Иван подумал, что ему, этому быку, должно быть обидно Яшкой называться. Никакой же солидности. — Здравствуй, Яков…

Он протянул руку, осторожно, потому как ограда вдруг показалась не такой уж надежной. Под Яшкиной кожей бугрились мышцы, да и шрамы, которые то тут, то там проступали из-под шерсти, намекали, что характер у Якова сложный.

Бык втянул воздух.

— А рог ты где потерял?

— Так… с трактором столкнулся, — пояснил Серега, опершись на ограду. Он-то Яшки нисколько не опасался. — Севрюгин, гад, пошел поле распахивать… озимые аккурат взошли, а он…

Серега махнул рукой.

— Потом еще возмущался, типа, что нападение и все такое… кричал, что земли его… типа, геодезисты по-новому перемерили… судом грозился, только не подал. А с Яшки пообещал шкуру спустить.

Иван понял, что этот неизвестный Севрюгин ему заочно несимпатичен.

— Теперь вот Яшку тут и держим. На всякий случай. И Менельтора… — Серега вдруг насторожился и резко повернулся. Ноздри его дрогнули. — Так что вот тут основная наша проблема. Вон там точнее…

Менельтор наблюдал за людьми снисходительно. И виделось, что суета их кажется быку ничтожной, пустою, и что мыслями своими он и от людей, и от суеты несказанно далек.

— Так в чем проблема-то? — уточнил Иван, когда Серега прикрыл дверь загона. Это, судя по всему, было исключительной формальностью, поскольку сбегать Менельтор не собирался.

Взгляд его был устремлен в неведомые дали. Он и траву-то жевать забывал, столь глубоки и далеки были его мысли.

— В том, что, как эти появились, старый-то бык и… того. Умер, значит. Мы надеялись, что Менельтор его заменит… ну а он…

— А он? — Бер снова оглянулся на золотистую рогатую гору.

— А он не хочет!

— Чего?

— Ничего! — рявкнул Серега. — Вообще ничего… к нему коров приводили, а он вот… не хочет.

— Ну… а по-другому как-то? — Бер поглядел на быка. — Я слышал, вроде можно… ну… чтоб без участия самого быка. Помнишь, Вань? Ты рассказывал… ты еще зачет сдавал…

— Это у обычных можно искусственное осеменение применить, — зачет Иван и вправду сдавал и теперь во глубине души даже порадовался показавшейся тогда возмутительною дотошности доцента Иванцовой. — А это эльфийский бык… тут, чтобы получилось, только прямой… контакт.

— Вот-вот. А он прямого не хочет. Никак… вот чего ему не хватает-то?

Серега уставился на быка.

И Иван. И даже Бер.

— Слушай… — Серега поглядел на Ивана с надеждою. — А может ты выяснишь?

— Я?

— Ты ж маг. И эльф…

— Наполовину.

— Ну… это наполовину больше, чем я. Побазарь с ним по-мужски там… спроси, чего ему вообще надобно? Мало ли… может, стесняется там… или масть какая особая нужна? Хотя масти к нему всякие водили…

Серега глядел с такою надеждой, что отказать ему язык не повернулся.

— Я… поговорю, — пообещал Иван. — Попробую.

— От и ладно, — хлопок по спине был таким, что Иван с трудом на ногах удержался. — Ну тогда оставлю тут… от там коровники, но в них пусто. Наши-то по весне на вольном выпасе. Что осталось… стадо еще держится, но тут же ж… пока новые коровы народятся, пока в возраст войдут, доится начнут… так что поговори с ним. Объясни. Ну и так, походите, поглядите… а потом в контору. Он там, — Серега указал куда-то вдаль. — Увидите. За коровниками аккурат. И крыша у ней красная. Петровича спросите, он вас и оформит. Или тетка Вася, если заглянет…

— А ты⁈

— Домой надобно. Да и с машиной вашей разобраться… вы только к Петровичу загляньте, чтоб порядок, а то он очень не любит, когда порядку нет.

И ушел.

А Иван остался.

И Бер тоже остался.

— Эм… и что дальше-то? — поинтересовался он, отмахиваясь от толстой осы, что крутилась неподалеку.

— Дальше… понятия не имею. Знаешь, когда-то мне думалось, что я вырасту и буду вершить великие дела… какие-нибудь. Может, даже мир спасу.

Бер фыркнул.

Похоже, не одному Ивану о величии мечталось.

— А я теперь вот стою и думаю над проблемой то ли бычьей потенции, то ли депрессии… и спрашивается, какого хрена?

— Какого хрена, Вань, это вообще вопрос жизненно-философский, — произнес Бер сочувственно. — Если матушке верить. Так что, не переживай.

Иван кивнул.

— Ладно, пойду с быком говорить, наверное.

— А ты умеешь?

— Нет, — вынужден был признать Иван. — Я ж… не в отца пошел. Он бы точно разобрался… если бы счел нужным.

— Не счел бы?

— Скорее всего… надо будет бабушке написать, что ли… той.

Настроение упало, ибо сама мысль о этом письме заставляла морщиться. И главное, Менельтор, к которому Иван прикоснулся, даже голову в его сторону повернуть не соизволил. Да и отклика Иван не ощутил. Никакого.

Точнее было размытое ощущение тоски и осознания несовершенства окружающего мира. Но тут Иван не мог бы сказать точно, чье это ощущение, быка или его собственное.

— Сложные отношения? — Бер наблюдал с интересом, и вопрос задал лишь, когда Иван отошел от быка.

— Скажем так… со всего рода она единственная, кто, возможно, снизойдет до ответа.

— Ага… — Бер поскреб подбородок, на котором уже пробивалась щетина. — Тогда, может, на хрен бабушку? Сами попробуем?

— Как? Химию использовать нельзя…

— Приворотное?

— Не уверен, что для быков есть приворотные. И к кому привораживать? Надо ж не к одной корове, — Иван оперся на ограду. Загон, разделенный надвое, не позволил Яшке приблизиться. И тот вытянул морду, замычал обиженно, привлекая внимание. — Надо, чтобы в целом… симпатию…

— Ага, — Бер стал так, чтоб от Яшки подальше. А вот Иван приблизился и, сорвав одуванчик, что проклюнулся близ ограды, протянул цветок Яшке. — В целом и симпатию… вот, Иван, давай думать стратегически. У тебя что в противоположном поле симпатию вызывает?

— Понятия не имею. Не задумывался как-то…

Яшка цветок принял аккуратно, губами.

— Волосы там… губы…

— Сиськи, — жестко подытожил Бер. — Главное — это сиськи.

— Почему? А богатый внутренний мир?

— И богатый внутренний мир тоже. Но сиськи — это главнее…

Иван хотел было возразить, но потом подумал, что почему бы и не сиськи. То ли солнце припекать стало нещадно, то ли просто бычья меланхолия оказалась заразной.

— Вспомни, как Лужницкая на зачеты ходила… — Бер мечтательно зажмурился. — С её-то полноценным четвертым…

— Предлагаешь, позвать сюда Лужницкую? — не удержался Иван.

Хотя да… когда Лужницкая оказывалась рядом, мысли в голове появлялись весьма своеобразные. И желание свести близкое знакомство с несомненно богатым внутренним миром Юлианы Степановны становилось почти непреодолимым.

— Предлагаю воспользоваться передовым опытом! — Бер поднял палец, и на него тотчас опустилась оса, которой надоело кружить над головой.

— Лужницкой?

— Индустрии! Вспомни, как только она заявилась, наши девчата скоренько… ну это… — он выставил руки перед собой. — Есть такие специальные… эти… бабские… которые надеваешь и с первого номера хоп сразу на третий.

Мысль, изложенная столь витиевато, показалась вдруг логичной, почти гениальной. Иван потрогал макушку, убедившись, что надо бы кепку надеть, ибо в голову явно напекло.

— Предлагаешь надеть на коров лифчики пуш-ап?

— Во! Точно! Их!

Яшка, дожевав одуванчик, сел на задницу, как-то совсем по-собачьи и мыкнул.

— А такие в природе вообще существуют? — все же сомнения не отпускали Ивана.

— Понятия не имею… помнишь, Лельку? Степанову? Ну, которая блог еще завела про женственность и все такое…

— Ну.

— Она вроде коллекцию белья выпустила. Для пробуждения этой самой женственности…

— Женское на корову точно не налезет…

— Я не о том! — Беру, кажется, тоже в голову напекло, причем конкретно, судя по горящим глазам и энтузиазму. — Можно позвонить ей… попросить… пусть и для коров чего-нибудь этакое придумает! В конце концов, в каждой корове спит женщина!

— А в каждой женщине — корова, — меланхолично завершил Иван.

— Ты только при ней это не ляпни. От разъяренных коров я тебя еще, может, и спасти попробую, а вот с женщинами — сложнее, — Бер произнес это вполне серьезно. Огляделся и, видимо, осознав, что за прошедшие четверть часа ничего не переменилось, добавил. — Ладно, пошли искать этого Петровича…

Глава 20

О добрых и не очень добрых молодцах

«Добрым молодцам положены красны девицы, злым — сини».

Несказочные размышления о сказках

О приближении объекта Лешего предупредил артефакт. Да и сопровождение отчиталось, что довели до точки, а потому отныне забота о безопасности объекта вверяется Лешему. Он как бы и не против.

Ночь прошла спокойно, да и утро тоже. Намедни пятерка успела пройтись по лесу, убедившись, что лес этот тих и относительно безопасен. Ближе к полудню, правда, снова появились гости в прежнем составе. Машину они бросили на проселочной дороге. И младший из братьев Залесских повесил на нее метку, а заодно уж и номера отснял, да и в целом осмотрел.

— Военная, — сказал он после уж, когда гости убрались. — Кузов от обычного паркетника, а вот нутро перебранное. Движок явно усиленный. И в целом артефактов напихано так, что издали фонит.

И это было тоже интересно.

Нет, про гостей Леший доложился, ибо положено так. И снимки сделал. Пусть служба безопасности пробивает, что за люди такие наглости несусветной. И ответ получил.

Наблюдать.

Ибо предъявить-то пока реально нечего. Лес общественный. Заявят, что по грибы ходили с ягодами. Или там природой любоваться. А что лежку для снайпера оборудовали, так оно тоже не запрещено. Тренируются там люди. Или вот за личной жизнью соек наблюдение ведут.

— Завтра придут, — Ворон тоже на сосну поднялся, потом уж, когда убрались все, включая давешнего снайпера. — Если не с вечера заляжет…

И сощурился, предвкушая это самое завтра.

Оказался прав.

Троица явилась, когда солнце только-только поднялось над землей. И машину на сей раз близко не подгоняли, но оставили за пару километров, в ложбиночке укрыв. Сверху еще маскировочную сеть накинули со вплетенными артефактами.

Сами переоделись.

Вооружились.

Леший бы присвистнул, если б можно было… вот тебе и секретность. Объект еще не прибыл, а встречающие на месте.

Он наблюдал как парень с кофром характерного вида взбирается на сосну и там устраивается. Как двое других аккуратно заметают следы, сперва его, а потом и собственные. Порошок, отбивающий нюх, сыпали щедро. Да и сами, активировав маскировочные артефакты, залегли.

Чуть позже появились еще шестеро.

Эти шли через лес, двумя тройками, выказывая немалый опыт. Леший с чувством глубокого удовлетворения отметил, что и старший тут. Он долго бродил, осматривался. А потом, точно выбравши подходящее место, опустился на колени.

Да и стал в земле ковыряться.

Что за…

— Что за хрень? — удивился и Ворон.

— Тихо, — Леший поморщился. Ментальная связь пятерки в теории не могла быть обнаружена, но… нюх у старшего был.

И опыт.

И он, разогнувшись, осмотрелся. Было явно, что насторожен, что чувствует неладное. Но… нет, тихо. Человек вытащил из рюкзака что-то… Леший едва сдержался, чтобы не высунуться, до того любопытно стало. Хотя потом понял — сеть. Её гость расстилал тщательно, притапливая в землю и прикрывая, что мхами, что листьями. А разложив, встал в самом центре на колени и снова склонился. Главное, спиной сидит, вид заслоняет. Сидел так пару минут, разогнулся. Встал. Еще раз глянул на поляну, сыпанул чего-то и отошел.

А на полянке остался цветочек.

Аленький, мать его.

Еще и светится.

И вправду, что за хрень?

Цветочек покачивался на тонюсеньком стебелёчке. Вроде и не сказать, что велик, но мерцает, манит взгляд. Что приманка — это само собою… но серьезно? Цветочек? Объект, если память Лешему не изменяла, цветочки если и воспринимал, то исключительно частью обычного ритуала ухаживаний.

Логичнее было бы бутыль закопать, вискаря там.

Или еще лучше артефакт положить, древний… или не артефакт, но там что-нибудь этакое, шлем вот… меч… а они цветочек.

— Шеф, — в голосе Ворона растерянности не было. — Тут это… у объекта «Слонобой». И силой от него разит так, что чихать охота.

— Я тебе чихну. Тихо.

— Да ладно, этот чуткий свалил.

Тоже странно.

— Точно?

— Точнее некуда. Морок вон сказал, что не к машине, а напрямки через лес и чуть не бегом.

Очень странно.

Или нет?

Такая операция… или сомневается в успехе? Может, заказ взял, не зная сути, а теперь испугался? И от контракта не отделаться? Вот и привел кого, чтоб, вроде и выполнил, и старался изо всех сил, а что не вышло, так оно бывает. Дерьмовато, конечно.

— Шеф, — опять ожил Ворон. — Что делать-то?

— Ждать, — решение далось непросто. — Если сейчас возьмем, то… что предъявим?

— «Слонобой»?

— А они скажут, что на медведей поохотиться решили…

— А тут медведи есть?

— Понятия не имею, — честно сказал Леший.

— Есть, — ожил старший из братьев, тот самый Морок. — Тут заповедник вроде как. «Медвежий угол». Особая зона.

— Во! Особая зона. Охота наверняка запрещена…

И в этом был смысл. Да и риск… с другой стороны, если действуют с такой наглостью, то не сами по себе, а под высочайшим покровительством. И чтобы добраться до гребаного покровителя, придется доказать, что тут не военные игры и браконьерство, а что-то посерьезней. Именно в этот миг тягостных размышлений, когда Леший уже почти решился выйти на связь и запросить инструкций, и сработал артефакт. От него по спине пробежал холодок, да и появилось ощущение контакта.

Объект был в пределах десятикилометровой зоны.

Леший приподнялся, пытаясь по ощущениям определить, откуда будет идти. Дорог-то тут немного. Одна шла через Конюхи, другая — со стороны Осляпкино. Конюхи были ближе, но объект, проявив обычное свое благоразумие, пошел через Осляпкино. И если так, то лес он обойдет по дуге…

Должен бы.

— Ждем, — принял решение Леший. — И наблюдаем. Ворон, на тебе снайпер…

— Понял.

— Артефакторику глуши сразу, но постарайся так, чтоб неприметно. Сможешь?

— Обижаешь.

— Цель взял, — доложился старший. — Двое… так и лежат. И сеть.

А сети на хрена?

Даже артефакторные объект не удержат же. Кандалы и те не удержат. Не покидало ощущение, что все немного не так, как представляется.

— Готовность номер один, — Леший, прикинув расположение потенциальных целей — а по всему выходило, что и дюжины не наскребется, двинулся к тройке, что обосновалась на ветвях старого дуба.

И вот откуда у нормальных людей эта страсть на деревья забираться?

Неудобно же…

Его Императорское Величество изначально собирался ехать другой дорогой, но аккурат на заправке стал свидетелем весьма эмоционального рассказа некоего Федора, сына Федорова, о постигшем его и его «Газель» несчастии…

— И я ж им… — речь свою Федор обильно перемежал с эмоциональными восклицаниями, находившими в душах слушателей большой отклик. — Сколько… писал… что дорогу размывает… по осени… а они… сидят… кивают… а у меня…

Он печально простирал руку, указывая на «Газель», с бортов которой оползали жирные черные комья грязи. И возвращался к рассказу о чудовищной дороге, которую местные власти давно уж обещали починить.

Его Императорское величество, прихлебнув кофию для бодрости — местный, к слову, был весьма своеобразного вкуса — вспомнил, что, собираясь в Подкозельск, глянул отчеты, средь коих был и тот, о дороге. Точнее даже не отчет, а смета и акт приемки, из которого выходило, что дорога облагорожена, выровнена и щедро, судя по расходу, посыпана гравием. Так что с эпитетами, которыми сын Федора наградил местные власти, Его императорское Величество согласились. И даже сделали себе заметку в блокнотике, коий прихватили для изложения особо премудрых мыслей, если вдруг таковые настигнут.

Пока настигали только комары.

— В объезд опять придется, — заключил Федор Веточкин, отирая пот с чела. — Через Свириденко. Вот… зар-р-раза…

И добавил пару слов покрепче, из чего исходило, что Свириденко простой народ тоже не любит.

Кофий император допил.

Несколько мгновений раздумывал, надо ли оставлять чаевые кофейной машине и если да, то какие… потом махнул рукой и отправился знакомиться с жизнью простых людей.

К чести местных властей, дорога на Осляпкино была хорошей.

Ровная. Чистая. Ни ямин, ни даже трещин. Слева зеленела плотная стена защитной лесополосы. Справа — еще одна. За ними порой виднелись дома, но к ним император не сворачивал. Мелькнул указатель, а там и поселок появился.

И еще один указатель с ограничением скорости.

Предупреждение о камерах…

Скорость Его императорское Величество послушно сбросил. Да и на город поглядеть хотелось. Ну как город, так, поселок городского типа, если указателю верить. Император верил.

Осляпкино оказался небольшим и довольно чистым.

Частные дома с садами и палисадниками. Разноцветные заборы. Кот на лавке. Воробьи в песке купаются. А людей вот почему-то и не видать.

Работают, наверное.

Во всяком случае, других идей у Императора не возникло. Ближе к центру города дома менялись. Становились выше, новее и обретали ту изысканность форм, что свидетельствовала о руке хорошего архитектора.

И сады становились больше.

Нарядней.

А кружевные чугунные ограды обзавелись силовыми контурами, явно намекая, что гостям не рады.

Император свернул в сторону, к рынку. Во-первых, хотелось есть. На заправке он не рискнул, ибо не был уверен, что желудок его справиться с местными кривоватыми, темноватыми сосисками. Во-вторых… на рынках ему бывать не доводилось.

Правда, ожидал он чего-то иного, что ли…

Полупустые ряды, где торговали тапочками и тут же почему-то пластиковыми цветами оглушительной яркости. С полдюжины магазинчиков, из которых работала лишь пара. Мясная лавка и ватага придремавших на солнце котов, явно ожидающих своего часа.

У ворот — старушка с огромной сумкой, в которой прятались пирожки.

Вкусные, между прочим.

И с яблоками которые. И с творогом тоже… с грибами вот.

Пирожки император и изволил вкушать, устроившись близ стоянки, на лавочке. Солнце припекало, пахло сразу всем и незнакомо. И в целом-то было неплохо даже.

— Эй, — окликнули его.

Александр даже не сразу понял, что окликают именно его, потому как до сего момента никто не позволял себе подобной вольности в обращении.

— Глухой, что ли? — вежливо поинтересовался тип в черной кожанке.

— Задумался, — Император решил, что не стоит заострять внимание на такой мелочи. Тем паче путешествует он все-таки инкогнито.

— Мозгов много? — ответ типа, кажется, развеселил.

— Пока никто не жаловался, — Его императорское Величество с сожалением доел последний пирожок. Надо было брать больше.

— Эй, Димон, а у нас тут умник нарисовался! — крикнул тип. А потом снова переключил внимание на Императора. — Что-то я тебя здесь раньше не видел.

— Я проездом.

— И куда едешь-то?

Император задумался. Что-то чем дальше, тем меньше ему нравились и этот тип, что приближался неспешно, что пара его приятелей, появившихся из-за припаркованного автобусика. И вопросы его…

— В Подкозельск, — все же ответил он.

— В Подкозельск? — тип откровенно подобрался. — И чего тебе там понадобилось?

— Да… к родственникам… — Его императорское Величество поднялись и руки вытерли платочком. — В гости… а что?

— Ничего… — из бусика появились еще двое.

И силой от них тянуло…

Что за…

Нет, Александр был уверен, что справится, но… устраивать побоище в центре городка… это как-то чересчур. Новость всенепременно попадет в СМИ, а там кто-то да опознает… новая волна слухов. Обвинений в самоуправстве и деспотичности.

А главное, отпуск закончится.

От последней мысли стало особенно грустно.

— Что-то не так? — Александр убрал платок в карман куртки.

— Не так, — рядом с первым громилой появился мужчина невысокий и сутуловатый, одетый, в отличие от спутников, в костюм. Причем костюм явно недурного кроя. — Господин…

— Иванов, — Александр чуть склонил голову, сильно подозревая, что вот-вот произойдет нечто, что ему не понравится.

— К сожалению, господин Иванов, мы вынуждены конфисковать ваше транспортное средство…

— Что, простите?

— Конфисковать, — прогудел тот самый первый тип. Он подошел ближе, и теперь стало ясно, что он не просто огромен, он чудовищно огромен. Он возвышался над спутниками на голову, а шириной плеч и вовсе внушал невольное уважение.

Правда, недолгое.

— На каком основании?

— На основании нарушений правил внутреннего распорядка города, — вежливо ответил человек в костюме. — Позвольте представиться. Я — Леонид Евгеньевич Тополев… адвокат владельца города…

Владельца?

— Владельца? — переспросил Император. — Города?

— Простите. Поселка городского типа. Данного, — зачем-то уточнил Тополев и руки поднял, явно для того, чтобы обозначить, что имеет в виду именно этот поселок городского типа.

Александр чуть прищурился.

Что-то он не мог припомнить, чтобы кому-то, даже старым почтенным родам давалось права на владение поселками. Нет, когда-то давно, во времена старины глубокой, владели и поселками, и городами.

Но теперь-то?

— И по какому праву? — уточнил он.

— О! понимаю ваше удивление… Глыба, не лезь. Видишь, юноша не совсем понимает.

— Так… объяснить завсегда готовы… — Глыба ударил кулаком в раскрытую ладонь.

Тополев поморщился.

— С исполнителями всегда так. Или умны, или сильны, или преданы… два любых качества вместе еще найти можно, а вот чтобы три в одном… мы не собираемся воевать! — он поднял руки. — Некогда волей и указом Его императорского Величества, увы, ныне покойного, моему доверителю и другу было дано право…

Поржавский ничего такого не упоминал.

Надо будет сказать, чтобы проверил.

Где было дано, там будет и возвращено.

— … принять во владения окрестные земли со всеми людьми, на них проживающими с тем, чтобы владеть…

Землями?

Или людьми тоже?

Ну, батюшка… явно из числа тех указов, которые он подписывал, порой не глядя. Матушка до сих пор печалится, что не всегда могла остановить в нем жажду деятельности. Надо будет велеть Поржавскому, чтобы поднял вообще все распоряжения.

Нашел такие вот и…

Что именно «и», Император додумать не успел.

— А потому, собственно говоря, мы имеем право оставить здесь не только ваш транспорт, но и вас, до выяснения, так сказать, обстоятельств вашего появления. Возможно, вы вовсе представляете собой чуждый элемент, который…

Император хотел было сделать шаг.

И рот открыл, чтоб высказать, что он по этой клоунаде думает, но на плечо легла рука. Тяжкая такая.

— Не надо, — сказал кто-то мягко. — Не связывайся с этим дерьмом. Все одно ничего не докажешь.

— Какие гости! — восхитился Тополев и хлопнул в ладоши. — Семен…

— Станислав…

— Станислав Станимирович…

Император обернулся и с тоской подумал, что, может, счастье и не в росте, но вот как-то здесь чувствует он себя слегка ущемленным, что ли. В его окружении, конечно, и прежде встречались люди высокие, особенно среди гвардейцев, но… даже и те не настолько. Станислав Станимирович возвышался этакою горой. И ладонь его, на плече лежавшая, на это плечо давила изрядно.

— Сказать пришел, чтоб успокоились вы, — голос у Станислава Станимировича был низким, гулким. — И Аленку в покое оставили. И семью нашу. И вовсе, не лезли бы вы к нам.

— А разве мы лезем? Помилуйте… — Тополев картинно взмахнул руками. — Это какое-то недопонимание… мы как раз-то ведем себя прилично. Это ваш батюшка давече беспричинно напал на моих людей. Трое в больнице! Трое! И прогнозы препечальные. Могут инвалидами остаться. Или помереть. Сам понимаешь, подобное не спускается, ибо сегодня батюшка ваш бузит, завтра еще кому подобная дурь в голову придет. Людишки, они ж как… только силу и знают. Верно, Глыба?

— Как скажете, — ответил Глыба, но как-то вот неуверенно.

В статях он мало уступал Станиславу Станимировичу, но при всем том явно его опасался. Император же решил, что ныне именно тот случай, когда стоит помолчать и послушать. Заодно уж и запись включил, благо, блокнот его, изготовленный по особому заказу, и объемом памяти приличным обладал.

— Видишь, — Тополев развел руками. — Не в тебе дело. И не во мне даже… и не в твоем отце. Но в авторитете власти… однако мы вполне себе можем договориться. К обоюдному, так сказать, согласию.

— Это как же? — Станислав Станимирович легонько отодвинул Императора в сторону.

И даже чуть за спину.

— Обыкновенно… иди ко мне на службу. И ты, и братья. Отца бы я тоже принял, но… он у вас редкостный… как это… ретроград, — Тополев щелкнул пальцами, ухватившись за слово. — И не признает веяний времени. А вот вы — парни молодые. Силою не обделены… неглупые опять же. Чего вам в этом Подкозельске киснуть-то? На кузнице корячится, коровам хвосты крутить…

Станислав Станимирович фыркнул.

— Я своих людей не обижаю… верно, Глыба?

— Ага, — это было сказано совсем уж без энтузиазма. Императору еще подумалось, что подобная перспектива Глыбу совсем не вдохновит, ибо присутствие в дружине боярина Тополева Станислава Станимировича определенно поставит под удар собственное положение Глыбы.

Ну или как-то так.

— Одену, обую… денег дам… чего вам еще надо?

— А чего и всем. Дом свой. Жену. Семью.

— Жену? На кой тебе жена-то… баб вон, несметно… и все-то твоими станут! Только пальцем ткни… рады лишь будут…

— А если не рады? — уточнил Станислав престранным голосом. И тут уж Император положил руку ему на плечо, успокаивая.

— Так найдем тех, которые рады… или воспитаем… так что, пойдешь служить?

— Спасибо, я уже служу.

— Это кому ж, Вельяминовым?

— А хоть бы и им…

— Нашел кому… дурная баба и пара девок безголовых, — Тополев сплюнул. — И отец твой дурак, и ты, Стасик, не лучше…

— Уж какой есть.

— Будешь потом проситься, смотри, не возьму… ладно, Глыба, давай, грузи…

— Это незаконно, — произнес Император.

— Отчего же? — Тополев осклабился. — Постановление суда у нас есть. О конфискации. И штрафе. Транспортное средство будет находиться на специализированной стоянке до момента оплаты штрафа. А если вы не согласны, то вполне в праве заявить о своем несогласии в городское управление. Жалобу, так сказать, оформить. И инициировать дополнительное расследование, которое определит…

— Не стоит, парень. Сам виноватым и останешься. Если вовсе не окажется чего похуже.

Мотоцикл покатили к бусику, двери которого радостно распахнулись.

— Эй, а сумки! — окликнул Станислав. — Вещи парню хоть отдайте…

— Вещи? Ах да, вещи… Глыба, и вправду, нехорошо вышло… верни господину Иванову вещи…

Рюкзак полетел в лицо Императору, но был перехвачен могучею рукой.

— Все? — поинтересовался Станислав.

Император, онемевший от происходящего, кивнул.

Его охватило престранное оцепенение, равнодушие даже, приправленное легким любопытством, желанием узнать, и вправду ли этот Тополев столь нагл, каким кажется.

— Ну, тогда идем, что ли… ты ж в Подкозельск, я слышал? Так от и провожу… тут через лес если, напрямки, то быстренько…

— А…

Император обернулся, чтобы увидеть, как закрываются двери бусика.

— А тут… тут сложно… сами не отдадут. У тебя отец есть? Родовитый…

— Нет.

— Сирота, что ли?

— Да не совсем чтобы. Матушка вот есть…

И подумалось, что матушке про это рассказывать никак нельзя. У нее нервы. И дар огневика, давно вышедший за рамки первого уровня. И характер еще.

Нет уж.

Никак нельзя.

— Матушка, это хорошо. Но матушку беспокоить не надо. А так из родни?

— Брат, младшенький, — Император закинул рюкзак за спину и, подумав, мысленно дотянулся до мотоцикла, активировав скрытый сторожевой артефакт.

— Тю… у меня трое. И сестрица. Такие балбесы, не рассказать… — Станислав Станимирович тяжко вздохнул. — А ты к кому едешь-то? Я в Подкозельске всех знаю.

— Выходит, что ни к кому, наверное. Так просто… ехал. И приехал, кажется.

— Работа нужна?

— Ага.

— Найдем… чего-чего, а работы хватает, — и Станислав хлопнул по плечам. — Не унывай, парень… машина, конечно, знатная и жаль. Да только с ними вязаться, ежели родни родовитой нету, бесполезно. Скажут, что и наркоман, и вор… а то и вовсе сгинешь.

— Куда?

— А туда, куда половина города сгинула, — и взгляд Станислава был серьезен. А Императору подумалось, что как-то иначе он себе представлял близость к народу.

Глава 21

Где маги знакомятся с особенностями провинциальной конкуренции

«Отличить перфоманс от инсталляции довольно просто. Если, открыв дверь, вы имеете счастье лицезреть пред собой кучу фекалий, это определенно инсталляция. Если же вам открывается вид на голый зад соседа, готового навалить кучу на ваш придверный коврик, то это — самый настоящий перфоманс».

«Путеводитель по современному искусству»

Контора обнаружилась и вправду легко.

И Петрович, оказавшийся мужчиной невысоким, изрядной полноты и суетливости. Он явно нервничал, то и дело в окно выглядывая, и Ивану казалось, что они с Бером именно сейчас в этой конторе даже лишние.

Впрочем, им тотчас сунули кипу бумаг.

— А это чего? — уточнил Бер, осторожно беря белоснежный листик. — Договора мы еще там подписали…

— Это акты о прибытии… — Петрович в листик ткнул пальцем. — Что вы, стало быть, приехали. Об обеспечении жильем… о выплате подъемных, в бухгалтерии получите. Это устав товарищества. И декларация…

— Прав человека? — не удержался Иван.

— Хуже. Должностных обязанностей. Ага… вот это — инструкция по работе со средствами защиты… и еще одна — по технике безопасности. Изучайте.

— А может, мы просто того…

— Просто того — с девкою будете, — неожиданно рявкнул Петрович. — Да и там про средства защиты забывать не дело. Читайте!

Пришлось читать.

Внимательно. Вдумчиво. Особенно то, что касается должностных обязанностей, которые вдруг оказались донельзя обширны.

— Вань, а Вань, — шепотом окликнул Бер, дабы не побеспокоить Петровича, что мрачной статуей замер напротив окна, взглядом туманным вперившись в даль. — Слушай… а тут написано, что я должен бюджет формировать… я не умею!

— У меня тоже много чего написано, — буркнул Иван. — В том числе про ведение научной работы… как думаешь, создание инновационного белья для коров с целью повышения бычьей потенции может быть темой научной работы?

— Ну… — Бер почесал ручкой за ухом. — Если верить нашему декану, тема научной работы может быть любой. Главное, широта взглядов и глубина изысканий.

— Мы с тобой, по ходу, в такой глубине, только успевай изыскивать.

Иван поставил красивую свою подпись — несколько недель тренировал, чтоб не хуже дядюшкиной — под очередною бумагой, в которой, кажется, говорилось, что молодым специалистам в пользование предоставлено две кровати, два матраца…

— А с бюджетом просто, — взгляд пробежался по листу. — Нет денег, нет бюджета, нет проблем…

— Ага, зато отчетность есть, в которой надо прогресс показывать.

Бер тоже подпись поставил.

И потянулся.

— Покажем… — Иван отодвинул бумаги на край стола и громко поинтересовался. — А дальше-то что?

— Дальше? — Петрович вздрогнул. — А… дальше… посидите-ка пока… чаю вон попейте. Сушки вроде есть. И печеньки…

Он похлопал по животу.

— Мне печеньки неможно, а вам вот в самый раз будет. Голодные, небось…

Иван и Бер переглянулись.

— Главное, не высовывайтесь… а то ж… явились, падальщики.

Это он про кого? Иван голову вытянул, но окна выходили куда-то не туда, а потому увидел лишь пушистые кудри кустарника.

— Петрович! — в конторе громко хлопнула входная дверь. — Петрович, ты тут?

— Тут, — Петрович скривился. — Чего?

— Все, ухожу я!

Мужик, вошедший в кабинет Петровича, был высок и статен. Светлые волосы его выгорели почти добела, а кожа, наоборот, стала темна и обзавелась медным оттенком.

— Знаю, через неделю.

— Сейчас!

— По закону — через неделю! — рявкнул Петрович. — Имей совесть, Охрюнин!

— Я её имею каждый день! Между прочим, я еще когда предупредил, что ухожу…

— Вот контракт закончится, тогда и уйдешь! Где ты вчера был⁈

— Не твоего ума дело!

— К Севрюгину ездил? На фермы?

— А хоть бы и так! — Охрюнин сцепил руки на груди. — Трудовая моя где? Между прочим, не имеешь права удерживать! Я в трудовую инспекцию пожалуюсь! И поверь, жалобу составят так, что долго икаться будет…

— На от, — Петрович вытащил из кармана книжку. — Дерьмом ты был, Охрюнин, дерьмом и остался. Тебе вон помогли, как нужда была… вытащили… человека сделали, а ты…

— А я не проникся благодарностью и сбегаю, вместо того, чтоб на этих вот развалинах вкалывать? — книжку Охрюнин пролистал и буркнул. — Между прочим, в расчётнике премии я не увидел.

— Хрен тебе а не премия!

— Пожалуюсь!

— Ты и так пожалуешься, дерьмец!

— А это уже личное оскорбление! При свидетелях!

— Каких?

— Вот! — Охрюнин ткнул пальцем в Ивана с Бером. — Они от слышали… слышали?

Бер покачал головой. А Иван пожаловался:

— Вчера вода в уши натекла. Со слухом тяжко. Может, даже отит будет… с гайморитом, — он поскреб бок. — И почесуха…

— Ясно? — подобрался Петрович. — Так что давай… передавай дела!

— Обойдешься, — Охрюнин убрал драгоценную книжку в нагрудный карман. — Да и чего их передавать-то? Скоро возвернусь… а ты, Петрович, свою трудовую готовь. Тебя, небось, тут держать не станут…

И вышел гордо.

За дверь.

Даже не хлопнул.

— От… падла! — Петрович выдохнул.

— А чего это было-то? — уточнил Бер.

— Агроном это был… главный… и единственный… грехи мои тяжкие… что будет-то… что будет… вы… это… спасибо, конечно, да… — Петрович махнул рукой, и виделась в этом жесте обреченность. Он, тяжко ступая, подошел к окну и поморщился. — Валил бы уже…

Иван тоже выглянул, на сей раз выбравши правильное окно.

И увидел черный джип, пожалуй, весьма серьезного вида. Нет, прежнему-то Иванову не чета, но если с Уазиком сравнивать… на душе стало тоскливо.

Охрюнин же, опершись на приоткрытую дверь, кому-то что-то говорил. И весьма эмоционально, если рукой размахивал…

— Не уехали? — поинтересовался Петрович. — Идем, а то ж…

Договаривать не стал, а потому что именно «а то ж», Иван так и не узнал. Но выйти вышел. Интересно стало до жути. Он всегда неумеренным любопытством отличался.

И не он один.

— Ишь ты, — тихо произнес Бер, на машину глянувши. — Какие люди…

Люди.

Охрюнин поклонился и скоренько открыл заднюю дверь, едва ли не с поклоном, а после угодливо отступил. Из машины же… вышел господин?

Скорее уж вышествовал, ибо каждое движение его было преисполнено такого чувства собственной важности, что становилось очевидно — просто ходить этот человек не способен.

Иван оценил белые туфли с длинными носами.

Белые брюки льняного костюма, легкая измятость которого ничуть не портила впечатление. А вот серебристая шелковая рубашка несколько выбивалась из образа.

Как и пяток золотых перстней на пухлых пальцах.

— Доброго дня, — произнес странный гость мягким голосом. — Что ж это вы, уважаемый, трудовой кодекс нарушаете?

— Каким образом?

— Отказываясь рассчитать господина Охрюнина.

Сам человек, словно в противовес костюму, был смугл, черноволос и черноглаз. Над верхней губой его прилипла ниточка изящных усов. Кончики их лихо закручивались, и Ивану подумалось, что эта лихость требовала немалых усилий.

Как и удивительная усов симметрия.

— Кто ж отказывается, — Петрович гостем не особо впечатлился. — Никто не отказывается… рассчитаем. Когда господин Охрюнин исполнит свои трудовые обязанности. Согласно тому же Кодексу. И отработает оставшееся по контракту время…

— Он бы с радостью, конечно, да… приболел.

— Чем же?

В руке гостя появилась сигара, он щелкнул пальцами, вызывав огонек. Силу демонстрирует? Как-то… забавно, что ли.

— Не знаю пока… чем-нибудь. Справка, конечно, будет… обязательно будет… для отчетности. Я же понимаю, сколь важна отчетность.

— А это вообще кто? — шепотом поинтересовался Бер.

— А это у вас кто? — господин с сигарой указал на Бера с Иваном.

— Это? А… это… молодые специалисты, — Петрович явно воспрянул духом. — Маги! Из Университета… из самой столицы… прибыли. Помощь оказывать.

— Маги? — а вот это господину не понравилось.

Определенно.

Он пальцами щелкнул, создав сканирующее заклятье. Впрочем, какое-то на диво кривое. Иван щит поднял, прикрывая и себя, и Бера.

Хотя… с этим Волотов и сам бы справился.

Заклятье о щит ударилось и соскользнула, рассыпаясь прахом.

— Маги… — иным тоном повторил господин. — Из столицы… надо же… вот смотрю я на тебя, Петрович, и диву даюсь. Взрослый вроде человек… даже не так, вон, в возрасте солидном, а врешь, как старшеклассник. Да какие они маги⁈

— Чего? — в голосе Бера послышалось удивление.

— Еще и из столицы… ты только погляди!

Петрович поглядел.

Иван тоже. На Бера.

А тот на Ивана.

— А что не так-то? — поинтересовался Волотов.

— Два оборванца. Штаны вон замусоленные… как с бомжа сняли. Майки драные… ушастый вон вообще больной с виду…

— Это аллергия.

— Почесуха у него! — подал голос Охрюнин. — Сам сказал. Небось, еще и заразный!

Ивану стало обидно. За штаны.

Драные?

Мода такая… гранжевая. И штаны тоже не замусоленные. Джинсы из последней коллекции, между прочим, патентованного цвета «городская пыль». А потертости искусственные, как и старение швов.

— У магов не бывает аллергии! — возвестил этот, с сигарой. — Да и то, мальчик… боги… Петрович, не знаю, как тебе, а мне на нынешнюю молодежь смотреть больно. Не принимают они себя. Все норовят что-то да сотворить… то вон брови бьют, то губы качают, то уши…

Ухо самопроизвольно дернулось.

— Что, мальчик, эльфом стать захотелось? Ты б тогда хоть хирурга нормального-то нашел…

— Вань, — Бер взял Ивана под руку.

— … чтоб уши эльфийские сделал, а не эти вот лопухи…

— Севрюгин, — голос Петровича был мрачен. — Ты говори, да не заговаривайся.

— И патлы распустил… ты живых эльфов когда-нибудь видывал?

— Вы не поверите… — начал было Иван.

— Конечно, не поверю… где тебе, недоучке, с эльфами встречаться… в твоем Мухосранске, или где ты там учился, небось, только на картинках и есть… да, Петрович, а я тебе говорил! Я тебя предупреждал! Тоньше быть надо, гибше… тогда, глядишь, и получилось бы…

— Что получилось бы?

— Место свое сохранить. Да не кривись. Я ж по-доброму… по-человечески… готов повторить свое предложение. Оклад дам. Место. Ты специфику знаешь. Премиями опять же не обижу… пойдешь на нормального хозяина работать, то и заживешь… жену вон на моря свозишь, а не на это ваше болото. Дочек приданым обеспечишь… женихов им подыщем таких…

Он поцеловал пальцы.

— Все обзавидуются…

— Ехал бы ты, Егорка, — Петрович повел шеей, и показалось вдруг, что он стал будто бы выше. — К себе. И не возвращался. А то Яшка у нас, случается, сбегает… как бы беды не вышло.

— Не выйдет, — Севрюгин нисколько не испугался. — Недолго этому вашему Яшке бегать осталось… как и тебе тут хозяйничать. И если надеешься, что эти два полудурка спасут…

Сигара выпала из рук.

А Ивану подумалось, что эльфы, конечно, пацифисты, но не так, чтоб совсем уж категоричные.

— … то зря. Еще месяц-другой, а там… на других условиях говорить станем.

И в машину сел.

Охрюнин, прикрыв дверь, спешно забрался на переднее сиденье.

— Дяденька! — Бер прыжком соскочил с крылечка, чтобы поднять сигару. — Дяденька, погодите… сказать хочу!

В двери медленно приопустилось стекло.

— Вы сигарку выронили! — Бер запихнул сигару в щель до того, как там, в салоне, сообразили, чего Волотову надо.

Раздался мат.

А Бер похлопал по крыше и наставительно произнес:

— Меня мама учила, что мусорить нехорошо! А маму слушать надо!

Машина сорвалась с места так, что Волотов едва отпрыгнуть успел, а вернувшись на крыльцо задумчиво произнес:

— Вот не люблю я китайский автопром…

— Почему? — поинтересовался Петрович, но по виду ясно, что скорее поддержания беседы ради.

— Да… коррозии уж больно подвержены.

— Так… амулеты ж вроде ставят…

— Ставят… но у них сломался. Наверное. Амулеты ж тоже китайские, — Бер ощерился нехорошею улыбкой. — Не для российских широт…

— Аккуратней, мальчик, — Петрович ответил кривою улыбкой. — Севрюгин — та еще скотина… даром, что о двух ногах. Мстительный он. И пакостливый.

— Справимся как-нибудь, — Иван понял, что желание дать в морду никуда не исчезло, скорее чуть притихло в ожидании гениальных идей. — Два полудурка, если вместе сложить по законам математики, — это уже целый дурак получается.

— А я вам как культуролог скажу, — поддержал Бер, стряхивая с ладоней пыль и остатки энергетических контуров. — Что против полновесного русского дурака защиты нет…

Севрюгин Егор Васильевич мрачно сунул палец в дыру и матюкнулся, ибо выходило, что пиджак был безвозвратно испорчен.

Ворье!

А клялись, что ткань заговоренная, что не страшны ей ни пятна, ни иные напасти… тут же ж… звонок телефона нарушил течение мыслей, в которых Егор Васильевич выставлял претензию швейной мастерской с требованием компенсировать и стоимость костюма, и глубину пережитых моральных страданий.

Впрочем, глянув на номер, он разом подобрался.

— Да, — голос его звучал ровно и вежливо. По знаку Севрюгина поднялось стекло, отрезая его от водителя и Охрюнина.

То еще сомнительное приобретеньице. И думай теперь, чего с ним делать и куда девать.

— Да… ездил… поглядел… да какие там маги… недоразумение одно. Майки драные, штаны грязные… смотреть противно. Рожи красные одна другой шире. Не знаю, в какой дыре их подобрали, но точно не университет. Небось, училище какой затрапезное, а теперь пыль в глаза пустить норовят, что маги… чего? Да… ну… нет, отказался… да говорю же, Петрович на сделку не пойдет! Идиот потому что… жалобу подали? Да плевать! Ну сами посудите, Игнат Потапович, где Подкозельск, а где император… не будет он такой ерундой заниматься… ну и… у нас все законно! А что у них там не ладится…

Севрюгин смахнул пот со лба.

Тестя он уважал и, признаться, побаивался. Слухи-то ходили всякие… и ему ли не знать, сколько в них правды.

На свою беду знал.

— Проверка… ну так встретим проверяющих… честь по чести встретим. Умеючи… и дадим, сколько надо. В первый раз что ли? Уж не переживайте, сумеем обиходить… взяток не берет? Не бывает такого, чтоб нормальный человек от взятки отказался! Петрович? Так он ненормальный… а этот… ну если не возьмет, то и другие способы есть. Да… нет, аккуратно, само собой… дело я знаю.

На свою беду знал Севрюгин куда больше, чем желал бы. И завершив разговор, вытащил из нагрудного кармана портсигар, а из него — сигаретку «Полет», от пристрастия к которым не мог избавиться. И задумался… и думал долго, до самого дома.

И уже, выбравшись из машины, отмахнувшись от Охрюнина — тоже надо пристроить куда… да и с юристами свести, пусть поговорит, глядишь, выйдет еще каких нарушений отыскать — вздохнул.

Домой не хотелось.

Супруга Егора Васильевича, весьма отцом любимая и балованная, обладала характером сложным, о чем не давала забыть. Да и… он вытащил еще одну сигарету. Закурил. И оперся на машину — все одно пиджак испорчен.

Протяжный печальный скрип заставил вздрогнуть.

И отступить.

— Что за…

В месте, куда Егор Васильевич опирался, образовалась вмятина. Он неверяще ткнул в нее пальцем, и палец провалился, прорвав металл, что бумагу.

— Твою ж…

Севрюгин вытащил палец и отступил, глядя, как вокруг дыры стремительно расползаются тонкие нити ржавчины. Машина заскрежетала, застонала…

— Ленька! — рев Севрюгина сотряс и гараж, и весь дом. — Ленька…

Он схватился за сердце, глядя, как медленно прогибается под собственной тяжестью крыша, оползают дверцы и…

— Ленька!

В это время в совсем другом гараже Глыба пытался завести мотоцикл, который вполне искренне счел своим. В конце концов, он его первым заметил.

И в целом желающих возразить не было. Только старый Волк, которого Глыба несколько побаивался, пусть даже превосходил Волка и в силе физической, и в магической, глянув на приобретение, покачал головой:

— Доиграетесь, — сказал он.

— Чего? — Глыба мотоцикл выкатил. — Шеф разрешил…

Волк еще сильнее скривился. Шефа он недолюбливал, впрочем, была эта нелюбовь взаимною. И Глыба втайне надеялся, что однажды шеф избавиться от Волка, а вместо него поставит Глыбу. Как самого сильного.

— Того… дела тишину любят. А вы ищете приключений себе на жопу, — Волк подошел к мотоциклу. — А ну как это чей-то сынок…

— Да ладно, — Глыба опустился в седло. — Был бы, сказал бы, небось… родовитые, как прижмешь, сразу верещать начинают… а этот… только глазенками хлопал… лошок. И гербов, глянь, нету нигде! А у этих, небось, даже труселя с гербами!

Волк покачал головой.

— А если жаловаться пойдет? — тихо спросил он.

— Кому?

Волк отвечать не стал. Тихо вышел, прикрыв за собой дверь. И задумался. В последние дни было на редкость неспокойно. И главное, что сам он, сколь ни пытался, не мог понять, откуда взялась эта беспричинная тревога. Однако чутью своему Волк привык доверять.

Да и партнеры…

Начиналось все хорошо. И сколько уж лет все шло, как надо, по плану. Дело приносило доход и немалый, казалось бы, работай по накатанной и сиди тихо… но нет же ж, уверились в собственной непогрешимости.

Волк потер переносицу, а потом поймал себя, что точно так же зудела она лет пять тому, когда поймала красное пятно лазерного прицела.

Взглянул на часы… по времени Шакал должен был бы отзвониться, но нет, молчал. И главное, сигнала тревоги тоже не было… и плохо. Очень плохо.

А ведь говорил, что не надо трогать.

Вот не надо.

Шеф же уперся… идиот.

Волк повертел трубку, купленную исключительно для связи с группой, и, порадовавшись старой привычке носить перчатки, положил её на полочку. Вышел. Прикрыл дверь. Денег он скопил прилично. А стало быть, может позволить себе небольшой отдых, где-нибудь за границей, в краях теплых, а главное, не слишком интересующихся прошлым богатых иностранцев.

Определенно.

В гараже Глыба попробовал завести мотор. Раз. Другой. На третий поставил блямбу универсального взломщика, но артефакт мигнул и погас.

— Вот… засранец, — сказал Глыба обиженно. Он ощущал себя коварно обманутым, впрочем, ненадолго. — Ничего… приедет наш Умник, тогда и поглядим, кто кого…

Глава 22

Все идет не по плану

«Жизнь такая пошла, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Разве что матом кое-как сформулировать»

Из случайно подслушанного разговора

Дорога, выбравшись за пределы поселка, разрезала луг. Стояла жара. И солнце палило изрядно. Пахло… всем и сразу. Травой. Цветами. Болотом слегка. Кожей и собственным потом. Станислав бодро шагал впереди, а вот Его императорскому Величеству приходилось стараться, чтобы не отстать.

— А кто это вообще… был? — поинтересовался он, когда тропа вывела к лесу. Здесь травы не поднимались по пояс, да и в целом идти было легче.

Деревья и от солнца прикрывали.

А что комары, так от них Император легкую завесу поставил. Стало почти комфортно.

— Тополев.

— Это я понял. Нет, если это тайна…

— Да какая тайна… звать тебя как?

— Александр, — представился Император.

— Сашка, стало быть…

— Ну… — так его если и величали, то в глубоком детстве. — Можно и так.

— А я Станислав, можно Стасом или еще Славкой, не обижусь, — Станислав протянул руку, и император вложил свою. Пожатие было крепким. И Станислав хмыкнул, отчего-то весьма довольно. — А ты силен…

— Есть такое…

Даром Господь наделил и немалым, это Александр слышал не раз.

— Сила?

— Огневик.

— Лучше бы, конечно, по воде там или природник.

— Как есть уж, — Император перекинул рюкзак на другое плечо.

— Если тяжко, то помогу.

— Да нет, — не хватало еще, чтобы за ним вещи носили.

— Не обижайся… я ж от всей души. И так вон… а ты вообще кто?

— Император, — честно ответил Александр.

Станислав хмыкнул и расхохотался.

— Ничего так… прозвище… агроном у нас в Подкозельске есть, культуролог тоже… давече прибыли. Теперь и император будет.

Наверное, стоило бы обидеться.

И заявить, что…

Хотя, зачем? И обижаться было лень. Станислав остановился и вытащил откуда-то флягу.

— На от, а то жарко.

Отказываться Александр не стал. Вода внутри оказалась не просто студеной — ледяною. И от второго глотка заломило зубы, а и в голове зашумело, и в то же время вкуснее воды ему пить не случалось.

— Аккуратней. С непривычки повести может…

— Спасибо, — флягу возвращать было жаль, мелькнула мыслишка оставить её себе, компенсацией, так сказать, за перенесенные тяготы, но её Александр задавил на месте.

Не хватало еще.

И отдал.

— Вода… вкусная.

— Есть тут один родник, — Станислав убрал флягу. — Целебный. Берегиня заговаривала.

— Да?

О берегинях Александр слышал. И читал. И наставник целую неделю сказывал, правда, как-то так, что Александр в итоге и не понял, то ли есть они, то ли вымысел народный, помноженный на особые погодно-климатические условия отдельной местности. То ли вообще проявление локальных энергетических аномалий.

— После отведу. Если захочешь.

Александр хотел.

Очень.

— Сейчас чутка передохнем и далее… тут недалече… — Станислав опустился на землю и сел. И по виду, отдых нужен был не ему. Хотя и Александр не так, чтобы запыхался.

Но возражать не стал.

И тоже сел.

— Можешь-то ты чего?

— Ну… — Александр задумался. — Государством управлять могу.

— Это у нас каждый второй может, только государство выдели, — хмыкнул Станислав, срывая какую-то травинку, которую принялся жевать. — А каждый первый советом подсобит.

— Еще могу вражье войско испепелить…

— Ага… младшенький наш тоже в «Магов» по гоняет, иной раз за уши не оторвешь. Батя даже сосну грозился спилить, а он все одно. Очень ему нравится вражьи войска испепелять. А из полезного?

— Не знаю, — Александр даже растерялся, потому как выходило, что прежние его умения в Подкозельске не особо и нужны. Вот, скажем, зачем тут уметь разбираться в хитросплетениях международной политики?

— Ну… не переживай, разберемся… огневику вон в кузне дело найдется. Да и так-то… — он задумался. — Только… тут у нас неспокойно.

— Из-за этого, Тополева?

— И из-за него… прежде-то Осляпкино во владениях Вельяминовых было. От испокон веков. Они и окрестные земли-то держали. А потом то одно приключилось, другое… третье… и отошло Осляпкино вроде как Свириденко.

Стас тяжко вздохнул.

— С той поры и началось. Свириденко спит и видит, как бы земли все под себя прибрать. И прибирает, скотина…

— Как?

— Обыкновенно… дела у нас не особо… кредитов еще брали на реорганизацию. А банк взял и процентную ставку поднял. После векселя еще всплыли, которые прежний Вельяминов оставлял… ну и раз пришлось земель ему передать, другой… потом еще император Осляпкино отдал.

Тут пришлось приложить усилия, чтобы удержать лицо.

Ну, папенька…

— Свириденко вовсе разошелся… объявил своею вотчиной. Чего хочет, того и воротит.

— Закон един для всех!

— Ага… в Конституции.

Вот теперь прозвучало до крайности обидно.

— Тут… дело такое… жалобы писать можно. И поначалу находились те, кто писал-то… кто помнил, каково это было, при Вельяминовых жить. Да только куда писались? В райцентр. А там Свириденко знают, любят и уважают. Дорогой человек и близкий друг. И все разбирательства, которые по жалобам учинялись…

Дальше можно было не продолжать.

— А он полицию свою завел.

По какому праву, спрашивать, очевидно, не стоило.

— Нанял этих вон… ну ты видел… пара особо ретивых жалобщиков сгинула.

— А люди? Ты говорил, что люди пропадают.

— Люди… тут ведь как… доказательств нету… и если по бумагам-то, все ладно выходит. Ладно и складно… в позапрошлом году комиссия целая приезжала. Кто-то там до Петербурга дошел. С заявлением о пропаже…

Стас сжал руку и что-то внутри огромного его кулака хрустнуло.

— Ничего не нашли?

— Да как сказать… фирму он держит. Не в Осляпкино… большая она. Известная. Девиц собирает, обучает и отправляет на работу.

— Куда?

— Да куда надобно. В дома вот богатые. Или на лайнеры. Яхты… прислугою там, горничными, няньками. Кем только хочется… порой и за границу тоже. «Красава». Может, слышал?

— Нет, — был вынужден признать Император. — И что с девицами?

— А вот смотря с какими… комиссия-то прибыла, выяснила, что большею частью девицы там, где и должно. Служат. Убирают, стирают, сопли вытирают и далее там. Ежели кого и нет, то добровольно контракт разорвали, об чем и подпись имеется, и заявление, собственною рукой писаное. А раз нету, то и фирма за них вроде как не отвечает. И куда девицы эти девались, того Свириденко знать не знает, ведать не ведает.

Выглядело зыбко.

Весьма.

— Но ты комиссии не веришь?

— Я глазам своим верю, — Станислав поднялся. — Вон, во всем Осляпкине, а он раза в три Подкозельска больше будет, ни одной красивой девки не осталось. А порой и не девки… о том не говорят, но как ни приходишь, людишки тут всякий раз новые. Переселенцы… еще одна программа для народа. Вроде как и переезд Свириденко обещает, и жилье, и подъемные… вот ты скажи, с чего такая щедрость? Ладно, пошли, а то…

Договорить он не успел.

Где-то совсем неподалеку раздался хлопок выстрела, весьма характерный, а следом звонкий девичий вопль. И голос этот заставил Станислав обернуться.

А потом он опрометью бросился вперед.

— Эй, — крикнул Император, вглядываясь в чащобу.

Чтоб вас…

Он перекинул рюкзак на другое плечо и тоже побежал. Впереди явно происходило нечто интересное…

На девицу Александр налетел.

Точнее она буквально вывалилась на руки, опутанная кусками какого-то тряпья, сжимающая в одной руке корзинку, во второй — цветок.

— Спокойно, — сказал Александр, девицу подхватывая на руки. Тряпье в ближайшем рассмотрении оказалось самовосстанавливающейся артефакторной сетью, которую девица явно пыталась разодрать, но не по её силе. — Я не враг… я… Сашка. Император.

Вот… дурь. И кто его за язык тянул-то?

Снова хлопнул выстрел.

— За тобой охота?

— П-помоги, — девица рванулась, но сеть лишь туже затянула петли.

— Сейчас… эту погань так не снимешь. Погоди…

Рюкзак мешался на левом плече, поэтому девицу Его императорское Величество закинули на правое. Она тихо пискнула.

Следом где-то совсем рядом раздался грозный звериный рык…

И снова выстрел.

— Славка! — голос девицы оглушал. — Там…

Эхо рыка донеслось с другой стороны… она дернулась, пытаясь сползти с плеча, но Александр удержал.

— Погоди… — он несколько растерялся, потому что понятия не имел, куда бежать. То ли девицу спасать, то ли нового знакомца от медведя. То ли вовсе медведя от того, кто стрелял. Некстати вспомнилось, что медведь — зверь редкий, занесенный в красную книгу Империи и охраняемый особым эдиктом от года тысяча восемьсот двадцать второго…

— Погоди… — Император огляделся и, увидев подходящее с виду дерево, расколотое молнией, перехватил девицу и запихнул в расщелину. Кинул и рюкзак под ствол. Сплел заклятье, создавая вокруг пузырь защитного поля.

— Ты… — девица дернулась.

— Сиди смирно, а то свалишься. Я только гляну. И назад.

Поле замерцало.

— И не бойся, я… — он поднял оброненную корзинку и поставил поближе к стволу. А цветок девица из рук не выпустила. — Скоро вернусь. А тут тебя никто не обидит…

Потому как его щиты пока даже группа поддержки в полном составить пробить не могла.

Император нырнул в кусты, пытаясь определить, откуда все-таки стреляли. Но за третьим кустом наткнулся на Станислава, который шел и волок за собой почти полную свою копию. Разве что потрепанную слегка.

— Станислав?

— А… — мутный нового знакомого взгляд обрел ясность. — Ты… тут… сестра моя.

— Там, — Александр указал в сторону дерева. — Я пока посадил… она чуть в сети запуталась. А что с ним?

— Хрен его знает. Не в себе он.

— Это…

— Братец мой меньший, Степан.

— А что там…

— Ничего уже, — отмахнулся Славка. — Помоги, а то тяжелый, зараза…

Двоим тащить третьего и вправду было легче, благо, недалеко.

— Тут вроде медведь рычал, — робко заметил Император.

— Бывает, — Славка стряхнул брата у пузыря, который переливался всеми оттенками перламутра. И в пузырь пальцем ткнул. Хмыкнул. И ткнул другим. Потом ударил с размаху всею пятерней. И главное так, что щиты зазвенели. — Эко ты… умеешь.

— Да так… — Император щит снял. — Случилось однажды… научиться.

Девица мрачно взирала из расщелины. Сеть опутала её плотно, оттого девица теперь больше походила на большую бурую гусеницу, нежели на человека. Свободными осталась лишь голова.

И рука, сжимавшая цветок аленький.

Тот и вправду светился, не показалось. Магический? Или радиоактивный?

— Сейчас, — Александр вытащил девушку и пристроил на мох. — Значит… медведи тут есть?

— А отчего ж им не быть?

Почему-то Станислав не спешил помогать. Стоял себе, глядел.

— Тут… заповедник, — сказал он. — Медвежий. Так что ходят… гуляют…

— А стрелял кто?

— Вы меня разматывать будете? — мрачно осведомилась девица. Была она невысокою. И еще рыжей, но не ярко-ярко, а будто такой вот… медно-золотою.

И эта золоченая медь или медненая позолота — Александр так и не решил, что ближе — сочеталась со смуглостью кожи и глазами цвета лесного ореха.

Он таких никогда-то не видывал.

— Боюсь, — Император моргнул, избавляясь от странного ощущения… неопределимого ощущения. — Тут не выйдет. Инструмент нужен. Если руками, то еще туже затянуться может.

— Это да, — Станислав наклонился и, прищурившись, поглядел на веревку. — Экая… проклятье… Степка, вставай! Ален, чего ему вкатили-то?

— Я откуда знаю⁈ — возмутилась девица и сдула прядку, прилипшую к носу. — Скорее всего вытяжка из лотосового корня. Через пару часов отойдет. А…

Станислав прищурился и едва заметно покачал головой.

Стало быть, говорить не хочет?

Александр сделал вид, что не заметил. Ну да, что перед чужаком раскрываться…

— Пару часов… — выдохнула девица.

— Аленка это, — Станислав потер нос и чихнул. — Точно, корень… и сон-трава. Вон, свербит в носу. Сестра моя. А это…

— Сашка-император, — буркнула Аленка. — Уже представился. Так что нам тут, до ночи сидеть? А если эти вернутся… если…

— Не вернутся, — Станислав поглядел на Александра. — Поможешь? Я Степку потащу, а ты вон… красавицу нашу. Сдюжишь?

И главное смотрит этак, с интересом, с вызовом будто, и насмешка скрытая в глазах чудится.

— Идти-то далеко? — уточнил Александр.

— Да… как сказать, с версту.

— Тогда ладно, — он закинул рюкзак за спину, поправил лямки, подстраивая. На корзину поглядел.

— Прихвачу, — сказал Станислав.

— Вы… — Аленка пискнула, когда Александр подхватил её на руки. Прислушался к себе. Хмыкнул. Как-то она показалась тяжеловатою для своих габаритов. Но Александр точно знал, что последнее, о чем следует заговаривать с девицами — это их вес.

Он направил силу в мышцы.

Кости.

И решительно сделал шаг. А после, опомнившись, поинтересовался:

— Идти-то куда?

— А от туда, — Станислав указал в противоположном направлении. — Ежели тяжко станет, говори… она у нас… поесть любит.

— Я⁈ — возмутилась Аленка. — Дай только выбраться, я тебе… я вам…

— С другой стороны, а что делать? Бабу кормить надо. Некормленная баба, она злою становится, куда там медведю…

Глава 23

О пользе доверительных отношений и разговоров по душам

«В жизни отношение к окружающим во многом зависит от того, с какой именно целью они тебя окружили».

Из частного интервью

Леший, подперши щеку кулаком, смотрел, как удаляется объект с неизвестною девицей на руках.

— Ишь, — Ворон опустился рядом. — Красиво идут. Так что, шеф, выходит, что нам дислокацию менять?

— Зачем?

— Ну… — Ворон почесал в затылке. — А эти?

— Не сдадут. Думаю, им наши дела без интересу. Главное, чтоб поняли, что и мы в их не полезем.

— А не полезем?

— Ты, — Леший убедился, что объект исчез в зарослях, и повернувшись к заму, отвесил тому щедрый подзатыльник. — Почему выстрелить позволил?

— Так… — Ворон уклоняться не стал. — Не мой это! От клянусь, что не мой! Своему магию я ж сразу блокировал. А без нее любой «Слонобой» — просто пукалка… да и ждать не стал, придавил…

— Тогда чей?

— Мой это, — виновато произнес старший Залесский. — Не успел я, шеф. Первого сразу придавил, не подумал, что второй успеет шмальнуть.

— Не подумал он, — проворчал Леший, осознавая, что вина-то по большей частью его, а не Залесского. — А если б пуля?

— Что ему эта пуля…

— Заговоренная. На лунном железе.

— Да… — Ворон открыл было рот возразить, что этакие против закона. И закрыл. Ибо то, что случилось, всяко в рамки российского законодательства не вписывалось.

Сперва появилась девица.

Такая вот… обыкновенная. В спортивных штанах с полосой и в такой же мастерке. С кепкою на волосах. И косой, которая из-под кепки выбивалась, ложилась толстой змеей на плечо. В руках девица несла корзинку, и Леший подумал было, что грибы собирает.

А она цветочек увидала.

Дернулась было.

Да замерла, явно прислушиваясь к тому, что вокруг-то. И почудилось даже, что еще немного и услышит. Его вот, Лешего, Ворона… остальных. Несмотря на маскировку, артефакты и опыт их немалый, все одно услышит.

Он и дышать-то перестал.

А девица тряхнула головой и решительно ступила на полянку. Уже тогда Леший подобрался, раздумывая, надо ли вмешиваться…

Девица же вдруг словно растворилась в воздухе.

И появилась вновь возле цветка, чтобы вытащить его с комом земли. А потом снова растворилась, да только… хлопнул выстрел, откуда-то сбоку.

И сеть поднялась, потянулась, спеша догнать ускользающую добычу.

Она сумела коснуться девушки, и сплелась змеею, потянулась, полетела, словно ожив вдруг, чтобы взметнуться и спеленать ноги.

Пока ноги.

Девушка попыталась содрать сеть.

Охнула.

И рванула в сторону, снова растворяясь в зыбком лесном воздухе. Леший привстал, чувствуя и приближение объекта… а потом на поляне появился зверь.

Медвежий заповедник?

Да в жопу таких медведей! Леший вот медведей видел. Разных. В зоопарке. Даже хваленых гризли. Этот… этот был раза в два крупнее. Или в три. Он встал на задние лапы, оглашая окрестности ревом, а потом опустился, и от столкновения лап с землей эта земля содрогнулась.

Хлопнул еще один выстрел.

— Ворон, если еще кто пальнет, пришибу! — рявкнул в эфир Леший.

И группа очнулась.

— Готов, — первым отчитался младший Залесский. Молчаливо подал сигнал о ликвидации объекта Мазин. Сам Леший, мысленно кляня себя последними словами, вырубил бойца, что зарылся в мох и прошлогодние листья. Тот и понять не успел, что случилось.

— Есть, — старший Залесский и водителя отключил. — Леший, тут на связь выходят… спрашивают, подгонять ли машину. Отвечать чего?

— Ничего. Убирайся.

— А водилу?

— С собой тащи. Пригодится.

Леший оглянулся на кусты и почти не удивился, увидев вместо медведя парня, который на ногах держался, только едва-едва, покачиваясь, будто пьяный. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. А на поляну медленно вышел второй зверь, еще крупнее первого, если это вовсе возможно. Он ступал медленно и осторожно, принюхиваясь ко всему, и Леший понял, что хрена с два спасут его защитные артефакты.

А потому сделал первое, что пришло в голову: вышел навстречу.

Сердце чутка ёкнуло.

Даже не совсем, чтобы чутка.

В пятки ушло, если так-то.

— Служба безопасности, — сказал он, разворачивая перед зверем характерного двуглавого орла с мечами. — Империи.

Зверь повернулся.

Глаза его чуть сузились. Морда наклонилась, почти уткнувшись в грудь Лешему. Медведь выдохнул, и облако дыхания — почему-то не гнилостного звериного, но пахнущего травами и самим лесом — окутало человека. А затем зверь отряхнулся и превратился в человека.

Быстро перетек.

— И вам доброго дня. Что тут происходит?

— Мы сами разберемся, что тут происходит, — Леший знак убрал и позволил себе выдохнуть с облегчением. Оно-то, конечно, с лесным народом мир давно уж и договор старый они блюдут, но мало ли… — Учения… у нас.

Врать Леший никогда особо не умел. Особенно перед теми, кто вранье чуял.

Но оборотень чуть голову склонил.

— Отцу расскажу, — вымолвил он. — Он тут за старшего. Придет. Вечером. Брата заберу?

— Не будем мешать. Могут понадобится показания.

— Что не мы напали? — оскалился оборотень. — А поверите? Показаниям?

— Видеофиксация есть, — Леший примирительно поднял руки. — Ясно, что не вы напали. Есть чего сказать?

— С отцом, — парень повел головой, чихнул и подошел к брату. Коснулся шеи и вытащил из неё тонкую иглу с пучком пуховых перьев. — Поговорите.

Леший протянул руку, и иглу в нее вложили.

А он еще подумал, что эту самую иглу кому-то в одно место всадит, ибо не должно было быть ни первого выстрела, ни второго.

Совсем распустились…

А все почему?

Все потому, что работы нормальной давно не было. Вот и уверились в собственной всемогучести, расслабились… иглу Леший убрал. И в тень отступил, позволив маскировке включиться.

— Слушай, — снова подал голос Ворон, и голос звучал на диво виновато. Чуял, что подвели. И теперь сам себя грызть станет, хотя и не его это вина. Если уж на то, сам Леший, раз уж он за старшего, и виноват. — А с этими-то что?

Пленные лежали рядком. Ровненько. Кто-то уже и в себя пришел и теперь старательно таращил глаза. Леший подошел к крайнему и, вытащив кляп, вежливо поинтересовался:

— Ты кто будешь?

А ответили ему совсем не вежливо. Пришлось кляп на место засунуть. Вот не любил Леший, когда ругаются зазря. И главное, без повода-то…

— Я машину отогнал, — отозвался старший из братьев. — Недалече тут место удобное.

— Не найдут?

— Не-а… глушилку кинул, так что, даже если и было чего из маячков, так теперь все.

Залесский глядел на лежащих людей с интересом.

— Раз, два…

— Семеро, — посчитал за него Леший. — Есть кто знакомый?

— Не-а…

— Это так, мясо, — Мазин тоже вышел. — И знать они будут не так и много.

Оказался прав.

Для приведения беседы в конструктивное русло времени понадобилось немного. Сперва, конечно, клиент ругаться изволил матерно, грозиться карами всевозможными и местью лютою, которая всенепременно падет на голову Лешего, а после, видать, пришло понимание ситуации.

Но да, знали они немного.

И не на объект нацелились. На девицу, на которую, собственно, и заказ был. От кого? От начальства. Оно и придумало план. Надежный, да.

Надо было девицу приманить.

Сетью спеленать.

Сопровождение усыпить… ну и в машину обоих.

— З-зелье об-борот… — после долгой и доверительной беседы первый клиент начал слегка заикаться. — Б-блокирует… и их бы об-об-боих в машину… и на базу.

— И надолго блокирует?

Этого наемники не знали.

Как и есть мясо.

Четкие инструкции и… сомнительная связь с заказчиком, которую, если и получится выцепить, то не так, чтобы в суд подать.

Потому Леший вернул кляп на место и крепко задумался.

— И чего делать станем? — поинтересовался Ворон.

— С центром связываться. Наше дело маленькое…

Еще подумалось, что этими вот наверняка заинтересуются, если не служба безопасности, ибо дело явно не их профиля, то смежники точно. Нет, ну наглость-то какова… средь бела дня людей похищать.

И нелюдей.

А может, и безопасники. Вон, давече, старшина жаловался, что у них планы горят, а времена ныне дюже спокойные, ни заговорщиков, ни изменников, шпионы и те старые, знакомые да прикормленные.

Леший глянул на пленных новым взглядом.

Да, пожалуй, рады им будут. И примут, как родных… ну а там — сами виноваты.

— Леший, — подал голос Залесский-младший, поставленный за дорогой следить. — Там к тебе гости.

— Чего?

— Того… иди, а то опять по болоту ловить будешь.

Леший в ухо палец сунул. Иногда работа артефакта вызывала зуд в ухе, причем зудело обычно прям внутри головы. Не сильно, но раздражающе.

Гости…

Чтоб их… не хватало только.

— Дяденька Леший! — девочка стояла на опушке, там, куда в прошлый раз Леший её вывел.

И опять одна.

Вот… что это за манера, пускать ребенка одного в лес. В этом лесу вон медведи водятся… и плевать, что оборотни, которые человеческое дитя не тронут. Но водятся же! Леший сам видел.

— На от, — Ворон, увязавшийся следом, сунул в руку что-то. — А то от тебя, дуболома, и спасибо не дождешься.

А вот это уже обидно.

В руках Данька держала корзинку. Плетеную. Из лозы. Похожие дед Лешего мастерил. И его учить пытался, только плетение требовало выдержки, а её Лешему никогда не хватало.

— Дяденька Леший… — тонкий детский голосок дрогнул и показалось, что девочка того и гляди расплачется.

А одета…

В прошлый раз Леший на одежду не особо обратил внимания. Не до того было, тут же как-то само бросилось в глаза. Потертые выцветшие штаны с латками, длинная футболка и старенькие босоножки, совсем не подходящие для леса.

— Доброго дня, — сказал Леший, распрямляясь так, чтобы Данька его увидела.

И светлые глазенки её вспыхнули такой радостью, что просто не по себе сделалось. Ему прежде никто так не радовался.

— Здравствуйте, — Данька с трудом удерживала корзину. — А я вот… молочка принесла.

— Спасибо.

Он протянул руку и корзину взял.

Огляделся…

— Да чисто, — отозвался Залесский. — Никого нет.

Мало ли. Может, из людей и никого, а ну как маячок стоит или следящий артефакт, или вовсе дрон с камерами. Хотя камеры помехи выдадут, да и тепловизоры ничего не покажут, маскировка защитит.

Но это не повод нарушать режим.

— Идем, — он протянул Даньке руку. — Не бойся. Недалеко. На опушке…

— Вам нельзя из лесу?

— Можно. Но не люблю, — хмыкнул он. И корзинку перехватил другой рукой. А и вправду тяжелая. Как только унесла? Внутри пластиковая бутылка с молоком. И хлеб.

— Мама пекла, — сказала Данька. — Сегодня. Утром.

— А сама она где?

— Так… на смене. У них дополнительные поставили. А если не прийти, то уволят. И тогда платить будет нечем.

Прозвучало это как-то совсем обреченно.

— И ты одна?

Данька пожала плечами.

— С бабой, только она… — девочка поскребла руку. — Болеет она. И беспокоить неможно…

Сказано это было тихо. И взгляд отвела, будто стесняясь того, что баба эта болеет.

— Вы молочко попробуйте… я сама доила. Корова днем пришла, и вот я…

— Сама?

— Ага… мама научила. Она с фермы уйти не может, а если не подоить, то корова заболеет. А если заболеет, то молока совсем не будет. И тогда будет плохо.

Леший кивнул. В коровах он ничего не смыслил, но что-то подсказывало, что доить их должны не дети.

Молоко оказалось теплым. И сладким, но не приторно, как оно бывает в молочных коктейлях. Скорее уж сладость эта мягкая обволакивала язык и нёбо, успокаивая. И стало вдруг хорошо. И…

— Нам оставь, — раздалось в ухе.

— Я тоже молоко люблю… у нас корова особая. Маме её еще тетушка Анна дала, в приданое… только она уже старенькая совсем.

Девочка вздохнула.

Хлеб тоже оказался совершенно особенным. Да Леший в жизни такого вкусного не едал, чтобы с крепкой хрусткой корочкой, с нутром мягким, темным, пахнущим остро и терпко, не только хлебом, но и травами какими-то.

— Спасибо, — сказал он. — Только больше не ходи. Тут… медведи водятся.

Данька глянула с упреком.

— Не обманывайте.

— Честное слово!

— Вы же ж знаете, что это не медведи, а перевертни. Дяди Стана сыновья. Или он… он, правда, редко туточки бывает. А Семен меня катал!

Леший вспомнил зверя и поежился. Сам бы он на таком покататься не рискнул.

— Я тогда-то думала, что кто-нибудь из них услышит, как зову… а вот вы, — Данька отряхнула руки.

— Леший… — раздалось в ухе. — А поспрошай-ка ты её о местных. Ну, так… для порядку… может, кто еще тут ходит… интересный. Да и в целом расклады бы выяснить.

— Ребенок же, — возразил Леший.

Как-то не виделся ему в Даньке источник информации.

— Плохо ты, Леший, детей знаешь. Они порой видят и примечают побольше взрослых.

Так-то оно так, но… допрашивать её как?

— Представь просто, что с объектом беседуешь. Вежливо, — продолжил Мазин. — И молоко не выхлебай в одну харю!

— И хлеба! — присоединился Ворон. — Я тоже хочу! Чего? Ты свою рожу довольную видел бы…

Леший хмыкнул.

И заговорил.

И что-то даже получилось. Конечно, не совсем, чтобы допрос, но узнал он и вправду много. И чем больше узнавал, тем сильнее крепло желание вмешаться.

Пойти и…

Нельзя.

— Знаешь… — раздался голос Ворона, мрачный донельзя. — Как думаешь, если я своему родственнику наводку дам… это будет серьезным нарушением режима?

— Думаю, что мы доложимся Центру, — говорить такое было тошно до невозможности. — А там… поглядим.

Он вытащил из кармана проволочку, поглядел на Даньку… ненадежно, конечно.

— Давай меняться? Ты мне каплю крови, а я тебе колечко?

Леший закрутил проволочку и, добавив силы, сорвал травинку, мешая одно с другом. Получилось не сказать, чтобы впечатляюще, все же он боевик, а не ювелир, но вроде ничего.

— Ты заберешь мою душу? — уточнила Данька, с любопытством глядя на перемены.

— Зачем мне?

— Баба Нина говорит, что нечисть только спит и видит, чтобы душу забрать. И что мама забрала папину. А я тоже отродье…

— Дура твоя баба Нина.

— Вообще-то это не педагогично, — вставил Мазин. — Хотя… говорить такое ребенку… и вправду дура.

— Не заберу. Мне нужна кровь, чтобы я мог тебя отыскать. Понимаешь? И колечко это… не снимай. А если вдруг помощь понадобится, просто разломи или раздави. И я услышу.

Ниточка заклятья-сторожка, сокрытого в металле, разорвется.

— Только, — Леший наклонился, глянув в Данькины глаза. — Это не шутка. Ясно.

Она кивнула и протянула обиженно:

— Я ж не маленькая. Понимаю!

— Хорошо. Тогда меняемся?

Данька доверчиво протянула руку и, когда Леший царапнул ладошку, спросила доверчиво:

— А можно, я завтра опять приду?

И как ей было отказать?

Другой гость, которого Леший ожидал, появился позднее, когда на землю легли длинные тени. И шел он со стороны Подкозельска, особо не скрываясь. И тоже корзину держал.

Леший сглотнул.

Полтора литра молока ушло… да давно ушло. Что это на пять-то рыл. И хлеб тоже не задержался. И после этого вот молока с хлебом сухпаек в горло не лез никак. Душа просила чего-то этакого… давно позабытого.

— Эй, служивый, — гость остановился под сенью леса. И голос его звучал глухо. — Покажись, коль гость…

Леший поднялся.

— Доброго дня хозяевам, — сказал он вежливо и даже поклонился. И получил ответный поклон.

— Угостись вот, — из корзины появился круглый каравай хлеба. — Ежели не побрезгуешь.

— Хлебом? Ни в жизни…

И соль была.

И хлеб этот, пусть и был вкусным, но все одно не таким, как тот, утрешний. Чего-то не хватало… но мысли эти Леший при себе оставил. Молча жевал кусок, отломанный от каравая. Хозяин леса тоже ел.

Неспешно.

И вспомнилось, что лесной народ обычаи старые знал и берег.

— Стало быть, — сказал он. — Тебя благодарить надо, что детишек моих обидеть не позволил?

— Случайно вышло. У нас тут свое… дело. Мешаться не будем. В глаза лезть тоже. Но… служба.

— Служба, — эхом отозвался оборотень. — Служба — дело такое… важное. Что ж, ежели помощь какая нужна…

— Нужна, — Леший почесал за ухом. — Этих… охотничков надобно на точку доставить. Может, сыщется транспорт какой? Чтоб не пешком… до Конюхов. А там их и встретят, честь по чести.

Леший сперва думал собственную их машину использовать, да как-то… дорог здесь немного, могут и отследить, и перекрыть. И мало ли еще какой дури удумать.

— Трактор есть, — подумавши, ответил оборотень. — С прицепом. Сгодится?

— А то! Человек мой сопроводит…

— Назад доставлю, — кивнул оборотень. — Ну и так-то… надоест в лесу торчать, заглядывайте. У нас и баня имеется…

Баня — это хорошо.

Замечательно даже.

Только… не сейчас. И Леший вздохнул.

— Трактор…

— А от там чуть в стороночке. Там дорога близко к лесу подходит, будет удобно грузить. И меньшой подсобит…

Глава 24

Где пишутся письма и происходит осмысление бытия

«Ежель Гондурас беспокоит, то ты его, главное, руками не трогай и не чеши»

Частное мнение заслуженной пенсионерки Марьи Федоровны о некоторых внешнеполитических событиях.

Сосна, направление к которой указал Петрович, и вправду была видна издали.

— Не сосна, а баобаб какой-то. Не знал, что они такими вырастать могут, — произнес Бер, задравши голову. Сосна уходила куда-то ввысь, где, растопыривши ветви, накрывала тенью своей и холм, и окрестности.

— Нормальные — нет, — Иван прикинул, что ствол её будет метра два в поперечнике, а то и три. Покрытая золотою корой, словно кольчугой, сосна пахла хвоей. В трещинках виднелись капли янтарной смолы.

— Знаешь, тут с этой деревней вообще… тут, кажется, нормального ничего не осталось. Даже сосен. Зато вот…

К ветке как-то, на взгляд Ивана не слишком надежно, прикрутили лестницу, причем деревянную и вида, доверия не внушающую. Но до ветки она дотягивалась. А уж на этой ветке и настил лег. Стало быть, спросом место пользовалось.

Бер, вытерев ладони о штаны, ухватился за ступеньки и споро полез наверх. Лестница под весом его заскрипела и зашаталась.

— Эй, — на помосте он устроился. — А вид ничего такой… ты там долго?

— Погоди, — Иван приложил ладони. Силы у него не так, чтобы много, да и в целом способности далеко не те, что нужны, но кое-чего он помнит. Да и дерево откликнулось легко, с охотой.

Старое.

Лет двести.

Или триста… и посажено… верно тем, кто привел в деревеньку эльфийского быка, потому как без той знакомой до боли магии, эхо которой гуляло в корнях, не обошлось. Иван поделился силой, чувствуя, как растекается она по стволу, заставляя древесные соки бежать быстрее.

И сосна, черпанув силы, очнулась от полудремы, в которой пребывала последние полсотни лет. Она поспешила залить смолой ходы древоточцев, что пробовали свои силы там, выше. Стряхнуло грибок, севший на иглы, пусть пока и не приносивший особого вреда. И корни распрямила, пустила, заставляя двигаться дальше, искать сытной земли.

Иван даже скрип раздвигаемой почвы услышал.

— Подкормить надо будет, — сказал Иван, забираясь.

Помост, растянувшийся на ветке, был сколочен из толстых досок. И к ветке, кажется, прикручен, если не намертво, то почти.

Но все равно… покачивался.

Вместе с веткой. И это покачивание изрядно нервировало.

— Так, возьмись за что-нибудь, — Иван положил ладонь на ствол, прикидывая, получиться или нет. Раньше — не получалось… то есть, когда он еще в Предвечном лесу был. Потом как-то и нужды не было.

А теперь появилась.

— На всякий случай, — уточнил Иван, потирая руки.

Вдруг появилось желание… что-то сделать? Причем что-то такое вот, общественно полезное. Никак, все же в голову напекло сильно.

Но и пусть.

Иван погладил кору, отметив, что отклик есть и куда более ясный, чем от быка. И потому на просьбу его дерево отозвалось охотно. Оно потянулось и так, что помост задрожал. Хрустнули веревки, разрываясь, и лестница брякнулась на землю. А Бер, вцепившись обеими руками, буркнул:

— Мог бы и сказать… я б спустился.

По коре пробежала рябь, а затем пластины раздвинулись, выпустив прочные сучки, что обвили ствол, поднимаясь к ветке и выше.

Так-то оно удобнее будет, а то лестница эта — не зацепиться.

Ветка же чуть опустилась, растопырилась и молодые побеги выстрелили, спеша образовать под помостом основу. Пока тонкую, хрупкую, но пару дней и побеги нальются силой, расправятся, тогда и помост качать не будет.

Даже при ветре.

Иван убрал руки и смахнул пот со лба.

— Вань, а Вань, — Бер нерешительно разжал пальцы. — А я не знал, что ты так можешь.

— И я не знал, — Иван опустился на доски. Ноги дрожали. Руки тоже. Еще, кажется, он вспотел и так, что майка мокрой стала от испарины. — Выходит, что вот…

— А раньше не пробовал?

— Где? — Иван сбросил с плеча рюкзак, и вытащил ноут. Покрутил головой, отметивши, что надо будет потом стол изобразить какой.

Стулья там.

Когда ветки окрепнут.

Или вот можно выше сделать себе отдельный… кабинет?

— Не знаю…

— В Предвечном лесу… там все природники… и посильнее меня. На порядок. А то и на два. Да и в целом там… отец… он был против вмешательства в естественные процессы, так сказать. Бабушка и дед с ним давно уже устали спорить. По-моему, они даже обрадовались, когда он решил удалиться в Заповедную чащу, чтоб окончательно слиться с природой.

Иван пожал плечами.

Не то, чтобы воспоминания о том периоде жизни были так уж болезненны. Положа руку на сердце, никто его не бил, не обижал, просто… он был там лишним. И кожей чувствовал эту свою лишнесть.

— А ты?

— А что я… у меня при всем желании просветления достичь не выйдет, — Иван почесал шею. — За мной приглядывали… ну как… как умели. У них дети — часть самой природы. Любой эльф с малых лет в лесу не пропадет. Его лес и защитит, и накормит, и вообще… а я… я другой. Я вечно то терялся там, где потеряться невозможно. То вляпывался… как-то чуть в болоте не утонул. В другой раз — три дня на опушке бродил.

— И не хватились?

— Да они думали, что я ищу свой путь, — ухо у Ивана дернулось. — Они очень серьезно относятся к свободе воле, выбору и так далее. Потому и не стали перечить отцу, когда он на матери женился. И когда развелся… хотя у них вообще таких понятий нет. Есть личное желание, а все эти юридические тонкости, они как бы дань внешней политике, что ли.

Дерево дышало.

На вдохе оно тянуло силу из земли, а потом выпускало её же, избавляясь от мелких болячек и заращивая раны. И странно было, что Иван это смог.

— Ну и когда он ушел, тоже никто не стал мешать… а когда бабушка приехала, то меня спросили, хочу ли я с ней или нет.

— Ты захотел?

— Накануне я снова заблудился. И два дня жрал лишь листья папоротника да личинок. Потом угодил в низину, где мошкара… в общем, тогда я хотел убраться куда-нибудь подальше. Да и та, другая, бабушка сказала, что с людьми мне будет лучше. Что сила у меня не та и Предвечный лес меня не принимает, и если так, то… понимаешь, эльфы, они в полной мере дети природы. А природа, Бер, ни хрена не добрая и не милосердная. И если бы я остался, я бы…

Иван хлопнул по шее, прибив комара.

— Никто не стал бы вмешиваться. Более того, подозреваю, все и ждали, когда же наступит естественный конец…

— Звучит как-то… — Бер явно смутился. — Не очень.

— Да нормально. Я не в обиде. Сложно обижаться на камень за то, что он камень. Или на воду, что она мокрая. Эльфы вот вроде того…

Заряда хватало. И телефон впервые показал сеть. Иван хмыкнул, обнаружив, что из пропущенных звонков — лишь бабушкин. С другой стороны, чего еще ждать. Не то, чтобы среди людей он был совсем уж чужим, скорее так уж вышло, что и среди них он выделялся.

Бабушка, как ни странно, ответила не сразу. И разговор получился коротким, скомканным каким-то. Она и спросить-то ничего не спросила.

И вообще.

— Знаешь, — Бер задумчиво отнял трубку от уха. — Такое ощущение, что матушка… матушке… как бы сказать…

— Не до тебя?

— Ну да. Даже не спросила ничего.

— Аналогично.

— И чего делать?

— Радоваться, — Иван помахал трубкой, отметив, что связь пусть и есть, но не сказать, чтобы стабильная. — Или ты хотел, чтобы она сюда приехала?

— Ну… честно говоря не знаю, — Бер сел по-турецки. — Она бы быстро и крышу отремонтировала, и душ поставила бы человеческий…

— Нам еще воду натаскать надо будет, — спохватился Иван.

— Куда?

— В бочку. Или ты думаешь, откуда она там берется?

— Я? — Бер задумался. — Из крана?

— Это если кран есть. А тут колодец. Сперва надо натаскать воду в бочку, потом она погреется… ну и можно будет мыться.

— Слушай… — Бер прихлопнул комара, который радостно припал к не слишком чистой шее его. — А как они зимой-то живут?

— Зимой? — думал Иван недолго, потому что вариантов не было. — Ну… сколько там той зимы, если подумать.

Бер фыркнул.

И заржал. И Иван не удержался… вода… воду можно и нагреть. Вообще, помнится, в Предвечном лесу тоже водопровода не было, разве что в гостевых домиках. Но как-то обходились же.

Страница загрузилась. В почтовом ящике лежала пара писем из числа тех, которые Иван удалял не глядя. Бабушка…

С первородной Наулиэль он общение поддерживал, пусть скорее стараниями Софьи Никитичны, не позволявшей забывать о родне, чем по собственному почину. В общем, Иван поздравлял бабушку с праздниками, человеческими и эльфийскими, получал ответные поздравления и даже порой — вежливые ответы на собственные письма. Что, собственно, и позволяло надеяться, что его просто-напросто не пошлют.

Ухо дернулось, отгоняя очередного комара.

Иван сделал глубокий вдох.

Почему-то сразу зазудели плечи, и спина, и шея. И робость внезапная напала, позабытая уже.

И как начинать-то?

Любезная?

Как-то оно… снисходительно и не звучит. И какая она любезная-то? Любезности в бабушке было ровно столько, сколько и доброты в человеческом её понимании.

Ухо опять дернулось, на сей раз другое.

Добрейшая тем паче не подходит. Уважаемая? Это как-то как к посторонним… проклятье!

Дорогая… дорогая бабушка Наулиэль…

Вроде ничего так.

Пишет тебе внук твой, Ивашка… ну, тоже сойдет, если так-то. И главное, Бер сидит, следит за мучениями и бесит неимоверно.

— Знаешь, — доверительно произнес он. — Как-то это не по канону, что ли… эльфам и по электронке слать… она у них вообще есть?

— Есть, — Иван отвлекся, чтобы почесаться. — И интернет, и электричество… не везде, но те, кто считает себя прогрессорами, не брезгуют.

— Все равно, не аутентично…

— Аутентично? — в голове мыслей все одно не было. — Ну… да, аутентично если, то нам бы спуститься. И домой. И там уж, при свете лучины да на гербовой бумаге чернилами письмецо я бы и написал. Сургучом запечатал бы и вручил гонцу с наставлением спешить что есть мочи. Он бы спешил… может, коней бы даже загнал двух или трех. Но через пару месяцев и добрался бы, глядишь. Там тоже пока то, пока сё… еще месяцок промурыжили бы и назад бы отправили.

Бер хмыкнул.

— Ну… если сразу ответ, то ничего. Но обычно первое послание — это поприветствовать и уважение выказать. О здоровье спросить и всякое такое. Если ответят, значит, согласны разговор продолжать. Так что дождаться ответа и уже спрашивать. А если уточнить что-то понадобится? При толике удачи за года полтора-два и управились бы… если погода не подвела бы. Слушай, как вежливо и неоскорбительно написать, что у быка не встает?

Бер задумался.

— Напиши… что в его душе не возникает естественных позывов… желаний… проклятье. Не знаю. Напиши, что он не хочет исполнять возложенные на него природой естественные функции.

— О! Точно!

Дальше, как ни странно, письмо написалось легко и просто. Иван подумал было, не спросить ли, откуда здесь вовсе бык взялся, но…

Не стоит.

Если эльфы и вынуждены были отдать — а сомнительно, чтобы сделали сие по доброй воле — то унижения не забыли. Природа природой, но самолюбие у них было вполне себе человеческим.

— Бер?

— Да вот… что-то у Нютки обновления нет давнехонько. Странно. Она ж раньше каждый чих постила.

— Может, тоже со связью проблемы?

— Может. Я ей напишу сейчас… погоди.

Иван сел, опершись на ствол, и подумал, что все не так уж и плохо, если так-то… воздух свежий. Комарье, кажется, привыкать к ним стало, во всяком случае не пыталось сожрать живьем. Ну или пыталось, но уже с меньшим энтузиазмом.

Бык вот.

И тушенки целый рюкзак.

Воду таскали вдвоем. Старый колодец, возведенный, судя по виду во времена незапамятные, может, даже первого царя помнивший, был глубок и темен. Железная цепь крепка, ведро — тяжело. Вода в нем слегка пахла землею, отчего попробовать её Бер сразу и не решился.

— Если что… — он эту воду долго нюхал.

— У меня там где-то бутылка была спортивная. С фильтрацией, — сказал Иван, очень надеясь, что он бутылку эту взял, а не только собирался.

— Да ладно… если что, считайте меня погибшим за правое дело.

— Какое?

— Какое-нибудь, — Бер сделал глоток и зажмурился. — Ничего так… сладкая. Ладно, таскаем по очереди.

Бочка была закреплена на крыше, как и лестница, к ней приставленная. И оказалось, что карабкаться по этой лестнице — та еще задача. Повышенной, так сказать, сложности.

Но справились.

И с колодцем. И с ведрами. И с лестницей.

— Все, — сказал Бер, переводя дыхание. Пот с него лился ручьями, и дышал он тяжко. — Хватит… помыться хватит… главное, чтоб нагрелась… а нет… тут вроде речка есть. Может, сегодня на речку?

Иван подумал и согласился. Солнце давно перевалило за полдень, да и ворчащий живот намекал, что время обеда и наступило, и прошло, а вода ледяная.

Хрена она нагреется к вечеру.

— Речка, — сказал Иван, — это классно. Но сначала обед.

В тушенке на второй день жизни появились новые оттенки вкуса. Во всяком случае, с остатками блинов она зашла просто отлично.

— В следующий раз погреть надо бы, — Бер собрал остатками блина сок из банки. — Будет вообще супер…

— Хлеба купить. И там еще чего. Слушай, а из чего вообще еду делают?

— Ну… — Бер с тоской посмотрел на ряд банок, которых было не так и много. — Понятия не имею… я на кухню так, пожрать ходил.

— Я вот тоже… может, кухарку нанять?

— За сто двадцать шесть рублей?

Иван подумал и согласился, что на кухарку, может, и хватит, а вот на продукты вряд ли останется. С тушенкой же они и без кухарки сладят.

Глава 25

Прямого отношения к происходящему не имеющая

«Порой думаешь, что у некоторых людей к здравому смыслу есть какая-то особая глубокая личная неприязнь»

Просто жизненное наблюдение

Где-то во Владивостоке

Двое в серых костюмах внимательно следили за пассажирами, покидавшими здание аэропорта. Лица их были мрачны и полны сосредоточенности. Взгляды споро и профессионально прочесывали реденькую толпу.

— Вон тот, — встрепенулся один. — Смотри. Почти без багажа и с гитарой.

— Думаешь?

— А кто еще? По возрасту подходит.

— А по морде лица — не особо.

— Ты и вправду думаешь, что он с родною мордой лица тайную инспекцию вершить полезет? — первый снисходительно поглядел на напарника. — Секретность же ж.

— Можно подойти, пощупать…

— Много ты там нащупаешь. С его-то уровнем силы любую маску натянуть можно, даже шеф не почешется… погоди, доложусь.

Он коснулся артефакта.

— Да… возраст… примерно подходящий. По документам — студент четвертого… точнее уже пятого выпускного курса… воздушник… заявился туристом. Нет, уверенности нет, но других подходящих я не вижу. Не приближаться? Приглядывать? Понял.

В другом конце города глава его Пахтоменко Василий Васильевич, выслушав доклад службы безопасности, дрожащею рукой отер чело и, повернувшись к портрету Его императорского Величества, поежился под холодным того взглядом.

— Дождались, — сказал он дрогнувшим голосом. И зачем-то, видать по привычке, осенил себя крестным знамением.

— Ошибки быть не может? — поинтересовался первый зам, чувствуя, как покалывает под лопаткой.

— Может… отчего не может… все больно зыбко… инспекция эта, чтоб ей… а куда поедет? К нам обязательно. Еще когда грозился… в Москву вызывать изволил. Мол, жалоб на тебя много. На коммунальщиков…

— Так… — глава городских коммунальщиков потупился, чувствуя, как на щеках вспыхивает стыдливый румянец. — Стараемся мы…

— Плохо стараетесь… плохо… надо больше… в общем так, Савелий, с тебя замена асфальта…

— Так по осени меняли же ж!

— Так ваш осенний со снегами и сошел, — в тон отозвался Василий Васильевич. — И теперь представь, поедет Сам по городу… и что узрит? Ямы? Прошлогодние, если не позапозапрошлогодние? И развалины.

— Развалины, — встрял глава ведомства культуры. — Это не просто развалины! Это объект исторической памяти. Можно сказать, наследие!

— Вот. А таблички бронзовые о том есть? Еще когда на них финансирование выделял…

— Может, — коммунальщик чуть втянул голову. — Ямы тоже того…

— Чего?

— Объявим объектом этой… исторической памяти. Они ж от основания города тут… стало быть…

— Шутишь? — Пахоменко покраснел. — Дошутишься… инспекцию не пройдем, живенько отправят в Арктику, пингвинам хвосты крутить…

— У них нет хвостов, — осторожно заметил глава городского строительства, человек в городских верхах новый, не обжившийся, а потому слегка робеющий.

— Отрастят. Специально для вас. Сиськи и хвосты. Одни доить будут. Другие — крутить, — мрачная перспектива будущего со всей своей реалистичностью встала пред Василием Васильевичем, который лучше чем кто-либо знал о проблемах Владивостока и окрестностей. — Значит, так… ты Савелий, асфальтом займешься… и разверни там капитальный ремонт. Типа, облагораживаем…

— Что?

— Все, Савелий, буквально все.

— А бюджет?

— Сам изыщи. Не маленький… вон, претензию выдвини, тем, кто асфальт клал и вообще… что еще? Кто у нас там жаловался больше всего? — мэр наморщил лоб, вспоминая.

— Там это, — подала голос Марфа Петровна, секретарь, человек должности малой, но великого опыта, который и позволил ей пережить трех мэров и несчетное количество иных пертурбаций. — Митинг стихийный затевают.

— Кто? — подобрался Пахтоменко.

— Матери…

— Какие, мать вашу, матери?

— Обыкновенные, — к мэрскому гневу секретарь была привычна, лишь позволила себе укоризненный взгляд по-над оправой очков. Очки были столь же солидны и проверены временем, как сама Марфа Петровна, а потому взгляд получился выразительным. — Те, которым вы когда еще обещали сад с яслями построить, взамен старого…

Мэр прикрыл глаза рукой и простонал.

— Автюков…

— Я, — Автюков поерзал, чувствуя недоброе.

— Сад где?

— Так… бюджет…

— Ты мне, когда старый просил закрыть, чего пел? Что за год построишь новый? Вот сразу после торгового центра… и чего?

Автюков покраснел. Обещания он помнил, как и то, что строительство торгового обошлось в куда большую сумму, чем он изначально предполагал. А там то одно, то другое… и как-то само так вышло, что с садом детским не заладилось.

— Если к вечеру стройка с места не сдвинется, я из твоего центра сад сделаю. А что? — мэр даже оживился. — Там же ж и бассейн, и каток…

— Не по закону…

— Вообще-то в договоре, — подала голос секретарь, — есть пункт, согласно которому при невыполнении обязательств собственность…

— Понял, — Автюков побелел. — Начну. Вот сразу, как…

— Сегодня!

— Но как⁈

— Обыкновенно, — Василий Васильевич откинулся на кресло. — Иль я не знаю, что ты троих магов из Петербурху выписал, чтоб они возвели новый дом для твоей любимой тещи, Прасковьи Аникеевны… вот пусть на садике и потренируются, благо, планы я еще когда подписывал. Стройматериалами ты тоже запасся… а митинг.

Он щелкнул пальцами.

— Реорганизуйте. Пусть будет благодарственное шествие…

Автюков сунул палец под воротничок, который показался вдруг тесен.

— Так, Степенко, с тебя народные гуляния.

— Когда?

— Завтра, чтоб тебя! Или послезавтра на крайний случай! Объяви там… не знаю… день исторической памяти…

— Ямы… — не удержался глава ведомства культуры.

— Да хоть и ямы! Главное, чтоб массово, задорно, с огоньком…

— Как⁈

— Как-нибудь! У тебя вон целый дом культуры имеется. Соображай… пусть там танцы, песни… ярмарку устрой. Ремесел. Дом ремесел у тебя тоже имеется! И если ремесла мне не предоставишь, хрен тебе, а не увеличение бюджета. И главное, подведите к нему компанию, но такую, чтоб без перегибов… чтоб заняли, окружили теплом и вниманием. И чтоб он у нас так нагулялся… — Василий Васильевич стиснул кулак. — Чтоб ноги не держали, как нагулялся…

— Поить не рекомендую, — вновь влезла Марфа Петровна. — Согласно имеющимся данным Его императорское Величество алкоголь не употребляют. И вовсе выступают за здоровый образ жизни.

— Чего? — мэр нахмурился, не ожидал он от жизни этакого подвоху, и обреченно взмахнул рукой. — Здоровый, так здоровый… объяви там день здорового образа жизни…

— Совсем здорового? — недоверчиво уточнил кто-то.

— Совсем уж не стоит. И народ организовать сложнее, и в целом… будет выглядеть так, будто мы заранее знали. Пусть… почти здорового. Парад счастливых матерей. Концерт. Ремесла. Шашлыки там. Бесплатный сельдерей благодарному народу. Школьников там… пусть радостно грызут сельдерей. Терешков, школьники с тебя! Чтоб колоннами и с сельдереем. И главное, радостно…

— Василий Васильевич, — глава отдела образования отер испарину. — Ты невозможного-то не требуй! Школьников я тебе организую, и сельдерей тоже. Но по отдельности… а чтоб вместе и радостно…

— Не получится, — подтвердила Марфа Петровна, которая вырастила четверых сыновей, а теперь и на внуков переключилась, а потому имела богатый личный опыт работы с детьми.

— И вообще, — встрепенулся Савелий, почти смирившийся с мыслью, что с новым домом придется погодить. — Почему именно сельдерей? Это… какая-то иностранщина. Русский человек радостно грызть сельдерей не может!

— Да… мне тут жена нашла одного… — мэр вздохнул. — Нутрициолога…

— Чего?

— Того… велел больше сельдерея есть. А он… гадость неимоверная! — Пахтоменко аж передернуло. — А про русского человека ты правильно… сельдерей — это непатриотично. И вообще, надо что-то такое… импортозамещающее. Согласно актуальной политике.

— Капусту? — предположил глава полиции. — Из нее еще щи делают!

— Во! — Василий Васильевич поглядел с одобрением. — Капуста — это наш вариант.

— Еще свекла… если так-то… — специалист по культуре прикрыл глаза. — Свекла — это вообще, можно сказать, национальный символ.

— Морковку еще можно раздавать… — произнес кто-то.

— Вот! Правильно мыслите… — мэр даже приободрился. — В конце концов, и вправду, чего это мы! Давно надо было какой фестиваль придумать… морковки, капусты и свеклы…

Ответом было тягостное молчание.

— Тут… докладывают… что парень вроде как блогер, — на мгновенье ожил начальник полиции. — Турист. Обозреватель. Может…

— Может, не может… может, его к нам и заслали. Обозреть. Вот пусть и обозрит! Но правильно. Ясно⁈ И таблички! Егорыч, если я нынче же табличек на развалинах не увижу, я тебя…

— Пингивнам хвосты крутить?

— Хуже. Приемную организую. Открытую. Чтоб каждый мог прийти и жалобу подать. А ты будешь сидеть и слушать… Поверну, так сказать, тебя лицом к народу.

Речка в Подкозельске имелась. Козельчанка. И Бер еще подумал, что, должно быть, Подкозельск в честь речки и нарекли, вроде как он близ Козельчанки находится. И мысль эта порадовала своей логичностью, привнеся в нынешнее престранное бытие некоторую ясность.

Начиналась она за деревней, широким водным рукавом, разрезавшим два берега. Некогда они соединялись и мостом, но теперь от моста остались столбы, торчавшие из воды, и остатки настила. Чуть дальше речка вовсе разливалась этаким озерцом, окаймленным зеленью ив. Берег был пологий, и песочек имелся. Может, оно, конечно, и не Лазурный берег…

Бер с разбега влетел в воду.

И вылетел с воплем.

Вода была ледяною.

— Холодная? — участливо поинтересовался Иван.

— Сам п-попробуй…

Бер подошел и потрогал воду у берега. Вроде нормальная. А дальше чего ледяная такая? Его мелко знобило и…

— А тут родники подземные открываются, — раздался голос. — Доброго дня.

— Д-доброго, — Бер поспешно поднял с песка майку, запоздало вспомнив, что к мокрой коже песок пристает на раз. — Анастасия? Верно?

— Ага.

Сегодня на ней был не сарафан, но шорты. Зеленые. В ромашки. Ромашки же украшали и майку.

Майка — саму Анастасию.

— А ты у нас…

— Береслав.

— Иван, — представился Иван, явно радуясь, что не успел раздеться. Бер же маялся. Помыться-то толком он не сумел, но натягивать майку не хотелось.

Грязная.

Теперь и в песке.

— Сюда не стоит ходить, — сказала Анастасия. — Тут… девчата купаются.

— Извините.

— Да ничего. Просто… они не любят посторонних. А вас они пока не видели… а почему вы одни? С вами Серега быть должен.

— Так… ушел.

Анастасия нахмурилась.

— Вот… паразит.

— Так мы вроде немаленькие, — Бер майкой отерся. — Сами…

— Сами… сами с усами. Ладно, пошли. Отведу.

— Куда?

— К запруде.

— А там купаться можно?

— Можно. И купаться. И рыбу ловить, если вдруг желание возникнет. Раньше туда парни и ходили.

— То есть, у вас тут девочки направо…

— Ага, — Анастасия улыбнулась. — Девочки направо, мальчики налево… пока пару не найдут. А то ж мало ли…

Это было совершенно непонятно, но уточнять Бер постеснялся.

— Вы, главное, голову задурить себе не дайте, — посоветовала она со смешком. — Чего Серега показать успел?

— Быков… улицу.

— Улицу…

— Контору вот. И Петровича видели. И этот… Севрюгин приезжал, — Бер забросил майку на плечо. Иван сумку подхватил, в которой и полотенце было, и мыло.

— Сволочь…

— Анастасия.

— Таська. Меня все так зовут… Анастасия — как-то оно непривычно.

— Тогда я — Бер. А то тоже непривычно. Ну а Ванька — он всегда у нас Ванька…

Она улыбнулась.

Красивая.

Еще вчера Бер поразился тому, до чего красивая. Высокая… выше его будет на полголовы, и раньше он несомненно застеснялся бы, смешался бы и постарался бы держаться подальше, зализывая раненое самолюбие. А теперь вот шел и любовался.

Статная.

Волос светлый. Коса в руку толщиной и ниже пояса спускается. В ней — ленточки всякие, которые страсть до чего охота потрогать. И не только ленточки.

Кожа загоревшая и загар такой, что куда там солярию. И маечка, на груди натянувшаяся, загар лишь подчеркивает. Или он маечку.

Бер отвел взгляд.

— Так чего хотел-то? — Таська-Анастасия глянула с насмешкой, будто догадываясь об этих его мыслях.

— Понять хотел, проблемы возникли. Долги. Иван говорит, что у вас продукт уникальный. Молоко вот. Сыры… что вы — имперские поставщики. Ну и… и это же полный эксклюзив!

— Ага. Полный — это ты точно отметил. Только вот… — Таська посмурнела. — Продавать мы его за гроши должны.

— Почему?

— Договор. Старый… мама наша подписала когда-то… с Севрюгиным… с его подачи. Точнее с фирмой его. И теперь обязаны поставлять. Цена оговорена. Количество. А больше почти и не выходит. Мизер какой-то… если б еще коров прибавлялось, тогда бы могли и на свободную продажу. Но…

— Договор… — Бер задумался.

— Год еще остался. Севрюгин раньше на маму работал, вроде как управляющим. Помогал. То и это… ну, пока мы маленькими были. Деньги маме понадобились. Срочно. Большая сумма… и он нашел вроде спонсоров. Они вкладываются, а потом забирают сырами. Ну и…

— Подписали.

— Да.

— А просто выплатить? Закрыть долг.

— Мы консультировались. Хитрый договор… Севрюгин через год и ушел. И оказалось, что фирма-то — его, вернее его невесты, которая тотчас женою стала. А она уж приходится Свириденко дочерью. Как-то вот так.

И вот этак.

Полный, мать его, эксклюзив.

— Ладно, — Таська остановилась. — Вы тут купайтесь, мешать не стану. Если что, то дядька Стан по пятницам баню топит.

— Баню? Это хорошо…

— От и ладно…

Она не спешила уходить. Да и Бер не был бы против, чтоб осталась. Или… тогда как-то мыться неудобно.

— Анастасия, скажите, а продуктовый магазин тут есть? Нам говорили, что есть, но мы как-то не нашли… — Иван замялся.

— Автолавка. Будет. Завтра. Она посигналит, услышите. Сегодня, если хотите, Маруся принесет чего.

— Не откажемся, — поспешно сказал Иван. — Нам бы вовсе договориться…

— Сабуровых попрошу, мешок картошки притащат. Для начала хватит. Морковка и лук тоже свои, пусть с прошлого года, но в целом еще неплохие. Хватит до нового урожая. Молока вот выписать могу, с фермы если. Или сами к утренней дойке подходите, нальют. Только… — Анастасия посерьезнела. — Вы, как покупаетесь, сразу домой. А то… мало ли.

И ушла.

— Вань, — Бер кинул майку на землю. тело обсохло, дрожь прошла. — Слушай, а ты знаешь, что с картошкой делать?

— Нет. Но мы можем к сосне сходить… в гугле точно рецепты будут.

— Это да…

Бер подошел к краю и потрогал пальцами воду. Теплая. Да и здесь она иной была. Речка снова разливалась этаким круглым озерцом, на диво ровным, аккуратным, будто вычерченным. Песчаная коса. Зеленая травка.

И зеленоватая же гладь воды, которую порой тревожили расползающиеся круги.

— Тут рыба есть, — сказал Иван. — Можно будет порыбачить… рыба — вкусная.

Помолчал и добавил.

— Вкуснее жуков.

— Верю, — Бер заходил медленно, правда, холода больше не было. Напротив, вода успела прогреться и мягко, успокаивающе, обволакивала кожу. — А ты умеешь?

— Что?

— Рыбу ловить?

— Ну…

— К сосне пойдем?

— Пойдем, — вздохнув, согласился Иван. — Правда… спросить-то спросим, но удочки все равно нужны будут. Хотя…

— Что?

— Да так. Надо подумать… раньше я и без удочки умел. Но давно. В общем, давай мыться, пока комары не налетели.

Домой возвращались по знакомой уже тропинке. Речная вода, пусть слегка пахнувшая тиной, успокоила и раздражение сняла. И кожа дышала. И в целом жизнь показалась вдруг не такой и поганой.

Подумаешь…

— О! — огромная фигура кого-то из братьев Сабуровых, возвышалась над забором. — Говорю ж, скоро явятся! А мы тут ждем вас…

Серега?

Или Семен?

— Доброго вечера, — поздоровался Бер, привычно уже шлепнувши себя по шее. Комары по вечерней прохладе очнулись, а может, и у них время ужина подошло.

Во дворе кое-что изменилось.

Исчез огромный трактор, да и машина тоже. Правда, пожитки из нее выгрузили у двери и даже вязаным ковриком прикрыли.

Зато появился тип, который прятался в тени Сереги, и главное, было в нем что-то такое, до боли Беру знакомое. Что?

Не сказать, чтобы высокий. Сухощавый. Жилистый какой-то. И морды весьма обыкновенной, при том что в целом черты лица правильные.

И главное, чувство такое, что типа этого Бер где-то да видел.

— А мы от… третьего вам привели, — сказал Серега и подтолкнул типа вперед. — Сашка, стало быть.

Уголок рта типа дернулся, но руку он протянул. И пожал так, что у Бера кости затрещали. Главное, в глаза смотрит и давит, давит… только хрена ему, если надеялся, что Бер пощады запросит.

Может, ростом он и не вышел, но все одно же ж крови Волотовых. Так что — выдержал.

И даже оскалился в ответ дружелюбною улыбкой.

— Это, стало быть, Иван… а это — Бер. Агроном, значит, и культуролог…

Главное, что Серега говорил это вполне серьезно. Еще и пальцем тыкнул, чтоб ошибки не вышло.

— А это у нас император…

Вот тут Бер и понял.

Головой мотнул, потому как быть такого не могло. Вот совсем не могло. И никак не могло. Рот приоткрыл… а руку ему тряхнули так, от души, и тихо-тихо произнесли:

— Молчать.

А Ивану и вовсе кулак показали. У того ухо дернулось и…

Бред.

И солнце в макушку. Потому… потому губы сами в нервной улыбке растягиваются.

— Кровать мы чуть позжей притащим. Брательник прихворнул, но вы не переживайте… обустраивайтесь. Покажьте тут, что и где…

— Конечно, — Бер высвободил руку. — Со всем нашим… верноподданическим удовольствием.

— Я ж говорил, что славные ребята. С чувством юмора… вы это, приберитесь там. Я Аленке скажу, чтоб ужин принесла…

Глава 26

Об опасной близости к власти

«По всей стране прошли массовые выступления зоозащитников, требующих немедленно остановить эксплуатацию птиц кондитерами. Созданы петиции, призывающие к запрету выпуска тортов „Птичье молоко“ и аналогичных им. Ряд фабрик и производителей добровольно пошли навстречу, создав альтернативный продукт, с указанием на этикетке, что при производстве не используется натуральное птичье молоко…»

«Министр образования заявил о необходимости проведения очередной реформы, направленной на расширение программы по отдельным дисциплинам и устранение пробелов…»

«Новости регионов»

Ухо дергалось мелко и часто, и Иван с трудом сдерживался, чтобы не придержать его рукой. Подумалось, что, возможно, это просто бред.

Обычный такой нормальный, если можно выразиться, бред.

Случается.

На солнце перегрелись. Потом в воде перекупались. Может, наглотались местной тины или надышались ядовитыми испарениями. А теперь вот и сказывается.

Потому что не может такого быть, чтобы император и…

— Молодцы, — сказал Император, выпустив руку Бера, когда Серега удалился достаточно, чтобы не слышать. — А соображать можете иногда.

— Почему иногда? — Бер пальцами пошевелил и на руку поглядел с некоторым подозрением.

— Потому что если бы всегда, то тут бы не оказались, — Его императорское Величество провели ладонью по волосам. — Что тут вообще происходит-то?

— Да хрень какая-то, — ответил Иван прежде, чем успел сообразить, что с Императором так разговаривать не след.

Только он, вместо того, чтобы возмутиться, кивнул и произнес:

— То, что хрень, это я уже понял. А конкретнее? Хотя… чего мы во дворе стоим. Показывайте, как живут молодые специалисты…

Иван посмотрел на Бера, выражение лица которого стало мрачно-упрямым, что поневоле зародились нехорошие предчувствия, и подхватил приятеля под руку.

— Прошу, — произнес он. — Проходите… Ваше…

— Сашка, — перебил Император. — И на «ты»… я тут инкогнито. В отпуске.

— А у императоров бывает отпуск?

— В том и дело… — он махнул рукой и подхватил невзрачного вида черный рюкзак.

— А в Подкозельск почему? — Бер явно успокаивался. — Можно же куда-нибудь… скажем… на Гоа. Или Мальдивы.

— Ага, чтоб потом какие-нибудь умники написали, что индустрия туризма в полной жопе, если Император едет отдыхать на Гоа. Или Мальдивы. Да и… ты не представляешь, сколько это мороки. Каждый выезд за границу — тысяча согласований. Дипломатический корпус воет. Охрана стенает. Да и… вообще, я император или нет?

— Понятия не имею, — отозвался Бер, вытащив из-под камня ключ от замка. Замок был навесным и вида весьма внушительного.

— Вот! В этом и проблема, что я и сам понятия не имею, — император почему-то на высказывание не обиделся. — А что за магия? Чую, а разглядеть не могу.

Замок с ключом принес Серега, а Бер чутка доработал.

— Родовая… так-то я не особо. А вот по мелочи если, то получается… мои замки даже матушка открыть не может, — Бер вставил ключ, и две половинки заклятья, видимого, как сложное кружево, сомкнулись. Замок открылся с тихим щелчком. — Прошу…

Император вошел первым.

Огляделся.

Хмыкнул…

— Убираться не пробовали? — поинтересовался он с насмешкой. И Иван, оглядевшись, согласился. Вчера они вещи свалили в угол. Утром и вовсе спешили, вот и вывернули, как было, на пол.

На полу оно и лежало.

Слева — гора Берового шмотья. Справа, стало быть, собственная Ивана. Тут же рюкзак распотрошенный. На столе — пустая тарелка, по которой сосредоточенно ползала троица мух, собирая остатки блинов. Под столом — россыпь консервных банок. Пустых. У одной с видом печальным сидела мышь. При появлении людей мышь обернулась, смерила пришедших внимательным взглядом черных глаз и неспешною, гордою даже походкой удалилась куда-то к печи.

— Так… вышло… — заметил Иван, судорожно пытаясь понять, с чего начать.

Раньше оно как-то все само.

Приходишь, а в комнатах чистота с порядком обретаются. И цветами пахнет. Здесь пахло пылью и, кажется, остатки тушенки успели слегка затухнуть.

— Вижу, что так, — Император бросил рюкзак на лавку. — Так, ты…

Палец его уперся в Бера.

— Берешь и собираешь мусор.

— Куда?

— Для начала в пакет. Потом узнаешь, куда его здесь выносят. Ты… с вещами разберись.

— Шкафа нет, — заметил Иван.

— Это да… ну хоть в чемодан сложи, чтоб глаза не мозолили.

— А грязное?

Император тяжко вздохнул.

— Грязное тоже сложи. Но отдельно… потом постираем.

— А ты?

— А я… — Император величественным взором окинул просторы комнатушки и произнес: — Буду осуществлять общее руководство. Мудрое. И пол подмету. Вон, веник есть.

Он вытащил из-за лавки пучок веток, перевязанных веревкой.

Веник?

— Может, лучше пылесосом? — робко предложил Иван.

— А есть пылесос?

— Нет… наверное, нет.

— Ну, тогда без вариантов… — Император перекинул этот пучок веток с одной руки в другую, словно примеряясь. А может, проверял, насколько хорошо веник сбалансирован? В общем, перекидывал, перекидывал, на пол глядя, а потом как махнул слева направо.

И справа налево…

С пола поднялись тучи пыли.

— Чтоб…

— Мусор! — рявкнули Его Величество, махнувши веником в другую сторону.

— Лучше я! — Бер перехватил руку венценосца. — Это ж пол, а не полчища врагов… его мести надо, а не разить наповал. Аккуратно. Сперва смочить… Вань, воды притащи! Пол смачивают, веник тоже… потом только метут.

— А ты откуда знаешь? — Император поглядел на Бера с подозрением.

А Ивану подумалось, что как-то оно все до боли странно. Нет, ему случалось видеть венценосца, ибо некоторые праздники требовали обязательного присутствия и Ивана, и Императора, но как-то вот издали.

Тут же…

— Меня к прабабушке как-то отправили. На лето, — Бер подкинул веник. — А у нее дом свой… уезжать отказывалась. Меня и отправили приглядывать. Ну и как-то вот…

Он спохватился и гордо заявил:

— Я даже грядки полол однажды!

— Да? — Император, кажется, самоуправству не слишком обрадовался. — И как?

— Да не особо… мне сказали, чтоб чисто было. Я и сделал, чтоб чисто. А потом выяснилось, что чисто — это значит без сорняков… а я и морковку тоже. Правда… честно… я б её все одно от сорняков не отличил бы. Но мести умею!

— Вот и мети.

С уборкой в принципе как-то даже получилось сносно. Воду Иван принес, и Бер, сунув веник в ведро, щедро оросил этой водой все-то вокруг, включая Его императорское Величество, которое, позабывши о чинах, засовывало грязные консервные банки в пакет.

Неудобно как-то…

Иван подошел к стене.

Засунуть вещи в чемодан? Можно. Только гора из чемоданов намекала, что жить так будет сложновато. Да и найти в этой горе что-то нужное — та еще задача.

Тем более сумки не все, часть вон на улице стоит.

Шкаф…

Должен быть шкаф.

Иван потрогал стенку. Старые обои чуть захрустели, внутри что-то посыпалось.

— Ванька, ты дыру не проделай!

— Не проделаю… — Иван руки отряхнул и задумался. Отклик был. Дом этот строили давно. И не из простого дерева, что было довольно-таки странно, но с другой стороны в общие странности Подкозельска вполне себе вписывалось.

А если…

Вряд ли, конечно, получится… но…

— Вань…

— Не мешай…

— Чего он? — тихо спросил Император.

— Понятия не имею.

Дерево никуда не делось. Оно позволило укрыть себя за парой слоев штукатурки или шпаклевки — Иван не слишком в этом разбирался — заслонилось обоями и, кажется, не одним их слоем. Но это все — мелочи.

Легкий импульс.

И отклик становится яснее, ярче…

А теперь силой поделиться… вот так. И попросить… Иван задумался. Нужен шкаф, только… где?

И какой?

Устройство шкафов он представлял себе весьма смутно. Нужны стенки. И дверцы. И чтобы повесить всю одежду. Или… нет, на стенки и дверцы его пока не хватит. А вот крючки…

Сучки.

Сучки, если так-то, вполне крючки заменят.

Или…

Сила вдруг выплеснулась, потекла по одревесневшим сосудам, пробуждая к жизни старый дом. Иван попытался перехватить поток, и даже получилось. Он аж выдохнул от облегчения. Может, еще обойдется…

С хрустом обои прорвались, выпустив тонкую лозу, которая поспешила обнять ногу Ивана, а потом радостно потянулась выше, выкладывая петлю за петлей.

— Вань…

— Слушай, мне мерещится, или его стена пытается сожрать? — в голосе Императора слышалось искреннее беспокойство.

А следом за первым побегом выбрался второй.

Третий почему-то пробил доски пола, и из трещины вместе с лозой прыснуло мышиное семейство, весьма возмущенное этаким самоуправством.

— Вань! Да погоди ты, Император, еще его спалишь тоже…

Побеги стремительно расползались по полу.

— Чего годить? Его сейчас сожрут! И нас тоже!

— Да не сожрут… Вань!

— Не сожрут, — Иван выдохнул. — Я шкаф сделать пытаюсь!

— П-похвально, — Его императорское Величество медленно пятились к двери. Пол, проломанный уже в нескольких местах, заполнялся зелеными змеями. Побеги, получив силу, спешили выбраться на солнце. Мелкая чешуя листьев, покрывавшая их, усиливала сходство. — Только… в следующий раз… давай… как-то… менее глобально. А то какой-то этот шкаф… уж больно здоровый будет.

Он переступил через особо любопытный отросток.

— Вань… я и без шкафа согласен, — отозвался Бер, тоже пятясь.

Побеги оплетали стены, сдирая обои. Некоторые обосновались на печи. И пара кроватей со скрипом прогнулась под тяжестью их.

А потом, кажется, кровать вовсе хрустнула.

И рухнула.

— Вань, ты прекратил бы… нам тут еще жить, между прочим. Два года!

— Не могу, — пришлось признаться, и Иван сделал шаг назад. Благо, лоза, что нежно терлась о щеку его, развернулась, отпуская. — Кажется… я случайно что-то запустил.

— Случайно?

Скрипнула дверь.

— Ого тут у вас… — раздался голос то ли удивленный, то ли восхищенный. — Ремонтом занимаетесь?

Иван высвободился из нежных объятий эльфийского лозоцвета, счастливого от встречи с хозяином, и обернулся.

Маруся.

И Таська.

И та, третья, в широких штанах и рубашке, на животе узлом завязанной.

— Радикальным, судя по всему, — мрачно ответил Император. — Крышу не обвали!

— Не обвалю, — Иван осторожно ступал, что было довольно-таки сложно. — Они… просто спали давно. А теперь вот я их немного разбудил. Случайно.

— А убаюкать сможешь?

— Нет… поздно уже. И не надо. Они по заранее установленной программе работают. В них вкладывается изначально… на уровне семян еще.

Побег обвил ногу и потянулся, выпрашивая ласку и силу. Пришлось дать, потому что если лозоцвет возьмет и уснет вот так, то вопрос проживания, а еще, как Иван подозревал, порчи имущества, вверенного им с Бером, встанет весьма остро.

— В Предвечном лесу почти все дома… такие…

— Да? А с виду… — Император осекся и покосился на девушек.

Маруся, присев на корточки, потянулась к побегу. А он ей навстречу. Выкинув пару листиков, лоза скользнула ими по ладони.

— Смотри, сейчас сожрет, — заметила Таська.

— Они не питаются людьми, — Иван все же выбрался и оглянулся. Вещи… вещи были где-то там, под скопищем побегов. Толстые и тонкие, всех оттенков зеленого, некоторые уплощались, выпуская дополнительные плети.

Другие карабкались по стенам.

По потолку.

— Вань… там тушенка осталась, — жалобно произнес Бер. — И вообще… все… ты в следующий раз предупреждай, что ли? Мы бы хоть тушенку вытащили. А то же ж… как дальше?

— Подождать надо, — Иван очень надеялся, что голос его звучит в достаточной мере уверенно, поскольку сам он уверенности не испытывал. — Это первая стадия… побеги анализируют пространство, создают массу. На второй эта масса перераспределяется. И становится остовом дома. Стенами там. Потолком.

— Мы поняли, — Бер хмурился, глядя в копошение зеленых змей.

— Она одревесневает. Уплотняется. Создает комнаты. И мебель всю… согласно программе. Я вообще шкаф хотел сделать. А оно само как-то вот…

— И чего делать?

— Ждать.

— Долго? — уточнил Император.

— Ну… часов двенадцать для первой стадии. Сутки — максимум, — Иван судорожно пытался вспомнить хоть что-то. — А там дальше… как получится.

— Твою ж… — Бер сунулся во двор. — А ночевать нам где? Во дворе, что ли?

— Лето, — Иван понял, что на этот вопрос ответа у него нет. — Ночи теплые…

— Комары быстрые.

— Так… если одну ночь, то и на сеновале можно. На чердаке. У Менельтора. У него тепло. И сено свежее, — предложила Таська, явно с трудом смех сдерживая. — Заодно вон и пообщаетесь… а ужин мы и так принесли. В конторе и стол есть.

— А если…

— В конторе места мало, — отмахнулась Маруся. — Да и где там лечь? На полу разве что. А вот на сеновале — очень даже неплохо…

Позже, поглотивши ужин — девушки на ночь даже пирожков оставили, с капустой, — Иван вытянулся на копне душистого сена. Поверх кинули покрывало, а Серега, преисполнившись сочувствия, и пару одеял принес.

— Ну вы даете, — сказал он.

— Брат как? — Императорское величество был тих и странно-задумчив.

— Нормально. Уже очухался… от отца пару затрещин получил, впредь внимательнее будет. Ну ладно, пойду я… мне еще дрова возить.

— Ночью?

— Иные дрова только ночью и возить…

И ушел.

А Император вытянулся рядом, закинул руки за голову и вздохнул. Снизу тоже вздох донесся, преисполненный печали.

— Слушай… — начал было император. — Извини, если что, но мне всегда было интересно… а на кой эльфам такие уши?

— Чтобы лучше слышать, — Иван поерзал. Лежать было хорошо…

Обещанный сеновал находился не в коровнике, а наверху, под самой крышей. И было слышно, как тяжко переступает с ноги на ногу Менельтор, а рядом суетливо мечется Яшка.

— Я серьезно.

— И я серьезно. Помогают улавливать энергетические потоки. Точнее разделять их. В Предвечном лесу все пронизано этими потоками. И если их не слышать, то…

— Что?

— Ничего. Людей не даром не пускают дальше первого кольца. Меня поселили на самой границе, и то… уши у меня есть, да не те.

Ухо дернулось.

— Почему? — Император повернулся. — Вроде длинные…

— А ты эльфов видел? — Бер приподнялся на локте.

— Видел… посол их вон постоянно при дворе околачивается. Редкостного занудства. Подозреваю, что поэтому его послом и определили. Чтоб нас доставал, а не их там… так что с ушами?

— Ничего. Уши у меня есть, но тонкие потоки я не воспринимаю. Самые общие разве что. С точки зрения эльфов — я глухой. Или слепой? Или и то, и другое — сразу.

— А с точки зрения людей — лопоухий, — не удержался Император.

— Эй, — Бер приподнялся на локте, рискуя провалиться. — Полегче… мне Ванькины уши почти родные!

— Сам полегче… тебе, значит, гадости про людей писать можно, а мне говорить — нельзя? И это не гадость. Это, между прочим, правда…

Иван вздохнул.

Правда.

Как есть, правда…

— Главное, трогать не надо, — сказал он. — А то…

— Больно?

— Неприятно, — он поморщился, хотя в темноте этого, наверное, видно не было. — Особенно… эльфы… они живут как бы каждый по себе. Даже семья. Очень важно личное пространство. Границы. И нарушать их без разрешения… не принято. Семейные обеды там и прочее… ну… по значимым событиям. Или когда дела рода надо обсудить. Или совместный выход спланировать, представить там кого-то из выросших детей обществу. Обычно, когда дом уже вырастят и отселят… это как знак, что он взрослый и сам по себе. Хотя они и до того сами по себе. Вот… а мы сюда приехали. И все бабушкины подруги тотчас пожелали на меня посмотреть. И ладно бы только смотреть! Представь, что их сотня и каждая норовит уши пощупать!

— Жуть, — искренне произнес Бер. — Меня тетушки только за щеки щипали… причитали, что худой больно.

— А ты худой?

— Ну… по сравнению с братьями — да.

— А меня не трогали и не щипали, — признался Император.

— Оно и понятно, ты ж — император.

— Тогда еще наследник. У меня наставники были. Гувернер… мама вот каждый день в детские заглядывала. Или хотя бы справлялась о делах. А у отца раз в неделю была аудиенция.

Все замолчали.

И молчали почему-то долго. Где-то рядом раздался стрекот одинокого сверчка, на него отозвался второй. Третий… и следом многоголосо, переливчато заголосили жабы.

— Ты… вы… в общем, извини, что так получилось, — произнес Бер тихо. — Я на самом деле… не думал. Так… предложили тему… похайпить. Род не при чем. Сам дурак.

— Полудурок, — поправился Иван.

— Почему? — Император даже сел и уточнил. — Полудурок почему?

— Да так… приезжал тут один. Полудурками обозвал.

— Это он вас крепко недооценил, — сказали Его императорское величество, заваливаясь в душистое сено. Вот и пойми, то ли похвалил, то ли наоборот.

Впрочем, понимать Ивану было лениво.

И глаза сами собой смыкались. И вообще… только тень чужой печали доносилась откуда-то издалека. А еще смутные мысли, что надо бы уточнить кой-чего.

Завтра.

Уже завтра.

Глава 27

О женской непосредственности и мужском коварстве

«Какие ребра, такова и Ева»

Из одного философского, почти богословского диспута, случившегося летним вечером в закрытом дворике под дегустацию нового сорта «Императорского Темное»

В вагоне было пустовато. Через приоткрытое окно врывался воздух, слегка разгоняя летний жар. Пахло железом и людьми, коих Софья Никитична разглядывала исподволь, очень надеясь, что интерес её не будет воспринят превратно.

Чувствовала она себя…

Престранно.

Как… как там, в далеком подзабытом уж детстве, когда случалось сбежать от строгого взгляда наставницы в сад. И укрыться там с запрещенною книгой.

И от этого почему-то становилось совестно.

Но…

У окна придремала женщина, у ног которой свернулся огромный косматый кот. Кота держали на поводке, и он явно был сим обстоятельством недоволен. И щурился. И порой начинал ворчать.

Жевала конфеты старушка, обставившая себя ящиками с рассадой, и не прекращая жевать, что-то говорила лысоватому старику в клетчатой жилетке. А тот не слушал, но кивал, то ли в такт перестуку колес, то ли по привычке.

Смеялись подростки, занявшие дальний угол вагона.

Перелистывала тетрадь с записями очень серьезного вида девушка…

— Знаете, — Софья Никитична вздохнула и призналась самой себе. — Это так… странно. Но мне почему-то нравится.

— Я рад.

Князь Чесменов ныне совершенно не походил на князя. На нем была летняя рубашка в синюю и красную клетку. Защитного окрасу жилет со многими карманами и такие же штаны. И рядом с ним Софья Никитична в нежно-бирюзовом дорожном костюме, который к поездке выбирала тщательно, казалась… нелепою.

И костюм этот гляделся чуждым вагону.

И шляпка.

И уж тем паче чемоданы из желтой кожи.

У князя вон рюкзак преогромный, почти как у Пашеньки. Стоило вспомнить про сына, и она снова вздохнула.

— Пашенька… будет недоволен.

— Будет, — вновь согласился князь Чесменов. — Но вы всегда можете сказать, что это я вас заставил. Обманом или шантажом.

— Это же неправда!

— Отчего же… тогда коварными манипуляциями… — и усмехнулся. И Софья Никитична неожиданно для себя поняла, что тоже улыбается.

Она бы даже хихикнула, хотя в ее возрасте и положении как-то совсем уж несолидно хихикать.

— Тоже неправда. Это скорее уж я вас… шантажировала. Вы ведь лишь о малой услуге попросили. А дальше оно как-то само…

Когда Кошкин предупредил о визите князя, Софья Никитична несколько заволновалась, поскольку давно не принимала у себя мужчин.

Очень давно.

Конечно, сейчас никто не скажет, что это неприлично. Она — почтенная вдова, и понятно, о чем Чесменов желает побеседовать, но как-то вот… было неспокойно.

Зря.

Князь оказался мил. И тягостный разговор о делах иных сглаживал, как умел. Получалось не всегда, но Софья Никитична оценила. Да и после того как-то само все получилось…

— Думаете, отправиться в Подкозельск? — спросила она позже, за чашечкой чаю, благо, князь был столь вежлив, что приглашение остаться на эту чашечку принял.

Софья спрашивала не столько из любопытства. Её все же не оставляло некоторое беспокойство за внука, который уехал, а дозвониться ему оказалось невозможно.

Пашенька сказал, что со связью сложно, но ведь…

— Не совсем. В Осляпкино.

— А почему туда? — удивилась Софья Никитична. — Хотя, помнится, оно тоже Вельяминовым принадлежало. Земли.

— Раньше, — согласился князь. — Однако часть земель были проданы этому вот Свириденко. А после и Осляпкино это пожаловано было. В боярское владение. При том, что сам Свириденко ни разу не боярин и к званию этому вовсе не стремиться.

— А разве… — Софья Никитична была, конечно, несколько далека от дел высокой политики. Так, слышала кое-что. — Погодите… я слышала от Анны Никифоровны… да, от нее, она организовала благотворительный комитет для помощи переселенцам! Очень хорошо отзывалась об этом вашем Свириденко.

— Анна Никифоровна Меженцева? Которая в девичестве Одинцова?

— Она самая. Она еще планировала вечер устроить. С концертом.

— И чем же ей Свириденко угодил?

— Он давно уже благотворительностью занимается… — Софья Никитична попыталась вспомнить, что именно слышала. — Кажется… помощь беженцам… устройство их. И бедным людям. Какая-то программа… переселения. Он дает работу, жилье… она об этом от внука узнала.

— Как интересно…

— Да, тот занимается какими-то программами… государственными, что ли… простите, я в этом ничего не понимаю.

— Очень интересно… — сказал тогда князь.

— Только потом она сказала, что тот отказался… почему-то. Обычно ведь никто не отказывается от помощи, а он вот… все сам.

А вечером цветы принесли. С карточкой от Чесменова. В благодарность за беседу и потраченное время, если карточке верить. Пусть букет был скромен и выказывал дружеское расположение, но… Софье так давно никто не присылал цветов.

Пашенька вечно занят.

Иван тоже.

Да и не считали нужным время на глупости тратить. Тем паче, цветов в доме хватало, и сад имелся, и оранжереи… Нет, Софья Никитична знала, что её любят. Но ведь цветы… цветы — это так приятно.

Князь объявился на следующий день. Без приглашения и даже звонка. И одет был престранно. И сказал:

— Софья Никитична, мне и государству очень нужна ваша помощь!

Князю Софья Никитична, может, и отказала бы, постеснявшись, но отказывать в помощи государству было крайне непатриотично.

— И что нужно делать? — спросила она, робея.

— Составить мне компанию… прогуляться в одно прелюбопытное агентство… и нет, нет, вы выглядите совершенно очаровательно. Единственно, если вас не затруднит, я бы просил примерить еще и вот это…

Он протянул футляр, в котором оказалась нить жемчуга.

А к ней и серьги.

И еще один — с огромной аляповатой брошью.

— Я понимаю, что в это выглядит чересчур… нагло с моей стороны, но мне нужен определенный образ. Считайте, что это игра.

— Мы… будем притворяться?

Чесменов поклонился. Сам он был одет в модный костюм из бледно-голубого вельвета. И на шейном платке поблескивал яркий крупный камень. Такие же виднелись в запонках, чересчур уж вычурных.

Идея вдруг понравилась.

Безумно понравилось.

— Вы ведь скажете, что нужно делать?

— Несомненно, — Яков Павлович поцеловал протянутую руку. — Я просил бы вас немного подыграть, изобразить… как бы это выразиться… особу в высшей степени легкомысленную… далекую от жизненных реалий.

— Дурочкой?

— Что вы! — князь даже слегка смутился. — Я в жизни не рискнул бы просить вас изображать… дурочку.

— Ах, бросьте, Яков Павлович, — Софья с трудом подавила улыбку. — Поверьте, любая женщина мечтает хоть раз в жизни побыть дурочкой на законных основаниях.

А вот место, которое пришлось посетить, не слишком глянулось. Какой-то офис, изо всех сил пытающийся выглядеть роскошным. Да только кожаная обивка на огромных диванах местами потрескалась, выдавая низкое качество этой кожи. Позолота на лепнине — кто в современном мире вовсе золотит лепнину? — прохудилась и пошла пятнами.

Из кондиционера дуло нестерпимо.

А от девицы, с которой беседовал Чесменов, столь сильно пахло духами, причем дрянными, что у Софьи Никитичны на глаза навернулись слезы. Сами собой.

— Видите, — князь тотчас подхватил её под руку. — Моя дорогая супруга…

Что?

Она так удивилась, что слезы перестала сдерживать. Или они от пыли? Убирались в офисе не слишком хорошо.

— … пребывает в крайне расстроенных чувствах. И целитель настоятельно рекомендовал ей отдых на природе… нет-нет, Лазурный берег — это совершенно не то. Во-первых, там людно, во-вторых, Софьюшка хотела бы оказаться в местах, где прошла её юность… а потому мы к вам и обратились.

Князь говорил, речь его журчала, окутывая девицу тонким полотном силы. Надо же, каков затейник… и ведь не обвинишь, что воздействует. Напрямую — не воздействует, а что легкий флер ментального очарования, так это не запрещено.

Этим многие пользуются.

Из тех, кому столь тонкие материи подвластны.

— … к превеликому нашему огорчению оказалось, что просто снять дом там нельзя. Все выкуплены вашей компанией. Да, да, я понимаю, что для переселенцев, что условия там самые простые… удобства имеются? Вот видите, уже хорошо…

Девица слушала, что-то даже отвечала.

— … мы подумывали… нет, я понимаю, что просьба моя несколько необычна… но вы же понимаете…

Софья душевно всхлипнула и прижала к глазам платок. Она часто заморгала, старательно пытаясь вспомнить что-нибудь огорчительное.

— … для своей жены я готов на все… возможно, если место нам глянется, мы и вовсе переселимся. Все же в нашем возрасте хочется чего-то этакого. Свежего воздуха, свободы… не переживай, дорогая, — князь погладил Софью по руке. — Думаю, мы уладим это недоразумение…

— А ваши дети…

— Ах, какие дети…

Софья всхлипнула чуть громче. И князь с упреком посмотрел на девицу, отчего та даже несколько смутилась.

— Видите, вы её совсем расстроили… увы, наша жизнь такова, что одиночество — естественный удел старости… и только остается, что искать тихий уголок, где можно в покое провести оставшиеся годы…

— Доброго дня, — девицу сменила другая, понаглее. — Я управляющая. Думаю, мы можем решить этот вопрос. Если вы готовы компенсировать издержки, ибо занятый вами дом, сами понимаете, выпадет из программы и нам придется искать бедным переселенцам другое жилье…

— Помилуйте, дорогая, — князь расплылся в улыбке, правда, была она несколько хищною, но девица, кажется, не заметила. — Если бы все проблемы решались вот так, деньгами, то это не проблемы, а расходы… я готов перевести аванс.

И договор был подан.

Софья Никитична не очень понимала, что за он, но послушно вздыхала и даже изобразила вялую радость, чем весьма воодушевила князя.

— Депрессия… — сказал он шепотом управляющей, что и всучила договор. — Увы, возраст, болезни… одиночество. Но верю, что в ваших краях, где мы были когда-то счастливы, моя Софьюшка вернется к жизни… воспрянет, так сказать.

Софья Никитична поспешно кивнула, постаравшись всем видом своим подтвердить, что всенепременно воспрянет, глотнувши свежего сельского воздуха.

— Тоскую я, — сказала она, платочек к очам приложив, причем аккуратненько, дабы не смазать тушь. — По Осляпкинским красотам… как вспомню тамошний закат, так прям душа вся переворачивается. А еще знаете что?

Девица новая от старой отличалась разве что длинною ресниц и ногтей, покачала головой.

— Мне ныне гороскоп от мадам Ловари настоятельно рекомендует перемены и сближение с природой. А где тут, в Петербурге, я с природой могу сблизиться? И главное, позавчера я карты раскладывала… вы, милая, гадать умеете? Нет? Зря, очень полезно… хотите я вам рекомендацию дам к одной весьма знающей ведунье, она очень ловко с картами управляется… так вот, выходит, что мне нужно обратиться к корням, дабы обрести себя! Но какие корни, если родни не осталось. Вот я и подумала, что мы когда-то в Осляпкино жили. Раньше. Это тоже, можно сказать, корни.

Князь важно кивнул.

И уточнил:

— Аренда на три месяца? С правом продления? А возможность выкупа, так сказать, в частное владение…

— И соловьи! Там соловьи так пели по утрам… Яшенька, соловьи ведь будут? — капризно поинтересовалась она.

— Обеспечим, — кивнул Яков Павлович. — Так, значит, мы договорились?

Управляющая очнулась и защебетала.

Дальше было почти и не интересно. Разве что наблюдать за девицей, которая то пыталась скрыть раздражение, вызванное дотошностью Чесменова, то бросала завистливые взгляды на украшения Софьи Никитичны.

То губы поджимала.

Хмурилась.

Отвечала.

И выдохнула, когда князь все же подпись поставил. И деньги заплатил. Наличными. Терминалу у них нет, видите ли… интересно.

— Только, — купюры девица убрала в ящик. — Попрошу вас об одном… даже не знаю как… как бы это выразиться… люди у нас живут… бедные… многие пережили трагедию… и вам же будет проще, если…

— Не выделяться? — уточнил Чесменов.

— Постараться хотя бы… ваши украшения чудесны, но там это будет… не совсем как бы…

— К месту, — Софья Никитична изобразила задумчивость.

— Именно. И в целом… мы стараемся сделать так, чтобы среди переселенцев не возникало внутренних противоречий… социального, так сказать, расслоения.

— Мы поняли, — Чесменов предложил Софье руку. — Думаю, это будет даже любопытно… совсем как в молодости. Помнишь, Софьюшка, когда мы жили вдвоем? Скромно так…

— И печка будет? — уточнила Софья Никитична, глянув на князя прехитро.

— Боюсь, дома оборудованы электроплитами.

— Справлюсь… ты прав, дорогой. Тогда мы были счастливы… не богаты, но все же счастливы, — получилось как-то даже чересчур… возвышенно.

— Именно… так что не волнуйтесь, дорогая… Виктория, — имя у девицы было обозначено на бэйдже. — Мы постараемся соответствовать окружению.

Офис покидали под руку. И Софья Никитична не могла отделаться от мысли, что за ними наблюдают. И уже в машине князя она поинтересовалась:

— И чего ради это представление было?

А князь не стал запираться. Лишь поинтересовался:

— Позволите угостить вас кофе?

Отчего бы и нет. Заняться было все одно нечем. И беседа продолжилась в маленькой очаровательной кофейне, которую просто так и не найти бы. Но Чесменов, судя по всему, в ней был постоянным гостем.

— Видите ли… вы давече обмолвились об этой благотворительной деятельности, — князь заказал и кофе, черный, густой. А к нему — восточные сладости, совсем не сладкие, но удивительно соответствующие кофе. — И мне стало любопытно, отчего же нигде-то в документах о ней ни слова. Я, признаться, решил, что вы ошиблись. Прошу простить…

Софья Никитична простила.

Ей не сложно.

— У меня сложилось впечатление о Свириденко, как о человеке, который… скажем так, блюдет выгоду. Свою.

— А благотворительность не выгодна?

— Отнюдь. Скорее уж такая… тихая вот. Он мог бы получить налоговые преференции. Частичные возвраты потраченных денег от Империи. Или хотя бы репутацию. Многие и занимаются благотворительностью, скажем так, на люди. И потому это стремление остаться в тени… оно противоречит портрету личности.

— И только?

— Не только. Как удалось узнать, Свириденко занимается благотворительностью давно… лет пятнадцать точно, а может и больше. Начинал с помощи бездомным. Детские дома… приюты. Но в императорскую программу вписался года два как. Большей частью он специализируется на переселении людей в свои земли. Беженцы. Иностранные и наши, пострадавшие от наводнений, землетрясений, пожаров и иных катаклизмов…

Князь пил кофе медленно, смакуя каждый глоток.

— Он держит весьма внушительный штат, который занимается этими вот переселениями… транспорт и не только. И все-то люди переселяются в Осляпкино.

Софья Никитична чуть нахмурилась.

— Все?

— Именно. Все… и вот по моим прикидкам это Осляпкино давно должно было бы стать городом. А оно по-прежнему деревня. То есть, поселок городского типа.

— И вы решили посмотреть?

— Скажем так… у меня возникли некоторые… сомнения… — Чесменов чуть поморщился. — Право слово, неудобно было вас во все это вовлекать, но… иногда на меня находит.

— Я только рада. Дома как-то… одиноко.

— Понимаю.

И показалось, и вправду понимает эту вот гулкую пугающую пустоту особняка, которую ничем-то не заполнить.

— Так, — Софья Никитична прищурилась. — И когда мы выезжаем?

— Помилуйте, я не могу…

— Вы не можете вот так бросить женщину, которой пообещали приключение!

— Софья Никитична! Это может быть опасно.

— Но вы-то не боитесь.

— Я, между прочим, маг и не из худших. Кстати, уровень дара наш тоже замерили, если вы заметили…

— И?

— О, артефакт простенький, так что у них отразился мой полноценный пятый и ваш — шестой… не знаю, зачем им маги. Но после измерения нам и пошли навстречу.

Софья Никитична чуть прищурилась.

— Нет, — покачал головой Чесменов. — Я не могу ставить вас под удар. Довольно того, что…

— Кстати, а если они проверят? Документы? — Софья Никитична имела немалый опыт общения, что с супругом, что с сыном, которые оба отличались изрядным упрямством.

— О, тогда убедятся, что некий Яков Павлович Орешков, мещанин, уже сорок лет состоит в браке с Софьей Никитичной, мещанкой, и за эти сорок лет сумел нажить несколько квартир, которые сдает в аренду, коммерческие помещения разной величины и так, по малости. Бизнес небольшой, но весьма прибыльный, он недавно продал, обзаведшись внушительною суммой на счетах. И что родственников у него нет, как и близких друзей.

— То есть все это… — Софья Никитична подняла ожерелье.

— Если все именно так, как мне представляется, то они не устоят… определенно, не устоят.

— А князь Чесменов в это время…

— Угодил в больницу, — спокойно отозвался Яков Павлович. — Сердце не выдержало тягот имперской службы. Князь лежит в реанимационном отделении императорского госпиталя. Прогнозов врачи не дают. Проверками же занимаются его люди… пребывающие в весьма непростом положении.

— Чудесно, — Софья Никитична взяла кусочек медовой пахлавы с орехами. — Печально будет, если такой хороший план расстроится.

— Почему? — удивился князь.

— Не знаю… я одна, мне скучно… и печально… и сердце тревожится. Вдруг да проболтаюсь. Женщин, Яков Павлович, очень опасно оставлять без присмотра.

Она чуть сощурилась.

— Кстати, уровень у меня второй.

— В документах…

— Поездка в Предвечный лес сказалась… молоко у них там особое, — она с удовольствием откусила кусочек. — Но заявлять я не стала. Да и кому это ныне интересно-то.

— Молоко, значит…

Чесменов задумался ненадолго, чтобы поинтересоваться:

— Вы меня, никак, шантажировать изволите?

— Увы, приходится. Взяток, говорят, вы не берете.

— Ваш сын будет недоволен.

— Если узнает. А он не узнает. Скажу ему, что хочу навестить подругу, — отмахнулась Софья Никитична. — Что вы на меня так смотрите? Открою вам страшную тайну. Все родители рано или поздно начинают врать своим детям. Думаю, Пашенька переживет.

— Пашенька, может, и переживет… скажите, Софья Никитична…

— Софья. Или как вы там говорили… мы же супруги. Сорок лет как…

Князь поглядел с насмешкой, но голову склонил.

— Только Якусенькой не называйте, — попросил он и уточнил. — Матушка у меня была слишком заботливая. С тех пор немного… нервничаю.

— Хорошо.

— Так вот, Софьюшка… вы когда-нибудь на электричках катались?

Нет.

И сейчас, глядя в окно, вдыхая странно-дымный свежий воздух, Софья Никитична подумала, что она, кажется, многое в жизни упустила.

Включая электрички.

Глава 28

Где ведутся разговоры на лавочке

Три девицы под окном…

Многообещающее начало.

Маруся крутила в руках картонную карточку. Красивую, надо сказать. Плотная белая бумага. Изысканная вязь серебра. Аккуратный шифр без излишеств.

Свириденко, никак, дизайнера сменил.

— Пойдете? — поинтересовалась Аленка, высыпав в пакет шелуху. Тыквенные семечки опять Настасья притащила, и тоже в пакете, который на лавку и поставила.

Семечки были высушены и зажарены.

— Пойдем, — Настасья облизала пальцы и вытерла о штаны, после вытащила свою карточку. — Раз уж приглашают… по-соседски… отчего бы и не сходить.

— Опасно, — Аленка потерла шею. — Сегодня вон чего устроили.

— Ты как-то?

— Да нормально я… и огнецвет тоже.

За него Аленка, кажется, волновалась куда сильней, чем за себя.

— Синяки вон только, — она протянула руку. — Но сама виновата. Пыталась вырваться. Нет, ну вот вправду, на что этот идиот рассчитывал-то?

И ребра почесала.

Ребра, видать, слегка ныли.

— А Степка как?

— Да тоже ничего. Очухаться очухался, но пока пластом лежит.

— Я загляну, если хочешь, — предложила Настасья.

— Да нет, я ему отвару дала. Тут пока эта погань не выйдет, легче не станет. Выворачивает его наизнанку. И батя сказал, что дня два еще будет полоскать… ну в лучшем случае. Но сам виноват. Вроде как расслабились, привыкли, что в лесу безопасно…

— А эти где? — поинтересовалась Маруся. — Которые на вас…

— Батя сказал, что есть кому разобраться. Уйти ушел, а вернулся какой-то донельзя довольный. Давно таким не видела… в общем, мутно это все, девчонки. Но если что, Сашка — мой.

— Чего это? — Настасья приглашение, которое ныне доставили нарочным, положила на лавку. Семечки её интересовали куда больше. — Понравился?

— Не знаю пока… я ж так-то с ним не говорила особо… но до дома он меня допер. Представляете? Даже не запыхался!

— Да иди ты!

Настасья с Марусей переглянулись. И Марусе подумалось, что, может, и вправду повезло… правда, какое-то очень уж своевременное везение. И не случилось бы такое, чтоб оно чем иным обернулось.

Нехорошим.

— Потом еще и сеть эту… Серега как увидел, с ножом сунулся, а она только туже затягиваться стала. И вообще… ну а он на Серегу рявкнул, чтоб руки убрал. И так, что Серега убрал. А он никого, кроме бати, и не слушает.

— И дальше что? — Настасья семечки давила пальцами, благо, ныне никто-то не видел и не мог упрекнуть в недостатке девичьей слабости.

— А дальше сам стал разматывать. И вот… — Аленка потерла шею, — размотал. А там и батя пришел. Славка за ним метнулся… ну и вот.

— И что батя?

— Ничего. Молчит… он у нас всегда молчит. Но Серега сказал, что если так, надо дальше его испытывать. Сашку в смысле. Ну, чтоб совсем по правилам и заветам. А батя только хмыкнул. И буркнул, что как бы испыталку не надорвали… но ты ж их знаешь. Если напрямую не запретит… а он не будет.

— В общем, семечек у меня еще два мешка, — заключила Настасья. — Надолго хватит. Марусь, а тебе который по нраву?

— Никоторый.

— Мар-у-у-сь…

— И я им тоже.

— Откуда такая нечеловеческая самокритичность?

— Очень даже человеческая, — Маруся испытывала огромное желание отправить приглашение в мусор. Но идти придется. Не столько ради поддержания добрососедских отношений, которых никогда-то не было, сколько потому, что на вечере этом наверняка будут нужные люди.

Тот же глава отделения Имперского банка. С ним бы поговорить о реструктуризации…

И в целом.

Да и так…

Нападать Свириденко прилюдно не станет. Подгадить, конечно, постарается, но тут уж от них с Таськой зависит, справятся или нет.

— Я просто понимаю, что…

— Мордой лица не вышла, — подытожила Настасья с присущей ею прямотой. — Да и в целом, Аленка, сама знаешь, не везет нам со столичными. По-семейному. Так что пусть себе… живут.

— В коровнике? — Аленка прищурилась.

— Там быки.

— Бычарник не звучит.

— Зато правда, — Настасья пересыпала семечки из руки в руку и выглядела задумчивой. — В последнее время как-то мне неспокойно… такое вот поганое чувство, что того и гляди вляпаемся.

— Так уже ж, — Маруся сунула приглашение в карман. — По самые уши.

Тоже забота…

Идти надо, а в чем?

В джинсах на званые вечера ходить не принято. Платья… где-то были, да не те, что подходят к случаю. На чердаке разве что поискать, там, может, от бабки осталось еще что, неперешитое. Или вот шторы еще сохранились, которые прежде в парадной зале висели, из золотистого атласу. Надо будет тетку Анну попросить.

И девчонок.

Глядишь, сообразят чего, сообразно классике.

— Не-а. Это другое, — Настасья покачала головой. — Главное, понять не могу… и на картах расклады делала. Показывают, что гость на пороге. А от того гостя беды большие. Еще валетов четверка сразу выпадает, такого ж ни разу не было…

— Сидите? — тетушка Анна шла со стороны реки, и в лунном свете волосы её отливали характерною прозеленью.

— Сидим, — призналась Маруся. — Вот… на вечер пригласили. Посвященный выступлению мировой знаменитости. На скрипке играть будут…

— И чего не так?

— Да… все не так. А девчата где?

— Купаются, — тетушка пожала плечами.

— Ты их предупреди, чтоб к магам особо не лезли, а то мало ли…

Тетушка фыркнула и глянула этак, примеряясь.

— Который по нраву пришелся?

— Никоторый, — привычно уже отозвалась Маруся. — Просто вот… столичные они. А от столичных одни беды.

— Император — мой, — на всякий случай предупредила Аленка. — Если кто сунется, не погляжу, что твоя родня, мигом косы зеленые повыдираю.

— Да кто ж поперек тебя сунется-то, деточка, — тетка Анна говорила успокаивающе. — Только рады будут… ты лучше скажи, Аленушка, с кем это твой отец в лесу-то встречался?

— Понятия не имею.

— Встретила на опушке, так от него крепко молодецким духом тянуло… — тетка Анна прищурилась. — Если отправлю кого погулять, поглядеть, кто там лазает, возражать не станете? Сами понимаете, девки в самой поре. У иных и вовсе последнее лето…

— Понимаю, теть Ань, — отозвалась Маруся, чувствуя укол совести. — И… извините, что так получается… что тут…

— Не спеши, деточка, — тетка Анна рученькой махнула. — Богам оно виднее, как все сладить. А в лес я кого из девочек отправлю… молочка вон пусть снесут. Пирожков… одичалого мужика лучше всего на пирожки брать. Только с начинкой покумекать надо. Одни больше мясное жалуют, другие — сладкоежки… вот мой Петрович, он с яблочным повидлом любит…

Так и ушла, рассуждая о пирожках и мужиках.

— Знаешь, — Настасья заговорила далеко не сразу. — А вот теперь мне как-то и спокойнее стало, что ли…

— Тогда хорошо, — Аленка поднялась. — Пойду я. Завтра к роднику надо будет, огнецвет высадить. Где только достали, сволочи. Они же ж в наших-то краях еще когда повывелись. Но ничего, теперь-то я не позволю…

И ушла.

А Маруся осталась. И Настасья, которая прилипшие пленочки с пальцев слизала, а шелуху в пакет высыпала.

— Ответ пришел, — сказала она тихо. — Из имперской канцелярии… по жалобе. Проверку отправляют.

— И?

— И от этого мне вдвойне неспокойно… как будто вот… что-то сдвинули мы этой проверкой. И может плохо быть. Всем.

— А что еще писали?

— Что князя какого-то целого выправили. Правда, от этого князя ни слуху, ни духу… — Настасья вздохнула. — Свириденко тоже наверняка предупредили.

— Думаешь, от этого и приглашение?

— Не знаю. Но раньше он нас не звал. Может, хочет договориться? Я про этого князя почитала… пишут, что принципиальный очень. И если вдруг из-за него… что делать станем?

— Понятия не имею, — Маруся снова вытащила приглашение.

Через три дня уже.

И значит, отправили его в последний момент. Почти оскорбление…

— Договариваться со Свириденко… — Маруся поняла, что не будет с ним договариваться. — Бесполезно. Обещать он горазд, да только эти обещания все… их ведь и держать надо. А он… найдет способ все перевернуть и нас же виноватыми выставить. Поэтому…

— Играть спектакль о примирении пред столичным князем не станем, — подытожила Настасья с чувством глубокого внутреннего удовлетворения.

— Именно.

И Свириденко о том знать должен. Он ведь не дурак. И Марусю изучил ничуть не хуже, чем она его. А то и лучше. Что из того следует?

Что гадости ждать надо, но вот какой…

— Может все-таки дома отсидимся? Отправим бумагу, что занемогли…

— Надо, — Настасья покачала головой и поморщилась. — Надо, Маруся… такое вот… если не пойдем, погано будет. И если пойдем, тоже погано… но тогда-то и знать не будем, отчего.

— Тут… — Маруся семечку взяла. — Вопрос еще, как идти… с сопровождением…

— Маму Васю?

— Нет. Ей волноваться ни к чему.

— Вдвоем не вариант… — подумав, согласилась Настасья.

И Маруся кивнула.

Нет, времена ныне не те, чтоб девицам молодым на вечера нельзя было являться в одиночестве. Можно, но… как-то это до сих пор не принято, что ли.

Вызывающе.

Выйдет, будто она, Маруся, условностями пренебрегает… и Свириденко это отметит, заметит и донесет до нужных ушей. Да еще так, что малость эта обернется большими проблемами.

— Сабуровых… — Настасья поморщилась. — Тоже нельзя брать. Может, на это и расчет? В лесу не подловили, так на званом вечере… они ж молодые, будут из себя выводить. Или подольют еще какой погани. А если контроль потеряют, то…

Маруся кивнула.

— Магов? — предложила она. — Попросим? Столичные… с такими не зазорно являться. Да и Свириденко не станет нерв трепать, если…

— Если поверит, что столичные. Слышала, чего Петрович рассказывал?

Маруся хмыкнула.

Не услышать было сложно. История весь Подкозельск облетела, успев обрасти преудивительнейшими подробностями.

— Так это Севрюгин. У него мозгов и раньше-то было немного, а теперь и последние чувством собственной значимости вытеснило…

Маруся потянулась.

Почему-то стало жаль, что она этого не видела… очень жаль.

— Да… — задумчиво протянула Настасья. — Надо… звать. Легче… становится, если представить, что они тут. Не так… муторно.

А это аргумент.

Определенно.

— Вот завтра и позовем. Только… тетка Аня права.

— В чем?

— В том, что не с пустыми руками идти надо. Пирожки…

— Пирожки не успеем. Мы ж не они, чтоб от так… — Таська щелкнула пальцами. — Но блинов могу.

— Сегодня уже были.

— Так были толстые, а я налистников накидаю. С молоком и вареньем. Яишенку опять же.

Мысли были здравые.

В целом.

Хотя оставалось некоторое чувство неправильности…

— Я вообще слышала, что в столице есть такие мужики, которым платишь, и они тебя сопровождают. Для приличий.

— Таська!

— Что? Можно подумать, ты на сосне одни лишь сельскохозяйственные ведомости читаешь.

Её правда.

Не одни.

— Денег нет, — сказала Маруся на всякий случай, чувствуя, что уши краснеют.

— Так… то в столице деньгами, — у Таськи как всегда был свой аргумент. — А у нас провинция-с… мы с большего натурой.

— Тась… вот в твоем исполнении это как-то совсем пошло звучит. Получается, что мало того, что пойдем хрен знает куда, так еще и в сопровождении продажных мужчин. Которые ко всему продастся должны за блины с яичницей.

— Скажи еще, что у меня блины плохие…

Маруся хмыкнула.

И рассмеялась…

И Таська тоже.

— Ты… — толкнула она локтем. — Только им не говори… и вообще, чур темненький — мой. Или он тебе нравится?

— Нет.

— Точно? Ушастый так-то тоже ничего такой… хотя и пооблезлый. Аленке надо сказать, чтоб принесла чего, а то с такой рожей решат, что больной…

Вот же…

Дал бог сестру.

Хотя…

— Семки, — напомнила Маруся, протягивая руку. — Вот… может, в этом и задумка? Опозорить нас перед всеми? Показать…

— Мелковато… хотя опозорить он будет только рад, но поверь, Свириденко задумал что-то помасштабнее… на чем поедем-то? Из транспорта только Петровичева «Нива» осталась. Ну или трактор. Но на тракторе являться совсем уж эпатажно будет.

Глава 29

Перед героями открываются удивительные красоты Осляпкино

«Да, с годами я делаю все меньше глупостей, но зато качество их растет!»

Высказывание одной весьма достойной дамы

Софья Никитична с интересом разглядывала домик, который с виду был весьма аккуратен и симпатичен, а еще почти не отличался от иных, вытянувшихся вдоль улицы. Строили их явно по одному проекту, и не сказать, чтобы худшему.

Два этажа.

Два входа, каждый на свою половину. Два двора, в каждом виднелись сарайчики хозяйственных пристроек. Две дорожки из красного камня. Небольшой газон перед входом, несколько заросший и облюбованный одуванчиками. Лавочка с одной стороны и старая автомобильная шина, по-над которой возвышалась шапка петунии. И пышная такая. Массивная даже.

Интересно.

— Здрасьте, — сказали из-за шапки. — А вы новые соседи, да?

— Да, — Софья Никитична поправила шляпку. Костюм она успела сменить на другой, спортивный, из ярко-розового плюша с белыми полосочками и вышитыми золотой нитью кошечками. Был он куплен в минуту душевного помрачения, не иначе, ибо в столице носить этакую красоту она не осмеливалась.

Зато взяла с собой, подумавши, что для её роли розовый цвет, да еще с золотом — самое оно.

Кошечки опять же.

Чудо, до чего милые кошечки.

И шляпка соломенная неплохо сочеталась.

— А ты кто, дитя?

— Данька, — дитя поднялось и вытерло ладошки о грязные донельзя штаны.

— Интересное имя…

— Так-то Дарина, но все Данькою зовут, — сказала девочка.

Несомненно, девочка, пусть и донельзя худенькая.

— Софья Никитична, — представилась княгиня Кошкина. — А там мой… супруг Яков.

— Можно дядя Яша, — князь появился на пороге и потянулся. — Экий у вас тут воздух свежий…

— Хотите молочка? — спросила Данька, глядя на князя с некоторою опаской. — Я корову недавно доить ходила. Свежее.

— Хочу, — Софья Никитична собиралась отказаться, потому как предпочитала продукты проверенные, но… почему-то стало неудобно.

А Данька целый кувшин принесла.

— Спасибо…

— За спасибо сыт не будешь, — раздался скрипучий напрочь лишенный дружелюбия голос, от которого Данька вздрогнула и едва кувшин не выронила. Хорошо, князь подхватить успел. — Ишь, явились… дитё обирают.

Женщина, вышедшая из дома, была худа и судя по лицу, весьма недовольна. Причем вероятнее всего недовольна жизнью в целом, а не по какой-то определенной причине.

— Прошу прощения за недопонимание, — Яков протянул кувшин Софье, и та взяла. А он вытащил из кармана портмоне, из которого и вынул бумажку. — Надеюсь, этого хватит?

Данька моргнула и показалось, что того и гляди расплачется.

— Ваша внучка? — поинтересовалась Софья Никитична, чувствуя, что закипает в душе нечто этакое… недоброе… что может заставить её вести неподобающим образом, как в тот раз, когда случилось ей стать свидетелем обращения пьяного мужика с таким же тощим и испуганным мальчишкой.

Но тогда она послабее была.

А теперь сила зашевелилась, грозя вырваться. И Софья Никитична сразу же испугалась, что вырвется, что… нехорошо выйдет. Определенно.

— Моя. А чего?

— Мы тут только… приехали… ничего не знаем… может… девочка…

— Да, да, конечно, дорогая, — Яков успокаивающе тронул руку. — Отличная идея. Возможно, если ваша внучка не занята…

— Бездельница эта вечно ничем не занята, — буркнула женщина, глядя почему-то не на девочку, но на портмоне в руках Якова.

— Она сможет сопроводить мою супругу? Скажем, прогуляться по городу. Показать, где здесь и что… скажем, тот же рынок…

— На рынок с утра ходят.

Яков молча вытащил купюру, которую женщина прибрала быстро и, не чинясь, сунула куда-то за ворот платья.

— Данька! — от её голоса девочка вздрогнула и замерла. — Поводи вон… покажь, где и чего… а у меня голова болит!

И ушла.

Медленно так. Правда, недалеко, потому как взгляд женщины Софьей Никитичной ощущался весьма явно. Следит? И Яков чуть кивнул, подтверждая.

— Позволь, дорогая, — он забрал кувшин. — Не стоит даме столь хрупкой тяжести носить… дамам в целом тяжести носить противопоказано. Вне зависимости от возраста.

— Идем? — Софья Никитична протянула руку, и пусть не сразу, но её коснулась темная липкая слегка ладошка.

— Рынок… там… — Данька показала на ворота.

— Ну, для начала стоит подготовиться к выходу.

— Как?

— Умыться. Юная леди от воды станет лишь краше.

— Вы смешно говорите.

— Как уж получается. Я старая. Мне можно быть смешной.

Данька явно была озадачена.

— Сколько тебе лет, дорогая?

— Семь.

Выглядела она от силы лет на семь. И худенькая, что былинка…

— Ты с бабушкой живешь?

— И с мамой. Только она на работе. Она все время на работе. Много работать надо, потому что за дом платить дорого.

— За дом? — ласково уточнил Яков Павлович.

— Ага… папа, когда сюда приехал, дом купил… но деньги не отдал. И теперь вот…

Взгляд князя стал темен.

— … папы нет, а маме платить надо, чтоб не выгнали нас совсем, — как-то слишком по-взрослому сказала Данька. — А молоко я так бы дала. Оно не хранится. Еще час или два и все. Его и продать-то никак… разве что на рынке, но я туда не ношу.

— Почему?

— Так… а толку. Заберут.

— Кто?

— Глыба. Или еще кто…

Софья Никитична чуть прищурилась, запоминая. Память у нее в целом была девичьею, но иные обиды девицы имели обыкновение помнить долго.

— А давай, ты мне продавать станешь? — предложила она. — Я молоко люблю…

И стаканы, благо, в доме отыскалась кое-какая посуда, наполнила. И храбро сделала глоток, а потом… замерла, потому что этот вкус забыть было невозможно.

Яков Павлович тоже молока выпил. Сперва осторожно, потом… до дна.

— Надо же… — произнес он с удивлением. — Какое…

— Так от нашей коровки, — сказала Данька с явным удовольствием. — У нас особая… такой больше ни у кого нет.

В этом Софья Никитична не сомневалась, ибо эльфийских коров не было и в самом Петербурге.

— Только… — Данька чуть смутилась и покраснела. — Вы… может… деньги тогда… маме отдавайте? А то бабушка… прячет. И говорит, что нету. А у нее есть. Я знаю.

— Думаю, — Яков Павлович налил себе еще один стакан. — Этот вопрос мы можем решить. А теперь, мои прекрасные леди…

Данька хихикнула.

— … и вправду стоит осмотреть сей чудесный город.

— Это поселок.

— Поселок… — спорить князь не стал. — Есть тут достопримечательности?

— Досто… — Данька чуть растерялась. — Не знаю… рынок вот есть.

— Что ж, тогда с него и начнем.

Рынок… давненько Софье Никитичне не случалось бывать в местах подобных. И потому было удивительно, что столько лет прошло, а рынок-то почти и не изменился.

Те же торговые ряды, пусть и укрытые под навесами. Но в остальном-то… люди.

Голуби.

Коты.

И характерный запах свежей выпечки, мяса и еще чего-то…

— Тут-то уже разошлись все, — Данька шла, постоянно оглядываясь, будто выискивая кого-то. — На рынок и вправду ходить лучше утром. Тогда и булок купить можно. Или пирожков. Еще там картошку продают, фри… вкусная.

Она чуть прищурилась и вздохнула, но сказала иным взрослым тоном:

— Вредная только. Фаст-фуд.

— А еще что на рынке продают?

Ряды и вправду пустовали.

— Кто чего… молоко вот. Творог, если топят. Или сыр творожный. Лук. Морковку. Картошку. Тыквы, — принялась перечислять Данька, явно чувствуя ответственность. — Мясо вот. Колбасы. Сало…

Она вдруг запнулась и застыла, уставившись куда-то, а затем попятилась. И Яков Павлович тотчас подобрался.

— Малая… — этот рев перекрыл и курлыканье голубей, и все-то иные звуки, которыми еще полнился рынок. — Эй…

— Это кто? — Яков Павлович поглядел на человека в кожаной куртке и восхитился даже. — Какой типаж, однако…

— Это не типаж, — выдохнула Данька, втягивая голову в плечи. — Это Глыба.

— Похож.

Человек шел, и все-то, кому случалось встать на его пути, спешили убраться. А он не торопился, явно чувствуя собственное превосходство.

— Доброго дня, — вежливо поздоровался князь и прищурился этак, близоруко, хотя Софья Никитична подозревала, что со зрением у него все очень даже неплохо. — С кем имею честь беседовать?

— Еще один умник? — Глыба нависал.

И подавлял.

Данька вот и вовсе застыла, кажется, дышать боясь.

— Смею надеяться, хотя… подозреваю, что в этом мире есть люди, куда более интеллектуально одаренные.

— Чего?

Глыба наморщился. И качнулся. В движении этом, пожалуй, можно было бы усмотреть нечто угрожающее…

— Уймись, — раздался негромкий голос, и Глыба разом сник. Как-то вот даже отступил на шаг, видом своим показывая, что ничего-то этакого не имел в виду и даже близко не думал. — Доброго дня… а вы, сколь понимаю, Яков Павлович? Мне о вас сообщили.

А вот тип в костюме Софье Никитичне не понравился куда сильнее, чем Глыба. Пусть он был весьма опрятен и пытался казаться милым, но что-то такое скользнуло во взгляде.

Что-то такое, зацепившееся за серьги с изумрудами, пусть и махонькими.

И колечки.

И даже нить жемчуга, надевать который со спортивным костюмом было несколько странно, но князь попросил. А как Софья Никитична отказать ему могла?

— Тополев, — сказал он и поклонился, коснувшись губами руки Софьи Никитичны. — Леонид Евгеньевич…

И от прикосновения кольнуло силой.

Сканирует?

Как неприлично! Софья Никитична нахмурилась бы, но поймала успокаивающий взгляд Чесменова, которому Тополев пожал руку. И жал долго, тряс даже, при том радостно щурясь.

— Как вам тут? Говорят, вы здесь раньше жили, — произнес он и подал знак, после чего Глыба взял да исчез. Удивительных способностей человек. При его-то габаритах, чтобы вот так быстро и незаметно.

— Недолго, — ответил Яков Павлович. — И было это давно… мы тогда только-только поженились…

И взгляд бросил такой, что Софья Никитична покраснела.

Почему-то.

— Денег было мало… я хотел бы отвезти самую прекрасную женщину на море, но увы, возможностей хватило лишь на Осляпкино…

— Правда, принадлежало оно тогда… — начала было Софья.

— Вельяминовым, полагаю? — перебил Тополев и поморщился. — Да, да… многое, наверное, переменилось…

— Пожалуй. Все-таки столько лет. Странно было бы ждать иного. Но рынок, как вижу, прежний… а вот тот молодой человек, он кто?

— Он тут за безопасность отвечает…

Софья Никитична взяла Даньку за руку, удивившись, что рука эта совершенно ледяная. И сама девочка дрожала, что лист осиновый.

Боится?

Глыбы? Или этого вот, в костюме… костюм, к слову, отменнейший. Явно шит на заказ. И ткань с добавлением эльфийского шелка, только он дает столь характерный отлив. А вот цвет ярковат для первой половины дня.

— Не бойся, — тихо сказала Софья Никитична, и Данька вздрогнула, уставилась на нее огромными глазами, которые вдруг сделались яркими-яркими. Правда, ненадолго, тотчас погасли и вывели. — А у вас тут, значит, безопасно?

— Вполне…

— И если мы с Данечкой отойдем в магазин, нас никто не обидит⁈ — продолжала допытываться Софья Никитична. — Нам очень надо в магазин!

— Ну что вы… погодите… Глыба!

А вот орать так вовсе неприлично. Но Глыба появился, столь же быстро и не понять откуда.

— Будь добр, сопроводи…

— Софью Никитичну, — подсказал Яков Павлович, глядя с прищуром. — Пока мы побеседуем… полагаю, о делах финансовых? Я взял на себя труд изучить работу фонда и поражен всему, что вы делаете для людей. И я бы не отказался принять участие…

— Конечно! — расцвел Тополев. — Думаю, это возможно… люди должны творить добро!

А вот красиво врать он так и не научился. Хотя… может, у него времени не было потренироваться.

— Так что, Глыба, сопроводи и проследи, чтоб все было в ажуре. И сумки чтоб поднес. Ясно? А то ведь вам, наверное, тяжело будет…

Отказываться Софья Никитична не стала. Купить и вправду предстояло много.

Много позже, когда за окном уже стало смеркаться, а набегавшаяся за день Данька придремала прямо за столом, Софья Никитична не выдержала:

— Раньше все было иначе…

— Так вы бывали в Осляпкино?

— Приезжали с Людочкой. И с дедом её. Он возил внучку, показывал. Да и смотрел. Тогда людей было поменьше. И дома другие… старых почти не осталось.

Софья устроилась у окна. Выходило то на задний двор и сарай. Правда, в сумерках тот был почти неразличим.

— Знаете… а ведь и тогда-то… у них было особое молоко. У Вельяминовых. Я как-то и не понимала… кто его пробовал-то тогда…

— Погодите, — Даньку Яков Павлович поднял легко и перенес в комнату.

К слову, домик был пусть небольшим, всего на три комнаты, но вполне себе чистым.

— Стало быть, это молоко особое?

— Эльфийское, которое в Предвечном лесу, несколько отличается по вкусу, — Софья Никитична смотрела в окно. — Поэтому я и не поняла… а теперь вот все взяло и сложилось. Вы когда-нибудь видели эльфийских коров?

— Не доводилось как-то.

— Удивительной красоты животные. Правда, с норовом. К ним и подойти-то не всякий может… меня вот точно не подпустят. Мой дар… впрочем, не о том ведь. Что вам сказал этот человек?

— Ничего толком. Такие, знаете ли, туманные речи об общественном благе. Часть домов по улице пустые. А главное… вы не ощутили?

— Чего?

— Ментальное воздействие.

— Это же… — Софья Никитична прислушалась к себе. — Это запрещено. Но… нет.

— Вас защищает сила. Маги уровня от четвертого к такому не восприимчивы.

— Он меня сканировал.

— И увидел ваш подтвержденный шестой уровень… как и мой. Это его, к слову, весьма обрадовало. Мне не нравится то, что здесь происходит, — сказал князь. — Возможно, все еще хуже, чем мне представлялось, а потому…

— Я не уеду.

— Софья!

— Знаете… — Софья Никитична отставила кружку. — До недавнего времени все казалось мне игрой… но… я здесь. И я вдруг вспомнила, как гуляла по этому вот городку с Людочкой. И по рынку тоже. Дед её разговаривал с людьми, а мы просто… угощались яблоками. Сливами. Ягодой. Здесь было как-то… иначе.

Она поняла, что звучит это глупо.

Конечно, все было иначе. Потому что ей было шестнадцать и представлялось, что вся-то жизнь впереди. Чудесная. Счастливая. Какой она еще может быть, когда тебе шестнадцать?

— Может, вам кажется, что я вообразила себе. Женщины часто воображают что-то этакое… глупое.

— Отнюдь.

— Бросьте, князь. Я сама не уверена, что не воображаю. Но… тогда люди не боялись. А теперь… в том же магазине на нас смотрели с ужасом.

— На вас?

— На провожатого этого. И главное, он вел себя так, будто он в этом магазине хозяин. Это неправильно. В корне.

— Рад, что вы так думаете, — князь чуть склонил голову. — Они и вправду держатся здесь весьма вольно. Впрочем, как раз страха я не ощущал, скорее этакое… глобальное безразличие. Полагаю, вследствие того же ментального воздействия.

— А это разве не запрещено?

— Активное — да… но подозреваю, что артефакты стоят… или хотя бы числятся низкоранговыми. Из разряда успокоительных, снимающих повышенную тревожность. И обоснование имеется. Думаю, что имеется. Должно бы быть, поскольку воздействие хоть слабое, но засечь можно. Впрочем, многие маги уровня второго-третьего, не говоря уже о более высоких, его просто не ощутят.

— А вы…

— А у меня, Софьюшка, профессиональная деформация. И профессиональная же подозрительность… так вот, с учетом того, что сюда якобы переселяют беженцев, людей пострадавших и так далее, установка подобных артефактов оправдана. А вот на что они настроены, на подавление тревоги или в целом воли, тут уже только специалист определит.

— Тот, который их… ставил?

— Именно. Менталистов немного… но тем проще будет найти. Главное, не спешить…

Софья Никитична нахмурилась.

— А разве…

— Если сейчас начнем разбирательство, то Свириденко разыграет ужас и не знание. Он ведь не менталист, не мог знать… мне куда интереснее, зачем…

— Чтобы никто не задавал лишних вопросов, — раздался мягкий тихий голос. — Вы слишком громко разговаривали… и у открытого окна. извините.

Женщина, что заглянула в это окно, была тонка и худа до прозрачности. В первое мгновенье она даже показалась Софье Никитичне призраком.

— Мне сказали, что Данька у вас… извините.

От взгляда она смутилась.

И отступила в тень. И показалось, что того и гляди раствориться она в сумраке.

— Доброго дня, — князь поднялся и отвесил поклон. — У нас. Прошу, заходите. Мы рады гостям…

Тем более, что гости эти слышали куда больше, чем стоило бы. А ведь Чесменов, Софья готова была в том поклясться, барьер поставил.

— Я…

— Заходите, заходите… вы, верно, матушка Дани? Она очень на вас похожа, — Софья решительно поднялась. — Она немного замаялась, уснула вот… вы не откажетесь попить с нами чаю? Вы ведь с работы… ужасно, что женщинам порой приходится столько работать.

На нее посмотрели. И показалось, что видит эта женщина куда больше, чем стоило бы. Да и…

— Вы… скажите… извините, что спрашиваю… но… когда-то я была знакома с Вельяминовыми… и их родственница… Дивосвята…

— Моя бабушка, — на губах женщины появилась улыбка. — Вы знали её?

— Немного. Она…

— Она давно ушла к истокам.

— Мне жаль.

— Теперь моя тетушка старшей. Анна… может, встречали?

— Встречала. Правда, тогда она была совсем крохой… но вы заходите все же. Как вас зовут? Я — Софья… это Яков Павлович…

— Яков, — князь протянул руку, как был, через окно, и женщина коснулась её, осторожно так. Склонила голову. Вздохнула.

— Сильный… Весняна я.

И убрала.

И заглянуть заглянула. В желтом свете ламп она показалась еще более худой и до того изможденной, что даже возраст её определить было сложно. Сероватая кожа. Будто пеплом присыпанные волосы. Выцветшие глаза и брови, почти слившиеся с лицом…

И смотреть-то на это лицо было сложно.

Казалось оно не просто некрасивым, отталкивающим до того, что Софье Никитичне стыдно стало. А Весняна, заметивши, произнесла:

— Так оно безопаснее.

Хотела добавить еще что-то, но…

— Мама? — Данька появилась в дверях. — Ты уже… а я вот… чуть-чуть…

— Чай, — Софья Никитична поняла, что если ничего не сделать, то они сейчас просто-напросто уйдут. — Мы обязаны попить чаю. Тем паче, что к нему и пироги есть, и конфеты… просто потрясающе вкусные конфеты из одной чудесной столичной кондитерской. Яков, поставь чайник. Вы какой предпочитаете?

Глава 30

О девичьих чаяниях, молоке и прочих мелочах

«Как по дереву узнать, где север, а где юг? Я вас умоляю. Нет ничего проще. Оглянитесь. Если вокруг елки — север, если пальмы — юг!»

Урок прикладного ориентирования на местности

Разбудила Бера травинка, коснувшаяся босой ноги. Он ногу одернул, а она опять. И тут же раздался смешок. А рядом — еще один.

— Тише, разбудите… — шепотом произнес кто-то.

— Да ладно…

— Говорю ж, разбудите…

— Да их разбудишь. Вон сколько уже тыркаем, а они никак.

— Смешные.

Голоса были разные и в то же время очень и очень одинаковые.

— Темненький хороший…

— И светленький ничего… стой, Зоря, а то…

— Да толку-то, — отозвался кто-то. — Не люди же ж… один только и годный, да и тот занят.

Это она про кого?

— Ну… на нем не написано, что занят…

— Может, и не написано, но я не дура, Сабуровой дорогу переходит. Вот если откажется… только и она не дура, отказываться…

В носу защекотало, и так, что Бер с трудом сдерживался.

— Там крови-то капля уже, в темненьком если. Можно и рискнуть, — это произнесли неуверенно. — Все лучше, чем ждать невесть чего…

— Тетке не скажи…

— А если и скажу, то что? Чего она ответить? Крыницы пересыхать начали. Родник и тот мелеет, а женихов все нет. Разве что эти…

Все-то, говорившие, одновременно фыркнули. Явно «эти», кем бы они ни были, в качестве женихов их не устраивали. Бер мужественно боролся с зудом в носу, стараясь при том дышать спокойно.

— Лель…

— Что? Ты-то молоденькая, а меня так зовет, что едва держусь. Последнее лето, чую.

Бер все-таки не выдержал и чихнул, да так, что сам подскочил. И Иван рядом, и его императорское, которое до того дрыхло сном беспробудным. И все-то, кто наверх забрался.

Девицы.

Такие вот…

Такие, что… Бер вытер нос ладонью и буркнул:

— Доброго утра…

— Доброго, — отозвалась та из девиц, что сидела поближе. И голову склонила, а светлый, что солома, волос её вдруг стек с плеча волной. — Извините, что разбудили…

Но в голосе — ни толики сожаления. Взгляд очей лукав, и улыбается она так, ехидненько.

— Ничего… — Император вытащил из волос длинную сухую травинку и огляделся. Судя по несколько растерянному выражению лица его, он явно плохо представлял, где находится. — А…

— Я Леля… — промурлыкала девица и от голоса её шерсть на загривке дыбом встала. Было в этом голосе что-то такое вот, одновременно пугающее и манящее. — Я… молочка принесла. С утренней дойки.

И Беру кувшин протягивает.

И в глаза смотрит.

А у самой — черные, что болотные колодцы. Руки сами к кувшину тянутся. И кажется, что сил нет взгляд отвести… и что именно её, черноглазую, он всю жизнь и ждал…

Бер моргнул и наваждение сгинуло.

— Говорю ж, — пробормотала другая девица, — кровь еще сильна. Ничего не выйдет.

— Какая? — хрипловато уточнил Бер, но кувшин взял.

— Нелюдская… — Леля наклонилась, подвинулась ближе и сделала вдох. — Ну да… подземная, подгорная… жаль.

— Почему?

— Так бы я тебя очаровала…

— Привороты запрещены, — император отобрал кувшин и в него поглядел.

— Привороты? — девицы переглянулись, причем разом, и рассмеялись. — Привороты… скажете тоже… привороты — это глупость глупая.

— Очарование…

— Очарование — это не приворот, — наставительно произнесла та, которая сидела рядом с Лелей. А Бер вдруг понял, что все девушки похожи друг на друга… как капли воды? Точно капли. Так-то, смотришь, вроде и разные, а посади рядом…

Светлые волосы.

Темные глаза.

Черты лица, может, и не идеальные, ныне в моде лица более худые и носатые, и чтобы брови полукругом. Но эти вот светлые, не полукругом, брови, их нисколько не портили.

— А в чем разница?

— В воле, — пояснила девица слева. — Очарование — оно душу пробуджает и побуждает, но волю не забирает. Да и неможно очаровать того, кто любить не готов… когда вот готов, тогда и очаруется. И будем жить в любви и согласии до самой смерти.

Звучало, мягко говоря, странновато и даже бредово. Но Бер почему-то поверил.

— Молоко пейте, — сказала Леля, поднимаясь. — А нам пора. Коровок выпроводить надо.

— Я с вами! — Иван выполз из кипы сена. — Поглядеть хочу… если можно.

— Отчего ж нельзя, — Леля пожала плечами и быстренько, одним движением руки, волосы собрала, крутанула, они и упали на спину косой.

Толстенною.

— Эй, я тоже! — Император молоко пригубил прямо из кувшина. Фыркнул и зажмурился блаженно. — Только сейчас допью…

— Мне оставь! — возмутился Бер, потому как выходило, что молоко ему несли, а теперь ему-то и не достанется. По самому что ни на есть настоящему самодержавному произволу.

— Оставлю…

— Там еще есть, — хихикнула самая молоденькая, почти ребенок. До того она сидела у стены тихо, только смотрела.

— Есть, — подтвердила Леля. — Только уж извини, носить не стану…

— Почему?

— А зачем? Ты ж вон, не очаровался. Чего зря силы тратить.

И спустилась.

И остальные потянулись за ней. Только самая младшенькая задержалась.

— Не сердитесь на Лелю, — сказала она. — Она хорошая, просто… жених ей нужен.

— Нужен — отыщем, — Император протянул кувшин Беру. Молока в нем еще оставалось, но не так, чтобы и много. — Какой нужен?

— Какой-нибудь… только чтобы человек. Совсем человек. Понимаете?

— Нет, — Бер молоко попробовал. Теплое. И снова сладкое. И терпкое. И почему-то со вкусом лета, хотя так не бывает, конечно.

— А если не совсем? — уточнил Иван. — Если вот… как я? Или как он?

Ванька указал на Бера.

— Тогда не получится.

— Что не получится?

— Ничего не получится, — девушка забросила косу за спину, натянула на лоб косынку и поглядела этак, снисходительно. — Это у людей и нелюдей дети могут быть. А когда два нелюдя…

— Погоди… так вы… — Император спохватился.

Но ответом был лишь смех.

— Пошли, что ли, — Иван потянулся и пояснил. — На коров и вправду поглядеть надо…

— Эй…

Молоко закончилось как-то быстро. Бер ощутил запоздалый укол совести, потому как получалось, что Ивану он ни капли не оставил. Да только тот, кажется, не обиделся.

Ну… Бер извинится.

Потом.

А коровы стоили того, чтобы на них поглядеть.

— Красивые какие… — задумчиво произнесли Его императорское Величество. — Правда, не думал, что бывают длинношерстные коровы. И настолько огромные. Это не коровы, а натуральные танки…

— Не обижай, — произнес Бер и добавил зачем-то: — В каждой корове спит женщина…

Если Император и имел что возразить, то не стал.

А Иван… Иван вдруг вспомнил, какими огромными они казались ему в детстве. Этакие живые горы с рогами цвета лунного камня. Лиловые глаза под золотом ресниц.

— Вань… — раздалось жалобное. — Вань, они…

Коровы шли по улице, неспешно, сохраняя чувство собственного достоинства. Вот только стоило появиться Ивану, и шествие это замедлилось. Вот обернулась одна корова.

Другая.

Приостановилась.

А за нею и третья, четвертая. Все-то стадо замерло.

— Вань… они на тебя смотрят.

Иван вдруг осознал, что и вправду смотрят.

Все.

— Это… нормально? — робко поинтересовался Бер.

— Н-не знаю…

Те коровы, которых Иван помнил, на него особо внимания не обращали, всецело занятые собственными коровьими делами. Да и он сам держался в стороне.

— Эй, эй! — Леля, а может кто-то из её сестриц, похожих одна на другую, пытался сдвинуть стадо. — Эй вы… да что тут…

Ближайшая из коров сделала шаг.

Крохотный.

И та, что за ней. Еще одна положила голову на ограду, принюхиваясь к чему-то. Прочие же поспешили повторить за нею, отчего ограда затрещала. И показалась она вовсе не такой уж надежною.

— Вань… знаешь… ты если бежать решишь, то я пойму, — Бер встал рядом.

— У меня щит есть… — заметил император, сжимая кулаки. — И… вообще…

— Не надо, — Иван вдруг ощутил… интерес.

Пожалуй.

Обычный такой. Почти детский. И сделал шаг. Коровы выдохнули… сколько их? Пара десятков… нет, каждая, небось, весит, как автомобиль, но…

Иван сделал еще шаг. И еще…

— Не пойму, что с ними, — через прутья протиснулась девушка в красной косынке. — Они смирные обычно, а тут…

— Просто познакомиться хотят, — Иван протянул руку, и коровья морда поспешила коснуться её. Влажный нос скользнул по ладони, а длинный лиловый язык попытался ухватить пальцы. — Не кусаться…

Иван руку отнял, и корова обиженно замычала.

А он положил мокрую ладонь на лоб. Коровья шерсть была мягкою, что шелк.

— Это Ласточка… а там вот Ночка. И Клубничка…

Сила.

Она им знакома, как и дому, пусть даже в жизни своей эти коровы не встречали эльфов, но то ли память крови, то ли еще что, теперь они учуяли силу. И желали коснуться её.

Почему бы и нет.

Капля… и второй. Третьей. Иван переходил от коровы к корове, и те тянулись, норовя выпросить ласку. Вздыхали, выдыхали жар, который окутывал руки. А сила… сила растворялась в огромных телах. Её им все же не хватало здесь.

И потому…

— Что ты делаешь? — поинтересовался император и тоже потянулся к корове, но та отпрянула и гневно замычала.

— Не подходи, — попросил Иван. — Ты ж огненный, а огонь они не любят. В природе огонь — это чаще всего беда.

— Ага…

— И силу убери.

— Закрыться? — к счастью, Его императорское величество оказались разумным человеком.

— А я? — Бер приближался к ограде бочком, не спуская с коров настороженного взгляда. — Мне потрогать можно?

— Не знаю, — Иван осмелел достаточно, чтобы почесать ближайшую корову за ухом. И та наклонила голову, замычала, требуя еще ласки.

Пальцы Бера коровы обнюхивали с опаской, но без явной неприязни.

— Мягенькие какие…

— Их вычесывают…

— Ага, а шерсть прядут… — тотчас вылезла Леля. — А из пряжи потом платки можно. Тетка Анна умеет. Красивые выходят. Раньше на ярмарку торговать возили.

— А теперь?

— А теперь вот… кто ж нас пустит.

— А кто не пустит? — уточнил император, вытащив откуда-то черный блокнотик. — Лучше поименно.

— Ну… в Осляпкино — Свириденко. И еще Тополев…

— Тополева знаю, — Император что-то в блокнотике черканул. — А Свириденко по какому праву не пускает?

— Он же хозяин, — Леля хлопнула корову по морде. И главное, не боится же, что раздавят, вон, проскальзывает меж коровьими тушами, расталкивая и разгоняя. — В Конюхи как-то пытались выехать и дальше… так стали требовать…

— Что?

— Сертификаты. И документы… регистрацию, что мы эти… предприниматели. А мы ж свое, какие предприниматели? Тетка хотела ремесленником оформится…

— И?

— Отказали… что-то там написали… не знаю. Тетка злая очень была. Сказала, что Свириденко там всех купил…

— А дальше?

— А дальше нам нельзя ехать. Пока безмужние. Ну все, поластилась и иди… а ты им нравишься, ушастый!

— Не я, — поправился Иван. — Сила… и да, там они как бы это… не болеют, но и возраст уже. Сила поправит, что можно поправить.

— Тогда ладно, — Леля расцвела прямо. — Тогда хорошо… если поправит, то я сама вам молоко носить буду! Так, по очереди… а ты и других посмотришь?

— Других? — Иван несколько опешил.

— Ага… это ж последние. Основное стадо ушло уже, а тут мы чуть припозднились…

— Посмотрю.

— Тогда вечером? Я позову. В коровник… в коровнике оно удобнее будет.

Иван рассеянно кивнул и спохватился:

— Погоди, а сколько их всего-то?

— Всего? Так… — она чуть нахмурилась и принялась загибать пальцы, причем шествующие мимо коровы ничуть Лелю не смущали. — Триста… двадцать выходит.

— Сколько⁈

— Триста двадцать… мало осталось.

— А было?

— Было? Было втрое… но это когда еще. Ну да ладно, мне пора. Вечером, стало быть… остальных глянешь, а то и вправду, погрустнели. И быка… про быка не забудь…

Голос Лели рассыпался, да и сама она словно растворилась в рыже-буро-черной коровьей реке. Да и сами коровы раз и сгинули, оставив после себя лишь пустую, пыльную слегка улицу, да пару свежих лепешек.

— Надо же… срут, — зачем-то произнес Бер.

— Ну да. А что? — Иван почувствовал, что голова кружится и оперся на ограду. Это он круто выложился, сам и не заметил, как… и сколько было? Десятков пять. Стоило считать, право слово…

— Да так… вид у них такой вот… знаешь… царственный.

— Цари тоже срут. Даже императоры и те… — Александр оперся на ограду. — Но это так… к слову…

— А…

Скрипнула дверь, приотворяясь, и в щели показался глаз. И рог.

— Выходи, — сказал Иван. — Ушли…

Менельтор вздохнул, словно жалуясь на невыносимую тяжесть бытия, и все же решился сделать шаг во двор. Крохотный такой. Дверь приотворилась шире, выпустив и половину морды.

— Слушай… так выходит, что они… не люди? — Император подвинулся, уступая место и Менельтору, который все же выбрался и вклинился рядом. Его огненная ипостась самодержца нисколько не смущала. — Эти девицы. А кто?

— Ну… — Иван почесал быка за ухом. — Так-то я не скажу… но…

— Наверное, это из-за них купаться нельзя, — сказал Бер. — Ну там, где вода холодная.

— Точно! — Иван обрадовался, потому что теперь понял. И даже удивился, как это не сразу догадался. — Водянички это.

— Кто?

— Водянички. Это… духами воды назвать их неправильно будет. Иногда вот русалками прозывают…

— А я читал, что русалки — это самоубийцы, — император покосился на быка, который присутствие Его императорского Величества игнорировал.

— Да нет, это сказки…

— Фольклор, — поправил Бер. — Народный. В нем русалки — души девушек, которые покончили с собой из-за любви. И потому к месту своей гибели до скончания веков привязаны. Ну и еще молодцов топят… особенно на Илью.

— Ага… — Император почесал карандашиком за ухом. Быка. — А это когда? Ну… если для общего развития?

— Не скоро. И водяницы — не русалья нежить. Они редко за пределы Предвечного леса выбираются. Они… славные, — Иван улыбнулся. — Только шутить любят. Иногда заиграться могут, на дно утянуть…

— Ничего себе шутки.

— Но не слышал, чтобы водяницы кого-то утопили…

— Просто не всплывал никто, вот и не слышал.

Менельтор наклонился, чтобы чесать было удобно. Глаза его блаженно прищурились…

— Может, ему массажистов нанять? — предположил Бер. — Вон как тащится…

— Угу… массажисток. Тайских… водяничек еще младшими берегинями называют. Они, кстати, при коровах обычно и держатся. Как-то связаны с коровами. Они стада берегут… или стада их.

— Это как?

— А так, — Иван провел рукой по гладкому рогу. — Эльфийская корова — это не только лиловые очи с золотыми ресницами, это больше тонны мышц и пара рогов, которые и медведя насквозь пробьют. И доспех. А еще они довольно умные…

— Верю, — сказал Император. — Значит… тут у нас эльфийские коровы пасутся на подкозельских лугах под охраною младших берегинь…

— Или наоборот.

— Берегини пасутся под охраной эльфийских коров?

— Я б лично не исключал, — Бер забрался на ограду. — Без обид, но место тут какое-то… очень своеобразное.

— Это да… погоди. А женихи им зачем?

— Яшка! — крик Бера заставил Менельтора обиженно заворчать. — Яшка! Тут еще один бык имеется…

— Женихи… честно говоря, не знаю. Я ж маленьким был… меня чужие женихи не интересовали. Да и вообще… — Иван перебрался через ограду. — Вечером и спросим.

— Точно, — Император убрал блокнот и потянулся. — А хорошо-то как… куда там Мальдивам…

— Эт точно. — верноподданически поддакнул Бер. — На Мальдивах, небось, коров нет…

Менельтор, в избытке чувств, не иначе, провел липким шершавым языком по щеке венценосца, подтверждая, что куда там Мальдивам до Подкозельских красот.

Иван потянулся…

— А вот тут у нас… — бодрый голос Маруси раздался рядом. Как-то слишком уж рядом. — Бык…

Глава 31

Где проводятся проверки и выносятся предписания, а еще делаются некоторые записи

«Статистика наглядно демонстрирует, что человек, недавно посетивший стоматолога, куда реже ввязывается в драки и в целом проявляет большую осторожность в выборе слов»

О роли стоматологии в нормализации общественных отношений. Доклад, сделанный на ежегодной всероссийской конференции стоматологов.

С самого утра все пошло не так.

Нет, Маруся в принципе даже почти привыкла, что это почти нормально, когда «не так», но сегодня как-то особенно…

— Бык… — протянула женщина в костюме цвета топленого молока. И очки поправила. Стильные. Явно ради стильности и выбранные, а не в силу плохого зрения, ибо, как показала получасовая инспекция, зрением Диана Юрьевна Понятковская отличалась отменнейшим.

И Маруся знала, кого именно благодарить и за зрение, и за комиссию.

Охрюнин, скотина этакая…

Он доложился. И потому знала Диана Юрьевна, аки и свита её в количестве семи человек — видать для вящей комиссии солидности — куда смотреть, какие вопросы задавать и выемку каких документов делать, дабы обнаружить и зафиксировать нарушения.

— Бык… — Диана Юрьевна приподняла очки и ехидно так осведомилась. — И который из них быком числится?

— Третий справа, — мрачно произнесла Маруся, чувствуя себя полной дурой. И ведь сама ж их сюда вчера спровадила. А сегодня вот забыла. И главное, стоят, пялятся нагло на комиссию и Диану Юрьевну.

А вид…

— Тот, — еще более мрачно уточнила Маруся на всякий случай, — который с рогами.

Менельтор, словно поняв, что речь о нем, голову склонил, рога демонстрируя.

Хорошо, Яшку увести успели.

У Яшки была какая-то глубокая, органическая просто неприязнь ко всякого рода комиссиям. И вид… не соответствующий нормам. Точно бы приписали жестокое обращение с животными.

Или еще чего.

Хотя… и без того хватает.

— А остальные? — сладко осведомилась Диана Юрьевна. — Что делают посторонние в загоне с опасным животным?

Менельтор даже проснулся ненадолго. Давно его никто не считал опасным.

— Это… наш агроном. И животновод. По совместительству… а это…

Ушастый кивнул и одной босой ногой другую почесал.

— Культуролог, — Бер перемахнул через ограду и руку протянул, вот только Диана Юрьевна пожимать не стала, но лишь брезгливо сморщилась и уточнила.

— Культуролог?

— И регионовед!

— А там что вы делаете?

— Повышаю культурный уровень.

— Простите… чей?

— Быка… — ответил Бер. — Или хотите, чтобы он некультурным остался?

Издевается? Маруся сделала глубокий вдох. И тут Диана Юрьевна, явно заподозрив, что над ней издеваются, шагнула вперед. Решительно так. На всю ширину узкой юбки. И вляпалась.

Оно, конечно, вопрос, зачем отправляться на инспекцию фермы в замшевых туфлях. Еще и на каблуке. Туфля скользнула по свежей лепешке, Диана Юрьевна, чувствуя, что теряет опору, охнула и взмахнула руками, заваливаясь на спину. В одну сторону полетела папка, в другую — ручка. А сама Диана Юрьевна чудом на ногах удержалась. Точнее не чудом, но стараниями пухленького своего заместителя, вовремя её подхватившего.

В общем… благодарности не последовало.

— Вот, — сказал Иван с укоризной, закрывая руками уши Менельтору.

А Бер кивнул и предложил найлюбезнейшим тоном:

— Могу и с вашим культурным уровнем поработать.

Диане Юрьевне помогли выпрямиться.

Кто-то подал упавшую папку. Кто-то протянул было ручку, но затем вовремя осознал, что упала та в другую лепешку.

— А то, знаете ли, нехорошо, когда женщина столь видная и так ругается…

— Как? — мрачно поинтересовалась Диана Юрьевна, поправляя очки.

— Невыразительно. Не сочтите за критику, но… ту же падшую женщину, которую вы помянули, можно назвать иначе. Вот, скажем, гульня и ёнда звучит всяко приятнее…

— Хватит!

Маруся прикрыла глаза, подумав, что придушит этого недоумка сама. Собственными руками… потом… когда комиссия уберется. Оно, конечно, не спасет, но хотя бы моральное удовлетворение Маруся получит.

— У вас тут полное… санитарное… безобразие! — Диана Юрьевна остервенело терла туфлей, пытаясь счистить остатки коровьего дерьма.

— Так… стадо прошло, — миролюбиво заметил Сашка. — А коровы срут, уж извините… мир так устроен, что коровы в нем срут. Скажу больше, даже императоры срут.

— Справляют естественную нужду, — Иван поглядел на приятеля с упреком. — Прошу прощения, он у нас только начал повышать уровень культуры…

— Но в остальном правду сказал. Поверьте, он точно разбирается… сам, можно сказать, видел.

Сашка показал Беру кулак.

— Это… это… — на щеках Дианы Юрьевны проступил румянец. И такой вот, ядреный, видный даже сквозь слой косметики.

— Это просто навоз… — Иван говорил примиряюще. — Между прочим, очень полезный и нужный для земли. Для естественного круговорота в ней веществ…

Выдох.

Судорожный. И папка прижимается к груди, оставляя на светлом пиджаке пыльные пятна. Диана Юрьевна дернула шеей. Выпрямилась. И сказала ледяным тоном.

— Иных нарушений это не отменяет.

— Прошу простить, каких именно? — Сашка ловко перемахнул через ограду.

— А это…

— Специалист по безопасности, — представился он и руку протянул, правда, желающих пожать её не нашлось. Напротив, комиссия, кроме Дианы Юрьевны, попятилась, всем видом своим демонстрируя нежелание контактировать с личностью столь смутной.

Вот… хоть бы обулись, право слово.

Или стоит порадоваться, что хотя бы штаны надели?

Маруся с трудом сдержала вздох. И подумала, что если они так к Свириденко заявятся, то… может, лучше вовсе без сопровождения, чем с этими вот? Главное, все трое разные, а вид — одинаково-придурочный. Мятые майки, причем не понять, то ли пропылившиеся напрочь, то ли застиранные, то ли все и сразу.

К майкам прилипла сухая трава и мелкий мусор.

Как и к выцветшим джинсам, которые ко всему еще и дырами взгляд радовали. И главное, все трое — босые. Сразу видать, солидные столичные маги.

Диана Юрьевна, окинув Сашку насмешливым взглядом, папочкой так руку протянутую отвела и сказала:

— Плохо у вас тут, многоуважаемый, с безопасностью… и с трудовой дисциплиной.

— Почему?

— А вот вы скажите, почему? Почему здесь нет предупреждающей табличке, что содержится особо опасное животное? — и указала на Менельтора. — Да и ограда сама не соответствует требованиям! Низкая. И слабая…

Диана Юрьевна даже подошла, чтобы потрясти перекладины. Правда, они не поддались, но это ничуть не впечатлила.

— Где электрическая ограда? Колючая проволока? Ток?

Менельтор от этакого заявления даже на зад сел, голову наклонил, уставившись на Диану Юрьевну с немым упреком.

— Нельзя, — спокойно ответил Иван, отбросив за спину спутавшиеся волосы. — Это эльфийский бык. Он весьма чувствителен ко всему, что его окружает. И ток неприемлем!

— Плевать! — рявкнула Диана Юрьевна. — Нормативы одинаковы для всех!

— Вообще-то нет, — Сашка отступил, разглядывая проверяющих с немалым интересом. — Согласно положению сорок три от года тысяча девятьсот восемьдесят третьего животные магического происхождения должны содержаться таким образом, чтобы магическая их сущность не претерпевала ущерба.

Диана Юрьевна рот открыла.

И закрыла.

— Умный сильно?

— Знаете, — Сашка склонил голову. — В прошлый раз, когда мне задали подобный вопрос, я, кажется, дал неверный ответ, вследствие чего лишился мотоцикла.

— Чего? — Бер обернулся. — Какая-то скотина посмела… что?

Тычок под ребра заставил его заткнуться. А вот Марусе стало вдруг очень интересно. В целом. Абстрактно. Должно быть, желание придушить кого-то переродилось в этот вот интерес.

— Потом расскажу… так вот, сейчас я воздержусь от ответа на ваш вопрос.

— Не имеет значения… в любом случае я эту шарашку закрываю! — рявкнула Диана Юрьевна.

— На каком основании? — а вот Сашка ничуть не испугался.

Впрочем, как и остальные.

Маруся хотела бы возопить, но… почему-то промолчала.

— На основании многочисленных нарушений!

— Таких, как отсутствие таблички?

— Это тоже…

— Это нарушение класса Е, которое квалифицируется, как мелкий недостаток. И не может служить основанием для прекращения деятельности объекта, — столь же спокойно ответил Сашка. — Даже в случае, когда подобных нарушений выявлено десять. Или сто. Не важно.

— Зато нарушения класса А могут служить основанием.

От жары ли, от пота или гнева — Диана Юрьевна явно не привычна была к возражениям — она взопрела. А испарина, пробиваясь сквозь слои косметики, эти слои подтапливала. Отчего лицо Дианы Юрьевны проступило этакими пятнами.

— И какие?

— А такие… во-первых, безобразнейшим образом нарушены нормы трудового кодекса! — папка хрястнула об ограду.

И Менельтор подпрыгнул, жалобно замычав.

— Тише, дорогой, — Иван обнял быка, насколько сумел. — У нас тут специалист по безопасности. Он не позволит тебя обидеть.

— Норма ясно определяет, что при ручной дойке на одну доярку должно приходиться двадцать коров! Не более! А здесь? Здесь вдвое больше!

Диана Юрьевна выдохнула и разом успокоилась.

— Ну и во-вторых, все ваши доярки — нелюди!

— И что? — Иван скрестил руки на груди. — Вы что-то имеете против нелюдей? Это, между прочим, расизм…

— И нарушение законодательства! — это она произнесла победным тоном. — Потому как важно соблюдать баланс! Не менее половины рабочих должны быть людьми… а у вас… у вас людей сколько? Трое? Четверо? Так что… я выношу предписание…

— Об исправлении недостатков, — перебил Сашка. — Поскольку, как понимаю, проверка проводится впервые и протокола, в котором вы бы указали на имеющиеся недоработки у вас нет, то вы просто обязаны его сейчас составить.

И оскалился так дружелюбно-дружелюбно.

— И выделить время на исправление указанных недостатков. Не менее двух недель. И только в случае, если эти недостатки не будут исправлены, может выноситься предварительное решение о закрытии предприятия. И то досудебное, которое дальше передается в суд…

— Умный… слишком.

— Вот почему это звучит, как… не знаю что? Будто умный — это недостаток?

— Хорошо. Будет вам… и протокол. И две недели на исправление, — улыбка Дианы Юрьевны стала широка и мила. — Надеюсь, это все?

— Нет… вы мне еще имя свое скажите.

— Зачем? — удивилась Диана Юрьевна.

— Да… знаете… раньше я думал, что у меня память хорошая, тренированная, так всех запомню. Но вот за последние дни столько нового узнаю, что появилось какое-то к себе недоверие. Записывать, оно всяко надежнее… особенно имена. А то сяду потом мемуары отчетные писать, так сказать, для потомков. Вдруг да забуду кого ненароком… не воздам по заслугам. Неудобно получится.

— Боже, — Диана Юрьевна закатила глаза. — Где вы таких придурков нашли только?

— Да… — Маруся даже не сразу нашлась с ответом. — Тех двоих из столицы прислали. А этот сам прибился…

Маруся смотрела, как комиссия рассаживается по машинам, а следом рассаживается и охрана, которой было как-то слишком уж много.

— Вернутся, — сказала она обреченно. — Две недели…

— Что-нибудь да придумаем, — Таська была настроена куда оптимистичней.

— Придумаем, — подтвердил Бер. — Или в морду дадим.

— Кому?

— Это уже вопрос, можно сказать, философский. Но мама говорила, что если найти правильную морду и дать в нее, то большинство проблем разрешится.

— Правильная морда здесь редко показывается, — Маруся оперлась на ограду. — Да и без охраны не ходит.

— Я правильно понимаю, — Сашка уселся на ступеньки и вытянул босые запыленные ноги. — Что здесь и сейчас готовился рейдерский захват?

— Чего? — Таська обернулась.

— В комиссии — семь человек, — Сашка загнул палец на левой руке. — А в охране — двадцать четыре. При этом охрана в нарушение всех инструкций держалась в стороне. Рядом с вашей…

— К-конторой, — Петрович, явно осознавший перспективу, даже заикаться стал. — Марусенька, что ж это деется-то…

— Дерьмо, — не выдержала Маруся.

— Думаю, — продолжил Сашка, — они рассчитывали получить предписание о закрытии. А охрана осталась бы следить за исполнением. Или еще что. Взяли бы под контроль контору.

Он задумался.

— Дерьмо, дерьмо, дерьмо… — Таська топнула ногой и земля слегка загудела. — Вот…

— Тогда странно, что они просто взяли и уехали, — Бер глядел на дорогу. Пыль почти улеглась и в целом ничто не напоминало о недавних гостях.

— Возможно, что захвата и не было бы… все же это не совсем законно, но вот силовая демонстрация… не знаю, насколько повлияла бы.

Маруся переглянулась.

Насколько…

— Коров надо доить трижды в день, — тихо сказала Таська. — Если не доить, они заболеют… и девочки опять же… что теперь делать-то?

— Нанять работников? — предложил Бер. — Или денег нет?

— Нашлись бы, только… — Петрович спустился ниже. — Не пойдут. Были же… раньше… держали… а они ушли.

— Почему?

— Куда, — отозвалась Маруся. — К Свириденко. Мы платили не так и много. И работа тяжелая. Наших коров только руками и можно доить. Да и то не всякого к себе подпустят.

— Пьяных терпеть не могут, — Таська потерла глаза. — Чтоб их… одну дуру чуть не затоптали. Она и устроила скандал. Жалобу написала. А тут Свириденко. У него и дойка механическая, и коровы безрогие, безопасные. Ну и…

— Уволились они одним днем.

— Девочки на себя нагрузку и взяли. Хотя тяжко. Мы помогаем, но…

— То есть, нужны доярки? — уточнил Бер.

— Нужны… и доярки тоже нужны. Но к нам не пойдут. Там, в Осляпкино, боятся. В Конюхах пытались нанять, но тоже никого не нашли. Потом прямо сказали, что дурных с нами связываться нет. А откуда-то издали везти, так это совсем другие деньги обещать надо, чтоб поехал человек.

— А сколько надо-то? — Сашка почесал щиколотку, на которой проступила красная бусина свежего укуса. — Людей?

— Тридцать три, — сказал Петрович. — А лучше тридцать четыре, чтоб уж наверняка пропорции соблюсть…

— Соблюдем, — Сашка поднялся. — Только… мне бы вещи мои глянуть. Вань, твой дом уже вырос?

— Понятия не имею, — Иван, до того молчавший, думавший о чем-то о своем, надо поглядеть.

— Погодите, — Таська толкнула Марусю в бок и взглядом указала на столичных магов. Выразительным таким взглядом. — Сначала, может, позавтракаем? Я блинчиков напекла… тонких…

Она серьезно?

Их захватить пытаются. И захватят в конечном итоге, потому что где им взять тридцать три доярки, да еще охрану…

А она про блинчики.

И…

Маруся чуть не хлопнула себя по лбу. Конечно. Вечер. И Свириденко. И… если так, то он собирался прижать их сегодня, а на этом вечере дожать? Если так, то предложение сделает, вполне определенное.

— Блинчики, — парни переглянулись. Бер даже сглотнул. — Блинчики — это хорошо…

— Блинчики, — Маруся выдохнула, заставив себя успокоиться. Встретиться со Свириденко надо… а там… — Блинчики — это хорошо. А дело — еще лучше. В общем…

Никогда-то она не умела, чтобы по-женски и хитро или мудро. Тетушка Анна учила, конечно, но вся эта наука с Маруси сходила, что вода с гуся.

— … в общем, помощь ваша нужна, — выдохнула она.

Глава 32

Приходит понимание, что архитектор — профессия сложная, а также о роли тушенки и сала в человеческом бытии

Не говорите, что мне делать, а я не скажу, куда вам пойти.

Все, что нужно знать, о жизненных компромиссах

— Вань, а Вань… — Бер первым сумел заговорить, верно, привычка сказалась. — Ты только не обижайся, но архитектор из тебя так себе…

— Согласен. Хреновый из тебя архитектор, — Император потыкал пальцем в стену, которая еще сохранила исходный, ярко-зеленый цвет. Кое-где из стены торчали ветки и листья, а над головой императора вовсе покачивалась гроздь белых цветов.

— Хотя… если посмотреть с точки зрения модернизма… — Бер склонил голову на бок.

— Смотреть-то можем сколько угодно. А жить в этом как? Ладно, не жить, но хотя бы войти?

Стена была мало, что зеленой, так еще и ровной, гладкой, без намека на дверь или хотя бы окно. А ведь вещи внутри остались.

И тушенка тоже.

Нет, блинов им выделили, причем внушительную стопку. Были блины тонкими и кружевными. А к ним нашлись варенья и сметана, и яишница белым морем с островами желтка. Но нынешняя сытость, как Иван понимал, явление временное. И к обеду уже пройдет. Что тогда? Не идти же опять на поклон. Как-то это уже неудобно.

И вещи опять же.

Чистые.

— Дверь я сейчас сделаю, — Иван погладил стену и попытался зацепиться. Так и есть, отклик имелся, и из стены навстречу потянулись тонкие ниточки-лозинки. — Надо определить, где…

— А вот тут, где остатки крыльца, — Император указал на доски, уцелевшие после перестройки. — Тут и ступеньки каменные.

— Потом подправлю, — пообещал Бер.

Иван кивнул.

И руки вытянул, толкая стену внутрь. Она и поддалась, сперва впятившись этаким зеленым пузырем, а потом лопнувши. По краям стена подобралась, втянулась внутрь.

Образовалось ровная такая арка.

— О…

Иван решительно шагнул за порог.

Да, снаружи дом выглядел… своеобразно. Мягко говоря. То ли исходная программа отличалась особой изысканностью, то ли за долгие годы спячки в ней случился сбой, но лозоцвет пустился расти с одной стороны, а другую словно проигнорировал. И теперь снаружи выглядело все так, будто зеленая лоза пыталась сожрать здание. Плети его перекинулись на крышу. А с обратной стороны вздулся пузырь, который все еще шевелился, пусть и слабо. Остатки дома держались, хотя и потрескивали.

Внутри было жарко и влажно. Здесь побеги были еще активны. Зеленые змейки шныряли под ногами, пытаясь отыскать себе место. И от движения их пол слегка покачивало.

А может, не от движения, но от собственного веса Ивана.

Лозоцвет потянулся к нему, выпрашивая силу. Он успел пустить новые корни, частично оживив старые, но этого не хватало. И Иван, вздохнув, поделился.

Тоже капли, если разобраться.

А главное, что жить здесь точно не получится. Не сегодня.

— Вань, ну что там? — Бер не выдержал и заглянул, правда, сразу и отпрянул. — Фух. Тут дышать нечем. Как в оранжерее…

— Точно, — подтвердил Император, но отступать не стал. Огляделся так… с опаскою.

— Он слабый еще, — Иван высвободился из побегов, что норовили его оплести. — И времени нужно больше. Он переваривает дом. Перерабатывает.

— Значит, возвращаемся на сеновал?

— Мне жаль…

— А вещи? Вещи наши он, надеюсь, не переварил? Да отдай ты… — Бер увидел что-то меж двух стеблей и сунул руку. — Это мой рюкзак…

— Погоди, — Иван сосредоточился. Все же образы ему давались не слишком хорошо. Раньше так вообще не давались, но где-то там, в сплетении стеблей, оставались ноутбук, чемоданы со сменной одеждой, не говоря уже об обуви.

И тушенка.

Лозоцвет задумался. Ну, если растения в принципе способны на это. Но затем в полу появилась сперва трещина, в которую Бер почти провалился, а затем и ямина.

— О! Рюкзак! — Бер вытащил его, правда, пустой. — А…

Вещи нашлись.

Ну… целые. Почти. Кажется, лозоцвет по молодости слегка линял, а может, штукатурка старая сыпалась, да и побеги, кажется, лопались при росте, разбрызгивая зеленый сок. Сок мешался со штукатуркой, и смесь эта густо заливала сверху все, на что попадала.

Но главное, вещи были месте.

Большей частью…

— А тушенка где? — Бер молча запихивал грязные комки одежды в раскрытый и почти даже не помявшийся чемодан.

— Погоди… — Иван нахмурился и послал более четкий образ.

И получил ответ.

— А… её сожрали, — сказал он с удивлением.

— Кто? — Бер аж чемодан выронил, и пара побегов поспешила к добыче. Правда, Бер оказался ловчее.

— Он.

— Погоди… — Император отступил к двери. — Он что, плотоядный?

— Вань⁈

— Ну… так-то нет, но иногда… мух вот точно ловит. И комаров…

— И тушенку, — понимающе кивнул Бер. — Наверняка, сбежать пыталась.

— Да он спал сотню лет, если не больше! И проснулся. Голодный…

— В общем… ты, Вань, извини, но я лучше на сеновале поживу, — Бер вытащил чемодан за порог. — А то мало ли… вдруг он совсем голодный. А тушенки там было не так и много.

— Да не будет он тебя жрать! — Иван надеялся, что прозвучало в достаточной мере уверенно, поскольку сам он уверенности не испытывал. — Он… новый источник пищи нашел.

— Допустим, я этого не слышал… — Император наклонился и поднял куртку. Белую. Некогда.

— Да тут сортир был! А в нем… в общем, натуральное органическое удобрение в высокой концентрации! — Иван шлепнул по полу, и лозоцвет выдал остатки вещей. Тонкие стебельки даже чемодан раскрыли, и судя по тому, как тот развалился, раскрывали его не в первый раз. Лозоцвет старательно пихал все, до чего дотянулся, внутрь, всем видом показывая, что если чего не так, то он не виноват. Правда, со стеблей летели чешуйки неоформившихся листьев, комочки земли и… Иван надеялся, что только земли, без натуральных органических удобрений.

— Уже легче, — Император понес к выходу пару рюкзаков. Потом вернулся за тарелками и кружками, которые уцелели. Разве что помялись слегка. — Так когда он успокоится-то?

— Ну… день. Или два… ему еще один угол переварить. И крышу начал перекладывать. А там уже скорректировать внутреннее убранство…

— На сеновале, если так-то… пару дней можно, — Бер вынес стул, с которого слегка объели обивку. — Надо будет перетянуть, только чем-нибудь нормальным.

— Ну… посуда у нас есть. Стул вот тоже…

— Тушенки жаль.

К счастью, технику тоже вернули. Ноут в защитном, укрепленном магией, чехле и вовсе не пострадал, натолкнув Ивана на мысль.

— Слушай… — он прижал ноут к груди. — Нам же деньгами помогать нельзя, верно?

— Это я… погорячился слегка, — Его императорское Величество шлепнули по особо наглому отростку, который решил попробовать на прочность и вкус джинсы. — Но указ не отменю… в этом году.

— Да ладно. Я не о том. Но ведь о другой помощи речи не шло, верно? Скажем, если тушенку попросить… или личные вещи.

— На личные вещи, — подтвердил Император. — Запрета не было.

— Ты его силой подкорми, — посоветовал Иван, ибо силы у Его императорского Величества было с избытком. И лозоцвет это явно чуял, а потому и тянулся, выпрашивая хоть немного.

— А не спалю?

— Аккуратно. Он сейчас любую примет…

На ладони Императора появился белый шар. И дрожащие полупрозрачные листики лозоцвета поспешили к огню.

— Смешной какой… я в детстве собаку мечтал завести.

— И как?

— Подарили псарню. С собаками и псарями. Я мог ходить и смотреть. Даже гладить разрешали…

— Угу… Вань… знаешь… а я вот вспомнил, что у меня дома в личных вещах ящики с тушенкой завалялись. И вот сердцем чувствую, что очень я по ним соскучился. Надо маме позвонить, чтоб прислала.

— И сало, — подсказал Император и погладил змеевидный стебель. — Сало тоже пусть поищет. Не может такого быть, чтоб в личных вещах студента не завалялось пару килограмм сала.

Шар исчез, поглощенный лозоцветом, и появился новый.

А к нему потянулась еще дюжина побегов, причем некоторые расправили листочки, затрясли, зашевелили, то ли благодаря, то ли требуя продолжения банкета.

— Еще макароны, — Иван поднял пару не слишком мятых ботинок. — Я слышал, что их варить легко. Надо позвонить бабушке… только как-то так, чтобы волноваться не начала.

— Это точно, — Бер свалил вещи за порогом. — А то еще нагрянут с проверкой…

— Вы там не слишком расходитесь, а то дойти можно, что в личных вещах стратегические запасы икры найдутся, — проворчал Император. — И вообще… надо как-то так, чтоб внимания лишнего не привлечь. Лишних там слухов… а то ж вам только дай лазейку, мигом не то, что сало с тушенкой, полстраны протащите.

Бер почесал за ухом.

— Может… тогда сказать, чтоб доставили тайно? И не в Подкозельск? Куда-нибудь… в лесок там. Рядом. А мы после заберем? Скинем координаты…

Мысль всем показалась донельзя здравой, хотя у Ивана возникли смутные подозрения, что все это в совокупности звучит странновато.

— Слушай, — Бер не позволил подозрениям оформиться. — Еще ж костюм нужен! А то это… чувствую, к носке не пригодно.

— Точно. Мне тоже… буду звонить.

— Не надо. Размеры скажи. Я своих попрошу, чтоб сразу два купили. Сам подумай, сперва твои поедут, мои поедут. Точно тихо и незаметно не получится.

— Вот! — Император шлепнул особо наглый лозоцвет по листу. — Начинаешь думать…

— А тебе костюм?

— Мне не надо. Я туда точно соваться не стану… еще опознает кто.

Его аж передернуло.

И Бер кивнул, принимая и понимая.

— Значит, потом к сосне? — сказал он.

— К какой сосне? — Императору определенно понравилось подкармливать лозоцвет.

— Да есть тут одна… связь раздает. Недалеко.

Получасом позже.

Сосна окрепла и взбираться на нее было проще.

И вид с нее открывался преотменный. Иван даже залюбовался ненадолго. Ровно настолько, чтобы пропустить начало беседы. Говорил Бер бодро и радостно…

Как-то даже слегка чересчур.

— Знаешь, — сказал император после того, как Бер положил трубку. — Не сочти за критику… но в твоем исполнении все это выглядит как-то… двусмысленно, что ли? Ночью. Тайно. Два ящика тушенки оставить в лесу… Как бы чего плохого не подумали.

— Мама? Да не… и что плохого можно про тушенку подумать.

— Пожалуй… а чего не почтой? Спросили бы адрес…

— Да как-то… не знаю. Я ею никогда не пользовался. И вообще, так быстрее будет. Вань?

Иван набрал знакомый номер, но впервые за долгие годы бабушка трубку не взяла.

Как такое возможно-то?

Хотя… может, у косметолога. Грязи там. Ванны и прочие мелкие женские радости.

Береника Волотова телефон отложила и задумчиво постучала пальцем по столу.

— Что? — поинтересовался старший сын, при разговоре сидевший тихо, дабы не мешать матушке. — Бер звонил? Уже назад просился?

— В том и дело, что нет…

Береника скользнула взглядом по картам. С третьей шахтой надо было что-то решать. Жила, похоже, вильнула, уйдя куда-то в сторону, но вот куда… старший пытался почуять, но не смог. Придется, видать, самой ехать. Не то, чтобы не хотелось, скорее даже наоборот, поездку эту она предвкушала, ибо жизнью в столице несколько утомилась.

Не её это все.

Не её и все тут.

— Проблемы?

— Говорит, что нет проблем… добрался нормально. Устроились. Им целый дом выделили. В нем вот ремонт затеяли.

— Бер?

— И Иван.

— Ремонт? — Ведагор позволил себе удивиться. Как-то оно вот… не сочеталось. Хотя он тут же поймал правильную мысль, которая объясняла, если не все, то многое. — Денег просит? На побелку и обои?

— В том и дело, что нет… говорит, они там по какой-то прогрессивной эльфийской технологии делают… все само растет.

Она снова задумалась, а Ведагор не стал торопить.

— И главное, голос такой бодрый… жизнерадостный. Слишком уж жизнерадостный. Сказал, что работа чудесная. Коллектив отличный. Окружение… заставляющее задуматься о превратностях бытия.

— Чего?

— Так и выразился… еще сказал, что они там втроем.

— Бер, Иван…

— И Саша.

— Какой Саша?

— Понятия не имею, — сказала Береника Волотова. — Говорит, познакомился. Мальчик из очень хорошей семьи…

— В Подкозельске?

Береника Волотова вздохнула. Все же за сына она волновалась. Слабенький ведь. А характер неуемный.

— И совсем ничего не просил? — Ведагор тоже нахмурился. Как-то оно все не слишком походило на правду. Брата он любил. Бестолочь, конечно, но родная же…

— Просил…

— Денег?

— Нет. Не денег.

— А чего?

— Тушенки. Пару ящиков. И сала. Сказал, в его личных вещах должно быть. Что на личные вещи запрета нет. И стало быть, можно передать посылку. Лучше побыстрее.

— Тушенки? И сала? — вот тут Ведагор окончательно уверился, что с братом неладно. Бер с детства отличался невероятной переборчивостью в еде.

— И костюм. Два. Себе и Ваньке.

— Какой костюм? — Ведагор окончательно потерял нить мысли.

— Выходной. Просил подобрать что-то, чтобы в обществе можно было показаться. Их там на какой-то вечер пригласили. Или прием… к этому… — Береника точно знала, что имя называлось. — К Свириденко.

— Свириденко, Свириденко… я про него где-то слышал… а… связывались. Хотели предложить какой-то там проект совместный. Но толком ничего не сказали… просили о личной встрече…

Он призадумался.

И матушка тоже не спешила говорить, сидела, постукивая карандашиком по карте.

— Не похоже все это на Бера, — выдала она. — Категорически… и главное тон такой вот, радостный до одурения. Он так обычно радуется, когда затевает очередную дурь. Если б жаловаться стал, я поняла бы. Или ныть. А он… и этот Саша, непонятно откуда взявшийся… прием… Бер терпеть не мог официальных приемов.

Ведагор кивнул, поскольку не согласиться с матушкой было невозможно.

— И тушенка… а главное, её ж не просто привезти надо, нарочным там или слугу послать. Почтой на худой конец… нет, её надо доставить в лесок возле Подкозельска. Тайно. Ночью. И без свидетелей. И там оставить.

— Тайно? — Ведагор нахмурился. — Ночью?

— И побыстрее. Знаешь, в ином случае я бы решила, что его взяли в плен. И шантажом там или ментальным давлением заставили все это сказать… ради выкупа.

— Тушенкой?

— В том и дело… он, конечно, не наследник и не великий маг, но все-таки два ящика тушенки и сало… это как-то… унизительно, что ли? Узнает кто, вовек потом не отмоемся.

— И что делать?

— Тушенку покупать. Может… купи больше? А то вдруг мы что-то о тушенке не знаем… в крайнем случае, на шахты пойдет, там все пригодится.

Ведагор кивнул и предложил.

— Тогда сразу завод? Будем свою делать.

— Пожалуй… имеет смысл. Если еще потребуют. Все-таки два ящика тушенки за Волотова…

— И костюмы?

— Костюмы… да, костюмы тоже… заказать надо будет. Хотя… слишком официальный не стоит. Он просил что-то современное, молодежное…

— Будет ему… современное, — Ведагор оскалился. — Сам выберу. И это… могу прокатиться… к этому вон, Свириденко. Посмотреть, как и что. Заодно вон послушаю, что он там предложить хотел.

— Спасибо, — Береника выдохнула с облегчением. Все же старший сын, как и положено, был разумен, серьезен и всецело обстоятелен. А потому разберется, и с заводом, и с тушенкой.

И с костюмом.

А ей на шахты надо, потому как не дело это… хотя, имелось у Береники одно подозрение относительно жилы. И если так, работать придется много. Все же подземные рукава прокладывать непросто, даже с исконною волотовой силой.

Ведагор же прищурился, припоминая, как перед одним весьма важным свиданием дорогой братец накапал на стельки ботинок валерьяны — знал, поганец, что у Инны дюжина котов в доме…

Ничего.

Будут тебе костюмы.

Самые дорогое и модные из всех, которые только получится найти.

Глава 33

Предрассветная

«На самом деле замуж хотят только очень злые женщины, которые не любят кошек»

Очень страшная женская тайна

Появление девочки Леший почуял заранее. Даром что ли маячок закрепил. Правда, не ожидал, что тот в пятом часу утра сработает.

В это время дети спать должны.

И взрослые тоже хотят. Спать. Вон, даже младший из братьев Залесских, со вчерашнего дня какой-то задумчивый, давит зевоту.

— Отдыхай, — разрешил Леший, осознавши, что ему сон точно не грозит.

Пока дойдет.

Пока глянет.

Пока выяснит, что такого приключилось, что ребенок по темноте вне дома шарится.

Домой опять же проводить надо, потому как мало ли что…

Залесский кивнул и исчез под тяжелыми лапами ели. Небось, собственное Лешего место займет. Теплое. Належенное.

Леший подавил зевок и двинулся к опушке. Небо еще было темным, но чуялось, что до рассвета всего ничего осталось. На траве оседали росы. Блестела влагой кора деревьев. Что-то чирикало, что-то шуршало в дальних кустах. Пахло травой, землей и лесом.

Он остановился в зарослях кустарника. Маячок был где-то неподалеку. И Леший опустился в траву, позволяя маскхалату сродниться с обстановкой.

Вовремя.

Данька была не одна.

Она шла, подпрыгивая, и держась за руку женщины.

Матушка?

Что ей надо в лесу в такое-то время?

Впрочем… Леший скоро понял. За женщинами медленно следовала… корова? Коров Лешему случалось видать. Они были поменьше. Это… это тур? Или як? Или все-таки корова? Огромная гора какого-то неправильно-серебристого окрасу. В свете отходящей луны шерсть слабо светилось, и было видно, что она завивается.

Рога тоже светились.

Куда там зубриным, точно турьи.

Главное, что шло это чудовище неспешно. На шее его виднелась широкая полоса ошейника, от которого протянулся тоненький шнурочек. Данька то и дело оборачивалась и дергала за шнурок, поторапливая корову.

И выходит, она это чудище доит?

Сама?

У опушки корова остановилась и повернулась. Леший вжался в землю, чувствуя, что еще немного и его почуют. Но Данька, крутанувшись, снова дернула за шнурок, а потом подошла и обняла корову за голову… попыталась, ибо голова этого чудища была всяко больше Даньки.

И главное, мамаша даже не дернулась.

И корова тоже не дернулась. А Леший всерьез прикидывал, не поднимать ли ему своих, ибо не факт, что собственных сил хватит в случае чего.

Но нет, корова ушла дальше. Женщина что-то сказала Даньке и та кивнула.

Отступила…

Назад отправляет?

Одну? Посреди ночи?

Сама женщина с коровой вошли в лес, причем так, что ни листочка, ни веточки не шелохнулось. Как такое возможно-то?

— Дяденька Леший, — шепотом позвала Данька. — Ты тут?

— Тут, — Леший поднялся и рукой махнул. Данька явно обрадовалась и, обернувшись на лес, прижала палец к губам. А потом руку протянула. И когда Леший коснулся этой руки, дернула.

— Пойдем.

— Куда?

— Только тихо… я совсем не спрячу. Не умею пока. А чуть умею. Тут недалеко. Времени мало. Светет скоро.

Данька тараторила быстро, так, что Леший едва разобрать мог. И за собой тянула. В лес, но чуть в сторонку.

— Может…

— Надо, — строго сказала она и пошла быстрее. И перед ней лес словно расступался, сам убирая колючие ветки. И вот Данька почти уже бежала. И Лешему пришлось ускориться. А потом вдруг бег остановился. И она, дернув за руку, велела:

— Сядь. И сиди тихо-тихо…

Леший подчинился. Потом уже подумал, что это ненормально, подчиняться детям. Что Даньку стоило бы домой отправить, а странную её мамашу отыскать и высказать ей все-то…

Додумать не успел.

И в ухе вдруг больно звякнула струна оборвавшейся связи. Чтоб тебя… он палец в это ухо сунул.

— Надо. Спрятаться, — сказала Данька. В предрассветном сумраке её лицо чуть вытянулось, глаза стали еще больше и полыхнули то ли синевой, то ли зеленью.

А потом раздался низкий протяжный звук. Он стлался по земле, и та отвечала гудением. И зазвенели вдруг травы, вытягиваясь. Заклубился туман. Он выползал на поляну, что лежала за чертой кустарника, в котором Леший и спрятался. К нему прижалась горячим боком Данька.

На поляне…

Туман поднялся.

И опал. И огромная зверюга, повернувшись, уставилась на Лешего золотыми глазами. Данька что-то сказала, а что — он не разобрал. Только моргнул. А корова отвернулась и, наклонившись, принялась щипать траву. И… что… ради этого вот они тут? Поглядеть, как корова пасется?

Или…

Женщину Леший заметил не сразу. Она была какой-то… никакой, будто размытой, почти растворившийся в зыбкой предрассветной серости. И даже когда увидел, оказалось, что это сложно — зацепиться за фигуру её взглядом. Тот словно соскальзывал, норовил убежать.

Но Леший упрямо заставлял себя смотреть.

Сам не зная, почему.

Женщина.

Обычная.

Не сказать, чтобы молодая… вон, Данька уже большая, значит, точно не молодая. Но и не старая. Невыразительная. Никакая даже будто бы…

Платье… простое.

Неказистое.

Сапоги.

Резиновые.

Платок на волосах. Вот чего на нее смотреть? А он уставился… и уже взгляд держится хорошо. Так, что при желании можно и лицо разглядеть. Черты острые. Нос прямой тонкий. Брови вразлет и белые. Этой белизной на смуглой коже и выделяются.

Губы яркие вот, даже слишком, будто соком ягодным вымазала.

А она вдруг стягивает косынку, и по плечам белой волной рассыпаются волосы. Женщина же оставляет сапоги. Один и второй… и ноги у нее тонкие. Солнечный свет пробивается откуда-то сверху, падает потоком, обнимая, окутывая. И она кружится в этом свете, то ли танцует, то ли просто так. Руки раскинула, расправила, ловит лучи, сплетает их во что-то.

Смотреть на это больно.

Света много и глаза слезятся. Слезы по щекам текут, но Леший замер, боясь пошевелиться, потревожить, потому как что-то тут происходит такое, на что нельзя глядеть. А он вот… и сразу сказки вспомнились дедовы, те, что он сказывал, когда садился очередную корзину выплетать.

Про дев лесных.

И озерных… купаться ходят, одежду оставляют…

Эта платье не сняла, только и оно переменилось будто бы, в солнечном свете утративши былую неказистость. Загорелось, засияло…

Красиво.

До того, что сердце замирает, пропуская удар. А в руках женщины ширится, растет сеть из солнечного света. Сказал бы кто, что такое возможно, Леший не поверил бы. Но возможно, выходит. И сеть эта взлетает, чтобы опуститься на спину коровы…

А потом все заканчивается.

Разом.

Леший моргнул. Просто моргнул, потому что и без того вечность пялился. А тут вот… и главное, он же только моргнул, а волшебство развеялось.

Женщина вдруг будто споткнулась.

Замерла на мгновенье.

Вытянула руку, явно пытаясь поймать опору…

Чтоб тебя!

— Мама… — Данька, сидевшая тихо-тихо, дернулась. — Мама!

Женщина лежала на траве, раскинув руки.

И вот… вот… чтоб вас всех!

Леший молча поднялся.

— Твоя зверюга нас не тронет? — поинтересовался он на всякий случай, ибо корова перестала траву жевать, а голову повернула в сторону Лешего. И смотрела как-то недружелюбно.

Совсем.

— Нет. Она… мама…

— Так, успокойся. Мама тут. Я тоже. Разберемся. Тебе задание. Отведи куда свою… корову… в стороночку. Я коров побаиваюсь.

— Ты? — в Данькиных глазах мелькнуло удивление. — Она хорошая. Очень.

— Верю.

Леший распрямился. Ну не бросать же эту бедолжаную тут. Ладно, если обморок. Полежит и встанет. Но вдруг инсульт там или еще чего? Он, конечно, не великий целитель, но первую помощь оказать способен. Да и аптечка имеется.

Главное, чтоб дышала…

Дышала.

Леший опустился на колени и прижал пальцы к шее. Сердце билось. Как-то слишком уж быстро… и что ей колоть? И можно ли? Или…

Он взял за руку. Тонкая какая. Мало толще Данькиной. Кожа бледная, прозрачная почти. Под ней — синими лентами сосуды. Сама холодная, влажноватая.

Но стоило коснуться, и пальцы дернулись.

Это хорошо.

Наверное.

С Центром связаться? Помощи запросить? Они, конечно, потом впаяют за нарушение режима… ну и хрен с ним. Переживет. Даже если уволят, все одно переживет.

— Эй, вы меня слышите? — Леший прижался ухом к груди, потому как пульс стал совсем слабым. Сердце билось и опять же, неправильно. — Сейчас… к дому… там врача…

Ресницы дрогнули.

Ну и глазищи у нее! Синющие, яркие, как… как не понять, что именно. Леший таких ярких не видывал.

— Вы… кто… — она очнулась как-то сразу и вдруг, и попыталась отпрянуть, но рухнула на траву.

— Леха… можно, Леший, — сказал Леший и придержал, а то еще бежать решит. Куда ей в таком состоянии бегать-то? — Не бойтесь, я не причиню вреда. Честно. Силой клянусь.

— Силой? — она сглотнула и…

Вот он бестолочь!

Ну конечно!

— Силой, — Леший отпустил женщину и вытянул обе руки. Выпустил каплю силы. — У меня огонь. Сгодится?

Кивок.

И взгляд все одно настороженный. Ей и хочется взять, и страшно. Хотя, конечно, видок у него еще тот…

— У тебя истощение? Много потратила?

Снова кивок.

— Бери.

— Я…

Рука её поднялась. И дрожит-то как…

— Бери, не стесняйся. Чего-чего, а силы у меня много, — Леший раздул огоньки. — Не жалко…

— Не… жалко?

Ну хоть что-то говорит.

— Мама? — Данька упала на траву рядом с женщиной и обняла. — Это Леший. Он хороший. Он…

— Даня…

— Бери уже, а то до заката тут проторчим, — проворчал Леший, и она все же решилась. Вот о чем думала-то? Сила уходила в тощее это тело, что вода в песок. И главное, стоило коснуться кожи, как сама потекла. А у Лешего ж огонь. Дикий. Он с ним порой и сам с трудом справляется. Тут же ж… и текла, и текла. И когда женщина попыталась руку убрать, Леший пальцы её перехватил.

— Не дури, — сказал он строго. — Я через час-другой восстановлюсь. А ты вон досуха себя выжала. Как на ногах-то держишься.

Вздох.

И пальцы в руке дрожат-дрожат. А синева в глазах тает. Только Леший теперь знает, что она есть, такая вот, яркая и ни на что не похожая.

— Я… могу… и до дна, — предупредила женщина.

— Подавишься, — хмыкнул Леший. — Ты вообще чем думала? У тебя ж истощение и давнее. Я, может, не целитель, но и не дурак. Чую… вижу. Ну, ты поняла.

Кивок. И взгляд отвела.

На бледной коже чуть румянец проступил. А Данька хмурится, губу жует.

— Мама?

— Так… надо.

Сила по-прежнему уходит легко. И неприятных ощущений никаких, хотя обычно, когда приходилось делиться, оно прям наизнанку выворачивало.

Огонь же ж…

Огонь капризный. И злой. А тут вот…

— Кому надо?

— Весняна я, — белая кожа не теряла прозрачности, но женщине явно становилось лучше.

— Ну а я — Леха. Говорил уже. Будем считать, что познакомились. А теперь рассказывай.

— Что?

— Все.

Глянула… не зло, скорее задумчиво.

— Это из-за коровы, — подсказала Данька. — Если не прятать, то заберут… давно хотят.

— Кто?

— Не важно, — Весняна губы поджала и руку потянула. Но Леший не отпустил. Тоже глянул. С укором, как хотелось бы думать. И Весняна вздохнула, плечи опустила.

— Должны мы много, — сказала она. — Еще когда муж болел, брали. А теперь отдавать надо. И нечем…

— Ага.

— Они сказали, чтоб Красавицу отдавали. А мама сказала, что её нету… что сбежала в лес и медведи сожрали.

Леший обернулся, убеждаясь, что корова на месте и, судя по размаху рогов и размерам Красавицы, опасаться следовало как раз медведям.

— Раньше еще как-то получалось, а теперь и вовсе… премии урезают. Штрафуют. И долг копится, — призналась она.

— Большой?

— Пятнадцать тысяч.

— Сколько⁈

— Проценты набежали, — она сжалась и Леший тотчас пожалел о своей несдержанности. — Там… большие… я в одном банке брала. Потом во втором… дом сгорел еще. И… и вот.

— И теперь ты прячешь корову в лесу?

Пятнадцать тысяч… это ж квартира по сути. Пусть не в центре столицы, но на окраине, а если поискать, даже не однокомнатная.

Кивок.

Так, Леха, спокойнее.

— А зимой как? Или она зимовать тут будет?

— Отдам…

— Кому?

— Тетке.

Уже хорошо. Стало быть, еще и тетка имеется.

— Она и Даньку возьмет.

Данька насупилась и засопела.

— А тебя?

— Мне нельзя.

— Почему?

Чего-то в этой жизни Леха не понимал. Если есть место корове и ребенку, неужели не найдется и для матери этого ребенка? Она вон тощая, много не съест.

— Я не смогу удержаться. Родники зовут. Уйду, — сказала она очень тихо. — Тут еще как-то… пытаюсь. А там — позовут и сгину. Муж был — за него держалась. Теперь вот нет.

Понятнее не стало, но причина веская.

— Я бы и так ушла, но Данька…

Данька обняла маму и прижалась крепко-крепко.

Ладно.

Леший потом поспрашивает. Уже у Даньки. Прояснит, так сказать, пару моментов для себя.

— А денег она дать не может?

Оно, конечно, пятнадцать тысяч…

— Она дает… и сестры тоже. У них самих немного. И хватает, чтобы как-то проценты держать… там… хитро так, что… платишь, платишь, а меньше не становится.

— Ясно. Договор есть?

— С собой?

— В принципе, — в голове появилась легкая слабость, но прежде чем Леший успел отметить её, Весняна убрала руки.

— Есть.

— Даньке дашь, пусть принесет. И стало быть, корова тут. Малая ходит её доить… не боишься?

— Чего?

— Лес же ж… звери.

Весняна улыбнулась. И глаза вновь блеснули синевой.

— Поверь, человек, ни один зверь лесной её не тронет…

— Зверь-то, может, и нет, — Леший потер ладонь, которая хранила память от прикосновения. — Но тут и людей полно. А среди них встречаются и те, что зверя похуже.

— Знаю, — Весняна разом сникла. — Но… если Красавицу заберут, то и нам уйти придется…

В родники.

Или еще куда. Прозвучало обреченно.

Нет, ну вот надо Лешему в эти проблемы лезть-то? У него своих гора, а тут… и ладно, Данька, но мамаша у ней напрочь бестолковая. Забрала бы малую, корову… ну или еще чего придумать можно.

Правда, ничего не думалось.

Хотя… деньги у Лешего имелись. И долг закрыть хватит, да еще останется. Но что-то вот… не складывалось. Чуялось, что не в них одних дело.

Весняна же встала. Натянула сапоги. Платок на голову, разом вдруг становясь старше. И вновь появилось то, прежнее, ощущение невзрачности, неточности мира.

— Мне пора, — сказала она. — Дань…

— Я домой.

— Провожу, — буркнул Леший. — И пригляжу, если что. Когда ты с работы возвращаешься?

— Поздно.

— Хорошо. Где встретить.

— Встретить? — а вот удивление опять искреннее, будто сказал Леший чего-то не того.

— Встретить, встретить. По ночам нечего одной лазить.

А то ведь, если дело не в деньгах, то те, которые за деньгами стоят, могут и притомиться в ожидании. И поторопить все, чего им там нужно на самом-то деле.

— Это не обязательно.

Когда она улыбалась, то пелена невзрачности исчезала. Ненадолго.

И солнце тянулось к ней.

— Обязательно, — Леший тоже встал. Головокружение прошло, а сила… сила прибывала. И какая-то она другая стала, мягче что ли, податливей. — Где ты там работаешь?

— На фермах, — влезла Данька. — Я покажу!

— Дань!

— Покажешь. И документы принесешь заодно. Ну все, иди… а мы тут… посидим. Коровой полюбуемся, верно? Красавицей зовут? И вправду красавица… вот прям глаз не отвести. Никогда таких не видел.

Леший отвернулся, подозревая, что не уйдет Весняна, пока он смотрит.

Потому и говорил.

Чушь какую-то… а когда повернулся снова, на поляне было пусто. Только в воздухе остро пахло то ли вином, то ли солнцем. И хотелось чего-нибудь этакого, по-настоящему несбыточного.

— Мама хорошая, — сказала Данька серьезно. — Спасибо.

— Да не за что. А… она у тебя кто?

— Водяничка.

— Никогда не слышал… а ты, выходит, на половину?

— Почему? Я целая водяничка. Только маленькая еще. У меня и родничка-то нет. Когда на старом месте жили, то мама обещала, что скоро откроется… там земли много, хватило бы места.

— Но вы уехали?

— Пришлось… папу сюда работать позвали. Он сказал, тут землю купит. Но не купил. И заболел… и умер вот.

— Извини, — Лешему стало совестно.

— Ничего. Я плохо помню. Маленькая была. Он болел-болел. Лежал. Мама осталась. У нее долги и вообще не отпустят.

— Кто не отпустит?

— Этот… хозяин. Она бумагу подписала. Особую. И теперь не может уехать, пока долги… тетя Анна денег дает, и другие, но все равно мало.

Данька вздохнула.

И уточнила:

— Молоко будешь?

— Буду, — согласился Леший. — А ты… ты когда к этой своей Красавице пойдешь?

— Днем. Днем доить надо. И вечером тоже.

— Хорошо. Тогда прихвати документы… сможешь?

Кивок.

— Вот и отлично, — он взъерошил мягкие волосы. — Идем. Поглядим, что там у вас за хозяин…

Леший дернул головой так, что шея хрустнула. И мысленно прикинул, кому эти вот самые документы скинуть можно, чтоб проконсультировали. Что-то подсказывало, что сам Леший не разберется.

Все ж образование у него не то.

Пятнадцать тысяч…

Ну… на счету у него куда больше скопилось. Так что с долгом разберется. И с хозяином тоже… неспешно. Еще когда Лешего учили, что главное в деле — обстоятельность.

Бить врага надо исключительно с нею. Чтоб больше не поднялся.

Глава 34

О водяничках, женихах и проблемах снабжения

«А ведь миллионы людей, мечтающих о бессмертии, не знают, чем им заняться в среду вечером»

Размышления о смысле бытия и прочих очень важных материях.

Петрович встретил у сосны. Он явно их ждал, стоял, переминаясь с ноги на ногу, вздыхал тягостно и всем видом своим демонстрировал глубочайшую озабоченность сложившейся ситуацией.

— Хлопцы, — сказал он, дрожащею рукой вытирая пот со лба. — Тут это… дело такое от…

И выдохнул.

Зажмурился.

А после признался:

— Не приедет автолавка…

И столько печали в голосе его было, столько обреченности, что даже совестно сделалось, что они про эту автолавку спрашивали.

— Звонил мне тут… в контору… Маленков, который держит её. Сказал, что дорогу перекрыли с Конюхов.

— Кто? — мрачновато поинтересовался император.

— Так Свириденко… и люди его… там яма.

— Яма имеется, — подтвердил Иван и почесался. — Глубокая.

— Вот… а они, стало быть, её ремонтируют.

— Яму?

— Дорогу… только техники ремонтной там нету. Зато стоят два буса с мордоворотами и все машины заворачивают.

— А другая дорога?

— Через Осляпкино. Но там никто не рискнет к нам ехать… так что… просьба к вам, хлопцы… может… съездите? В Осляпкино… за хлебушком. Мукой там и еще… по списку.

Список тотчас появился из нагрудного кармана.

— Денег я дам… — поспешно заверил Петрович. — Прежде-то Сабуровы катались… их трогать не рисковали. А тут вот…

— Рискнули.

— А то… и если сунутся, то точно беда будет. Вы же — люди в наших краях новые… глядишь, поопасуться…

— Как показывает практика, они слишком уверились в своей безнаказанности, чтобы кого-то опасаться, — Император список взял. — Но съездим…

— Денег я дам! — поспешно заверил Петрович. — Лучше бы, конечно, в Конюхи, там не так от… Осляпкино, оно ближе, но… там… могут и проблемы быть.

— Разберемся, — заверил Император и, подхватив Петровича под локоток, чем несказанно смутил, поинтересовался. — Скажи… а вот откуда тут водянички?

— Так… — Петрович удивился вопросу, потом махнул рукой. — Познакомились уже? От… неуемные. Всегда тут были. Берегинин родник где?

— Где? — повторил вопрос Александр, припоминая особый вкус той воды.

— Так в наших лесах… он силу живую дает. А от ней и другие роднички открываются, малые… и уже девочек питают.

— Ага… а женихи им на кой?

— Ну… так ведь… земли мало осталось. Не хватает всем, чтоб так-то жить…

— Поэтому… женихи?

Что-то мысли нехорошие появились. И Петрович замахал рукой.

— Ну ты… тоже… надумал всякой дури. Не люди они! И тут им задержаться чтобы, зацепиться надобно. Тут… дело ж такое… правда оно или нет, того знать не знаю. Да и сами они… вроде как люди — Творца дети. И душа у них есть, которая им же дадена. А водянички — от силы, что в мире колобродит, пошли. И души у них, стало быть, нету… оттого и не могут они средь людей долго жить. Испокон так заведено, что, как водяница в возраст входит, то жениха себе ищет. Чтоб человек хороший и силой наделенный. Чем больше силы, тем оно лучше. Она её берет и её ж возвращает, да с прибытком… сильная-то водяница и сама-то на земле удержится, и слабого суженого удержит. А коли слабая, то сильный надобен, не такой, как я…

— Ага… — Император не сильно-то понял, хотя общий посыл был ясен.

— В прежние-то времена и земли было больше, и людей. Мы от на ярмарки ездили. И так-то, в Конюхи те же, в Осляпкино. И туда народ приезжал всяко-разный. Вот и находили себе девчата женихов по нраву. И с ними разъезжались, кто куда… если везло, что землица есть и место хорошее, то и там родники открывались. С водяничкою, чай, земля не иссохнет даже в самую засуху. Да и мужу хорошо. Сила-то живая, обережная. Такая многие болезни и беды отведет. И будут жить они долго, с одною душой на двоих…

Петрович отер пот.

— А эти вон… закрыли. Сами хотят забрать. Сперва ездили, головы дурили. Да только Аннушке моей не задуришь. Да и девкам тоже… ежели гнилая душонка и слабая, то сколько силы не дай, толку не будет. Душа ж важнее.

Петрович шел, неловко переваливаясь с боку на бок.

— Аннушка так им и сказала. Так этот нелюдь купить пожелал. Мол, продай своих девок. Все долги закрою… типа, пусть контракту подмахнут и будет вам счастье.

— Не подмахнули, как я понимаю?

— А то… для них-то слово данное крепче камня будет. Так что нет, не подмахнули. Тогда-то Свириденко понял, небось, что добром прибрать не получится. И начал пакостить. Решил, что ежели землю отнимет, то и хозяином станет…

— Ничего, что земля эта в том числе и императорская? — уточнил Александр.

— Так… говорили же ж.

— И что?

— Ответил, что императора он не обидит. Выделит долю. Болотце там какое, лесочек…

Император открыл рот, чувствуя, как закипает внутри сила. Вспомнилось вдруг, что дед сказывал, будто род их от драконов идет. И что характер оттого дурноватый, что порой сила над разумом власть имеет, а не наоборот.

Мнилось — сказки.

Красивые.

Все древние рода желают предка иметь посолиднее. А дракон — это ж солидно. Но теперь вдруг явственно осознал — правда. Дракон и не меньше. И теперь этот дракон чувствовал, что его собираются обокрасть.

Снова.

Нагло. Бесцеремонно…

— Дыши глубже, — Александра перехватили под одну руку.

— И сколько будет корень в третьей степени из восьмидесяти одного? — и под вторую тоже, оттеснив Петровича, который не слишком хорошо понимал, что происходит.

— Чего?

Александр выдохнул. И успокоился. И подумалось, что помимо силы драконы, судя по легендам, отличались изряднейшим терпением. А еще мстительностью.

Он вытащил блокнот.

И убрал.

Свириденко, стало быть… эту фамилию он и так запомнит. Без блокнота.

Болотце…

Будет болотце. Для такого случая Александр самое красивое выберет.

— В общем, теперь и вовсе не ясно, чего будет… — Петрович, кажется, ничего и не понял. Или сделал вид, что не понимает, вон, взгляд чуть отвел и на лице его появилось прежнее выражение, человека не особо далекого, слабого и растерянного.

Только…

Разве такого водяница выбрала бы в мужья? И поневоле Александр начал приглядываться, выискивая то, скрытое, не понятное.

— Что-нибудь да будет, — успокаивающе произнес Иван. И Бер кивнул.

Александр же мрачно подумал, что будет.

Всенепременно.

— А девки… им краткий срок под луной отведен. Двадцать пять весен всего-то. Ежель найдет суженого, зацепиться за него, то и дальше человеком будет. А ежели нет, то…

— Умрет?

— К истокам возвернется. Будет… не тут и не там… это не смерть, хотя, может, и она. Аннушка моя говорит, что это не смерть, но… как бы… людское уйдет, то, что на земле их держит. Водою обернутся, душой родниковой.

Как-то совсем уж невесело звучало.

— А женихи, стало быть, помогут? — уточнил Иван, явно задумавшись. — И нужно, чтоб людьми были? А еще что?

— Сила. Чем силы больше, тем оно лучше… я вон безсильный, но Аннушка моя свою имеет, как старшая. Да только и ныне-то теряет, уступает девочкам, чтоб не сгинули до сроку. Когда земли мало, то и воде тесно тут…

— И какая сила?

— А хоть какая… им-то без разницы. Аннушка сказывала, что её прабабка даже некроманта одного очаровала. Очень ей глянулся. Ну и она ему.

— Но коровы… — начал было Император, а Петрович рукой махнул:

— Так то коровы. Они да, они капризные. Огневиков вот не любят. Некроманта опять же близко не подпустят… им надобно кто-то, кто по природным силам. Водяник там или по воздуху чтоб. На худой конец вовсе без силы чтобы…

— Понятно, — Александр задумался.

Задача была ясна, а вот решение…

— А тот некромант очень молочко любил. И творожок, особенно блинчики с творожком жаловал… Так съездите? — переспросил Петрович. — За хлебушком?

— За хлебушком, — Бер сказал за всех. — Съездим. Только на чем?

— Так, — Петрович обрадовался. — Сенька приходил. Сказал, что починили вашу… теперь и в магазин, и на вечер этот, чтоб его, можно…

Где-то в столице

Глава рода Пешковских задумчиво потер щеку.

— Завод, говоришь… — произнес он. И начальник службы охраны рода кивнул. — Вот прямо в срочном порядке?

— Да.

— А на кой Волотовым завод по производству тушенки?

Не то, чтобы новость была особо важною, скорее уж любопытной. А глава рода Пешковских, человек немалого возраста и жизненного опыта, уже усвоил, что именно такие вот, любопытные, выбивающиеся из обыденности новости и имеют значение. И теперь отчаянно пытался отыскать во внезапном интересе Волотовых к тушенке скрытый смысл.

— И Император давно на люди не показывался, — добавил он еще одну тревожащую душу мысль.

— Думаете, связано?

— Практически уверен… — он постучал пальцем по столу. — За границею опять копошение пошло… Волотовы и тушенка. И, стало быть, берут с переплатой?

— У Закорских. У них как раз есть в активах. Убыточный…

И Волотовы наверняка об убыточности производства знают. В том, что касается денег, они проявляли нечеловеческую дотошность.

— А еще что говорят?

— Что сделку желают оформить в кратчайшие сроки. Сами готовы и недоимки налоговые выплатить, и прочее.

Это и тревожило.

Ко всем прочим сделкам Волотовы подходили с осторожностью, и уж если решались приобрести что, будь то техника, земли или производство, то сперва проводили на оном производстве аудит. Да и сделки затягивались на месяца.

А тут…

— И предварительный договор даже подписан. Закорские сами удивлены, даже в последний момент почти и передумали продавать, но тут уж Волотовы не позволили на попятную пойти.

— Что еще… необычного? — поинтересовался Пешковский, и начальник службы безопасности, знавший привычки главы рода, поспешил доложиться.

— Во Владивостоке провели массовый праздник здорового образа жизни.

— Чего⁈

— На площади открыли памятник капусте с морковкой… вот, — глава развернул планшет, демонстрируя творение неизвестного скульптора. Сходство с капустой и морковкой было весьма условным, скорее памятник смутно напоминал камень с торчащим из него мечом. — Устроили концерт местных ансамблей. Торжественное шествие… и объявили фестиваль ежегодным.

— Капусты с морковкой?

— Именно.

— Странно.

— Что?

— Да… капуста эта… — глава картинку приблизил, но сходства с капустой в каменной глыбине не узрел. — Почему именно капусты? Не крабов, гребешков… даров моря на худой конец.

— Не знаю, — вынужден был признать начальник охраны. — Еще там детский сад построили. За два дня… по слухам, есть подозрения, что император прислал тайного инспектора.

— Это как?

— А вот как тайного покупателя, который в магазин приходит или еще куда…

— Понял, — Пешковский кивнул и снова задумался.

— Еще в Екатеринбурге устроили уличные выступления театра, для народа, а в Казани…

— Тайные… инспекторы? — звучало как-то слишком уж правдоподобно.

В инспекционную поездку Его императорского Величества Пешковский не слишком поверил, поскольку любые выезды высочайшей особы — это еще та головная боль. Но вот…

И Силантьев давече звонил, тоже ему тревожно было. Силантьеву Пешковский и набрал, подав знак начальнику охраны — был тот человеком опытным и весьма толковым — остаться.

— Слыхал, — спросил он, когда глава рода ответил на звонок.

— О чем? — уточнил Силантьев.

— Волотовы завод покупают. По производству тушенки. Срочно.

— Докладывали. Думаешь…

— Не знаю. Как-то оно все… не надежно, — признал Пешковский. — Император пропал. Эти тайные инспекторы вдруг объявились, которые то ли есть, то ли нету… верхи засуетились.

— И матушка-императрица, говорят, второй день в большом волнении пребывает. Может, и вправду приключилось чего? А эти инспекторы отвлекают народ? Вот в губерниях и засуетились. Одни фестивали придумывают, другие — веселятся…

Пешковский задумался.

Оно-то, конечно, Император нынешний был молод, но силою не обделен. И от батюшки своего покойного отличался какою-то особою, не по возрасту, разумностью. Но… все же человек.

А человек…

С человеком всякое приключиться может.

Заболел?

Умер?

Нет, смерть бы скрывать точно не стали. Все ж имеется Михаил еще, да и сама Императрица поспешила бы созвать регентский совет. Стало быть… пропал?

Заболел?

Ранен?

Еще чего приключилось из того, что людям обыкновенным во избежание ненужных волнений знать не стоит. А волнения… память и опыт подсказывали, что народные волнения — штука опасная. И вот что делать? Последовать примеру Волотовых — это да… и не только тушенки, надо будет в целом обратить внимание на переработку. Макароны там. Крупы…

Но это так, это дела родовые.

— Надо бы тоже фестиваль какой устроить. Или праздник, — нарушил молчание Силантьев. — Всенародный…

— В столице и без того хватает.

— Так то малые. А надо такой, чтоб всенародный… с гуляниями там…

— И в честь чего? — Пешковский задумался. Идея звучала весьма здраво, ибо, если Император болен, но жив, то велик шанс, что он и дальше выживет. Маги в целом здоровьем и физической крепостью отличаются. Коль сразу шею не свернул, то выздоровеет. А стало быть, рано или поздно вернется к делам и людям. И посмотрит, кто смуту сеял, а кто помогал в меру сил своих малых порядок хранить.

— Не знаю… слушай! А может, ярмарку? Тут на осень сельскохозяйственная планировалась, но можно же расширить… объявить… скажем, через недельку…

— Через недельку — точно не успеют. Всесоюзные… через две — и то с натяжкою… может, сперва концерт? Скоморохов там… тьфу, этих…

— Артистов эстрады?

— Во-во… артистов согнать… то есть, пригласить. А потом уже и ярмарку можно, раз уж на то пошло. Хотя как-то оно… а разрешат ли?

— С Медведевским поговорю. Он сам мне звонил недавно. Обеспокоен…

И не он один.

— Тогда скажу пиарщикам, пусть с твоими свяжутся. И с Медведевским, раз уж столица в его ведении. Пусть заодно и повод придумают подходящий, а то как-то на пустом месте и фестиваль…

— Может, без повода? Вот просто… скажем, власть сделала народу приятный сюрприз.

— Не стоит, — Пешковский даже за сердце схватился. — Как показывает практика, приятные сюрпризы от власти сильно нервируют народ.

А заводик надо прикупить.

И лучше два. Можно даже не в столице… да, пожалуй, два или три.

Пешковский трубку положил.

— Завод ищем? — понимающе сказал начальник охраны.

— И фабрику… — вспомнилось вдруг военное время, и Пешковский головой затряс. — А пока не купили, запасись тушенкою. Немного возьми, чтоб хватило на первое время и паники не создавать. Бункера два или три. И гречки тоже… на всякий случай.

Мысль о сюрпризе от власти прочно засела в голове.

Глава 35

Сказывается о преданиях старины глубокой, подвигах и проклятьях

Потрясающая фигура? О да, это определенно такая фигура, когда есть чем потрясти.

Очень частное мнение одной леди

Иван развернул карту, которая нашлась в бардачке, и теперь сосредоточенно пытался понять, куда ехать-то. С навигатором было проще, но…

— Вот, мы тут, — Бер тыкал пальцем. — А надо туда…

— Не туда, это река, балбес! — Император тоже тыкал пальцем, но уже в другую сторону. — Нам сюда…

— Проблемы? — Маруся привстала на цыпочки, чтобы тоже поглядеть на карту. Потом хмыкнула. — Это вообще карта Вологодской области.

— Да? — Имератор поспешно палец убрал и руку.

А Иван, перевернув карту, убедился, что так оно и есть. Просто написано по краю и маленькими буквами. Вот интересно, зачем дядя положил ему карту Вологодской области.

Намеком?

— А… может, ты подскажешь, как до этого Осляпкино доехать? — поинтересовался Иван, карту складывая.

— Подскажу. И покажу. Мы с вами поедем.

— А разве можно? Петрович сказал…

— Петрович у нас известный перестраховщик, — Таська тоже появилась. Обе девицы были в синих джинсах и легких рубашках.

И не похожи.

Настасья высокая и статная. С формами, которые взгляд Бера приковывают. Вон, уставился, что зачарованный…

— Все не влезем, — сказал Иван, потому как машина явно не предназначалась для перевозки больших компаний.

— Тогда я не поеду, — Император произнес это с немалой готовностью. — Я там уже был…

— И как?

— Мотоцикл оставил.

— Серьезно?

Он кивнул.

— Сказали, что нарушил чего-то там… в этом вашем Осляпкино совсем страх потеряли.

— Не совсем, — отозвалась Маруся, закидывая в машину рюкзак. — Они чуют, кого трогать можно. Будь на тебе герб хоть какой, близко не подошли бы. А если простолюдин, то… извини.

— Это точно. Хотя раньше как-то аккуратней были, что ли, — подтвердила Анастасия. — Во всяком случае, чтобы отбирали технику, я не слышала.

— А что слышала?

— Да… — сестры переглянулись. — Разное… но это слухи. Вон, комиссия каждый год ездит. Проверяет, как люди живут… и уезжает. Довольная.

— Ага, — а вот Маруся не то, чтобы невзрачна. Скорее уж ниже сестрицы на полголовы. И худощава. Да и черты лица резковаты, далеки от идеальных. — С чего бы ей быть недовольною, если Свириденко принимает от души. Он тут человек известный. Уважаемый… так что… едем.

— А машину не отберут? — уточнил Бер.

— У нас — нет. Мы ж родовитые, пусть и голодранцы, но все же… — Маруся устроилась за рулем. — Я поведу, если вы не против.

Против Иван не был.

— Порасспрашивай, — тихо попросил Император. — Пока едете. Что там да и как.

— А ты?

— А его, — ответила Таська, забираясь в машину. — Сабуровы спрашивали… что-то там про работу… обещался им. Ну и если у нас, то оформиться надо.

— Вот-вот, — Император явно обрадовался. — Я работать пойду… должен же из вас, бездельников, хоть кто-то работать…

Кто бы говорил.

Иван забрался и, оглядевшись, понял, что место осталось одно, то, которое рядом с водительским. Ремень безопасности, как ни странно, тоже имелся.

— Пристегни, — сказала Маруся. — Тут дорога не ахти… вообще и вправду лучше бы в Конюхи, но… там если стоят на дороге, то и нас не пропустят. А в круг далеко станет…

Бер устроился сзади с Настасьей и уже что-то старательно ей рассказывал. Вот же, неугомонный…

— Откуда здесь водянички? — ехать и молчать было невыносимо, тем более, что Иван чувствовал себя донельзя странно. Нет, не придурком, но… вот как-то не на своем месте, что ли.

Он привык за рулем.

И чтобы машина была нормальная.

И чтобы девица рядом болтала, о чем-то своем, может, не слишком глубоком-высоком, но главное, болтала, а Ивану оставалось бы поддакивать. Или порой вставлять в поток её речи фразу-другую. Можно вообще было бы не слушать, но…

— И еще эльфийский бык. И дом… и вообще, как я понял…

— А ты и вправду эльф? — Маруся обернулась.

— Наполовину.

— И уши настоящие?

— Конечно, — Иван ухо потрогал. Оно еще немного чесалось, поскольку за вчерашний день успело обгореть. И кожа теперь слазила не только от ожогов крапивы с аллергией вкупе, но и от загара. — У меня отец из эльфов. Мама как-то прибыла в Предвечный лес на практику. Отец руководил.

— Они встретились и полюбили друг друга?

— Наверное. Точно не знаю. Но мама осталась там… подозреваю не столько из любви, сколько потому что бабушку дальше пограничной зоны не пустили бы. А потом ей надоело там прятаться, и она уехала.

— Куда?

— Сперва в Европу, теперь где-то у берегов Австралии. Изучает миграции белых акул. Или рост коралловых рифов… точно не знаю. Она как-то не особо стремиться к общению.

Раньше Ивана как-то не спрашивали.

Об отце.

Или матери. Да и просто находились другие темы. Может, не более важные или интересные, но куда более безопасные для общения.

— А ты? — Маруся снова повернулась. — Если тебе неприятно, то…

— Нормально, — Иван пожал плечами. — Честно говоря, я её не слишком хорошо помню… мне было пару лет всего. У отца даже по меркам эльфов характер сложный. И сперва она им восхищалась, а потом, наверное, надоело…

— Почему она тебя не забрала?

— Не знаю. По официальной версии меня не хотели отдавать, а поскольку я родился в Предвечном лесу, то по законам их принадлежал роду отца.

Профиль у Маруси был красивый.

Редкая чистота линий. И уже черты лица не кажутся такими уж резкими. А кожа загорела. И не так, как в солярии, когда загар ложится ровным слоем шоколада. Этот неравномерный. И шея темная-темная, а когда майка чуть съезжает в сторону, то видно, что под ней кожа белее и мягче.

Стало вдруг неловко, будто он, Иван, подглядывает. Наверное, из-за этой неловкости и сказал:

— На самом деле, думаю, она поняла, что дети — это не её. И сбежала. А бабушку не стала предупреждать, потому что бабушка точно бы не одобрила. Ну и вроде как я с отцом оставался. Так что… уши у меня настоящие.

— И сила.

— С точки зрения природных эльфов я даже не слабосилок… дело не в количестве. Я плохо слышу. Чувствую… даже тот самый дом взять. Мой отец одним бы прикосновением его поднял. И заставил вырасти в нормальный дом. Включая всю необходимую мебель внутри. Хотя…

— Что?

А волосы она в хвост стягивает. И из хвоста этого выбиваются пряди, закручиваются у самого лица. Некоторые и в глаза лезут.

— Отец не стал бы. Он… как бы… он полагает, что путь подстраивания природы под нужды эльфов неправилен. Что скорее самому надо подстраиваться под природу.

— Это как?

— Он ушел из дома. И последние лет пятнадцать живет в лесу… точнее он становится частью этого леса. Из того, что я знаю. Он отказался от еды, поглощает силу извне… ну и в остальном. Остается на месте, чтобы не тревожить природу и все такое.

— Звучит… необычно.

— Да бредом звучит, — честно ответил Иван. — И да, я ему тоже не особо нужен… в природе детеныши с определенного возраста выживают сами.

— Извини, — Маруся порозовела. — Я не хотела… и в целом.

— Да ладно, — Иван подцепил тонкую чешуйку кожи и потянул. Надо будет что-то придумать, поскольку с такой рожей, как у него ныне, в свете показываться определенно нельзя. — Это все так… стандартная жизненная фигня.

— Я тебе вечером зелье принесу, — сказала Маруся. — Аленка делает. Мигом все восстановится… ну с большего.

— Спасибо.

— А водянички… есть легенда, что когда-то давным-давно…

— Когда мир был молодым… — Иван не удержался и тут же испугался, что Маруся обидится, но она лишь хихикнула:

— Точно! И текли по нему молочные реки меж кисельных берегов…

— Это я тебе, как природник скажу, еще та катастрофа…

Смех у нее красивый.

— Никогда с этой точки зрения не думала…

— По сказкам это у нас Бер. Он на мне тренировался их рассказывать. У них же там, что ни проект, то или сказание, или былина, или творческая обработка сказаний с былинами вкупе. Но извини, что перебил… значит, давным-давно…

— Давным-давно пришла на земли эти беда страшная.

— Эй, а можно погромче! Я тоже хочу слышать… мне по местным легендам еще отчет писать!

— Можно! В общем… двинулось на земли эти войско вражье, а вел его хазарин, но не простой, а черной силы полный.

— Некромант? — уточнил Бер пытаясь ближе двинуться, но машину тряхнуло.

— Не совсем, — Таська дернула Бера за рукав. — Сядь уже, неугомонный… некроманты — это некроманты. В том смысле, что маги, что сила их естественна, только берут они её не от жизни, но от смерти. Понимаешь?

— Еще как, — Иван покосился на Бера.

— А этот… он захотел над смертью власть получить. И для этого сперва стал пить кровь живых людей, а потом и жизнь забирать, силу тянуть. И сам набираться. И чем больше брал, тем сильнее становился голод его.

— Погоди… у эльфов тоже есть сказание о…

— У многих есть, — подтвердил Бер серьезно. — Впрочем, как о разного рода катастрофах. Но с мифами такое часто, что сюжет кочует…

— Это не сюжет, — Таська вытащила из сумки пакет. — Семечек хочешь? Тыквенные… сама жарила.

— Таська!

— Чего?

— Не сори в машине.

— Я не сорю. Это все семки… а маг был. И многих он убил, а многих подчинил, превративши в чудищ лютых. И сотворил орду, а её повел на земли русские…

— Да просто к людям, — отозвалась Маруся. — Шел и на пути своем истреблял всех, кого встретить случалось.

— Легенда о Черной орде? Ну да! — Бер хлопнул ладонью по колену. — Я читал, что близ Рязани копали, там, где старый город был[8]… и нашли курган с алтарем. Даже пытаются доказать, что людей там в жертву приносили.

— Приносили, — Таська семечки щелкала пальцами и весьма ловко. — Всех… особенно тех, в ком сила была. Черная орда ловцов пускала, искали они одаренных везде, а находя, волокли к хану.

— Но сколько бы ни приводили людей, ему все мало было… — подхватила Маруся.

Дорога, до того ухабистая, неровная, вдруг вытянулась и обзавелась черным гладким асфальтом.

— Тогда-то и полетел клич по землям всем… и встали князья, и богатыри, и простые люди. А с ними и иные, кто богами был сотворен…

— Эльфы?

— И они. И подгорный народ, дети Волота-Огнеборца… — Таська глянула на Бера. А тот нахмурился, явно пытаясь вспомнить что-то этакое, но если молчал, то и не вспоминалось, выходит. — Встали на пути Черной орды заслоном. И случилась битва.

— И длилась она три дня и три ночи… — Бер все же категорически не умел молчать.

— Именно… многие пали. Небо сделалось черным-черно от воронья. А земля, напившись крови, выпустила огнецветы. И не осталось тех, кто способен на ногах стоять. Ослабли руки, да не разжались, мечи не выпустили… сраженный тьмой, упал твой предок, Святогор-Огнеборец. И не желая погибать от так, превращаться в чудище, ударил он себя мечом в грудь, выпустил кровь и напоил огнем жил своих землю. А пламя это выплеснулось да и пошло по орде, собирая последнюю жатву. Тогда-то и не стало орды.

— Святогор… ушел в поход далекий. И сгинул. В семье так говорят.

— Ушел. Тут… после… если хочешь, проведу тебя к его могиле.

— Спасибо, — с Бера мигом слетела обычная его шутливость. — И… если это будет можно, я бы хотел рассказать… в наших хрониках о тех временах мало что сохранилось. Ну и могила считается утраченной.

— Расскажи, — Настасья насыпала семечек. — Только там уже не наши земли… в общем, как обычно, полегли все, и остались лишь Черный хан да добрый молодец, вдовий сын, которого матушка в годы малые с собой в поле брала, росами умывала, землицей заговаривала. Он-то хана и пришиб.

— Как? — тут уж Иван не удержался.

— Тебе исторически достоверно? — усмехнулась Маруся. — Если по легенде, то ударом палицы, потому как хан был заговорен от стали и огня, и прочих неприятностей. А вот черепно-мозговой не предусмотрел…

Прозвучало как-то… совсем не по-легендарному.

— Главное, что умирая, гнев свой и черноту хан облек в проклятье. И исторг его с тем, чтобы поразила тьма все-то окрестные земли, раз уж ему не жить, то и свету белому не устоять. А молодец взял да проклятье на себя принял. Вобрал черноту…

Почему-то ничего говорить не хотелось.

Даже Беру.

Таська и та перестала семечки щелкать.

— Он впустил тьму в свое тело, в сердце и душу. Но была та полна огня, которое опалило тьму. А сердце — крепко, спеленало её и заточило. Только вот тело подвело. Упал молодец на землю сырую бессильный, и лежал день, и ночь. И смотрел в небеса, которые потемнели, ибо пировало воронье.

Почему-то стало жутко донельзя.

Иван с детства обладал излишне живым воображением. А теперь явственно представил себе выжженные магическим огнем земли. И мертвецов. И воронов. И то, как неподвижно тело. Сонный паралич, когда осознаешь себя, но шелохнуться не можешь, вырваться…

Он содрогнулся.

— Но боги видели, что сотворил он. Не все еще тогда ушли. Тогда-то и направила Леля одну из дочерей своих, которых люди прозывали берегинями, на земли эти. И дала каплю небесной воды.

Даже дышать как-то легче стало, что ли.

— Напоила берегиня молодца. А после, оглядевшись, увидев, что сотворила Черная орда с землями, заплакала она горько. И слезы её, на землю падая, смешались с пламенем волотовым, кровью людскою и нелюдскою, сплелись подземными реками.

— Ну а те реки землю отпоили. И открылись наверх родниками, — договорила Таська, ссыпая остатки семечек в пакет. — С той поры так и повелось, что земли эти — особые…

— Молодец поднялся, увидал деву-берегиню. Влюбился сильно. И в жены взял. Стали они жить-поживать и добра наживать.

— А от силы берегини из родников появились водянички…

— А эльфы откуда?

— Эльфов позвали, чтоб помогли землю исправить. Один и остался… взял в жены младшую дочь берегини. Он и быка привел, если так-то.

Это объясняло, если не все, то многое.

Маруся же остановила машину и сказала:

— Земли эти еще тогда были Вельяминовым отданы. По легенде если, то проклятье не исчезло окончательно. В крови оно нашей. И… в общем, от него множество проблем. Хотя… и польза есть.

— Какая от проклятья польза?

— Ну… — Маруся первой выпрыгнула из машины. — Если так-то… знаешь, сколько в нем силы? Это ж природа. В ней все в равновесии. Есть проклятье — есть сила, а с ней и родник жив, и иные открываются. Коровы вот, водянички…

— А не страшно?

Иван попытался представить, каково это, с проклятьем жить. Не получилось.

— Да не особо… пока мой черед не пришел его принимать.

Маруся посерьезнела и сказала:

— Но это уже не твоя забота.

Почему-то стало обидно.

Глава 36

О тракторах и пахоте

«Сложно объяснить небывалый ажиотаж, возникший вокруг тушенки, как и природу слухов о скором её исчезновении. Однако акции перерабатывающих предприятий данного сектора за последние сутки показали устойчивый рост…»

«Новости Империи»

«Нашим корреспондентам из достоверных источников стало известно, что резкое сокращение поголовья скота, вызванное грядущим катаклизмом, приведет к небывалому росту цен на мясо и тушенку! И лучшим свидетельством тому является активность, которую проявляют…»

«Слухи и сплетни»

«Эпоха Стрельца и луна, взошедшая в третий сектор Водолея, предвещают многие беды и лишения, в связи с чем понятно желание людей противостоять им, делая запасы…»

«Колонка с Белой ведьмой и сертифицированной предсказательницей Зегуйдой Таверской».

Его императорское Величество поглядели вслед машине, которая медленно и осторожно даже выползала на проселочную дорогу. Потянуло перекрестить напоследок, но Александр с желанием справился. Он потряс головой и, развернувшись, решительно направился к кузнице.

Голова была, правда, занята совсем иными мыслями.

И тянуло достать блокнот, все же, когда пишешь, думалось легче… но потом. После.

— О, Сашка! — обрадовался кто-то из братьев Сабуровых. И тут же сказал. — Я Серега.

Руку протянул, в которой собственная Александра утонула.

— Сказали, что работа есть.

— А то! — Серега широко осклабился. — Работа — она всегда есть… ты как, пахать умеешь?

— Нет.

— Ничего. Это несложно. Садишься за трактор и едешь!

— Я и трактор водить не умею, — признался Александр, окидывая взглядом махину, которая на трактор походила весьма отдаленно. Трактора Его императорское Величество видели. На выставках. И на экскурсиях, которые случались периодически дабы поддержать и вдохновить присутствием своим народ на трудовые подвиги. Почему-то на предприятиях, производящих сельхозтехнику, народ особенно нуждался во вдохновлении.

Впрочем, не о нем.

Те трактора, рядом с которыми Александр позировал, были огромны и высокотехнологичны. Еще их отличала некоторая невыразимая словами внутренняя гармония. Ну и сияли они…

И вообще, выглядели иначе.

А этот…

— Это вообще трактор? — Александр обошел махину.

— Ну, раньше был трактор. Потом он сломался. И Маруся купила другой. Но его тоже… сломали.

— Кто?

— Падла одна. Но доказательств нет. А я уже этот переделывать начал.

— Вижу…

Остов от трактора прикрывали листы брони, серой, плотной, кое-где чуть тронутой ржавчиной. Конструкция тоже слегка изменилась, отчего сейчас трактор напоминал больше броневик.

— И что это будет?

— Танк! — возвестил Серега.

— А… — Александр даже растерялся. — А зачем тебе в Подкозельске танк⁈

Граница, вроде, далеко… и вообще как-то оно…

— Ну… не знаю… подумалось, а хорошо бы… все на дискотеку или на моциках, или на моторах гоняют, а я на танке приеду.

Логика заставила призадуматься. Александр даже мысленно представил, как к столичному клубу, тесня «Волги» с пафосными «Руссо-Балтами» пробирается танк.

Представил и моргнул, видение прогоняя.

— Девки все моими будут… — мечтательно прищурился Серега. — Да и вообще… был бы танк, а куда на нем прокатиться — найду.

— Пожалуй что…

Александру стало обидно. У него как раз танка не было. То есть в войсках числился и не один, но это армейские, а вот чтобы свой собственный, личного пользования…

— Ну а пока тот трактор чинят, придется этот пользовать. Залезай. Покажу, как и чего… в общем, дело простое. Тут поле оно. Распахать надобно. Так бы я сам управился, но Петрович просил не уходить. Что-то он говорит, на дороге неспокойно… ну и лучше, если мы с братовьями побудем… на всякий случай.

Александр подумал и согласился, что мысль здравая.

— Ну вот. А поле погодить не может.

Александр послушно забрался внутрь и окончательно осознал, что от народа в целом и народа, занятого сельским хозяйством, он весьма далек.

Внутри было тесно.

Душно.

Воняло чем-то. А главное, что помимо руля и спидометра он ничего не узнает. Какие-то рычаги…

— Не боись, — Серега бодро забрался рядом. — Плуги я еще вчера зацепил. Тебе главное рулить будет и разворачиваться. Сможешь?

Тянуло признать, что нет. Все-таки управлять трактором жизнь Александра не учила, но тут же вспомнился Поржавский с его уверениями, что человек образованный с любой ситуацией справится.

— Постараюсь, — сухо ответил Александр.

— Тогда погнали… там от ручка, держись. Тут трясет слегка. Ящик я не прикручивал… тут кресло-то одно, но ящик тоже норм.

Ящик был деревянным. Наброшенное сверху одеяло, старое и даже древнее, обещало каплю комфорта.

— Там, кстати, всякая нужная фигня…

Трактор, в душе наверняка ощутивший себя танком, заревел. И рев мотора передался на железо мелкой тряской, отчего затряслось и сиденье, и ящик, и сам Александр. А этот зверь, вырвавшись на волю, с ревом и скрежетом — того и гляди рассыплется под весом брони — рванул вперед. Прыснули в стороны куры. Кажется, Серега чего-то сказал, но расслышать его в грохоте было решительно невозможно.

Мутант прикладного автомобилестроения бодро заскакал по камням. Внутри трясло и мотало. В какой-то момент желудок сжался, готовый выплеснуться давним завтраком, но Александр заставил себя дышать. Ровно.

Спокойно.

Он ведь не барышня чувствительная… он — Император! И каким-то трактором, пусть даже почти танком, его не взять.

Благо, ехать было недалеко. За деревней Серега свернул налево, и трясти стало чуть меньше. Мотор тоже заработал ровнее, спокойнее. Слева показалось поле. Справа — тоже поле, сменившееся леском. Дорога его обогнула. А потом и оборвалась.

— Приехали. От тут пахать надо, — Серега показал на зеленый лужок, что простирался куда-то в заоблачную даль. — Поле небольшое, так что справишься.

Александр кивнул, слюну сглатывая. И поинтересовался:

— А… зачем сейчас пахать? Лето ж на дворе. Что сеять-то?

— Озимые! — важно произнес Серега. — Вот сперва поле подготовить, сидераты запахать, а там и сеять можно будет… ну, я пошел… там к обеду Аленку пришлю.

— Зачем?

— Так… — Серега глянул с укором. — Обед принесет. Мы ж не звери какие, чтоб заставлять работать без обеда…

— Это, наверное, неудобно…

— Отчего ж? Заведено же ж так. Мужики землю пашут, а бабы их кормят… в общем, смотри, покажу, как и что…

И вправду показал. И даже, когда показывал, чудилось, что все-то понятно. В конце концов, это же просто трактор, а не сверхзвуковой истребитель.

Правда, истребителем Александра управлять учили и длилась учеба больше года, прежде чем допустили к штурвалу, а тут…

— Ну и плуг! Главное, чтоб плуг в землю вошел, а там сиди, тяни себе. Ничего сложного!

И ушел.

Почему-то к лесу. А Александр остался. С трактором, который почти стал танком, но не сложилось. И теперь, припыленный, нагретый солнцем, этот тракторо-танк выглядел донельзя печальным.

— Ты… — Александр похлопал его по боковине. — Ты не сердись, если что… я постараюсь с тобой аккуратно.

Глупость, конечно. Это просто техника, но… вспомнился вдруг мотоцикл, и стало грустно, будто бросил его Александр. И даже осознание, что ничего-то ему не сделают, защита не позволит, не успокаивало.

Надо будет забрать.

Как-нибудь…

— Ладно, — Александр залез в кабину. — Поехали, что ли…

Мотор заурчал. Запах солярки стал резче, да и солнце, поднявшись над горизонтом, припекало. И главное, броня трактора раскалялась. А значит, час-другой и в кабине станет невыносимо.

Для человека.

Александр огляделся. Серега уже исчез в лесу, а больше рядом никого и не было. Он щелкнул пальцами, создавая сферу прохлады. А теперь и вправду можно ехать.

Серега отошел недалеко. Брата он почуял издали, пусть подходил Стас с подветренной стороны.

— Все-таки решили пошутковать? — поинтересовался он. И недовольно добавил: — Нашли время.

— Да ладно… видел бы ты, как он на трактор глядел! Будто в первый раз в жизни видел.

— Такой — наверняка в первый.

— Это да, — Серега улыбался во все клыки. — Ничего… сейчас поглядим, на что он способный.

Трактор медленно полз вдоль кромки поля, тянул за собой плуг.

— Землю зазря тревожите только, — Стас вот радости не разделял. — Будто и без того мало ей.

— Сильно не потревожим. Вон, еще минут десять и станет намертво. Там же ж соляры капля…

— И зачем?

— Поглядим, как выкручиваться станет. И чего вечером скажет, когда придем, а поле не распахано…

Стас покачал головой.

— Вот… дурни.

— А ты у нас один умный.

— Один или нет, но Тополевские по лесу шарились.

— Где?

— А там, где ловушку поставили.

Серега скривился. Степка вон до сих пор валялся… нет, вставать вставал, даже ходил худо-бедно, но обернуться не мог и в целом слабый был, что кутенок.

— Искали…

— И чего нашли?

— А ничего не нашли. И очень от этого распереживались. Так что аккуратней надо, как бы за этими переживаниями дурить не стали.

— А…

— А чего они не нашли, это не твоего ума дело, — сказал Стас и щелбан дал. — Лучше думай, как ты с Марусей объясняться станешь. Чем она это поле засевать будет…

Трактор дернулся, как-то по-другому заворчал и остановился. Александр попробовал завести его снова. И еще раз. И вынужден был признать, что трактор встал.

Намертво.

Александр еще немного понажимал на кнопки и подергал рычаги, чисто для того, чтобы создать иллюзию деятельности, затем вздохнул и выбрался из кабины. На поле припекало. Сзади протянулась черная полоса вспаханной земли, но по сравнению с окружающей зеленью казалась она узкой и тонкой.

— Чтоб тебя, — сказал он не трактору, замершему бронированной громадиной, а комару, который возжелал испить венценосной крови.

Александр обошел трактор.

Постоял у плуга, чьи зубья глубоко вошли в землю. Вернулся к трактору. Попытался сунуться в мотор, но вовремя осознал, что ровным счетом ничего не понимает в моторах.

И как быть?

Звать на помощь? Как-то… неловко, что ли. Трактор дали. Пользоваться научили. А он, выходит, не способен даже поле вспахать.

Оставить, как есть?

Соврать чего-нибудь героического? А чего? Налетели комары тучей, а он отбиться не сумел и вынужден был совершить стратегический маневр, оставив трактор на поедание?

Комаров вокруг вилось множество. И мух каких-то. На распаханную землю слетелись птицы.

Александр вздохнул. В голову пришла одна мысль, которая была нелепой, но… а если…

Он забрался в кабину, однако среди небольшого количества приборов не нашел того, которое показывало бы уровень топлива. Заглядывать в бензобак или что тут у трактора Александр не решился, но постучал. И гулкий пустой звук подтвердил догадку.

— На каторгу, — проворчал Александр, чувствуя, как закипает в душе обида. Он к ним, стало быть, со всею душой, а они…

Вернуться?

Теперь с полным правом? Плюнуть в рожу… или лучше дать. Или хотя бы высказать все, что он о них думает.

Взгляд его окинул поле. Потом зацепился за плуг. Он, конечно, внушает, но… Александр стянул майку, закинул её в кабину и подошел к сцепке.

Император он или как…

И вообще.

Сцепка поддалась не сразу, пришлось потратить пару мгновений. Зато плуг сдвинулся довольно легко, правда, тотчас зубья попытались выскочить из земли, но тут уж Александр сплел заклятье, которое их придавило. Примерился… дернул.

— Вспахать, значит… — проворчал он. — Будет вам… поле… чтоб вас всех…

А заодно, глядишь, мысли полезные в голову придут.

Или какие-нибудь.

Поржавский вон уверял, что мысли любят тишину. А посреди леса, стоило признать, было вполне себе тихо… и главное, плуг хороший, ровно идет.

Шагов через десять Александр остановился, оглянулся, убеждаясь, что, если и скосил, то не сильно. Пошевелил плечами. Тащить плуг за сцепку было неудобно. Цепь бы…

Цепи не нашлось. Зато в ящике, том самом, на котором Александр ехал, отыскался моток веревки. Это помимо болтов, гаек и старого молотка.

Веревка-то тонкая, но если чуть доработать.

Усилить.

Александр оскалился. Пошутили? Что ж… у него тоже чувство юмора имеется.

Глава 37

Ох рано встает охрана

«Я часто и искренне молилась, чтобы Господь послал мне хорошего мужа. И желание мое исполнилось. Господь послал мне очень хорошего мужа. А вот он, по видимости, совсем не молился»

Из беседы двух благообразных леди

Леший поглядел на Залесского-старшего, который спешно спрятал за спину пирожок. Судя по запаху — с яблоками и корицей. Тот облизал пальцы, сделав вид, что вовсе даже ничего не жевал. А Ворон только икнул и поглядел с немой печалью во взоре.

— Откуда? — мрачно поинтересовался Леший и руку протянул.

— Так… — Ворон вложил в нее пирожок. — Принесли…

— Кто?

— Девицы… красавицы… гуляли тут утром… корзинку оставили. С пирожками. На пенечке.

— А вы и взяли?

— Там написано было, что для добрых молодцев, — подал голос Залесский и корзинку показал. С запиской. И вправду значилось, что для добрых молодцев угощение.

Корзинка была внушительной, а вот пирожков осталась пару штук.

— А вы и взяли?

— А чем мы не молодцы? — Залесский пирожок сунул в рот и активно задвигал челюстями.

— Добрые? — уточнил Леший.

— Добрее некуда! — Ворон протянул было руку к корзинке, но Леший на правах старшего по руке этой хлопнул.

Жрать хотелось.

Так оно всегда бывает после оттока силы, что жрать хочется неимоверно.

— Вы тут совсем страх потеряли, — Леший пирожок надкусил и зажмурился, до того хороший. Тесто тоненькое, сверху поджаристое, румяное, а внутри — начинка, пусть и остыть успела, но густая, сладкая.

— Обижаешь, мы на яды проверили.

— И на заклятья.

— И на приворотные. Хотя такие пирожки сами по себе приворотные…

— А секретность? — ругаться не хотелось.

Почему-то вспомнилась та поляна, о которой Леший точно никому не расскажет. И не из-за секретности, скорее уж… просто его это.

Личное.

К службе отношения не имеющее.

— Ну… на секретность не проверили, — вынужден был признать Ворон. — Только чуется, что эта самая секретность… она давно уже того.

Пирожок закончился быстро, оставив сладкое послевкусие и печальные мысли.

— Да ладно тебе… это ж свои были.

— А не свои?

— Тоже были. От как ты сгинул… — и взгляд любопытный, но вопроса Ворон не задаст. — Так и появились.

— Сколько?

— Дюжина. Всю поляну истоптали. Искали… этих вон.

Не найдут. Если Леший правильно понял, «эти вон», сданные давече по описи, не скоро к людям вернутся. И правильно. Не хрен закон нарушать.

— И?

— Обижаешь. Мы свое дело знаем. И вообще запись сделали. На всякий случай. Центру кинь, пусть крутят… а эти даже металлоискатель приперли. Очень матерились, что помехи выдавал.

Это Ворон сказал даже с гордостью.

Ну да, он, как раскроется, не то, что металлоискатель, и куда более серьезную технику положить способен.

— И как?

— Три рубля нашли. Гвоздь и подкову, — завершил Залесский. — Мы ж не звери какие, совсем без добычи… но подкова не наша. Это так… сами они.

Да уж.

Молодцы.

Добры.

— А у тебя чего? — Ворон протянул корзинку, на дне которой остался последний пирожок. Леший сглотнул. Стоило бы отказаться и выговор впаять за нарушение режима.

С другой…

Добрым же.

Молодцам.

А они и молодцы, и добрые. Особенно, когда сытые. Чем сытее, тем добрее.

— Да так, — сказал он и пирожок взял. — Я вечерком прогуляюсь. Слушай, может, у тебя юрист знакомый есть? Который по банковским делам проконсультировать сможет?

— А то… — произнес Мазин. — Найдется. Братец мой младший аккурат на финансах специализируется… у тебя там что?

— Не у меня. Но кредит. Уж больно хитрый какой-то.

— Это да. С кредитами надо ухо востро держать. Ты жуй пирожок, жуй…

— Интересно, еще принесут? — Залесский с тоской заглянул в корзинку. — Вернуть надо бы…

— И не пустой, — Леший принял решение. — Грибов хоть наберите. Ягод там… красным девицам.

Ворон прыснул.

— Да ладно… — а Залесский отчего-то смутился. — И вовсе она не красная… а такая… ну… хорошая.

Леший недоеденный пирожок понюхал. Смех смехом, а приворотные зелья — та еще дрянь, не всяким артефактом определятся.

— А может, записку оставить? Мол… в следующий раз лучше борща? — предложил Ворон. — Я бы борща навернул…

— Кто бы не навернул.

— Так, я не понял, мы на задании или отдых летний устроили? — Леший вытер пальцы о куртку. — И вообще… ты ей кто, чтоб борщи тебе варила?

— Во-во, — отозвался Мазин. — Приличная женщина, Крот, борщи только законному мужу варит…

— Может, я и не против…

Дурдом.

Определенно…

— Эти… куда убрались? — уточнил Леший, мысли которого зацепились вдруг за дурацкую фразу. Нет, он, Леший, для семейной жизни совершенно не годится. Он это еще когда понял.

Но вот борщи…

Борщ Леший любил нежно. Особенно, если со свежим ржаным хлебом, чтоб мягкий и душистый, и с крупной солью поверху.

Он сглотнул слюну и со вздохом вытащил энергетический батончик. Упаковка обещала шоколад с орехами, но во рту прочно стоял вкус картона.

— Так, к Осляпкино и убрались, — Ворон почувствовал смену настроения, и тон его изменился. — Судя по тому, как докладывались, пока версии две. Первая — оборотни всех порвали…

Порвали бы.

Медведи — точно. Хотя… «Слонобой», заряженный артефактными патронами, шансы как-то уравнивал.

— Вторая, что задание провалено. И ребятки просто слиняли, чтоб начальство не гневить. Там у них еще исчез кто-то, — Ворон подал второй батончик. И комментировать этакую прожорливость начальства не стал. — Вот и решили, что вместе слиняли. Даст бог, на том и остановятся.

— Куда они денутся, — Мазин сидел под елкой, выплетая что-то из травинок. — Тут же ж вон, чистота и порядок…

Хоть это да радовало.

— Объект?

— А там, — Ворон махнул куда-то в сторону. — Пашет…

— В смысле⁈

— В прямом. У него там трактор сломался вроде. Хотя эта хреновина больше на броневик похожа. Но с плугом. Так он плуг отцепил, что-то там с веревки связал и впрягся. Главное, ровно так идет… загляденье просто.

— Как бы не надорвался, — высказал опасение Мазин, поднимаясь. — Плуг же ж тяжелый…

— Да угомонись. Там и на плуг, и на броневик здоровья хватит. Да Младшенький приглядывает. Если что — даст сигнал.

Точно дурдом.

Леший подавил зевок.

— Сиди, — сказал он Мазину. — Или вон грибов наберите. Я сам погляжу, чтоб там нормально было…

— Так это… — Мазин поскреб в затылке. — Может, помочь-таки?

— Я тебе помогу! У нас все-таки режим секретности… и объект требовал, чтоб один… поэтому сидим и не отсвечиваем. Просто страхуем…

Устроился Леший на опушке. И Залесскому подал знак, что свободен.

Эх… воздух в этом Подкозельске что ли особенный, потому как иначе происходящее не объяснить. Леший принюхался, но… воздух был обыкновенным.

Таким, лесным вот.

С цветочками.

А потому Леший устроился поудобней в ямине меж двумя накренившимися березами, закопался поглубже в прелые листья и подпер щеку рукой. Объект просматривался на раз. И вправду хорошо идет. Слегка вправо забирал, но так-то для первого раза вообще отлично. Красота… с таким императором в голодный год не помрешь.

Хотя не очень понятно, зачем.

Для озимых — рановато. Для остального чего, так наоборот, поздновато… ну да сами разберутся. А Леший… Леший прикрыл глаза, проваливаясь в полудрему, которая, однако, не мешала ему четко контролировать происходящее.

Ящики с тушенкой Волотов поставил один на другой. Сверху кинул чехлы с костюмами. Затем вбил в навигатор координаты, присланные братцем. Попадали на лес, что несколько нервировало, поскольку бредовая идея могла оказаться не такой и бредовой. Ну да…

Волотов честно попытался связаться с братом, но телефон оказался недоступен.

Вот же ж… засранец мелкий.

Выезжать было рановато, и Ведагор спустился в вестибюль гостиницы. Благо, гостиница в городке обнаружилась на удивление приличная. Вон, даже мрамору на облицовку не пожалели, причем натурального, не имитации.

Любопытно.

Ведагор мрамор даже пальцем поскреб, хотя отклик от камня и без того чуял.

— Доброго дня, — обратился к Ведогору человек явно незнакомый. — Ведагор Святогорович Волотов?

— Он самый, — произнес Волотов, обернувшись, чтобы разглядеть незнакомца.

Невысок.

Сутуловат. И как-то вот… подспудно появилось желание дать в морду. А желаниям своим Ведагор привык доверять. А потому чуть прищурился.

— Мы не представлены, — Ведагору протянули руку. — Тополев. Тополев Леонид Евгеньевич… премного рад приветствовать вас… меня просил вас встретить наш общий друг… Игнат Потапович.

И видя недоумение, уточнил:

— Свириденко.

Надо же, уже и друг… друзей Волотов предпочитал выбирать сам и с большой осторожностью. Но руку пожал. Даже аккуратно, потому как желание дать в морду — одно, а калечить человека малознакомого без веской на то причины — совсем другое.

Опыт подсказывал, что стоит погодить и причина всенепременно найдется.

— И зачем меня встречать? — поинтересовался Волотов.

— Как зачем? — Тополев всплеснул руками. — Чтобы вы дорогу нашли.

— У меня навигатор имеется.

— Да и мало ли… все же места у нас… своеобразные места.

— Неужели?

— Вы не представлете, с какими личностями приходится сталкиваться… порой здесь твориться сущий произвол.

— Ужас какой, — произнес Ведагор. — А поконкретнее можно?

— Несомненно… думаю, в ресторане будет удобнее. Моя гостиница. Повар замечательный. Из Франции выписал…

— Почтой?

Тополев хохотнул, тоненько так, неприятно, отчего желание дать в морду усилилось несказанно.

— Ну что вы… так… своим ходом. И девочки… девочки чудесные… прошу… если вдруг которая понравится, намекните.

— Я женат.

— Да и я женат… кто не женат… но это же еще не повод отказывать себе в маленьких житейских радостях… к слову, ваша супруга ведь не с вами?

— Нет.

— Тем более…

Ресторан был небольшим, но весьма стильно оформленным. И готовили неплохо, похоже, поваром и вправду был мастер. Еще бы Тополева убрать куда. Но тот убираться явно не собирался. Напротив, с каждой минутой он словно бы преисполнялся уверенности, знать бы еще в чем. Но в движениях его, и во взгляде появилось нечто этакое, по-барски снисходительное.

А вот девочки были интересными.

И не в том плане, что собою хороши, хотя и это тоже. Скорее уж любопытны были аккуратные бархатные ошейники с камушком в середине. То ли украшение, то ли… Ведагор почесался.

— Красавицы, — похвалил он, глядя вслед рыженькой. — Откуда столько?

— О, это совместный проект… С Игнатом Потаповичем. Он помогает юным особам устроить свою жизнь.

— И каким же образом?

— Ищет тех, кто желает работать. Обучает. Пристраивает на работу, в хорошие дома…

— А тут?

— Тут у нас практика, так сказать… не думайте, никакого насилия… все сугубо добровольно. Девочки большей частью сироты, даже если при живых родичах, то родичи эти таковы, что лучше бы их не было. Мы вытаскиваем их из беспросветной бедности. Вот они и понимают, что жизнь — вовсе не так проста и мила… и пользуются шансом.

— Ясно, — Ведагор положил вилку на столешницу, чтобы не попортить. Случалось за ним контроль терять, а это пусть и зачарованное серебро, а все одно не выдюжит. — Надеюсь… мне собирались предложить не участие в этом вашем… благотворительном проекте…

О котором Ведагор доложит, ибо одно дело — свой выбор, а совсем другое — выбор с ментальным подавителем воли на шее.

Небось, девчонки и не догадываются о том, что за красоту носят.

Чтоб вас… И хорошо, что матушка сама не отправилась. Она к этаким вещам относилась весьма нервно… а может они младшенького…

Ведагор смерил Тополева, что развалился в кресле, разглагольствуя о том, как он несет миру добро, взглядом. Нет, этот бы тушенкой не ограничился.

Этот бы золотом взял.

Или каменьями.

— … и совместная работа принесет немалую выгоду. Мы уже сотрудничаем со многими известными родами, которые понимают…

Фамилии бы.

Хотя…

Пусть имперцы выясняют подробности с фамилиями вкупе. Их работа.

— Вы говорили, что тут опасно…

— Тут — нет, — отмахнулся Тополев. — Тут все в полном порядке…

Очевидно.

Почему никто не обратил внимание? Или… обратили, но не стали вмешиваться? На местах порой случалось, что местная власть преисполнялась уверенности в своем всемогуществе. Волотов почесал под столом кулак и пальцы разжал.

— А вот к Осляпкино я вас провожу.

— Думаете, заблужусь? — Ведагор склонил голову на бок.

— Там дорога ремонтируется, которая короткая. Да и шалят… оборотни… представляете? На людей нападают.

— Неужели?

— Как есть… у нас тут шесть человек пропало.

— Так надо бы заявить…

— У меня своя служба безопасности, — отмахнулся Тополев. — Искали их… но ни следа.

— Если следов нет, то, может, дело не в оборотнях? Может, ваши люди сами… потерялись. В лесу, говорите?

— В лесу.

— И что они там делали? — Волотов поглядел на собеседника. Умел он глядеть. Нет, люди, с родом знакомые, и ко взгляду его привычны были. А вот Тополев смешался, занервничал, заерзал и даже показалось, что признается.

Только…

— Грибы собирали. Люблю, знаете ли, грибы…

— Я тоже. Только обычно сам собираю… а они, значит, вшестером? И сгинули? Заблудились, может? Точно сообщать надо. Тревогу поднимать. Поиски организовывать. Дроны… у меня есть пара-тройка с тепловизорами. А еще можно с детекторами магических аномалий…

Щека у Тополева дернулась и даже побелел. Экий он однако переживательный.

— Мы… уже… искали, — выдавил он. — И с дронами тоже.

— Тогда район поисков расширять. Это ж беда-то какая, — Ведагор головой покачал и постарался изобразить сочувствие. Но с актерством у него никогда не получалось.

— Поиски идут, — сухо ответил Тополев. — Извините…

— Вам пора? — Ведагор надеялся, что прозвучало намеком. — Передайте Игнату Потаповичу, что всенепременно буду… на этом вечере его. С превеликой радостью. Люблю флейту…

— Скрипачка выступать будет… но если флейта, он с радостью поищет флейтистку…

— Не надо. Скрипка тоже сойдет. Вот завтра и прибуду. Сопровождать не надо, длинную дорогу найду сам. В лес обещаю без нужды не заглядывать.

Тополев убрался и быстро.

Интересно.

Очень.

А вот людей приглядывать оставил. Один сидел у окна, делая вид, что изучает карту меню. Двое других в холле отеля.

Ну и пускай себе.

— Вадик, — позвал к себе Волотов старшего охраны. — Смотри. Будут девчонок подводить. Если узнаю, что кто воспользовался, сам шею сверну. Ясно?

Вадик кивнул и даже насупился, обиду этаким недоверием выражая.

— А вот если с местными поболтаете чутка о том, о сем… против не буду.

Кивок.

— А ты ко мне давай… мне надо будет отъехать…

Тушенку давно перегрузили в машину охраны.

— Меняемся? — сообразил Вадик, который и был взят не только за личные способности, к слову, немалые, но и за отдаленное сходство с Волотовым. Им Ведагор пользовался нечасто. Всего-то и надо, что костюм сменить.

Кинуть простенькое заклятьице.

И повесить на дверь табличку, чтоб не беспокоили…

Вадика местные сторонились, а вот ребят его обступили. И девицы какие-то рядом терлись, правда, издали не видать, с ошейниками или охране чего попроще подвели.

Дерьмецы.

Ведагор из города выехал без проблем. И свернул на короткую дорогу. Проехал Конюхи, а за ними выбрался на проселочную, что вела к Подкозельским лесам. Нет, ну вот что за дурь младшенький выдумал?

Вечно он во что-то вляпается…

Шлагбаум поперек дороги Ведагор увидел издали. Притормозил. Взъерошил волосы, вытащил из бардачка очки в роговой оправе, перемотанные сбоку синей изолентой. Расстегнул рубашку. И только потом выбрался.

— Эй, мужик, — к нему уже спешил тип в черной кожанке. — Поворачивай!

— Чего⁈ — Ведагор поспешно втянул голову в плечи. Хотя все одно получилось так себе.

— Поворачивай, кому говорю! — рявкнул тип и обрезом махнул. Ишь ты… интересно, разрешение есть? Но после, успокоившись, добавил: — Ремонт дороги!

— Да?

Ведагор огляделся. И робко спросил:

— А техника где?

За шлагбаумом виднелась пара внедорожников.

— Какая, нах… техника?

— Грейдеры там, экскаваторы, асфальтоукладчики, бетономешалки… — послушно перечислил Ведагор. И пальцы загибая. — Еще грузовики нужны, чтобы песок возить, щебенку. И…

— Вали! — рявкнул мужик и обрезом ткнул. Это уж совсем нехорошо.

Невежливо.

Ведагор обрез взял за ствол.

— Аккуратнее, — сказал он. — А то ж палец соскочит и все.

А чтобы не случилось, ибо охранник явно устал торчать посеред поля и желал развлечений, Ведагор руку сжал и чуть повернул.

— Так лучше, — сказал он ошеломленному охраннику. — Безопаснее.

И без того короткий ствол загнулся вверх. Даже красиво вышло… хотя… пара прикосновений и тонкий узор ржавчины дополнил образ.

Ведагор же вернулся к машине и, оглянувшись, принял решение.

— А технику все же вызовите, — посоветовал он и наклонился, касаясь земли. Та откликнулась, раскрываясь, размягчаясь, чтобы стать зыбью.

— Мужик, ты чего творишь…

С скрежетом чуть просел ближний джип, а следом и дальний. Не глубоко, до середины корпуса. А там земля стала твердой.

— Технику! — повторил Ведагор. — Техника вам поможет…

И вернулся в машину.

До нужного места было не так, чтобы далеко. В принципе, если чуть вернуться, взять левее, уплотнить почву… через час-другой доберется.

Нет, но во что все-таки Бер вляпался?

Глава 38

Рассказывается о пользе саморекламы в устройстве дел сердечных

Да бросьте вы. В нашем возрасте прилично себя вести — само по себе уже неприлично…

Великосветский разговор о всяком.

Мешки с мукой таскал Бер.

И Таська.

То есть сперва она смотрела, смотрела, а потом бросила взгляд на часы и тоже подняла ближайший.

— Поспешить надо, — сказала она. — Пока Севрюгину не донесли…

К магазину они подъехали вплотную, потом Маруся постучала, что-то сказала и двери открыли. Заднюю. А потом стали перегружать из кладовки в машину. Бер даже порадовался, что машина эта куда более вместительна, чем снаружи выглядит.

— Надеюсь, что нет, но с ними никогда не угадаешь, какую пакость выдумают.

— Погань, — сплюнул мрачный, заросший бородой мужичок в просторном камуфляже. — Вона… явилися.

И пальцем указал куда-то за спину.

Бер обернулся, как был с мешками на плечах.

— А машина-то новая! — сказал он радостно и громко. — Ишь, как блестит!

Машина стояла у обочины. Медленно приоткрылось окошко, из которого высунулась рука с сигарой. На руке блеснул красным глазом перстенек. В цвет рубашки подбирали. Рука махнула, то ли приветствуя, то ли к себе подзывая.

Бер подумал и решил, что он не понял.

В конце концов, полудурку простительно. И мешки в УАЗик бросил. Таська играючи поставила пару бутылей с чем-то желтым, причем бутыли были не литровыми.

Окно в машине опустилось ниже…

Рука замахала активнее.

— Чего это он? — поинтересовался Иван.

— Да… может, плечо у человека болит, — ответил Бер громко. — Затекло вон. Или из сустава выскочила. Эй, дяденька, хотите я вам руку вправлю⁈

— А ты умеешь? — Таська поглядела с подозрением.

— Нет. Но всегда хотел попробовать! — последний мешок занял свое место и Бер отряхнул руки. Маруся передала Ивану еще какую-то коробку. И пара стояла у дверей.

Меж тем дверь открылась, и показалась нога в белоснежном длинноносом штиблете. Чуть выше виднелся алый носок, то ли в цвет перстня, то ли в цвет рубашки.

А там и Севрюгин изволил явиться. Всецело, так сказать.

— И что вы здесь делаете? — поинтересовался он брюзгливо. И снова рукой махнул. Точно, плечо выбил. Небось, от этого и без настроения. Какое настроение, когда плечи болят.

— Так… закупаемся, — Бер хлопнул в ладоши и чихнул. Мешки с мукой были целыми, но отчего-то и его, и Ваньку, эта мука покрывала с ног до головы. — Муку вот взяли. Маслице… макарошек еще. Слушайте, а вы умеете макароны готовить?

Глядел Севрюгин отчего-то с подозрением.

— Вам тут не рады! — выдал он.

— Так… что ж теперь-то? Без макарошек сидеть?

Под ребра уперся кулачок. Таська?

— Мы запрещаем вам являться…

— Боюсь, — Иван оперся на машину. — Вы не можете запрещать нам являться куда бы то ни было. Это противоречит конституции. И законам.

— Здесь один закон…

— Как и во всей империи. Или у вас другие сведения?

— Мальчик… — Севрюгин сделал шаг, но какой-то не сказать, чтобы широкий. Осторожный даже шаг. При том не спускал взгляда с Бера, явно чего-то нехорошее подозревая. Правда, только подозревая, если с оформленными претензиями не выступил. — Я понимаю, что ты хочешь показать себя перед девушками… но подумай о своем будущем!

И руку поднял.

С сигаркой.

— Что тебя ждет в этом Подкозельске⁈

— Блинчики! — ответил Бер раньше, чем Иван успел открыть рот. — Тонкие! Вы не представляете, какие там волшебные блинчики! А если еще тушенки удастся добыть…

— В магазине есть, — Таська наблюдала за происходящим. И к Марусе подошла, взяла под руку. — Если надо…

— Не… в магазине не интересно.

— А где интересно?

— В лесу, — Бер очень надеялся, что матушка к просьбе отнесется серьезно. В конце концов, он же не денег просил. Два ящика тушенки и пару кило сала…

— Вы серьезно? — Севрюгин удивился.

— А то… — Иван потянулся. — Ходят же люди в лес за грибами там, за ягодами… а мы вот за тушенкой.

— Тушенка в лесу не растет!

— Это вы просто искать не умеете, — ответил Иван снисходительно. — Тушенка не в каждом лесу водится… надо места знать.

Таська не выдержала и хихикнула. И этот её смешок заставил Севрюгина густо покраснеть. Он, окончательно уверившись, швырнул сигару на землю.

Показалось, что очень хочет что-то сказать.

Что даже сейчас скажет.

Но нет, сдержался. В машину сел и снова из окна рученькой махнул, то ли прощаясь, то ли наоборот…

— Тушенка, значит, не в каждом лесу водится? — уточнила Таська и расхохоталась.

— Ну… таки да, — Бер кое-как отряхнул муку с плеч. — Так что, поехали? А то нам еще остатки вещей в порядок привести бы… этот его дом, что не сожрал, то пожевал!

— Он маленький просто! — возразил Иван. — И не хотел. И вообще, ничего там сильно не попортилось. Надо…

Он запнулся.

— Постирать. Просто… слушайте, а стиральная машинка в Покозельске есть? Или как с интернетом?

Девчонки переглянулись.

И все-таки расхохотались. Нет, Иван же ж серьезно, а они вот…

— Поехали, — сказала Таська. — Блинчики, значит?

— Люблю блинчики, — Бер кое-как втиснулся. В загруженной мукою, маслом и еще чем-то машине стало тесновато. — На самом деле я ем не так, чтобы много, но тут постоянно что-то хочется.

Он похлопал себя по животу.

— Будут тебе блинчики, — усмехнулась Таська. — Тонкие… но потом. На вечер, если хочешь, можно картошки запечь. С молочком.

— Я согласен! — Иван сидел рядом с Марусей, но слышал все. Ишь ты, согласен он. А предлагали же Беру.

— Вот и отлично… все и посидим. Обсудим…

Таська сцепила пальцы и потянулась так, что хрустнули.

А потом поглядела этак, искоса, и уточнила:

— Тебя… не смущает?

— Что?

— Что я мешки ношу.

— Ну… так-то да. Лучше бы оставила, я бы сам поносил. Но в остальном — не особо. А что?

— Ничего… ко мне один сватался. А я подкову в кулаке сжала. Он и передумал…

— Я ж вроде не сватаюсь… пока, — сказал и сам не понял, зачем ляпнул.

— Да я так… на перспективу…

— Ну если на перспективу, то подковой меня не испугаешь. Я её тоже согнуть могу. И разогнуть. Я все-таки из Волотовых, хоть и слабосилок.

— Ты?

— Я… у меня братец старший не то, что подкову, он… не знаю, как-то я, мелким еще, из дому сбежал. Так, по дури… у меня дури вообще много.

— Это заметно.

— Вот… а там дом был. Заброшенный… с кузенами поспорил, что не забоюсь до самого верха… его на снос определили уже. И ходить туда было нельзя. А я пошел. На крышу забрался. Должен был оттуда ракету запустить. Она и бахнула… в общем, дом рушиться стал. Братец мой, благо, неподалеку оказался. Он руками уперся и волну пустил. В общем… здание потом ему же сносить и пришлось, потому как техника не брала.

Сказал и мысленно отвесил себе подзатыльник.

Нет, Ведагор, конечно, женат, давно и прочно, но… другие же остались. Неженатые. И наглые, главное. Такие, если прознают, всенепременно полезут… отбить попытаются или еще какую пакость учинят.

Не то, чтобы Бер собирался…

Или все-таки…

Настасья сидела, перекинув косу через плечо. А та толстенная. Отливает золотом, прямо руки чешутся потрогать, убедиться, что золото и есть.

Но Бер себя в этих руках держит.

Пока.

— А ты, значит, слабый? — уточнила Настасья.

— Ага. С детства… говорят, что родился раньше срока. Выхаживали. Болел долго. Я тощим был. И мелким. Мелким и остался. Братья все на голову выше…

Вот и зачем опять? Получается, что Бер их нахваливает.

— Кузены опять же. Род большой…

— А нос тебе кто сломал?

— Кто его только не ломал, — Бер потрогал переносицу. — Сильно заметно?

— Не особо. Это я просто… видела. Сабуровым частенько вправлять приходилось.

— А им-то кто⁈ — удивился Бер, потому как сам облик братьев Сабуровых намекал, что драться с ними — дурная идея.

— Сами. Точнее друг другу… то на кулаках силой меряются, потом в азарт входят. То придумают пакость какую… в общем, приходилось. Они по возрасту дурноватые. Славка самый спокойный…

— А…

И чего еще сказать-то?

— Так что с носом?

— Ничего, — Бер нос потрогал. — Говорю я много. С детства же самым мелким был… меня и дразнили. Я сперва жаловался, потом отвечать начал. Потом как-то вот и приноровился. А меня бить стали. Я сдачи давать. Ну и выходило, что выходило…

— Тоже, стало быть, родственные… отношения.

— Большей частью. Но потом уже лицей был, когда надеялись, что у меня мозгов на науку хватит.

— Не хватило?

— Да… не то, чтобы совсем… скорее уж обидно стало, что в семейное дело мне никак. А наука… не мое это. Сидеть. Ковыряться. Мысли мудрые думать. Ты на меня погляди, где я, а где мудрые мысли⁈

Настасья засмеялась. И почему-то смех её не казался обидным.

— Вот я слегка… и подсадил отметки, чтоб на теормагию не запихнули.

— И пошел на культуролога.

— Изначально на реставрацию хотел. Но…

— Не сложилось?

— Да… не то, чтобы… просто услышал, как мама с подругой говорила. Что неплохо даже… что, мол, смогу чинить там… аппараты всякие, машины. И как представил, что до конца жизни на шахтах машины чинить, так как-то вот… в общем, решил, что культурология — это тоже неплохо. Культуру же кому-то поднимать надо.

— Это точно…

— А ты где училась?

— Мы? Дома.

— Совсем?

— Мама Вася учила. И учителей еще нанимали. Потом дистанционно было… думали, честно говоря, что поедем. Не в столицу, но можно в Москве вот или даже где поближе. Документы собирали. А потом не случилось…

— Почему?

Настасья с раздражением закинула косу за спину и повторила:

— Просто… не случилось. Работы много. И на кого тут все оставить? Маруся одна не вытянет. А вместе вот как-то… барахтаемся.

— А эта ваша мама Вася где? Извини, если лезу не в свое дело…

— Лезешь, — согласилась Настасья. — Не в свое. Болеет она.

— Может…

— Нет, ты не поможешь. Разве что… замуж возьмешь? — и голову склонила, смотрит этак, выжидательно. А в глазах смешинки. И сами глаза стали зелеными, пусть и без изумрудной яркости. Скорее уж зелень эта была спокойной, мягкою зеленью нефрита.

А он — камень особый.

С характером.

— А выйдешь? — Бер вдруг понял, что не испытывает внутреннего протеста.

Совершенно.

— Вот так просто?

— Ну… а как?

— Ты ж меня совсем не знаешь.

— Ты красивая.

— Спасибо, — щеки чуть покраснели. — Только на этом долго не протянем в браке-то…

— Блинчики у тебя вкусные. А еще ты подковы гнуть умеешь.

— Аргумент, однако. Умение гнуть подковы изрядно облегчает поиск компромиссов в семейной жизни. Или как-то так.

— Смеешься?

— Понять хочу.

— Меня?

— А кого ж еще-то…

— Ну… — Бер пожал плечами. — Мало ли… Но я от слова своего отказываться не привык. А что не знаем, так познакомимся. Я, между прочим, хороший…

— А главное — скромный.

— Не, скромный — это не про меня. Это Ведагор может скромным быть, а нам, мелким и хилым, приходится себя рекламировать. Иначе же ж затопчут.

Смех у нее звонкий.

И громкий. И почему-то хочется щуриться. И самому тоже тянет рассмеяться.

— Тогда рекламируй дальше, а я послушаю.

— Ну… — Бер даже как-то слегка растерялся, чего с ним давненько не случалось. — Если так-то… я сильный. Точно сильнее обычного человека. Вань, подтверди!

— Чего?

— Что я сильный!

— А… — отозвался Иван. — Сильный — это точно! Очень сильный. Однажды на спор забрался в сад губернатора и у девушки с веслом весло отнял. Это статуя такая… мраморная.

— Облицовка там мраморная. А внутри — цемент. Еле справился…

— Сильный, но безголовый, — сделала вывод Анастасия.

— Погоди, — Маруся ненадолго отвлеклась от дороги. — Если статуя, то цельная ведь?

— Ага. Но говорю же, там мрамор поверху.

— А так бывает?

— Бывает. Техника такая, каменной заливки. Вот как металлом обливают или заливают. Можно и камень, структуру изменить и тогда уже покрыть что-то… в общем, не самая сложная. Я структуру слегка изменил. Отделил пальцы от весла. И камень чуть растянул…

— В итоге, — вмешался Ванька, — просыпается губернатор, а девушка с веслом стала девушкой без весла.

— А весло куда подевалось? — полюбопытствовала Таська.

— Ну… я его Ваньке подарил.

— Ага, как же… в сад припер и в клумбу воткнул. С гортензиями.

— Ну не домой же было его тащить!

— Сообразительный, — Таська сделала вывод. — Хотя с соображением запаздывает немного…

— Это спор был! Вообще и Ванька спорил!

— Не надо! — Ванька густо покраснел. Превентивно, так сказать.

— Ясно… а так-то ты еще что умеешь?

— Ну… частушки могу спеть. И даже сочинить. Разбираюсь в особенностях живописи. Могу палехскую живопись от хохломы отличить. А её в свою очередь от борецкой, вологодской, мстерской, холуйской… их вообще под три десятка разных.

— Очень полезно. Еще Сабуров сказывал, ты стулья чинишь.

— Это так… мелочи.

— Не скажи.

— При факультете кружок был, по реставрации. Я ходил. Что? Интересно же. После кружка к технике меня точно не допустили бы.

— Я не знал, — сказал Иван.

— Да как-то оно… народ больше на спорт всякий или магическое конструирование. Или еще куда… на самом деле реставрация — это интересно. Практически любой материал имеет память, которую так или иначе можно восстановить. А значит, и исходный вид… правда, там куча условий. Скажем, от материала многое зависит. От исходных свойств, накопления энергии… и от склонностей самого реставратора. Меня вот к металлам большое внутреннее сродство. С ними мне даже проще, чем с деревом.

— Металл… — девчонки переглянулись. А Таська, чуть прищурившись, уточнила: — То есть, если есть что-то металлическое… и это что-то немного… заржавело. То сугубо в теории ты это восстановишь?

— В теории — восстановлю, — но справедливости ради Бер добавил. — На практике же смотреть надо. А что вы хотите восстановить?

— Трактор, — сказала Маруся. — Понимаем, что не совсем по профилю… но можешь его расписать под хохлому.

— Или под эту, — Таська идею поддержала. — Холуйскую живопись. А в отчете укажем, что возрождаешь народные традиции. Маруся справку выдаст, что в наших краях трактора только так и расписывали.

Глава 39

Где начинаются подвиги и испытания

«Лето? Лето у нас заканчивается тогда, когда купаться становится слишком твердо»

Об особенностях отдыха в некоторых отдаленных уголках Российской Империи.

На середине поля Его императорское величество даже слегка притомились. Солнце умудрялось пробиться и сквозь защитный полог. Жарило истово, от души. Жар этот окутывал кожу, и без того раскаленную силой и огнем. В какой-то момент Александр понял, что еще немного и полыхнет.

Нет, ему бы огонь вреда не причинил, но поля было жаль.

И плуга.

И работы.

А потому он остановился, перевел дух и огляделся. Вдаль уходили ровные полосы черной земли. Над ними уже кружились птицы, спеша собрать семена и червей.

— А ничего так, — Аленка обнаружилась у кромки леса. Сидела она, скрестивши ноги, и наблюдала.

Давно?

— Доброго дня, — поздоровался Александр.

— И тебе тоже… а чего не на тракторе? — поинтересовалась она.

На девчонке был старый потертый комбез с латкой на коленке. Рукава клетчатой рубашки она закатала. А волосы прикрыла кепкою.

— Так… встал.

— Сломался?

— Топлива, кажется, не налили, — ответил Александр и спросил. — Воды не найдется? А то я как-то вот не взял… не думал, что так вот.

— Идем, — Аленка поднялась. А на траве осталась корзинка. И заметив взгляд, Аленка пояснила. — Обед принесла. А вода тут рядышком.

Лес дыхнул прохладой. И Александр убрал щит, чувствуя, как растворяется в лесной тиши сила. Дышать стало легче.

А под ноги легла тропа.

— Не соступи, — строго сказала Аленка.

Он и не собирался.

Впереди мелькнула рыжеватоя коса, словно змейка. А вот сама Аленка будто растворилась в зыбком лесном воздухе, пронизанном солнцем и тенями. Но вот тропа оборвалась, и Александр едва не налетел на Аленку.

— Извини.

Смутился.

Мокрый весь. И земля налипла на кожу. И воняет наверняка потом. А еще грязный, да…

— Вот, — Аленка не спешила отступить. Разглядывала, чуть голову на бок склонив. — Пей. Только осторожно, холодная. С непривычки и зубы заболеть могут.

Родник пробился меж корней старого дуба. Они сами сплелись, сложились этакими ладонями, приподнимаясь над землей. И вода наполняла эти ладони до краев, а потом стекала ниже.

— Не бойся. Чистая она, — сказала Аленка.

— Красиво, — Александр смутился. Вовсе он не боялся и не брезговал, хотя, наверное, стоило бы бутылку с собой взять и бросить в воду дезинфицирующую таблетку. Но здесь, сейчас, это показалось донельзя глупым.

Место это…

Сила вокруг ощущалась, только не злая, напротив, мягкая. Она ложилась, окутывала, успокаивая. И собственный огонь, растревоженный работой, улегся. Александр сделал вдох. Сила проникла внутрь, побежала, унимая ноющие мышцы.

И раздражение.

И воду он зачерпнул, поднес к губам. Действительно холодная. Куда холодней, чем та, которой его угощали. Но и сладкая. И горькая. И такая, которую описать-то невозможно. Главное, он пил, пил и никак не мог напиться. А потом вдруг жажда отступила.

И ноющая боль в мышцах.

И просто стало хорошо…

Александр распрямился и оглянулся. Аленка была тут же, сидела, склонившись над аленьким цветочком. Старый знакомец.

— Это кто? — спросил Александр, потому как понятия не имел, о чем еще заговорить.

— Огнецвет, — ответила Аленка.

— Никогда не слышал…

— Когда гром-птицы летят по небу, они порой роняют перья. И перья эти падают… люди принимают их за молнии. Перо касается земли и прорастает огнецветом.

— Звучит как сказка.

— Сказка и есть. Или нет. Они редкие очень. И не везде расти могут… понятия не имею, где Тополев его взял. Огнецвету сила нужна. Много… но он болен.

— Не похоже.

— Внутри неправильный. Как будто его… не знаю. Там, где он прежде рос, его расти заставляли.

— А так можно?

— У приятеля своего спроси. Умеючи, многое можно. Но… это как скот откармливать, чтоб быстро прибавляли. Свиньи будут расти и хорошо, но если их оставить, то долго не проживут, — Аленка погладила тонкие листочки, которые по краям выцвели.

— А для чего он нужен?

— Лепестки можно в зелье добавить. И тогда такое зелье вдесятеро сильнее сделается. А можно и иные изготовить… если яд, то спасения от такого яда не будет ни человеку, ни магу. Если лекарство… старый Вельяминов жил, пока оставалось у матушке зелье из огнецвета. По капле… она говорила, что так жизнь человеческую вдвое продлить можно, если не больше.

Аленка руку убрала.

— Значит, ценный цветок?

— Еще какой… только капризный очень. Но тут ему хорошо. Поживет, силой родника очиститься. И тогда-то, глядишь, легче станет…

Алые лепестки дрожали и на них то и дело вспыхивали искорки. Или почудилось? Свет здесь, пробиваясь сквозь листву, ложился причудливым узором.

— Вот, — Аленка протянула флягу. — Набери с собой. Если хочешь.

— Спасибо.

Фляга была старинною, исписанною сложными узорами.

— Я верну, — пообещал Александр. И к воде поднес. А та полилась, потекла в горлышко тонким ручейком.

— Вернешь, конечно. Куда ты денешься.

Аленка поднялась.

— Идем?

— Идем… по следу? С тропы не соступая?

— Точно.

Здесь, на поляне, и она казалась немного иною, зыбкою, ненастоящею почти. Или это снова морок? Главное, что стена леса перед Аленкой расступилась. А за спиной Александра сомкнулась. Оборачиваться он не рискнул.

А у опушки ничего не изменилось. Застыл молчаливой громадиной трактор-танк. По распаханному полю бродил аист, разгоняя иную птичью мелочь. Торчал из земли плуг…

— Молоко, — Аленка протянула кувшин. — Девчонки передавали…

— Спасибо.

— Там хлеб. Яйца вареные. Лук. Сало… понемногу. Тут у нас разносолов нет, — сказала она и снова прищурилась.

— Да и так хорошо, — Александр сел. — Присядешь?

— Отчего нет, — она подала и вышитое полотенце. — На, руки оботри.

— Да я… — Александр поднял руки и позволил силе выбраться. Оно, конечно, огненная кожа не для того предназначалась, но следовало признать, что всякую грязь она тоже убирала. Особенно, если раскалить до нужной температуры. — Погоди… спалю еще!

— Не спалишь. Заговоренное.

— А ты вообще кто?

— Аленка. Сабурова.

— Это я понял, что Аленка… ты ж не маг, верно?

— Это Таська с Марусей маги… в какой-то мере. А я — нет. Куда мне…

И улыбается.

А еще яйцо чистит. Не то, чтобы Александр сам не справился. С молоком вот — вполне. И ухнуло в него, что в колодец. Он сам не понял, до чего проголодался. А потому и хлеб, свежий, еще теплый даже, и яйцо вот это очищенное, и сало, белое, с тонкими прожилочками мяса.

Вкусно.

Вот просто вкусно и все.

— Лес…

— Это от матушки у меня, — отмахнулась рукой Аленка. — В силу я не вошла пока… так, могу кое-чего по-малости и только.

Ну да, по-малости.

— А матушка твоя?

— Не человек. Да и отец тоже, если ты о том.

— Погоди, те девчата говорили, что у нечеловека с нечеловеком детей быть не может. Извини. Не мое это дело.

— Не твое, — Аленка протянула другое яйцо. — Но тут смотря кто… мама у меня особой крови была. Ей все одно, человек, не человек… она… как сама земля.

— А…

— Ушла она.

— Куда? — Император удивился.

— Ешь… никуда. Отсюда… тут земли мало осталось. Братья… сыновья наследуют по мечу, а дочери — по кудели.

— То есть дар передается, в зависимости от пола ребенка?

— Можно и так. Только братьям мало надо. Они, где хочешь, дом поставить смогут. Но это когда женятся.

— Почему?

Есть Александр ел. И как-то оно… нормально было, что ли. И еда. И поле это. И солнце, которое больше не жгло и не припекало.

Разговор.

— Потому что кровь такая. Пока не найдут ту, что по сердцу, будут дурковать и колобродить. А как они тут найдут, когда обложили со всех сторон. Если б не я, отец бы взял их да уехал. А так и меня не оставит. И им тут судьбы не сыскать…

Аленка вздохнула.

— Найдут, — заверил Александр, прикинувши, что фрейлин в матушкином окружении не один десяток, а у них и дочки, и племянницы, и воспитанницы с кузинами да кузенами. Глядишь, кто в этом выводке цветочном и отыщется подходящий.

Или…

Вспомнились Сабуровы… как-то вот не увязывались с ними ни фрейлины, ни в целом брови модного фасона.

— Вот и я надеюсь. А когда родилась я, то стало ясно, что нам тут вдвоем тесновато. Вот маме и пришлось уйти. Её мама тоже в свой час ушла, как и её, хотя тогда земли вокруг было больше. Да не хмурься. Она на Урале где-то… там земли много. Письма пишет. И мы ей. Как выйду замуж, так отец к ней и поедет.

— Стало быть, земля нужна? — Александр понял, что не представляет, что еще сказать.

Как-то все это очень… нестандартно звучало.

— Нужна, — согласилась Аленка. — А у тебя есть?

С насмешкой спросила.

— Ну… — пред внутренним взором предстала карта Российской империи, знакомая до последнего завитка. — Есть немного… раньше было больше.

Он вздохнул.

И переводя тему, поинтересовался:

— Если я твоему брату морду набью за дурные шутки, не обидишься?

— Которому? Хотя… без разницы. Только… а если он тебе?

— А мне-то за что? — притворно удивился Александр. Аленка засмеялась.

— Не обращай внимания. У них идея замуж меня выдать. Вот и проверяют кандидатов.

— Я вроде не претендовал.

— Это пока… а вдруг запретендуешь? Вот они заранее…

— Превентивно?

— Точно.

Александр перевел взгляд на поле. Женитьба? Нет, жениться он пока не готов… в принципе… и наверное, это глупо думать о женитьбе на девице, которую он второй раз в жизни видит. И надо бы послать куда подальше, что Аленку, что братьев её с испытаниями.

А вместо этого спросил:

— И что я должен буду сделать?

— Ну… поднять меня ты поднял. И семь шагов пронес…

Вообще-то больше, но справедливости ради стоило признать, что исключительно по своей собственной инициативе.

— Так что теперь надобно поле распахать, — Аленка загнула один палец. — Засеять и вырастить за ночь…

— Что вырастить?

— А что засеешь, то и расти. В былинах на таких мелочах внимания не заостряют. И еще одолеть полчища вражьи.

Александр задумался.

Ладно, поле он распашет, тут немного осталось. А от воды родниковой силы будто бы прибыло, и молоко опять же… и засеет как-нибудь.

Чем-нибудь?

Но вырастить?

За ночь?

— Сам? — уточнил он.

Аленка склонила голову и поглядела в глаза. И теперь они у нее теплые, что солнце, и цвета такого-же, солнечно-янтарного. И главное, что взгляд не отвести.

И не хочется отводить.

— Можно, сам… можно с «друзи верныя», как сказано…

— Тогда… — Александр потянулся. — Ты можешь сказать, чтоб эти друзи верныя сюда пришли? Ну, как с шопингом закончат? И заодно пусть бензина прихватят или чем тут тракторотанки заправляют?

— Скажу, — она улыбалась и на щеках появлялись ямочки. И веснушки становились чуть ярче, правда, всего на мгновенье.

— И пусть поищут, чем там засевать, а то я как-то вот… не рассчитывал на посевную. А братьям твоим…

— Я сама с ними поговорю, — Аленка поднялась. — У меня и коромысло есть. Для серьезных разговоров, ну и чтобы неодобрение выразить максимально доходчивым образом.

— А я думал, что для этого скалку используют…

— Нет, ты ж их видел. Скалка у нас — это так, для тонких намеков. А вот сейчас — только коромысло.

Глава 40

О гостях и важности правильной даты рождения для оказания полноценных медицинских услуг

«Если на прогулке в лесу вы повстречали медведя, то клещей можно уже и не бояться».

«Сто народных примет»

Гости появились с утра.

Софья Никитична встала по обычаю рано. Сколько лет прошло, а она все никак не могла избавиться от обретенной в пансионе привычки. Впрочем, может, дело даже не в ней, а в собственной склонности. Главное, что любила она эти ранние спокойные часы.

И ныне, открыв окно, устроилась близ него, вдохнула свежий воздух, осознав, что пахнет он цветами. Где-то рядом звенели птичьи голоса. И все-то было хорошо, ладно…

Кувшин с молоком стоял на подоконнике.

И записка, выведенная крупными буквами: «Потом приду. Отведу на речку. Данька».

Дорогу к речке Софья Никитична знала, но записку разгладила, с трудом сдержав улыбку.

— Доброго утра, — Яков Павлович заглянул на кухню. — А я боялся тебя потревожить.

— Я рано встаю. То ли привычка, то ли просто…

Софья взяла кувшин.

— Молоко. Будешь?

— Всенепременно… никогда, признаться, не любил. Более того, моя матушка, женщина многих достоинств, полагала теплое молоко — лекарством от всех болезней. Особенно если его смешать.

— С чем?

— В зависимости от болезней. Чаще всего с медом, но случалось, что с давленым чесноком, солью…

— Ты, похоже, отличался завидным здоровьем, если выжил, — Софью передернуло, стоило представить теплое молоко с чесноком.

— Она была уверена, что это всецело её личная заслуга. О чем пишут?

— Данька предлагает прогуляться на речку. Правда, когда именно… у нее нет часов. Яков, я хотела бы помочь им. Её матери и вообще…

— Не спеши, — Яков разлил молоко и протянул стакан. — Если сейчас просто взять и закрыть кредит, возникнут некоторые… вопросы.

— И?

— Софья… моя работа порой требует некоторой душевной черствости.

Софья позволила себе выразить недоверие. А потом и вовсе фыркнула.

— Или хотя бы терпения. Мне нужно разобраться с тем, что здесь происходит. Да, я могу затребовать группу особого назначения. И всех здесь задержат. Начнут допросы. Поднимут документацию. Что-то отыщут… всегда можно что-то да отыскать, особенно, если желание имеется. Но это… преждевременно.

Яков Павлович сам встал к плите. И надо сказать, что с джезвой он управлялся отлично. Запах кофе наполнил кухню, не столько вымещая, сколько дополняя утренние сельские ароматы.

— Кого мы здесь возьмем? Мясо… то есть, низовой сегмент, ответственный за выполнение самой грязной работы. Своего рода расходный материал. А вот те, кто стоят за ними, те, кто получает основной доход с этого мероприятия, те, кто знает саму суть происходящего, они напрямую руки не марают. И потому, прежде чем к ним соваться, надобно запастись…

— Терпением?

— И хорошей доказательной базой, которая позволит на законных основаниях использовать мозголомов. То есть, менталистов. Извините, профессиональная деформация… главное, что если не убрать верхушку, то рано или поздно, но все повториться. Может, не здесь, но мало ли на просторах Империи небольших городков и поселений? Увы, она слишком велика. И это создает у отдельных личностей иллюзию абсолютной свободы и абсолютной же безнаказанности.

— Все равно. Как-то это…

— Посмотри иначе. Эта милая женщина давно существует в подобных условиях и вполне еще продержится недельку-другую.

— Думаете…

— Думаю, нам хватит.

Перед Софьей Никитичной появилась белая чашечка с кофе.

— Увы, булочной я здесь не нашел, но есть вафли и вчерашний батон.

— С маслом, — решила Софья. — В пансионе у нас на завтрак всегда был батон с маслом.

— Скучаете?

— Не то, чтобы скучаю… хотя и скучаю тоже. Теперь понимаешь, насколько спокойное было время. Из всех тревог — невыученные уроки и дорожка, что на чулке появилась.

Кофе был нужной крепости. Батон — еще мягким, а масло — свежим. Себе Яков Павлович добавил ломоть сыра.

Укусил. Вздохнул и сказал:

— У нас гости.

И судя по тону, это совсем не Данька.

А потом раздался звонок. До чего нервный мерзкий у него звук.

— Сиди, дорогая, я сам, — Яков Павлович коснулся браслета часов. — Кто там?

Голос его прозвучал весьма раздраженно. Софья Никитична с тоской подумала, что впервые за долгое время она завтракает не в одиночестве. И это ей нравится.

А тут ходят всякие…

Мешают.

— Софьюшка… — окликнул Яков Павлович. — Подойди, дорогая…

На пороге стояли двое. И если Глыбу Софья узнала сразу, то вот женщина в белом медицинском халате, накинутом на белое же платье, определенно была ей незнакома. Лицо её до самых глаз скрывала маска, а вот выше бровей начиналась шапочка. Характерная такая. С чашей и змеею.

— Софья Никитична? — спросила женщина строгим голосом.

— Кто это, Яшенька?

— Это… того… доктор наш, — голос у Глыбы был сипловат, а судя по дыханию, вчерашний вечер он провел весьма плодотворно и теперь нуждался в медицинской помощи куда более Софьи Никитичны.

— А мы здоровы, — ответила Софья Никитична.

— В рамках программы переселения, всем переселяющимся положен бесплатный медицинский осмотр. Не волнуйтесь. Сейчас снимем кое-какие параметры. Возьмем кровь на анализ…

— Нет, — Софья Никитична нахмурилась.

Не то, чтобы крови было жаль. Хотя и жаль тоже. Не так её и много внутри человека, чтобы раздавать всяким там на непонятные анализы.

— Поверьте, у меня большой опыт…

А вот теперь Софья Никитична ощутила ментальное давление. Не сильное. Скорее такое вот, успокаивающее, обволакивающее.

Кровь, стало быть…

А ведь по крови уровень можно определить куда точнее, чем при внешнем сканировании. А главное, его не скроешь. Вот и Яков хмурится.

Думает?

— Не важно! Я не собираюсь раздавать кому-то здесь свою кровь! — Софья Никитична добавила в голос нервных ноток. — И вообще, вы кто по гороскопу будете?

— Козерог, — сказала женщина, явно несколько растерявшись.

— Вот! А мой астролог запрещает мне допускать к телу козерогов! Если хотите знать, медицина вам противопоказана! Козероги — ужасные врачи! Они совершенно бесчуственны. Напрочь лишены эмпатичности!

— Это…

— И луна сейчас в высоком доме!

— Где? — Глыба задрал голову. — Нету никакой луны! Солнце вон…

— Ретроградная Венера вступает в конфронтацию с растущим Меркурием, вследствие чего жизненные силы подвергаются воздействию извне! Вы ощущаете тонкие эманации энергии мира?

— Не-а…

Глыба нахмурился больше прежнего, ощущая одно желание — похмелиться.

— А я ощущаю! Я иду по пути духовного развития! — Софья Никитична позволила голосу сорваться на визг. И тут же поджала губы. — Вот! Вы во всем виноваты! Мое астральное тело встревожено…

И развернувшись, гордо удалилась. Впрочем не так далеко, чтобы не слышать.

— Она… вообще нормальная? — поинтересовалась женщина, кажется, нисколько не заботясь, что может быть услышана.

Какое хамство.

— У Софьюшки сложный характер, — голос Якова Павловича звучал виновато. — Но не волнуйтесь, со здоровьем у нас все в порядке.

— Но у нас инструкции… вы же будете числиться при нашем медицинском пункте, а потому мы должны быть готовы… если вдруг… — кажется, с подобным сопротивлением здесь прежде не сталкивались.

— Нет ничего проще, — Яков Павлович заметно оживился. — Вы можете скачать наши карты. Я дам распоряжение. А осмотр мы проходили в прошлом месяце. Это вас устроит? Центр «Эгида». Знаете такой?

— Слышали… — женщина выдохнула с немалым облегчением. — Очень… хороший центр.

— Софьюшка достойна только самого лучшего! — произнес князь пафосно. — К тому же только там нашелся врач, рожденный в правильный день правильного года…

Гости ушли не сразу. Женщина что-то выговаривала Глыбе, а тот то кивал, то тряс головой, при том болезненно морщась. Наблюдать за ними было довольно-таки любопытно.

— Интересно, — произнес князь.

— Кофе остыл.

— Пустяки, сварю новый… но весьма тебе благодарен. Твоя импровизация выше всяческих похвал. А вот я, кажется, был весьма близок к провалу. Похоже, возраст сказывается…

— На комплимент напрашиваешься?

— Немного…

— А в этой самой «Эгиде»…

— Есть наши медицинские карты со всеми положенными анализами. И подтвержденными уровнями силы.

— Зачем им?

— Интересный вопрос, Софьюшка… весьма интересный… полагаю, чтобы использовать нас с максимальною пользой. Для себя, само собой.

— Думаешь, хотят продать в рабство?

— Не уверен… скорее наоборот. Я совершенно точно уверен, что дело тут не в рабском труде.

— Почему?

— Тебе это и вправду интересно?

— Само собой, — Софья Никитична приняла чашку со свежесваренным кофе. — Или вы тоже думаете, что я — слабая хрупкая женщина, нервы которой подобных разговоров не выдюжат?

— С учетом… некоторой своеобразности вашего дара, да и в целом вашей жизни, полагаю, что твои нервы вполне себе выдержат небольшую беседу, пусть и о вещах не самых приятных. Я тебя не обидел?

— Нет. Как-то вот… знаете…

— Знаешь, — поправил князь. — Все же лучше как-то определиться… постоянные переходы в обращении могут быть весьма подозрительны.

Софья замолчала.

Кофе был отменным. А разговор… в пансионе учили поддерживать беседы. Такие вот легкие и светские, которые помогают вовлечь и развлечь, и заполнить пустоту молчания, если вдруг случиться таковая за столом.

Но это же не то…

Это как кукольное чаепитие, когда вроде бы все есть и даже чай можно заварить настоящий, а оно все одно понарошку.

— Мои родители весьма разочаровались моим поступком… да и до того говорить с детьми было не принято.

— Понимаю. Меня тоже долго не пускали за общий стол.

— Обычная практика, — кивнула Софья Никитична, почему-то очень радуясь, что она не одна такая. — Потом… супруг мой был хорошим человеком, но он считал, что я очень далека от всего того, чем он занимался… да и я не особо вникала. Нам очень быстро стало не о чем говорить. Дети… Павел рано уехал. И в целом он, как и его отец, очень старается беречь мои нервы.

Яков Павлович слушал внимательно.

— В свете говорят обо всем сразу, но это вот… не то. Я уже давно завтракаю, обедаю, а нередко и ужинаю в одиночестве. Как-то и привыкла… однако не собираюсь упускать случая поговорить о чем-то действительно интересном…

— А ты не хотела бы учиться?

— В моем-то возрасте?

— Твой дар… я понимаю, что при уровне пятом-шестом особой нужды учиться нет. Но второй? Если второй.

Софья Никитична позволила себе улыбнуться.

Второй, первый… какая разница?

— И как вы… ты себе это представляешь? — уточнила она. — Я в университете, среди ровесников моего внука? Это… будет довольно эпатажно.

— Да, пожалуй.

— Учителей я нанимала. В частном порядке. Так что поверь, свой дар я полностью контролирую…

— Нисколько не сомневался. Будь иначе, я бы ощутил. И не только я.

Софья Никитична позволила себе кивнуть.

Дар…

Еще одно серьезное разочарование. Будь она мальчиком, все бы порадовались бы, вспомнили великого прадеда… но девочке?

Это почти неприлично, чтобы девочка и с таким вот даром. Потому в семье о нем старались лишний раз не упоминать. Софья и сама привыкла делать вид, что дара этого и нет.

— Так, значит, думаешь, дело не в рабстве, — тема становилась не самой приятной, и Софья Никитича решила повернуть беседу в нужное русло.

И бутерброд взяла.

Еще один… умеренность умеренностью, но в её возрасте есть свои преимущества.

— Несколько причин. Во-первых, место. Весьма неудачное расположение. Все же основной транзит идет на восток. Есть пара зон, весьма сложных для патрулирования, ими и пользуются торговцы. В горах легко затеряться. Там же устраивают и пункты сбора. Так вот, Осляпкино от этих пунктов далеко.

— А…

— Если бы речь шла о десятке-другом человек, то да, можно предположить, что здесь собирают потенциальных рабов, а потом везут. Но… опять же. На десятке-другом хорошие деньги не выручишь. Такие, которые позволяют оплачивать и тот офис, и дома…

— Сотни?

— Сотни… ты видела когда-нибудь сотню-другую человек?

— На ежегодном Зимнем балу?

— Пожалуй. И представь, что их нужно где-то разместить, кормить, а потом и доставить за пару тысяч километров. Не допустить побега, как и утечки информации. А чем дольше цепочка доставки, тем больше в ней слабых мест. Это просто противоречит всякой разумной логистике.

Софья Никитична задумалась.

— Да и мы с тобой, Софьюшка, не слишком в рабы годимся. Староваты, чтобы на нас кто-то позарился. А они позарились… если бы дело было в имуществе, никто не посылал бы эту, с позволения сказать, медичку да еще с сопровождением. Нет, им нужны мы… и вот это уже навевает на совсем нехорошие мысли.

— Какие? — Софья Никитична сделала еще пару бутербродов. Что-то подобные разговоры нервировали.

И пробуждали аппетит.

— Скажем так… была мысль, что дело не в людях… в целом, уж простите за каламбур. Как бы парадоксально ни звучало, но в разделанном виде человек стоит куда больше, нежели в исходном. Сама посуди, сердце, пара почек, печень, которую можно разделить на доли, что увеличивает стоимость. Костный мозг. Сами кости. Кожа. Роговица… благодарю. Сыр, к слову, гадостный.

— Органы…

Софья Никитична почувствовала себя до крайности неуютно.

— Это объяснило бы и наличие медицинской программы. Взять кровь, провести полное исследование. Создать альтернативную базу. И центр, где проводится изъятие и хранение. Органы одаренных, к слову, на черном рынке на порядок дороже обычных. А некоторые — на порядки. Я не целитель, но мне объясняли, что сила как-то позволяет нивелировать проблему совместимости. То есть, фактически отпадает нужда проверять саму эту совместимость.

— Откуда такие познания?

— Работа, Софьюшка… какого только дерьма, уж извини, не приходилось встречать. Органы одаренных очень редко попадают на рынок. Все же мы куда более живучи… но думаю, и органами неодаренных они бы брезговать не стали. Если появился спрос… с логистикой опять же проще. Не надо везти толпу людей с охраной, достаточно курьера и небольшого стазис-чемодана. А вот медицинский центр понадобится стационарный, с хорошим оборудованием и какой-никакой инфраструктурой, чтоб персоналу всякая дурь в голову не лезла. И тут уже Осляпкино вполне подходит.

— Вы… ты это серьезно?

— Предположение и то начинаю сомневаться.

— Из-за нас?

— Возраст, Софьюшка… ни ты, ни я на роль доноров не слишком подходим. Хотя… тут я не уверен. Но что-то подсказывает, что все еще сложнее. И что завязаны в этом очень и очень многие люди… вот только доказать причастность некоторых будет непросто.

— Справимся, — решительно заявила Софья.

— А мне думалось, что ты испугаешься…

— Неужели?

— Я очень старался.

— Недостаточно, — Софья Никитична отставила чашку. — Но как бы то ни было… я думаю, нам стоит прогуляться.

— К реке?

— Для начала к реке. А там… там видно будет.

Уйти не удалось.

Не сразу.

Как-то вот пока остатки завтрака убирали. Пока князь посуду вымыл, а Софья Никитична подобрала для прогулки подходящий наряд. Помимо розового спортивного костюма имелся еще лиловый. И фисташковый. Мастерку последнего украшала серебряная корона. А лиловый радовал глаз золотыми вензелёчками. И с ним отлично сочетались серьги с александритами.

Зато к фисташковому были кроссовки.

Белые.

Впрочем они подходили и к лиловому… и выбор мог бы затянуться — случались с Софьей Никитичной приступы нерешительности — когда б не голоса во дворе. Благо, тот был общий, а окно открыто.

— А я говорю, что шарится дитё целыми днями без присмотру! Того и гляди, сгинет где… ох, сердце болит, прямо-таки разрывается.

Софья Никитична выглянула в окно.

И переоделась весьма поспешно. Прихватила шляпку и темные очки, последние — на всякий случай. Все ж нервы у неё не бесконечные, а сила что-то растревожилась после душевных бесед. Так во двор и вышла.

Князь уже был внизу.

Как и Данька, которая за князя спряталась.

Еще была уже знакомая женщина в темном халате с розами, да пара иных, в костюмах.

— И что здесь происходит? — громко поинтересовалась Софья Никитична. Собственный голос показался до отвращения визгливым.

Но такой и был нужен, если все замолчали и уставились на Софью Никитичну.

— Да вот, представители социальной службы, — Яков Павлович погладил Даньку по голове. — Проявляют некоторую озабоченность…

— Поступил сигнал, — сказала правая из женщин. Они в целом были весьма похожи, что обличьем, что слегка брезгливым выражением лиц, но эта стояла чуть впереди и, судя по всему, полагала себя старшей. — Что несовершеннолетний находится в опасности.

— Разве? — Софья Никитична поглядела на Даньку.

— Не в данный конкретный момент времени. В целом. Что девочка большую часть времени предоставлена сама себе. Что её мать манкирует родительскими обязанностями. И не уделяет должного внимания вопросам воспитания и безопасности ребенка.

— Сама дура, — буркнула Данька, но очень и очень тихо.

— Насколько понимаю, — мягко перебил женщину Яков Павлович. — За девочкой присматривает её старшая родственница.

— Я болею! — взвизгнула женщина, запахивая халат. — Я встать не могу! Лежу целыми днями… сил никаких нет… в спину колет…

— Видите, её здоровье не позволяет осуществлять…

— Наше позволяет, — Яков Павлович, верно, ощутил, что терпение у Софьи Никитичны на пределе. Этак и очки не спасут. Хорошо хоть загодя нацепила. — Как раз вчера мы имели беседу с матушкой девочки.

— Явилась… шляется по ночам, — не удержалась женщина в халате. — Где только ходит…

— Работает…

— Знаю я эту работу! Тварь…

— Так вот, — Яков Павлович сделал вид, что не слышит. — И мы заключили соглашение…

— Как⁈ — этот визг заставил поморщиться.

— Обыкновенно. Моей дорогой супруге одиноко. Она всегда хотела детей… и конечно, мы, как люди благородные не могли пойти мимо и не помочь, тем более ситуация разрешилась к обоюдной выгоде. Моей Софьюшке будет не так скучно, а девочка…

Кажется, услышанное женщинам не понравилось.

Они обменялись взглядами.

Нахмурились.

— Кстати, у меня и соглашение имеется… — Яков Павлович вытащил какую-то бумагу. Когда только успел? И протянул её соцработницам.

— Оно не заверено у нотариуса…

— Сегодня заверим.

— Вот когда заверите, — начала было та, что пониже. — Тогда и подадите заявку на определение… общения там, присмотра… а пока мы изымаем ребенка.

— На каком основании.

— По совокупности причин.

— В таком случае, я попрошу вас изложить эту совокупность в письменном виде, — теперь голос Якова Павловича звучал иначе. Дар и тот притих, успокаиваясь. — С тем, чтобы я смог отправить данный документ, скажем, в Петербуржское отделение социальной опеки, дабы получить некоторые разъяснения по правомочности ваших действий…

Одна женщина дернула другую за рукав и что-то зашептала. Вторая явно хотела возразить. Но затем кивнула…

— Денег не отдам, — почему-то сказала та, в халате, и торопливо нырнула в дом. Громко хлопнула дверь.

— Мне жаль… — тон у социальной работницы изменился. — Что знакомство вышло таким… понимаю, что выглядит все несколько неприглядно… но мы обязаны реагировать на сигналы. Тем более такие… нам давно уже жаловались, что девочка фактически беспризорница. Мы проводили беседы с матерью не раз и не два… но увы, безуспешно… алкоголь…

— Врут все. Мама не пьет…

— … меняет людей. Алкоголики умеют притворяться. И даже казаться вменяемыми, но… реальность такова…

— Врут!

— Тише, дорогая…

— Дети склонны защищать родителей. Даже никчемных… но…

— Пока девочка будет под нашим присмотром, — Яков Павлович тона не изменил.

— Есть человек… весьма достойный… состоятельный, серьезный, готовый удочерить ребенка, — произнесла соцработница с придыханием.

И Софья Никитична радостно подпрыгнула и в ладоши захлопала.

— Яшенька! Какая чудесная идея!

Кажется, подобной реакции женщина не ожидала.

— Да, дорогая, но… это ведь не так просто?

— Мы можем взять их под опеку! Это же чудесно! — Софья Никитична постаралась, чтобы её услышали не только две эти дамочки, но и вся улица. — Мы будем помогать! Оберегать! Это просто… просто великолепно! Я уже прямо чувствую, как мне становится лучше! Я оживаю!

Женщины переглянулись.

— Извините, — сказала старшая из них. — Я должна…

— Да, да, сообщите там… кому надо, что никакой нужды нет усыновлять, удочерять! Мы и сами можем!

Софье Никитичне достался взгляд, полный ненависти. Но женщина улыбнулась и кивнула, а потом, вытащив сотовый, отошла.

Звонить будет.

Подробностей разговора Софья Никитична не слышала. Но вот выражение лица соцработницы весьма быстро менялось. Мелькнуло раздражение. И сгинуло. Сменилось недоумением. Обидой даже. Страхом. И вновь раздражением.

Софья Никитична взяла липкую ладошку Даньки и тихо сказала:

— Не бойся, дорогая. Никому я тебя не отдам.

— Ситуация… сложная… — женщина вернулась. — Неоднозначная… и не стоит торопиться… думаю… необходимо все тщательно взвесить… принять решение, руководствуясь интересами ребенка.

Все-таки в пансионе давали хорошее образование.

Иначе у Софьи Никитичны в жизни не получилось бы так вот улыбаться, душевно и почти искренне.

— Конечно, — прощебетала она. — Все будет в интересах ребенка! Я всегда мечтала о девочке! Маленькой прелестной девочке… Яшенька!

— Да, дорогая?

Софье Никитичне подумалось, что ей определенно нравится, как это звучит.

— Мы должны позаботиться о наших девочках!

— Несомненно…

— И вывезти их на море! Бали? Или Мальдивы? Хотя туда лететь далековато… а на Лазурном берегу слишком шумно. Дорогая, вы ведь имеете дело с детьми? — Софья Никитична взялась за посеребренную пуговку на пиджаке соцработницы и потянула на себя, заставляя женщину сделать шаг. — Вы ведь знаете их? Детей?

Та кивнула.

А вот капелька силы, совсем крохотная, неуловимая, заставила женщину поежиться. Она даже сама не поняла, откуда взялся этот подспудный страх.

— И вы скажете, куда лучше вывозить детей на отдых? Испания? Греция? Или все-таки Мальдивы…

— Я… думаю… — она чуть побелела. — Об этом пока рано говорить…

— На перспективу, — пуговицу Софья Никитична отпустила. Не хватало, чтобы инфаркт приключился. Лишнее внимание им ни к чему. — Вы не представляете, до чего сложно в сезон найти приличную виллу на Мальдивах. Вечно понаедут всякие там, разберут…

— Не хочу я на Мальдивы, — произнесла Данька, когда женщины убрались. Как-то вот быстро и без споров. Точнее младшая о чем-то спросила, а старшая ответила, жестко и зло даже. По выражению лица было ясно, что её просто трясет.

Страшно?

И эхо страха будет гулять по крови долго. Впрочем, Софья Никитична не виновата, что эта особа набрала в себе столько тьмы. Будь она чище, и сила бы растворилась в миг.

— Там и вправду ничего хорошего… — отозвалась Софья Никитична. — Природа, конечно, красивая. Море, берег… но в остальном — тоска смертная.

Хлопнула калитка. И двор опустел.

А вот дверь на Данькину часть дома так и осталась запертой.

— Идем, дорогая…

— Мама не пьет!

— Знаю. И уверена, что твоя мама — лучшая из всех возможных… для любого ребенка его мама — самая чудесная… — Софья Никитична подтолкнула Даньку. — Иди, там, помнится, еще печенье вчерашнее оставалось. А мы сейчас…

— Ругаться будете?

— Что ты, дорогая, — Яков Павлович усмехнулся. — С Софьюшкой, пожалуй, и император ругаться не станет…

— Это да, — Данька кивнула. — Сильная…

Вот ведь.

А Софье казалось, что она идеально эту силу контролирует. Впрочем…

— Как я понял, их способности отличаются от обычных, — миролюбиво заметил князь. — Но все же попрошу тебя быть… осторожнее.

— Просто не сдержалась.

— Да? Я… вообще-то на будущее… все же терпение — не самая сильная сторона людей с…

— Я весьма терпелива, — возмутилась Софья. — Но эта женщина… эти женщины… что они себе позволяют!

— Выполнять приказ. Мне куда интереснее, почему они так быстро ушли, — Яков Павлович отер пот со лба. — Жарковато сегодня…

— Побоялись связываться? — предположила Софья Никитична.

— Скорее уж знают, что надолго мы здесь не задержимся. А девочке, сколь понимаю, деваться некуда. Вот и решили не накалять обстановку на пустом месте. Лишние жалобы — это лишнее внимание. А внимания им очень хочется избежать. Так что неделя, может, и две…

Что ж, на две недели у Софьи Никитичный терпения, пожалуй, хватит.

Глава 41

Рассказывается о разнообразии ассортимента тушенки и некоторых иных сюрпризах

«Как я решил стать добрее? Да просто понял, что патронов на всех не хватит!»

Из одного интервью

Поле… русское поле… Иван глядел на него с задумчивостью.

И Бер.

И Маруся, которая рот открывала и закрывала, явно не находя нужных слов. Таська и вот руки за спину убрала и голову склонила на бок.

— Ну, — наконец, заговорила она. — И какая падлюка пошутить решила?

— Не я, — с некоторой поспешностью заверил Степан, который тоже глядел, то на поле, то на Императора, а тот делал вид, что вовсе даже к случившемуся непричастен.

Степка даже головой замотал, отступил на шаг, перемещаясь от Таськи с Марусей поближе к Беру.

— Это все Серега! Сказал, что этот дохлый в жизни поле не поднимет…

— И где теперь Серега?

— Так… — Степан макушку почесал. — Того… в леса ушел… сказал вернется. Дней через пару. Когда Аленка подуспокоится чутка…

— А нам что делать? — это уже Маруся спросила.

— Ну так… сеять? — предположил Степан, продолжая пятится. Выглядел он бледноватым и взъерошенным.

— Что сеять⁈

— Что-нибудь…

— Озимые еще рано. Их надо так сеять, чтобы снегом прикрыло. А рожь, пшеницу там или кукурузу уже поздно… и все уже поздно сеять! Середина июня! — рявкнула Маруся так, что даже Иван подпрыгнул. А Степан и вовсе переместился за спины Бера с Императором.

— Погодь… — Таська прищурилась. — Это вы чего… испытывать решили?

— Ну… так… не я!

— Не ты…

— То есть, теперь вы хотите… чтобы здесь за ночь что-то да выросло, — заключила Маруся престранным тоном.

— Ну… вроде того… да… вон! У них целый эльф имеется!

— Половина, — счел нужным уточнить Иван. — Если математически, то эльфа во мне ровным счетом половина…

— Так и поле небольшое… аккурат полэльфа хватит.

Поле расстилалось во все стороны, радуя глаз чернотой свежевспаханной земли.

— Дурдом, — Маруся закрыла глаза. — Ладно… у нас есть поле, половина эльфа и некоторое количество нездорового энтузиазма.

— Что-то, Марусь, мне не нравится, как ты это говоришь… — голос Степана дрогнул. — Как-то оно… нервически звучит.

— Тише, — Таська приобняла сестру. — Распахали… ну и ладно… все одно под пар было. Сидератами засеем. И пусть себе дальше парит… в конце-то концов.

— Чего сидератами⁈ — возмутился Степан. — Давай кукурузой там! Или еще чем!

— Чем?

— Не знаю! У тебя же ж есть…

— Нет. На дурь у меня ничего нет…

— Марусь…

— Степ, ладно поле… трактор… вы развлекаетесь. Я ничего-то против не имею! Но семена… ты знаешь хоть, сколько они стоят? Чтоб нормальные качественные семена?

— Ну…

— Гну! Не дам!

— Совсем?

— Погодь… Марусь, помнишь, там еще в мешке оставалось… ну, том… — Таська погладила сестру по плечу.

— Во! — Степан явно обрадовался. — А что там, в мешке?

— Понятия не имею, — Маруся выдохнула. — Он нам от прапрадеда достался. Тот чего-то сеял… эльфийское… у нас оно не всходило. Гм.

И на Ивана посмотрела.

Не только она, явно складывая таинственный эльфийский мешок с эльфийскими же ушами и прочими частями Иванова тела.

— Только, — сочла нужным предупредить Маруся. — Он давно лежит… очень давно.

— Зато семена мелкие-мелкие… на все поле хватит!

— Вань? — поинтересовался Император.

— Ну… если определить, что там, то я пас. В Предвечном лесу чего только не растет. Но посадить и поглядеть можно… лучше, если немного для начала. А то вдруг лозоцвет.

Император вздрогнул.

А Бер, почесавши в затылке, радостно произнес:

— Тогда вырастим коттеджный поселок в экологически чистой зоне! Главное, правильно маркетинговую стратегию составить. И рекламу дать!

— Погоди с рекламой, может, и не взойдет еще, — произнес Иван, представив себе поле эльфийских домов. Почему-то представлялось плохо.

— Вань… ну ты как маленький! Я в тебя верю!

— Империя в тебя верит! — добавил Император так, что даже послышался трубный рев фанфар. А потом тише, на ухо, добавил. — Я тебе медаль дам. Или орден…

— За достижения на ниве сельского хозяйства…

— Кстати, такой тоже есть.

— Я и без ордена. Я так попробую. Но поле большое, а сил у меня… в общем, с вечера начнем.

— Почему с вечера?

— Потому что машину разгрузить надо. И тебе бы помыться. И поужинать. И вообще, вечером земля лучше откликается.

Не совсем, чтобы правда, но им-то откуда знать. Главное все кивают, особенно Степан старается.

— Да и на сосну подняться надо бы… вдруг бабушка отписалась. Про быка, — Иван присел на корточки и коснулся земли. Одной рукой. Второй. Сила была. Дикая, вольная, чуть растревоженная плугом. Эта сила ощущалась тяжелым покрывалом, которое ему предстояло поднять.

Получится ли…

Сердце ёкнуло.

Если не получится… никто ж в здравом уме не будет требовать невозможного… чтобы за ночь… это даже не сказка, это хуже… а чуть ускорить рост, чтобы поутру была щетка всходов, Иван сумеет.

В теории.

— Кстати, — он поднялся и отряхнул руки. — Все спросить хотел. Яшка ведь по крови тоже эльфийский бык. Чего его не используете?

— Пробовали, — ответила Таська, щурясь. — Да без толку.

— Не…

— Нет, сам процесс идет… результата нет. Коровы не беременеют. Хотя по анализам у него все в норме… вообще мы даже на генотип подавали.

— И что?

— Пришел ответ, что они с Менельтором с точки зрения генетики идентичны.

— Близнецы? — уточнил Бер.

— Однояйцевые.

— А по ним и не скажешь.

— И это вот странно… в общем… ужин Сабуровы сообразят…

— Мы? — искренне удивился Степан. — Мы это… там Аленка злая пришла… может…

— Ваша затея? — Таська уперла кулаки в бока. — Вам и кормить… как оно положено. Накормить, напоить… и в бане.

— Баню батя завтра истопит. Пока речка есть. Или душ.

— Душ? — Император явно оживился и, почесавшись, — на черной поверхности кожи появились светлые полосы расчесов. — Душ — это хорошо…

Уточнять, что душ будет летним, Иван не стал.

Сюрприз будет.

Сосна радостно загудела, приветствуя Ивана. А Степан, увязавшийся следом, уточнил:

— Твоих рук дело?

— Моих. Хотя не совсем рук. А ты что?

— Да… батя сказал, что от меня сейчас толку мало. И Аленка опять же… злая. А когда Аленка злая, то лучше под руку не соваться. Так что я с тобой.

И наверх полез.

— Слушай… а ты можешь еще сделать так, чтоб ветки, ну как эта сделались? Там, повыше или в другой стороне? — платформу Степан исследовал со всех сторон. Даже свесился, чтобы поглядеть, что внизу.

— Могу. А зачем?

Иван присел, устраиваясь поудобнее.

Сила силой, но… если ритуал использовать, то силы уйдет меньше. Кажется, так… ритуалистику он не особо любил, потому как казалась она на диво нудной.

Сдал и вовсе чудом.

А потом благополучно забыл, ибо знание о всех этих нисходящих и восходящих потоках крепко давило на мозг.

— Ну… так… я обычно сам забираюсь, повыше…

— Зачем? Сигнал лучше?

— Не… тут это… смотрю ролики… — Степан почему-то покраснел. — А эти вечно взопрутся и давай стебать, что бабскую всякую чухню… вот наверх и лезу. Но на ветке просто не особо, чтоб удобно сидеть.

— Сделаю. Но позже.

Иван подозревал, что силы ему сегодня для другого нужны будут. И все-то до капли.

— А кого смотришь-то? — спросил он приличия ради. Степан вздохнул, явно раздумывая, сознаваться или нет, но сказал:

— Дивную Анну… ну, это ник у нее такой.

— Кого-кого?

— Вот только не надо ржать… может, и хрень, но… она так рассказывает… — взгляд Степана затуманился, а выражение лица стало таким мечтательным, что Иван даже посочувствовал.

Дивная Анна…

Что-то такое, помнится, встречалось…

— Покажи, — попросил он, потому как догадка требовала подтверждения. — Хотя бы профиль.

Степан нахмурился. Но телефон вытащил. И страничку открыл.

— Во…

Дивная Анна.

Дивнова Анька. Конечно… стихийники. Четвертый… точнее уже пятый курс.

— Красивая… — выдохнул Степан. — Какая…

— Хочешь, познакомлю?

— А ты её знаешь?

— Не так, чтобы близко. Но учились вместе. Пусть и разные факультеты. Она маг, слабенький. Земля. Не знал, что у нее блог есть…

Небольшой. Подписчиков тысяч двадцать, и то не факт, что настоящих. Папенька у Анны в немалых чинах. И дочку младшую Дивновы любили… Иван пытался припомнить что-то еще.

Не в его вкусе.

Невысокая. Коренастая. Пухленькая и с формами. Красивая? Разве что очень на любителя… ну, один любитель точно нашелся…

— Я… пойду? — спросил Степан. — Наверх… а то ролик новый вышел…

О чем ролик Иван уточнять не стал.

Зато вспомнилось, что Дивновы с Волотовыми дела вели, какие-то земельно-каменные или каменно-земельные. Стало быть, Аньку Бер знать должен. А если и не знает, то все одно ему легче телефон выяснить.

Ну… на всякий случай.

— Иди, — согласился Иван, загружая страницу.

Письмо было.

Вежливое. И заставившее задуматься. Крепко…

…где-то на краю деревни раздался громкий вопль, несколько сбивший с мыслей. Похоже, что летний душ Его императорское Величество все же нашли.

— Гости, — раздался в ухе шелест.

И Леший повернулся к дороге, рядом с которой остановилась машина.

Неприметная.

Точнее обыкновенная настолько, насколько возможно. Чуть припорошенная пылью, но с вполне читабельными номерами. Выбравшись из машины, водитель несколько мгновений постоял, словно прислушиваясь к чему-то. Потом открыл заднюю дверь и вытащил ящик.

Потом еще один.

— Это что? — поинтересовался Ворон.

— Понятия не имею…

Чем-то этот человек был Лешему знаком. Вот так… смутно, как оно часто бывает после знакомств сугубо случайных.

На ящики он положил чехол, в которых костюмы хранят, а следом и другой.

— Вряд ли пирожки… — вздохнул Залесский-младший.

Мужик же, обернувшись, бросил взгляд на часы, потом достал мобильник. Потряс. Постучал по стеклу. Это он зря. Связи в лесочке не было. Во всяком случае, сотовой. Хотя… похоже, что мужик был не из простых. Во всяком случае он хмыкнул и, подхватив ящики вместо с чехлами, бодро зашагал вперед.

— Следуйте триста метров прямо… — бодрый голос навигатора потревожил сонную округу.

Стало быть, спутниковый телефончик.

Интересно.

— Это ж Волотов! — голос Ворона раздался почему-то в левом ухе. Все-таки связь после вмешательства Даньки слегка сбоила.

А днем малявка не пришла.

Должна была…

И подмывало отправиться в поселок, поглядеть, что случилось… корова опять же. Корову Леший проверил, но подходить не рискнул, не говоря уже о доении. Лишь понадеялся, что до вечера корова дотянет.

— Точно?

Вот кого Леший тут не ждал, так Волотовых. Оттого и удивился. Репутация у рода была не той, чтоб с дерьмом путаться.

— А то… встречался как-то. Наследник. Ведагором, вроде, кличут… что ему тут понадобилось?

— Понятия не имею. Но в центре спросят, — Леший сам отправился следом, держась в стороне.

— … прибыли к месту назначения… — тот же голос звучал теперь совсем рядом.

Сумерки успели пробраться в лес, и разглядеть что-либо вокруг было сложно, даже зрение изменивши. Тени и снова тени.

Ведагор щурится.

И Леший замирает. Если Волотов, то может и почуять.

— Бер? — голос разнесся окрест. — Выходи, засранец…

— Это он кого зовет? — поинтересовался Ворон.

— Не нас, — Леший шикнул. — Все молчат.

— Ладно… как знаешь… я с тобой потом поговорю, — Ведагор Волотов поставил ящики на землю. Снова огляделся. И подхвативши чехол, повесил на ближайшую сосну. А второй — на соседнюю.

Что за…

— Ну я пойду? — поинтересовался он.

— Иди, иди уже… — пробурчал Леший себе под нос. Было страсть до чего любопытно. И что-то подсказывало, что зря он о Волотовых плохо подумал, что бы ни привело их в этот лес, вряд ли оно имело отношение к происходящему в деревне.

Волотов отступал медленно, то и дело оглядываясь. Очевидно, что уходить ему не хотелось, но и остаться он не решался. А еще пару раз пустил сканирующую волну, благо, стандартную, и потому артефакты её поглотили.

— Уехал, — выдохнул Залесский. — Что это вообще было?

— Сейчас поглядим, — Леший подобрался к ящикам и хмыкнул. Сторожевое заклятье на них поставили, как и метки, которые должны были переползти на того, кто ящики вскрыл бы.

Хитро…

Но Леший и не такое снимать умел.

Метки подавил. Заклятье переставил. Пусть пень сторожит.

— Ты это… не томи! — Ворон, облюбовавший очередное дерево, смотрел сверху.

— А ты не гони, — Леший провел над ящиком ладонью.

Отклика не было.

Стало быть не взрывчатка. И не особо опасный артефакт. Амулет-определитель ядов тоже остался ярко-зеленого оттенка, стало быть, и без ядов.

Крышку Леший поддел.

— Ну?

— Гну. Тушенка.

— Что⁈ — Ворон явно не поверил.

— Тушенка. «Охотская»… ага, из отборной суслятины, — Леший вытащил банку.

— Кого-кого?

— Суслятины.

— Это что? Суслы?

— Суслики, — влез Мазай. — Чего ржете? Между прочим, деликатес…

— Шеф… — после нескольких минут поинтересовался Ворон. — А она точно не отравленная?

— Вроде нет. Есть еще из бобрятины…

Леший ловко перебирал банки, вытаскивая одну за другой. Нашлась пару с тушеным мясом дикобраза. И дюжина банок… как правильно? Питонятины? Или змеятины?

— Зачем кому-то прятать в лесу тушеную суслятину? Если она не отравлена? — задумчиво поинтересовался Леший.

Хотя отравленная тушеная суслятина, сокрытая посеред леса, была бы еще более загадочным явлением.

Второй ящик порадовал еще куском сала. Кстати, в отличие от тушенки вполне себе нормального, остро пахнущего чесноком и приправами. Возникло даже подловатое желание сало прибрать, ибо всяко лучше сухпайка, но его Леший подавил.

— А там чего? В чехлах-то?

Леший вернул ящики, как оно было.

В чехлах для костюмов были… гм… ну, пожалуй, с определенной долей фантазии, это можно было назвать костюмами.

— Охренеть, — не сдержал эмоций Ворон.

— Ты видишь? — удивился Леший.

— А то. У меня ж прицел с ночным… только цвет разобрать не могу, но и без того впечатляет… впрочем, понятно.

— Что тебе понятно⁈

Лешему ничего вот понятно не было.

— Это ж Волотовы. Стало быть, кому-то пакость приготовили.

— В смысле?

— Они ж мстительные, что твои коты… уже и сам забудешь, где им дорогу перешел. И все-то вокруг тоже забудут. А они так и будут в тапки гадить. Только, в отличие от котов, у них возможностей побольше. И фантазия опять же.

— И кому они так…

Месть выглядела изощренной настолько, что смысл её напрочь ускользал от понимания Лешего.

— Не знаю. И знать не хочу. Ты… шеф, лучше верни, как оно было… а то ж если прознают, то и тебе пришлют… слушай! А если это того… ну, метка?

— Какая?

— Типа, черная. Как у пиратов! Я читал. Те проштрафившимся черную метку слали. Сообщение. Что, мол, тебе кабздец. Или еще мафия — рыбу. А Волотовы вот тушенкой пугать решили.

— Ага, — откликнулся Мазай. — Будешь выкобениваться, сделаем из тебя суслятину?

Леший поглядел на ящики.

— А почему не одну банку?

— Ну так… родовитые… может, — Ворон произнес это с некоторым сомнением. — Родовитым одной банкой намекать не солидно? Неуважительно? Или вообще… слушай, а если так-то, сколько из одного человека тушенки выйдет?

Задумались все.

И крепко…

— А все, что останется… похоронят в этом вот… — загробный голос Залесского-старшего заставил вздрогнуть. И Леший решительно застегнул молнию на чехле.

Ну его…

Если тушеную суслятину он как-нибудь переживет, то вот такую красоту… на хрен, как говорится.

— Приглядываем, — решил Леший.

И взгляд на часы кинул. Время позднее, а ему еще до фермы добираться.

— Ворон — за старшего…

Глава 42

Где говорится о влиянии плохой связи на перспективы развития сельского хозяйства

«Для приготовления супа с фрикадельками нам понадобится половина пачки пельменей. Для начала очистим их от кожуры…»

Поваренная книга холостяка.

Александр стоял на краю поля.

Гибрид трактора и танка убрался. Заходящее солнце окрашивало верхушки деревьев позолотой. И на поле ложились длинные тени.

— Вот, — Маруся протянула пластиковый пакет.

— А говорили, древность, — не удержался Бер.

— Так рисково. Ткань тонкая, еще бы порвалась, — Таська держала руки за спиной.

— Это эльфийский шелк, — просветил Иван, который был странно-задумчив. Он вытащил из пластикового пакета мешочек, вида весьма древнего и хрупкого. — Он практически нетленный…

— Ну, мало ли… сотню лет пролежал.

— И заклятье сохранности вплетено, — Иван мешок развязал и вытащил щепотку лазурного песка. Александр тоже заглянул. Мешок был полон этим самым песком. Правда, оттенка более темного, даже уходящего в ультрамарин.

— Это что? — уточнил Император.

— Понятия не имею… но семена — точно. И живые… заряженные силой, — Иван прикрыл глаза. Уши его чуть развернулись и кончики подрагивали. — Может… и получится… только надо придумать, как их посеять, чтобы равномерно…

Порыв ветра сдул с пальца несколько лазурных крупинок.

А это мысль… только надо вектора правильно задать.

— Мелкие какие… — Маруся тоже сунула палец в мешок. И понюхала. — Пахнут… приятно пахнут.

— Запах, главное, знакомый, — согласилась Таська. — А что за он — понять не могу. Ладно… мы вам еще нужны?

— Да не особо, — Император окинул поле взглядом. Сумерки близились, а дело предстояло довольно сложное. Ладно, плуг. Там голой силы хватило. Но вот с ветром все куда как непросто. Капризная стихия.

— Ага, идите, — поддержал Бер. — Мы тут чутка призадержимся… нам еще тушенку искать.

Девушки переглянулись, но ничего не сказали.

— Думаешь, привезут?

— Ну… надеюсь. Иначе будет вообще трындец. Ладно, тушенка… Ванька вон в лесу выживать умеет.

— Когда это было! — отмахнулся Иван. — И вообще тебе не понравится…

— Понравится или нет, — Бер хлопнул по впалому животу. — А если жрать захочешь… главное, что надеть нам на выход будет нечего. Опозоримся.

— Про позор потом подумаем. Сейчас надо решить, как это вот посеять… — Иван поднял горсточку семян, больше похожих на песок, и позволил им стечь с пальцев.

— Может, как в народе… мешок на шею, а потом идти и щедрой горстью в землю-матушку? — предложил Бер.

— Это ж тебе не рожь с овсом. Семена легкие. Ветром унесет…

— Ветром, — согласился Император. — Ветром и будет удобнее всего. Смотри, если создать вихрь, а в него засыпать… потом пустить по периметру с небольшим смещением…

Палка скользила по земле, вычерчивая план.

— Прикольный узор выйдет…

— Выйдет автопосев, — понял Иван. — Может… получиться. Только я реально не знаю, что это за хрень. И как глубоко надо её сеять… хотя… обычно, чем мельче семя, тем меньше в нем запас питательных веществ. И значит, тем меньше у проростка сил. Такие семена в природе ветром и разносятся. Значит, заглублять не стоит…

— Все-таки вас чему-то да учат, — Император оглядел поле. — Начинать лучше с угла… по прямой.

Так и сделали.

Стабильный вихрь получилось создать не с первого раза. Пожалуй, в ином случае Александр бы плюнул. Все же огневику тяжело сладить с иными стихиями, особенно такими капризными. Хуже только вода, но… отступить означало признать слабость.

А этого он не мог себе позволить.

Не когда на него смотрят.

— Погоди, — прервал Бер. — Ты много силы вкладываешь изначально. Попробуй сперва отсечь поток, оставить каплю, а из нее уже заклинание выплести. И дальше поток расширить. Что? У слабосилков свои секреты. Я обычно, когда так надо, просто цепляю контур к накопителю.

Получилось.

Все-таки получилось!

И вихрь, главное, с ладошку, чуть больше, а не до небес, как в первый раз…

— Сыпать? — уточнил Иван. — Сколько?

— Ты у меня спрашиваешь? — держать вихрь было проще, чем создать. Главное, и вправду с силой не перебарщивать. — А давай… все? Лучше больше, чем меньше… если и взойдет малость, то все равно как-то оно плотнее будет.

Ивану аргумент показался убедительным. И он высыпал в вихрь содержимое мешочка.

— Ну что… поехали⁈

Поехали… точнее вихрь покатился по краю поля, выкладывая на земле узор из семян. Правда, разглядеть их не получалось, но Александр искренне верил, что у них получится.

Еще бы понять, зачем оно ему надо…

Но это так, мелочи.

К тому времени, как вихрь, сделав бессчетное количество кругов по полю, остановился, наступила ночь. Темная. Глубокая…

Луна и та за облаками скрылась.

— Дождь, кажись, будет, — заметил Бер, глянув на небеса. — Вань?

— Дождь — это хорошо. Даже нужно, — Иван отряхнул руки. — Вы это… идите… а я тут пошаманю чутка. Надеюсь, получится.

— Уверен, что один справишься?

— Вам еще тушенку искать.

— Как-то вот… — Бер опять задрал голову. — Может, ну её… до завтра дотянет. Не то, чтобы я тушенку не любил, но… ночью… в темном лесу… и сотовый опять же не ловит.

— У кого как, — Император, смахнув крупицы пота — руки предательски дрожали, показывая, что контроль важен не менее силы — вытащил аппарат. Сигнал имелся. — Координаты те, что ты скинул?

— Откуда…

— Спутниковая, — просветил он. — Ну… должны же быть у меня какие-никакие привилегии?

— Читерство голимое, — Бер явно обиделся до глубины души.

— Да ладно вам… — сказал Иван. — Зато тушенку найдете. И костюмы. Тушенка ладно, она в банках. А вот костюмы дождя не переживут. А до него…

Он прислушался.

— С полчаса где-то. Так что поторопитесь… и без меня не жрать!

— В темно-синем лесу… где трепещут осины… — Бер бережно нес врученный Его императорским Величеством аппарат. Своим он подсвечивал дорогу, правда как-то получалось не особо хорошо. Желтый кругляш света скакал с дерева на дерево. Однажды показалось, что в ветвях мелькнуло нечто такое, живое и довольно крупное.

И потому Бер запел.

С песней, оно всегда веселее.

— Тут сосны! — заметил Александр.

— Трепещут сосны — не звучит. Тем более, что они не трепещут… слушай, думаешь, у Ваньки получится?

— Надеюсь.

— И я надеюсь… а то опять в печаль впадет.

— Глубокую?

— Хуже. Эльфийскую. Ты видел когда-нибудь печального эльфа?

— Да почти каждый день, — императора явно передернуло. — Их посол из этой печали не выпадает, по-моему…

— Вот! — Бер переступил через пенек. — О! Пришли, кажись… смотри, точно по запросу. Два ящика.

— А сало?

— Думаю, внутри. И костюмчики есть…

Он хотел было открыть, но сверху шлепнулось что-то мокрое. А потом там же, в поднебесье, загудело, закачало и зашелестело, намекая, что время выходит.

— На, — Бер сунул телефоны императору. — Костюмы возьмешь? А я ящики…

Назад шли быстро.

Потом и вовсе бегом, спеша убраться из-под дождя. Тяжелые капли пробивали ветки и листья, рассыпались по травам и волосам, шлепали за шиворот, выпуская ручейки воды. И становилось их с каждой минутой все больше и больше.

А со щитом в лесу было неудобно.

И вообще…

В какой-то момент нога Бера скользнула по мхам, и он поехал, пытаясь сохранить равновесие и не выпустить ящики, но все же сел на задницу.

— Твою ж…

— Так, — Александр остановился рядом. — Щит поставь. Малый. И чехлы у костюмов, как понимаю, защищенные. Поэтому спешить нам некуда.

— Тогда какого хрена мы несемся как два сайгака по ночному лесу?

— Понятия не имею, — Александр перевел дух. — Ты полетел.

— И ты тоже…

— Точно.

— Да уж… — Бер поднялся, держась за поясницу. — Маменька сказала бы, что, может, от такого удара у меня мозг на место вернется…

Ящики были на месте. И вода, касаясь бумаги, стекала. Стало быть, и упаковку братец заговорил.

Почему-то благодарности к нему Бер не испытывал.

— Знаешь… можно на речку сходить, — предложил Бер, стряхивая с руки грязь и клочья то ли мха, то ли паутины, то ли мха с паутиной.

— Ночью? В дождь?

— Думаешь, ночью в дождь ты воду не увидишь? Не то, чтобы я настаиваю… просто… я тут слегка замарался.

— Аргумент.

А то. Штаны промокли. Майка тоже. Теплая жижа пропитала кроссовки, которые вряд ли удастся восстановить… хотя… если реставрирующее попробовать…

— Идем тогда к речке, — решился Бер. — Ваньку брать будем?

— Само собой… втроем веселее.

Бер поднял ящики. И оглянулся. Не отпускало чувство, что за ними наблюдают.

— И чего теперь? — несколько растерянно спросил Ворон. — Леший… тушенку объект забрал. Это выходит, что Волотовы ему угрожали?

— Вряд ли, — Мазай забрался под еловую лапу. — Волотовы короне верны… так что это не угроза.

Сверху шелестел дождь.

В ухе послышалось эхо тяжкого вздоха. Залесский-старший страдает. Его очередь периметр охранять.

— Тут скорее тайно доставили… может, по личному заказу.

Походило на правду.

— Леший?

— Чего? Может, и вправду тайно, — Леший прикинул, что пора выдвигаться. Выходить на дождь желания не было, пусть даже снаряга не позволит промокнуть. Но все равно дико раздражает, когда сверху на тебя чего-то там льется.

Но водяница без зонта.

Или… она ж с водой дружная. Может, ей и не надо? Но время… темень какая. И выходит, что она от так каждый день? Спозаранку до поздней ночи?

Это не работа, рабство какое-то.

— Тушенку из суслятины? — Ворон перебил мысли.

— Из суслятины… из моржатины… почему нет? Может, тоже экзотика. Деликатес.

— Точно, — отозвался Залесский-младший. — Вон, во Франции лягушек едят. И этих… улиток.

— Устриц.

— Устриц и улиток. А у нас по-русски… суслов. То есть сусликов.

— А костюмы?

— Ну… может, приодеться решил. Имидж сменить, чтоб от местных не отличаться… — с толикой сомнения предположил Ворон.

— Но доложить надо…

— Доложу. — ответил Леший, хотя мысли сворачивали совсем не туда. — Обязательно. А вы тут приглядывайте…

Приглядят.

Об этом как раз можно было не беспокоиться.

Доложить он и вправду доложил. Правда, то ли из-за дождя, то ли по иной какой причине, но связь резко испортилась. И в итоге пришлось трижды проговаривать. На четвертый раз Леший плюнул и дал отбой.

Яда нету.

А суслами там или сусликами, глядишь, не потравятся…

Где-то в очень секретном месте.

Князь Поржавский крепко задумался.

— Связь плохая, — сказал майор госбезопасности, чувствуя себя не слишком хорошо, ибо связь плохой быть не могла. Не должна была. Наоборот, связь эта отличалась завидной устойчивостью, на что и были выделены в свое время немалые средства. — Временная… аномалия… ведем поиск дефектов.

Князь кивнул.

И ничего не сказал. И молчал он довольно долго.

— То есть… нужна тушенка из сусликов? — наконец, уточнил он. — Зачем?

— Понятия не имею. Но аналитический отдел зафиксировал аномальный рост спроса на тушенку… — майор заглянул в планшет. — Также как и на гречку, соль и туалетную бумагу.

— Это как раз понятно, — отмахнулся князь. — Тут всегда спрос совокупный. Но почему из сусликов?

— Может… новое направление? Развитие промышленности… в степях… сельское хозяйство там?

— Значит, Севера и пингвинов ему мало… теперь до степей добрался, — князь тяжко вздохнул. — Дай аналитикам задание. Пусть проработают там… не знаю… проект, бизнес-план… фермы по разведению этих…

Он глянул на бумагу.

— Сусликов. Только… не спеши особо. Связь же ж плохая… может, чего-то не так поняли…

— Волотовы завод купили, — пожаловался майор. — По производству. И они же тушенку доставили.

— Волотовы, значит… вечно они вперед всех норовят влезть…

Поржавский снова задумался.

По всему выходило, что Волотовым стало известно нечто, не известное самому князю. И это нечто было связано с Императором, тушенкой и сусликами. А значит, требовалось не только думать, но и действовать.

Желательно, быстро.

Иначе Волотовых потом хрен подвинешь с перспективного направления…

Вместо эпилога

Вместо эпилога

Капли дождя разбивались о щит, и тот чуть подрагивал, переливаясь всеми оттенками радуги. Сквозь пелену ее проглядывало чернильно-бархатное небо.

— А хорошо, — Иван вытянулся на траве.

— Хорошо, — согласился Александр, потому как и вправду было хорошо. — Давно так хорошо не было…

— Слушай, — поинтересовался Бер. — А тебе не страшно вот так?

— Как?

— Уезжать… бросать державу…

— Да я ж ненадолго, — Император закинул руки за голову. — На недельку там или две… что может за две недели случится-то?

Отвечать ему не стали. Лежалось душевно. Вода в реке, нагревшаяся за день, сохранила тепло, и теперь над водой поднимался туман.

Да и просто.

— Думаешь, вырастет чего? — Бер жевал сорванную травинку.

— Чего-то точно вырастет. Отклик был. И такой… Чуть самого ответным всплеском не пришибло…

— Точно, — Александр приподнялся. — Помехи пошли. Я почуял.

— А я нет.

— Сила… — Александр махнул рукой. Объяснять не хотелось. Но и не требовалось. Бер снова вытянулся на траве и прикрыл глаза. Руки он скрестил на груди и вид принял донельзя серьезный.

— Так и будем лежать? — поинтересовался Иван.

— А чего? Плохо что ли?

— Хорошо… Тут бабушка ответила.

— И чего пишет?

— Да… В общем, пишет, что иногда… Редко… Очень редко…

— Очень-очень редко, — влез Бер, не открывая глаз.

— Точно. Всего пара случаев за всю историю… В общем, появляются быки-близнецы. Одинаковые.

— Как-то у меня об одинаковости другие представления были, — произнес Император.

— Это у норме они должны быть одинаковыми. А тут скорее всего произошел какой-то энергетический всплеск… Вроде сегодняшнего.

— И чего?

— И она предположила, что разделение… Как бы это на русском… Не энергии. Не силы. Это как суть… То есть у эльфов сила и магия неразрывно связаны с личностью и разумом. И наоборот. И все это не поделились поровну. Точнее скорее всего до конца вообще не разделилось.

— Сложно всё у эльфов, — посочувствовал Бер и пальцами пошевелил, на ногах.

— У людей как будто проще.

— Ну…

— А делать-то что? — уточнил Александр. — Или уже ничего не сделаешь?

— Да как сказать, — Иван сел. — Она пишет, что нужно помочь им осознать себя. Что пока они по сути одна личность…

— Но с раздвоением в особо извращенной форме, — заключил Александр.

— Именно. И в момент, когда кто-то из них осознает себя, произойдет окончательное разделение и стабилизация.

— В общем, все-таки нужен психотерапевт, — подвел итог Бер.

— Для быка?

— Для быков. А что, по-твоему, быки уже не люди?

— Вот быки — как раз уже не люди. И сомневаюсь, что психотерапевт поможет, — Иван потянулся и произнес. — Жрать хочу… выложился по полной.

— Там тушенки два ящика. Будешь?

— Буду…

— Я погреть могу, — Император дотянулся до ящика и вытащил банку. Пустил импульс, даже вполне себе рассчитав. Во всяком случае, банка не расплавилась и не раскалилась, а лишь слегка нагрелась. — Только руками придется.

— Можно представить, что мы очень древние люди, — предложил Бер. — У нас тут стойбище…

— Скорее лежбище.

— И мы поедаем добычу…

Банку он вскрыл легко и подал Ивану.

— Прошу…

Иван молча вытащил кусок мяса и засунул в рот. Прикрыл глаза.

— Ничего так… — Бер взял вторую банку.

— Если так жрать, то надолго добычи не хватит, — предупредил Император, но сам взял третью. — Быки — это ладно… можно будет разобраться. А вот все остальное, что вы тут рассказали, это напрягает…

— Что именно? Древнее зло, которое потенциально дремлет где-то там? Или Свириденко, что пытается отжать у тебя земли?

Щека императора дернулась.

— Дерьмо, которое в теории на этих землях твориться? Водянички… проверяющие… — Бер загибал пальцы.

— Ешь, — мрачно произнес Император.

— Я ем.

— Ешь и молчи… думать не мешай.

— А чего тут думать? Ты ж можешь просто взять и… — Бер щелкнул пальцами.

— Могу, — Александр мрачно посмотрел на содержимое банки. Кто бы знал, до чего ему хотелось просто «взять и…». — Но тогда, во-первых, отпуск закончится.

А не хотелось бы.

Он в жизни так хорошо не отдыхал.

— Во-вторых, с формальной точки зрения Свириденко действует в рамках закона. Стало быть, начнется вой независимой прессы о самодержавном произволе.

— А произволить ты не можешь?

— Могу. Но это как-то… совсем уж читерство. Да и чуется, что не все так просто будет. Так что… надо взять этого Свириденко за яйца.

Александр сжал кулак. И верно, выражение лица его было таким, что Бер поежился. Иван тоже Свириденко посочувствовал, но как-то не искренне, не от всей души…

— Но с железными доказательствами вины.

— А девочки? — Иван сунул в банку палец и облизал. — Слушай, а вкусная какая-то… другая, чем дядина.

— С девочками тоже разберемся… в рамках, так сказать, — Александр скрестил ноги. — Я примерно знаю, как…

— Как?

— Обыкновенно. Смотри. С одной стороны нам нужны доярки, которые возьмут на себя часть работы на ферме, — он загнул палец. — Так?

— Ну так, — согласился Бер. — И вправду ничего тушенка…

— С другой — женихи. Одаренные и немалой силы. А если совместить одно с другим?

— Одаренные женихи-доярки?

— Дояры! — поднял палец Император. — И такие, чтоб при взгляде на них напрочь отбивало мысли о рейдерском захвате. В общем, огневики не подойдут, поскольку не понравятся коровам. Значит, МЧС и большая часть военных отпадает. Земля… они обычно гражданскую службу выбирают, там организовать сложнее. Порядка меньше. Остается что?

— Что? — Бер перевернул банку и слизал каплю с крышки.

— Язык порежешь, — заметил Иван, явно раздумывая, не стоит ли воспоследовать примеру.

— Воздух или вода… воздушники — авиация. Там подразделения малые. Да и в целом индивидуалисты они. А вот водники… водники нам подойдут.

— А это, значит, уже не читерство?

— Это, — произнес Император. — Использование административного ресурса в целях оптимизации работы подотчетного объекта… ну или как-то так.

— Да… разница большая, — Бер перевернул банку. — Точно другая тушенка. Фирма новая…

— Только еще надо будет посоветоваться, кого вызывать.

— В смысле?

— Подразделений-то много, как и направлений. А надо выбрать, чтоб и толковые, и… в общем, пойдем завтра в лес.

— Зачем?

— Кликнем Сивку-Бурку, вещую каурку. Она точно подскажет, кого там дернуть можно.

— Суслятина в собственном соку, — прочитал Иван. — Чего⁈

— Думаешь, там Сивки с Бурками водятся? — Бер оглянулся на лес.

— Знаешь… это такой лес… чего там только не водится, — откликнулся Император. — Очень удивлюсь, если не отзовется. Какая суслятина?

— В собственном соку. Это тушенка из суслятины в собственном соку… — Иван перевернул банку. — Ну… так и есть… Бер?

— А у меня отборное мясо змеи… на курочку похоже.

— У меня тоже суслятина…

— Наверняка, братец выбирал, — Бер сунул банку в ящик и поднялся. Отерев пальцы о ноги — мокрые штаны лежали тут же на берегу, он подошел к иве, на ветке которой висели чехлы. — Подозреваю, что не только тушенку…

— Да ладно вам, — Император свою доел. — Подумаешь, суслятина… все лучше маринованных опарышей.

— А что, и их доводилось⁈

— Когда принимают высокого гостя, всегда стараются удивить национальным колоритом, — Император скривился. — И отказываться крайне невежливо. Поверьте, суслятина в собственном соку — не самый худший вариант. Да и мясо почти диетическое… змеи — так вообще деликатесь.

— Твою ж мать… — Бер расстегнул молнию. — Прибью… вернусь и прибью! Или хотя бы попытаюсь.

— Ну… — Его императорское Величество были сыты и оттого настроены вполне миролюбиво. И к костюму подошел, вытащил этикетку. — Все как ты просил… очень модно и по-молодежному. Галерьяно… моднее и дороже во всей столице не найти. Последняя коллекция, судя по всему.

— Последняя, в смысле, что дизайнер того…? — с надеждой поинтересовался Иван, глядя на нечто ярко-розовое, местами обшитое перьями, местами дырявое. Дырочки кокетливо выглядывали из-под перьев, намекая, что совсем уж обнаженное тело сокрыть не выйдет. — Не выдержал сотворенной красоты?

— Не, в смысле, что предпоследнюю мне уже пытались всучить. Такого там не было.

— Отбился, — с завистью произнес Бер, щупая рукав другого пиджака, сизого, мятого и судя по потертостям и вновь же дырам, добытого в неравных боях на ближайшей помойке.

Правда, этикетка свидетельствовала, что пиджак был новым.

Просто…

— Современная мода — она такая… — император махнул рукой, — вне рамок стандартного восприятия.

К розовому пиджаку прилагались белоснежные колготки, вновь же со стразами, имитировавшими швы. И перышки имелись, причем длинные, пришитые радужным хвостом к тому месту, из которого, собственно, и должен был расти хвост.

— А у меня такое ощущение, что дело не в современной моде, — Иван страз попытался отковырнуть, но те были пришиты намертво. — Что к этим Галерьяно тоже кого-то на отработку отправили…

К сизому штаны были синими, спортивного вида и с белоснежными лампасами. Причем шитыми почему-то криво, так, что лампасы завивались изысканными спиралями. Левую штанину они подобрали, и та даже на глаз была короче правой. Правда, правая щеголяла длинным разрезом. Иван подозревал, что при ходьбе части брючины раскрывались бы, эротично подчеркивая красоту мужской волосатой ноги и краешек носка.

— Ага… и его отловили, заперли в сыром подвале, — Бер прикинул пиджак на себя. — А он там сидит и творчеством своим взывает о помощи…

— Ну да, — Иван сумел отвести взгляд. — А заточение его разделяет большой печальный моль…

— Надо будет сказать, чтоб проверили, — произнес Императо презадумчиво. — Нельзя держать молей в заточении. Ну, дизайнеров тоже…

— Слушай, нас в таком виде не то, что на вечер, нас в город не пустят! Вань, а Вань… ты шить умеешь?

Где-то сверху громыхнуло, а потом темное небо разорвала молния. И свет её заставил стразы сиять, а полоски на брюках и вовсе засветились зловещей зеленью.

Да и по пиджаку побежали сияющие ниточки силы, складываясь в слова. Слова были не совсем приличными, а порой и вовсе нецензурными…

— Нет, — ответил Иван.

— И я нет…

— Ничего, — Его Императорское величества хлопнул парней по плечам. — В жизни нужно стремиться пробовать новое… шитье вот. Или моду.

— Или суслятину…

— Лучше уж суслятину, — отозвался Иван. — Суслятина, как мне кажется, безопаснее…

Конец первой книги

Примечания

1

На самом деле порядки в пансионах подобного толка зачастую были армейскими. Ранние подъемы, жесткий распорядок, очень ограниченное питание, холод. Даже в знаменитом Смольном выжить было довольно сложно. И случались смерти воспитанниц от голода, простуд и истощения.

2

Все заведения подобного толка делились на четыре разряда и в первую очередь разряд определялся происхождением и статусом содержательницы пансиона. К первому отделению первого разряда комитет относил воспитательное Общество благородных девиц. Полагалось, что воспитательницы Общества принадлежат к высшему дворянству.

3

В царской России не было единого начала учебного года. Лицеи, гимназии начинали учебу с августа до сентября, а сельские школы чаще всего отсчитывали год с 1 декабря.

4

В августе 1974 года три совершенно стандартных (без лебёдок и противобуксовочных цепей) автомобиля УАЗ-469 во время испытательного пробега достигли ледника на горе Эльбрус на высоте 4200 метров.

5

Подобный казус имел место быть при правлении Александра III.

6

Виктор Геннадьевич, группа «Общество лучших поэтов»

7

Рыбку в трахее автор видела сама, в числе экспонатов Гродненского музея судебно-медицинской экспертизы. Так что вполне себе реальная история.

8

В нашей истории Рязань взяли и полностью уничтожили войска Батыя. Жители были истреблены, город — разрушен. На старом месте он так и не восстановился.

Content

Эльфийский бык

Глава 1 Два события, весьма косвенно связанных друг с другом, дают начало новой истории

Глава 2 Где вершатся дела государственные и большое внимание уделяется проблемам сельского хозяйства

Глава 3 Повествующая о семейных ценностях и выборе жизненного пути

Глава 4 О печальных последствиях необдуманных поступков и сложностях с выбором купальника

Глава 5 О радостных и не слишком перспективах сельского хозяйства

Глава 6 Речь идет о девичьих глупостях с далеко идущими последствиями

Глава 7 О делах разной степени давности и секретах разной степени подзабытости

Глава 8 Где пред героями открывается перспектива новой жизни

Глава 9 Юные маги сталкиваются с некоторыми нюансами сельского бытия

Глава 10 О спонтанных решениях и венценосном коварстве

Глава 11 Повествующая о проблемах личной жизни и нелюбви женщин к неопределенности

Глава 12 Министр дает интервью о небывалых перспективах развития сельского хозяйства

Глава 13 Где две глобальные общероссийские проблемы вступают в некоторую конфронтацию

Глава 14 О встречах, надеждах и чаяниях

Глава 15 Где маги и не маги вынуждены столкнуться с превратностями реального бытия

Глава 16 Военный ребенка не обидит

Глава 17 О сельском бытии и проблемах разной степени глобальности

Глава 18 Где случается беседа в высоких кабинетах

Глава 19 Происходит знакомство с хозяйством и окрестностями

Глава 20 О добрых и не очень добрых молодцах

Глава 21 Где маги знакомятся с особенностями провинциальной конкуренции

Глава 22 Все идет не по плану

Глава 23 О пользе доверительных отношений и разговоров по душам

Глава 24 Где пишутся письма и происходит осмысление бытия

Глава 25 Прямого отношения к происходящему не имеющая

Глава 26 Об опасной близости к власти

Глава 27 О женской непосредственности и мужском коварстве

Глава 28 Где ведутся разговоры на лавочке

Глава 29 Перед героями открываются удивительные красоты Осляпкино

Глава 30 О девичьих чаяниях, молоке и прочих мелочах

Глава 31 Где проводятся проверки и выносятся предписания, а еще делаются некоторые записи

Глава 32 Приходит понимание, что архитектор — профессия сложная, а также о роли тушенки и сала в человеческом бытии

Глава 33 Предрассветная

Глава 34 О водяничках, женихах и проблемах снабжения

Глава 35 Сказывается о преданиях старины глубокой, подвигах и проклятьях

Глава 36 О тракторах и пахоте

Глава 37 Ох рано встает охрана

Глава 38 Рассказывается о пользе саморекламы в устройстве дел сердечных

Глава 39 Где начинаются подвиги и испытания

Глава 40 О гостях и важности правильной даты рождения для оказания полноценных медицинских услуг

Глава 41 Рассказывается о разнообразии ассортимента тушенки и некоторых иных сюрпризах

Глава 42 Где говорится о влиянии плохой связи на перспективы развития сельского хозяйства

Вместо эпилога

Примечания