Вячеслав Софронов

ЩЕПА И СУДЬБА

ЩЕПА И СУДЬБА

ОТ АВТОРА

Мой род насчитывает пять поколений «сидельцев». Так уж сложилось. Началось все с Николая I в 1850 году, когда один из моих далеких предков был направлен на поселение в Тобольск. (За что, смею пошутить, весьма признателен самодержцу Николаю Александровичу.) Иначе многое в моей судьбе сложилось бы иначе. Кстати говоря, предок мой оказался в одном этапе с Ф. М. Достоевским, но в Тобольске пути их круто разошлись.

И женился тот ссыльный-поселенец на дочери такого же ссыльного. И нарожали они семь или восемь детей. Таких же непокорных и свободолюбивых, а потому чему удивляться, что черта эта передалась их детям, а по большому счету всему нашему роду. Так что через определенный срок подвергались арестам, а кто и заключению все остальные мои предки, как по заказу, включая отца и деда.

Но, что интересно, сам я никогда не ощущал на себе клейма ссыльных пращуров, может потому, что едва ли не половина моих земляков-ровесников пережили примерно то же самое.

Уже потом, став чуточку мудрее, принялся размышлять и взвешивать: столь ли велики были на самом деле грехи моих предков, и могла ли их судьба сложиться иначе? Наверное, могла бы, будь они не столь своевольны и независимы. Да еще, если бы законы моей отчизны были не столь суровы, когда за малейший проступок, ослушание начальства ты мог оказаться на скамье подсудимых. Так или иначе, но дед и отец были реабилитированы, однако… годы, проведенные в заключении, наложили на них свой не проходящий с годами отпечаток. Передался ли мне их настрой к власти и ее верховным правителям — несомненно. Иначе и быть не могло.

Но, если разобраться, большая часть моего послевоенного поколения жила и вырастала под прессом того партийного уклада, считавшегося единственно правильным и верным.

Главное же преступление тех властей вижу в том, что был подчистую разломан, распылен прежний жизненный уклад миллионов семей, строившийся и слагавшийся веками. Прервались родовые связи, рухнули не только дворянские династии, уничтожено духовенство, промышленники и предприниматели всех мастей и калибров, но искорежили и крестьянский быт, сделав состоятельных, работящих хозяев изгоями, заронив искру зависти и ненависти к чужому добру, а значит, и к самому человеку. Такого разгула всеобщей ненависти людей друг к другу Россия до сей поры не знала…

Часть этого зла вылилась и на наше послевоенное поколение, а уж кто и как его воспринял, не мне судить. И сейчас это чувство зависти живет где-то рядом, потому как разобщение наше не закончилось и многие, ой многие ощущают себя отколотыми, как малые щепочки, отброшенными от общегосударственного древа. Со щепой легче управляться, чем с могучим стволом, соединенным и сплоченным природой в единое целое. Потому и пришло на ум название «щепа», поскольку все мы по той или иной причине в разное время лишились этих связей и теперь, особенно под старость, остро чувствуем одиночество и ненужность. Так это или нет, решать читателю. Дело автора — высказать свою точку зрения, и совсем необязательно, что все и каждый должны быть с ней согласны…

…Заранее предвижу, что, прочтя написанное мной воспоминания, большинство читателей, особенно моего поколения, отнесутся к ним с неприязнью. Зачем ворошить старое, почти сгоревшее. Поздно… Лучше бы о чем-нибудь пафосно-бравурном и веселом написал. Да, у нас принято говорить о былом: с ностальгической ноткой в голосе. Так уж мы воспитаны и приучены быстро забывать обиды и унижения. Удивительная страна, поразительные люди! И я в том числе. Точно такой же. Ничем не лучше и не хуже. Разве что памятнее во всем, что касалось несправедливости…

ВСТУПЛЕНИЕ. ЩЕПА

Мужик с топором в руке тяжело пробирался по снежной целине, держа направление на сосновый бор, стоявший дружной, почти без просветов стеной в стороне от санной дороги. Сосны были стройны, с густой кроной и правильными геометрически очертанными цилиндрическими стволами. Вольные деревья, не обремененные никакими заботами, кроме как пополнением своих рвущихся вверх, ввысь соков. И сейчас, глядя с высоты своего могучего роста на маленького мужичка с топором в руках, они и не догадывались о его замыслах.

А тот, добравшись до кромки лесного массива, нацелился на стоящую особняком сосну, задрал голову вверх, прищурился, обошел ее вокруг, похлопал, словно свою бабу по крутому округлому боку, и одобрительно крякнул. «Пойдет… — сказал сам себе, — пойдет для начала…» Затем он скинул на снег полушубок, двумя руками взял хищно изогнутое топорище, прицелился чуть выше комля и неожиданно вонзил стальное лезвие своего орудия в ствол. Дерево даже не вздрогнуло, не почувствовав угрозы для себя, и лишь небольшие комочки снега посыпались с ветвей вниз, на голову мужика, словно хотели предупредить о чем-то… Но тот и не заметил снежной пыли, поскольку раз за разом вонзал топор в ствол, делая тонкий, но смертельный для дерева заруб вначале на одной стороне, а потом точно такой же с другой. От каждого рубящего удара из все увеличивающейся расщелины вылетали тонкие пласты пока еще живой сосны и падали здесь же рядом на снег. Щепа… Она неизбежна, когда железный инструмент, находящийся в человеческих руках, соприкасается с деревом.

Дерево же терпеливо сносило волю человека, задумавшего пустить в дело красавицу-сосну, судьба которой была предрешена с самого ее рождения. Когда зарубки с той и другой стороны почти сошлись, мужик вырубил шест, уперся им в ближний сук, поднатужился и… по всему стволу пробежала судорога, конвульсия, оно начало клониться, сперва чуть заметно, а потом все шибче и шибче и покорно, громко ухнув, рухнуло на снег. Мужик же, чуть передохнув и выкурив цигарку, прошелся вдоль ствола, обрубил ветки, торчавшие местами сучья, а потом и вершинку, словно снял скальп со своей жертвы. Обезображенный ствол продолжал оставаться красивым, хотя и был оголен до неприличия, но уже не был деревом, став бревном, обрубком, сутунком…

Мужик же тем временем привел по натоптанному следу лошадь с санками, забросил, тяжело и надрывно пыхтя, на санки ствол, крепко закрепил его пеньковой веревкой и понукнул лошадку. Та дернулась, налегла на передние ноги и, мелко ступая, потащила санки к дороге. На снегу же остались некогда разлапистые ветви и множество свежесрубленной щепы, которая летом почернеет под солнцем, потом покроется слоем пыли, и пройдет год, а может, чуть больше, и от нее не останется и следа.

* * *

…Судьба каждого из нас чем-то похожа на участь предназначенных для строительных или иных дел деревьев. Кто-то там, свыше, распоряжается достигшим юного возраста подростком и, изъяв из привычной домашней среды, обрабатывает на свой манер, при этом делая ребенку больно, оставляя неизгладимые шрамы-зарубины в его душе и кучу щепы как следствие педагогическо-воспитательного процесса.

Ставши взрослым, человек обычно забывает о тех частичках, что у него отняли, чтоб сделать иным, пригодным для общественной деятельности существом. Иные вообще не помнят, какие изменения они претерпели, пока их готовили к иной жизни. А кто-то те щепочки в воспоминаниях своих хранит до конца жизни. Словно первый срезанный завиток волос своего первенца. Но каждый из нас вынужден был пройти через процесс правки, обработки, подгонки под общий стандарт. Без этого воспитательный процесс в нашей стране был немыслим. И я не верю тем, кто считает, что с ним обошлись бережно и правильно. Без боли подобное преображение не происходит.

Потому и назвал свой небольшой сборник новелл «Щепа и судьба», поскольку те мои давние щепочки-воспоминания до сих пор живы и не утрачены, и хочу, чтоб о них узнали те, кому они будут интересны.

ТОВАРИЩ СТАЛИН, ВЫ БОЛЬШОЙ УЧЕНЫЙ…

Товарищ Сталин, вы большой ученый —

в языкознанье знаете вы толк,

а я простой советский заключенный,

и мне товарищ — серый брянский волк.

За что сижу, поистине не знаю,

но прокуроры, видимо, правы,

сижу я нынче в Туруханском крае,

где при царе бывали в ссылке вы.

В чужих грехах мы с ходу сознавались,

этапом шли навстречу злой судьбе,

но верили вам так, товарищ Сталин,

как, может быть, не верили себе.

И вот сижу я в Туруханском крае,

здесь конвоиры, словно псы, грубы,

я это все, конечно, понимаю

как обостренье классовой борьбы.

То дождь, то снег, то мошкара над нами,

а мы в тайге с утра и до утра,

вот здесь из искры разводили пламя —

спасибо вам, я греюсь у костра.

Вам тяжелей, вы обо всех на свете

заботитесь в ночной тоскливый час,

шагаете в кремлевском кабинете,

дымите трубкой, не смыкая глаз.

И мы нелегкий крест несем задаром

морозом дымным и в тоске дождей,

мы, как деревья, валимся на нары,

не ведая бессонницы вождей.

Вы снитесь нам, когда в партийной кепке

и в кителе идете на парад…

Мы рубим лес по-сталински, а щепки —

а щепки во все стороны летят.

Вчера мы хоронили двух марксистов,

тела одели ярким кумачом,

один из них был правым уклонистом,

другой, как оказалось, ни при чем.

Он перед тем, как навсегда скончаться,

вам завещал последние слова —

велел в евонном деле разобраться

и тихо вскрикнул: «Сталин — голова!»

Дымите тыщу лет, товарищ Сталин!

И пусть в тайге придется сдохнуть мне,

я верю: будет чугуна и стали

на душу населения вполне.

Юз Алешковский

В то время я еще не знал этих строк, так и хочется добавить — «бессмертных», тем более их автора. Но когда в перестроечные годы книги Ю. Алешковского стали появляться на московских привокзальных лотках, в подземных переходах (в магазины их поначалу не желали допускать), купил и перечитал почти все. Не скажу, что он (Юз Алешковский) оказался близок мне по стилистике и образу подачи, но… что-то в нем было магнетически-притягательное. Судить не берусь. Во всяком случае, меня с ним объединяло отношение к недавнему прошлому и личностям вождей того времени.

…Так повелось, но в моей семье среди старшего ее поколения сроду не было людей из числа «партийцев». И, дай бог, не будет. Есть на то причины. Не отнесу эту беспартийность ни к особым заслугам или прямому несогласию с линией той самой «партии». Но любым руководством тогдашняя беспартийность воспринималась как вызов общественности, строю и вождям.

Иметь собственное волеизъявление, жить по собственному разумению и не примыкать к верхушке власть имущих, в прямом смысле вершивших судьбы своих подчиненных, какой же нормальный человек мог по доброму желанию отказаться войти в этот круг избранных! Только враг. Причем скрытый. Беспартийность считалась чем-то наподобие клейма, черной метки, и карьерного роста те «отщепенцы» не имели. За редким исключением. Но что интересно, насколько помню, у моих беспартийных родственников были и друзья, причем немало. И они наверняка не принимали существующую власть партийной элиты, оставаясь, как шутили, сочувствующими. Но вот кому они сочувствовали, то большой вопрос… А потому какой-то там изоляции в своем юном возрасте, да и потом не ощущал и лишь много позже стал задумываться о взаимоотношениях моих дальних и близких родственников с существующей властью. И по крупинкам собирал, воспроизводил картину послевоенной поры.

…Случилось это незадолго до начала моего школьного образовательного процесса. Папа к тому времени уже отсидел положенные два года в нашей же городской «крытке» (каторжной тюрьме) за то, что, будучи капитаном, изловил у себя на пароходе вора и не сдал его властям, а несколько иным способом объяснил тому, что воровать нехорошо. Тот оказался человеком опытным и заявил «куда следует». Когда судно вернулось из рейса, на тобольском причале его уже ждали люди в форме. Ему припаяли два года за самоуправство и недоносительство. По известной статье. А ему шел всего-то двадцать третий годок…

«Большой ученый» преставился 5 марта 1953 года, а папа получил справку о своем освобождении в аккурат 8 марта того же года. Уж не знаю, совпадение такое знаменательное вышло или подпал под амнистию. Но и та и другая дата для меня — два слитых воедино праздника.

Так вот, именно в эти годы, когда шло решение на всех уровнях, действительно ли покинувший нас (похоже, не навсегда, иным чудится, что он и сейчас где-то рядом бродит и только ждет своего часа), не только большой ученый, но еще и гений всех времен и народов достоин именоваться «великим». И стоит ли продолжать выбранный им курс, или… Все эти прения и нескончаемые восхваления транслировались с утра до вечера через висевший в каждом доме репродуктор. Этакий облепленный черной бумагой диск был прикреплен в углу, где раньше было принято держать образа.

И какая-то из этих фраз особенно врезалась мне в память, а потому, желая продемонстрировать свою политическую грамоту и осведомленность, я ходил по комнате, ожидая, кого первым можно ей ошарашить, раз за разом повторяя дикторские слова и, конечно, без лишней скромности восхищаясь притом собственной памятливостью.

Первым в комнату вошел папа. Он, как обычно, обедал дома, а потому спешил и не особо желал слушать, чего я там припас к его приходу. Но мне непременно требовалось высказаться и передать, что мне удалось услышать по радио. А потому кинулся к нему с превеликой радостью и повторил врезавшиеся в память дикторские слова: «Папа, а товарищ Сталин, сказал…» Договорить заготовленную фразу отец мне просто не дал. Его словно током ударило, когда он услышал это имя, а потому бестактно перебил меня и задал ехидный вопрос: «И давно он тебе стал товарищем?»

Я, естественно, растерялся, потому как смысл слова «товарищ» был мне хорошо известен. Но тогда что же получалось?.. Я быстро сообразил, в чем подковыка отцовского вопроса. Получалось, человек, о котором так часто говорили с утра и до позднего вечера по радио (однако в кругу семьи мне ни разу не приходилось слышать от кого-то из близких его имени), отцу «не товарищ»?! А как же мне быть? И что из того следует? Получается, что он далеко не для всех «товарищ»?! Например, для моего отца, а значит, само собой, и для меня тоже.

То была первая в моей жизни политинформация, смысл которой был воспринят мной раз и навсегда, и менять свое отношение этому, с позволения сказать, человеку, хотя, на мой взгляд, ни одно из обычных человеческих качеств ему было попросту не присуще, не собираюсь до конца своих дней. Какие бы аргументы в его защиту и исключительность ни приводили. О почитании и уважении родителей, а следовательно, их опыту и образу мыслей предписано еще с ветхозаветных времен. И мне ли, сыну своих родителей, оспаривать его…

Вот потому, сколько бы сейчас отдельные «товарищи» ни били себя в грудь, доказывая о победах и заслугах «вождя всех народов», для меня товарищем он никогда не станет, как и все те, кто считает его таковым.

И СОВСЕМ ОНА НЕ КОЛЮЧАЯ… ЭТА ПРОВОЛОКА…

Родословные корешки моего деда крепко зацепились за древние вятские земли, и хотя родители его покинули родную Кукарку задолго до его рождения, но земля та давала знать о себе и за тысячу верст от места всхода семени, с нее увезенного. А отлична та земля тем, что каждый вятский мужик с топором обходится гораздо сноровистей, чем, скажем, с ложкой. Да та же вятская игрушка, она едва ли не всему свету известна. Что тут еще скажешь! И потому работники вятские хаживали пешим ходом на заработки по всей необъятной матушке-Руси, оставляя свои затеей едва ли не в каждом сельце, куда их судьба забрасывала. Бывало, что и до сибирских острогов и зимовий добирались.

Вот и дед мой оказался в самую разбитную пору Гражданской войны в Забайкалье, где сумел-таки окончить горное училище и обзавестись дипломом горного инженера, а в придачу спеца по землеустроительным и топографическим работам. Тоже строил, только уже вычерчивая разные земельные чертежи и планы. И зашагал он широко с геодезической рейкой на одном плече и теодолитом — на другом. Сперва по Уралу, потом по Сибири, а там и на Ямале оказался уже женатым, при детях и без постоянного угла. Один год в один район направят, а как все работы проведет, еще дальше. И так пока до самого берега Карского моря не дошагал, а дальше уже пешему человеку хода нет…

Может, потому в жуткую пору репрессивного беспредела и миновала его лихая судьба, заканчивающаяся обычно коротким штампом в личном деле: «без права переписки». Вроде бы пронесло. А там и война с Германией за власть советскую. Угодил не в штрафбат, а на «трудовой фронт», или, как его еще называли, «трудармию». Где-то под самым Питером шанцевым инструментом орудовал. Тоже штрафники, только оружия им в руки не давали, а лишь кайло или лопату. Обычно в такие части брали репатриированных немцев с Поволжья или иных политически неблагонадежных. Может, та самая беспартийная принадлежность, а то и вольные высказывания, сообщенные «куда следует» верноподданным соседом или сослуживцем, сыграли свою роль. Судить не берусь..

Не удалось мне и у самого деда спросить, в чем именно он ненадежным показался советской власти, да вряд ли он мне, мальцу, сумел толком объяснить ту свою ненадежность. Но солдатский рядовой паек семье платили, значит, какая-никакая вера к нему, а была. На том и держались… Без пайка совсем бы худо пришлось моему подростку-отцу и его малолетнему брату, оставленными на попечении их матери, моей будущей бабушки-учительницы. Так и дождались они дня победы без особой надежды остаться в живых.

На второй год фронтовой жизни признали у деда неизлечимую болезнь и комиссовали по чистой. В теплушке до Тюмени почти месяц везли, а оттуда за два дня прошагал до Тобольска без сна и остановок. Видать, вятский корень и землемерская закалка не подвели, в очередной раз выручили рядового бойца. Дошел до дома и прямиком на операционный стол. Залатали, зашили, определили на службу в местный отдел земельного устройства. И опять все с той же мерной рейкой по полям и перелескам Тобольского плоскогорья. Но теперь хоть надолго от родной семьи и домашнего крова не отрывался.

Так, глядишь, и доработал бы до пенсии, если бы кто-то из сослуживцев не позавидовал его неуемности и отчаянному труду даже во время отпуска. Оказывается, во время отпуска всем, кто на государственной службе состоял, полагалось дома сидеть или чем иным заниматься, но только не работой. А дед мой еще и других, кто помоложе, привлекал этим делом заниматься, чтоб лишнюю прибавку к жалованью получить за счет неурочной работы.

Когда их подпольную организацию разоблачили, то кто-то из шибко сердобольных показал, что дед как-то по доброте душевной разрешил вдове их умершего ветерана-работника подводу дров увезти из поленницы, предназначенной для печей госучреждения. Кому какое дело, что малые дети вдовы той могли преспокойно от сибирского холода померзнуть. Кража госимущества! Вредительство! А как иначе…

Прокурор за такое самоуправство отмерил срок аж в 12 лет! Адвокат напирал на безупречную службу и на дедову инвалидность, как я потом из судебного дела узнал, в архиве мной обнаруженного. Помогло, но не очень. Удалось лишь четвертинку срока отщипнуть. Результат вышел все одно весомый — 8 годков лагерей. Может, и то сказалось, что отец мой, дедов сын, в то время свой срок отбывал за поимку вора на судне. Пусть малый, но все одно — срок. Яблоко от яблони, как ни крути, а завсегда рядом ложится. Наверняка и о том помянули на суде, мол, налицо семейка врагов народа.

Хоть и мал был, но помню, как пришли за дедом двое служивых при винтовках, а он в это время за домом сидел. Ждал, видать. Конвойные мужики в дверь стук-стук… Бабушка на порог вышла… И говорит тем, с ружьями на плечах: «Мужа дома нет, приходите позже». Хотела, значит, оттянуть минуту расставания.

А я, несмышленыш, как раз во дворе играл, решил знайство свое показать и ляпнул: «Бабушка, ты, наверное, не знаешь, дедушка на лавочке за домом сидит…» Куда тут деваться, забрали деда, увели… Ни слова тогда бабушка мне не сказала за ту правду мою. Но вот я-то ее до конца жизни помнить буду. На то она и правда, что с какого бока ни глянешь, а все разная. Вот только двух одинаковых правд мне видеть еще не приходилось. Потому иной раз и не знаешь: промолчать или рассказать все, как есть… Тут каждый должен сам за себя решить и носить в себе то свое решение, сколько на земле проживешь…

Не могу назвать точно год той очередной семейной трагедии, да и что он даст. Они в ту пору все одного цвета были — серые, один на другой похожие, ни один праздник их краше не делал. Но вот после смерти «вождя» народ вроде бы как оживился, смелее говорить начали, без прежней опаски, но все одно с оглядкой. Появилось новенькое словечко — «амнистия». Видно, бабушка об эту пору и написала письмо, да не кому-нибудь, а прямиком самому Климу Ворошилову. И ведь помогло! Пришла телеграмма с багровыми литерными буквами по всему тексту: с левого нижнего угла на верхний правый: ПРАВИТЕЛЬСТВЕННАЯ. Не в каждую семью, где такое же горе жило-обитало, почтальон принес с трепетом в руках такую грамотку, почитай что царскую.

Но это еще не праздник, дед все одно в лагере на казенных харчах свой срок отсиживает. Не скажу, зачем и с какой целью, но ждать, пока там власти во всем разберутся, бабушка не стала. Не смогла. Характера она была отчаянного и, если что решила, делала сразу и мигом. И в день собралась в поездку. И меня с собой прихватила. А было мне тогда или пять или шесть лет. Надеялась, власти к ребенку отнесутся с большим вниманием, нежели к ней, жене обычного заключенного. Сколько их тогда возле лагерных ворот через заборные щели смотрело внутрь сталинских казематов. Не счесть.

Три дня мы плыли до Тюмени на пароходе. Потом паровозом, половину пути на крыше вагона. Внутри мест не было. Вся страна словно с катушек сорвалась и поехала, покатила кто куда. Добрались до Екатеринбурга. И хотя великолепно знаю, как он в ту пору назывался, но лишний раз повторять фамилию того, кто раскатал Русь по бревнышкам, обратил в пепел, не хочу и не стану.

Но самое кошмарное началось на привокзальных путях, где составы стояли без всякой нумерации многослойной гусеницей и отправлялись по третьему свистку без всяких объявлений по громкоговорителю, которых или совсем не было или они, как водится, просто не работали. Наш поезд стоял на семнадцатом пути, и подступиться к нему не было никакой возможности, потому как то один, то другой состав приходил в движение и нужно было пережидать, пока вся вереница вагонов утомительно-медленно прогрохочет перед тобой.

Шустрый народ мигом приноровился к этой несусветной путанице и полез напрямик под вагонами, таща за собой узлы, чемоданы, маленьких детей, рискуя попасть под колеса начавшего двигаться состава. Бабушка последовала их примеру и потащила меня за собой. Иногда по несколько минут пережидали, когда пройдет соседний поезд, надеясь, что наш не тронется. Тут мне, наверное, впервые в жизни стало по-настоящему страшно. Но молчал. Даже закричи я тогда в голос, кто б услышал? Чем бы помог? Бабушку бы напугал, только и всего. Потому на четвереньках, а иногда и ползком пробирались чуть не час через всю эту железнодорожную катавасию, пока не оказались возле наших теплушек, сцепленных вместе четырех вагонов.

На полу солома, пассажиров всего несколько человек, и все бабы с узлами и баулами. Молчаливые и неразговорчивые. Ехали недолго, всего одну ночь, а к обеду уже оказались на небольшой станции, где нас встретил военный патруль и указал, куда идти в сторону лагерных ворот. Я глянул на бабушку: все лицо в копоти, хоть и протирала его несколько раз платком. А половина волос почему-то вдруг стала белой. Думал, отмоются волосы, тоже испачкались, но те седые прядки так и остались у ней воспоминанием о поездке на свидание ее к мужу.

Сам лагерь находился в горах, меж двух сопок, и всего 4–5 бараков-полуземлянок для зэков, наверняка числом не более двух сотен. При входе у лагерных ворот меня впервые в жизни обыскали. Полушутя хлопнули рукой по груди, по животу и чуть выше колен спереди, а потом проделали то же самое, заставив повернуться спиной к охраннику. Велели ждать возвращения отряда с работы в какой-то избушке и по территории не ходить.

Прошел час или два, и со стороны леса послышалось непонятное побрякивание. Выглянул в окно и увидел вереницу одинаково одетых людей, что медленно, по трое в ряд шли к наполовину открытым воротам. Бабушка не успела схватить меня за руку, и я выскочил из избушки, побежал туда, к серой людской массе, надеясь, что сейчас меня подхватит на руки дед. Но лагерная овчарка так злобно тявкнула на меня, что на какое-то время потерял речь и потом еще долго с трудом выговаривал буквы. Следом подбежала бабушка, поймала меня за руку, прижала к забору, велела стоять и не шевелиться. Деда я узнал исключительно по улыбке: до того он был худой и какой-то весь почерневший, обугленный, но его голубые глаза смеялись и он незаметно от охраны кивал мне головой.

И здесь каждого заключенного несколько охранников так же, как и меня, троекратно охлопывали, но только двумя руками. Делали они это так неуловимо ловко и быстро, будто сбивали невидимую грязь и пыль с арестантских телогреек, и те делали шаг вперед. Меня буквально заворожило и это зрелище отлаженной работы рук одних и снисходительный взгляд сверху вниз других, обыскиваемых. Было во всем этом что-то магическое, театральное, когда один человек заботливо ощупывает другого.

Деду подойти к нам сразу не разрешили. Встретились в столовой, где меня почему-то привлек здоровенный повар в большом белом колпаке на голове и с огромной поварешкой в здоровущих волосатых руках. Я, надо полагать, тоже ему понравился, потому как он широко мне улыбался да и потом, пока мы ели, постоянно подмигивал. Заметили это и другие заключенные и что-то шепнули деду, он зло отмахнулся, а мне строго велел смотреть в другую сторону и от него потом никуда не отходить. Мне же повар показался вполне безобидным и даже настроенным дружелюбно, о чем и попробовал сказать деду. В ответ на что он ответил, что глупые доверчивые мальчики могут легко попасть в поварской котел и никто их никогда уже не найдет.

Потом нам всем втроем разрешили прогуляться вдоль лагерного забора, в изобилии увитого колючей проволокой. Я осторожно тронул ее пальцем и от боли отдернул руку. До того шипы у нее были острые. А дед покровительственно посоветовал: «Ты варежку на руку надень или набрось чего сверху, тогда она колоться и не будет… Или уж терпи, коль мужик…»

Я не понял тогда этот его совет, но потом, через много лет, воспроизводя раз за разом в памяти эту его фразу, догадался: любая колючка страшна, если будешь хватать ее голой рукой, с маху. Но уж если попал за колючую проволоку, не хнычь и вида, что тебе больно, не показывай. Боль — вещь временная. Надо лишь сперва перетерпеть, а придет срок, и свыкнешься с любой болью, привыкнешь, словно и нет ее вовсе.

А дед той же осенью вернулся домой и первым делом ободрал колючую проволоку на заборе, которую зачем-то прилепил туда наш сосед, наверное, чтоб разделить наши участки. Сосед, видевший это самоуправство, ни слова не сказал. Тем более, как узнал много позже, он тоже ставил свою подпись под письмом тех «сознательных товарищей», обвинивших деда во внеурочном приработке и отпущенных без положенной накладной дров неизвестной мне вдове.

Колючая проволока не самое страшное испытание в жизни, главное, чтоб она внутри тебя не проросла, отделив от всего остального мира острыми шипами…

СЫН ИРТЫША (МОИ РОДИТЕЛИ)

Моих маму и папу соединил Иртыш, как бы странно это ни звучало. И тот же Иртыш забрал моего отца в самом его расцвете сил. Поэтому, с одной стороны, я благодарен за то, что он свел моих родителей, благодаря чему вскоре я появился на свет. А с другой — вправе обвинить его в жестокости и коварстве, во многом изменивших мою жизнь. Но могучая река вряд ли услышит и как-то ответит на мои упреки. Он просто лишний раз показал, насколько велика и непредсказуема его мощь и сила, и человек пред ним, как пред неким высшим существом, бессилен…

Пусть будет так. Но если выдается свободное время, обязательно заверну на его речное крутоярье и, никого не стесняясь, раскину обе руки, словно птица крылья, и попрошу у него сил и воли жить дальше, жить, ничего не страшась и не сгибаясь. Вопреки ветрам, исходящим от его таинственных глубин и переменчивого настроения. И верю, он слышит мою просьбу и дает незримую подпитку человеку, выросшему на его диких и обрывистых берегах. Для меня он — живое существо, с которым, несмотря ни на что, надо жить в дружбе и взаимопонимании…

…А познакомились мои мама и папа, будучи речниками: мама — диспетчером в речном техническом участке, а отец — капитаном небольшого по нынешним временам пароходика «Вогулец», где, по рассказам родителей, я провел первые месяцы своей жизни во время их совместного плавания куда-то на север по речному фарватеру все того же судьбоносного Иртыша.

Мама была направлена на работу в Тобольск после окончания речного училища в Ростове-на-Дону и прожила здесь до конца своей жизни, имея одну-единственную запись в трудовой книжке. Родиной же ее был Ставропольский край, станица Попутная в самом центре Кубани, неподалеку от Майкопа — столицы Адыгеи. Предки ее отца, согласно семейной легенде, несли в себе кровь одного из многочисленных кавказских народов, скорее всего воинственных адыгов, о чем говорил и внешний облик моего деда по матери и черты характера, свойственные большинству кавказцев. На себе испытал мамину вспыльчивость, темперамент и умение постоять за себя.

Перед самой войной ее семья перебралась на Дон в станицу Семикаракорскую, что находится не так далеко от Ростова. Мамин отец (мой дед) служил механиком, и на фронт его забрали именно по этому профилю. С войны он вернулся в звании капитана-механика с медалями и орденами на груди и продолжил ремонт различной техники вплоть до ухода на пенсию. Потому не особо удивляюсь, что оба моих сына имеют явную склонность к различным ремонтным и строительным работам, как их прадед. К слову сказать, мои отец и другой дед (Софроновы) тоже были мастерами исключительными, а отец еще и одним из первых в городе радиолюбителей, собравший собственными руками в конце 50-х годов прошлого века вполне действующий телевизор.

Но вернемся к маминой биографии. Во время оккупации ее и таких же девчонок немецкие солдаты и добровольные полицаи погрузили в машины и повезли в неметчину. Но тут случился прорыв фронта нашими частями, и конвоиры дружно разбежались. Девчата не стали ждать их возвращения и рванули в плавни, заросшие высокими камышами. По маминым словам, их там выслеживали, пустив вслед за ними овчарок. Как ей удалось скрыться, не знаю, но она всю жизнь боялась собак этой породы, и когда я по недомыслию принес в дом (мама уже жила отдельно от нас) щенка овчарки, вырастил его, то она упорно не желала заходить к нам в гости. Такова сила памяти…

Ей и еще нескольким девушкам удалось добраться до наших частей, где их, несмотря на малолетство, охотно приняли медицинскими сестрами в тыловой госпиталь. Всегда удивлялся ее умению ловко перевязывать бинтами мои многочисленные раны, которые регулярно появлялись у меня то на руках, то на ногах, случалось и на голове. На мои вопросы, как это у нее складно все получается, отвечала с усмешкой, что и безрукого, и безногого может перевязать вполне профессионально, научившись этой премудрости в лихую годину. Слава богу, но со мной до этого не дошло…

Но более всего врезались в память семейные праздничные застолья, когда весь стол был уставлен различными закусками, пирогом из нельмы и заканчивалось все домашней выпечки тортом. Что мама, что бабушка были большими кулинарами, имели каждая по нескольку тетрадок с рецептами разных блюд, туда же вклеивались вырезки из журнала «Работница», а то и испещренные чьим-то незнакомым почерком краткие сведения о количестве необходимых продуктов и других ингредиентов. Выпивали мало, и уже после первой рюмки какая-нибудь из наиболее голосистых женщин заводила популярную песню, остальные подхватывали, в то время, как мужчины сдержанно подпевали, потому как у большинства из них музыкальные данные были далеки от совершенства. В теплую погоду мужчины шли на лавочку, под старую березу, где курили, обсуждали какие-то новости, но мне это было малоинтересно, а потому старался побыстрей убежать на улицу, где уже вовсю шла игра в футбол.

Когда я уже подрос, то мама часто просила прийти встретить ее, поскольку автобусы ходили редко, а Тобольск испокон века считался городом неспокойным с давними бандитскими традициями. Часто, по весне, она брала меня с собой отнести какие-то срочные распоряжения на земснаряд, как звалось специальное судно по углублению русла реки. К нему от самого берега были проложены большого диаметра трубы, через которые и прокачивалась размытая песчаная смесь, а сверху на них были закреплены поручни и ограждения из тонкого каната, в темное время зажигались красные фонарики, что делало это сооружение похожим на большую светящуюся гусеницу, вздымаемую легкой речной волной. Я пытался быстрее пробежать по этому плавучему настилу, словно какое-то морское чудовище подстерегало меня в глубине и готово было в любой момент схватить и утянуть за собой в пучину.

Когда случалось зайти к маме на работу днем, то обычно слышал ее громкий голос из небольшой комнатки, где стояла мощная рация для связи с судами, которые были разбросаны по всему Обь-Иртышскому бассейну вплоть до Ямала. Мама передавала по радиосвязи какие-то параметры, показатели, приказы, принимала ответные данные. Одним словом, на ней была связь со всеми флотскими коллективами, и потому не помню, чтоб она хоть раз брала больничный, считая, что без нее все производство не иначе как остановится.

Нет, у отца на работе в институте было куда интересней. И само дореволюционное здание с огромными окнами, высоченными, как в аристократических дворцах, потолками, дверьми высотой чуть не в два человеческих роста, все это внушало почтение, некую робость, желание подтянуться, не прыгать через две ступеньки, а идти чинно и благородно. А главное — это десятки, если не сотни самых различных приборов, стоящих в лабораторных помещениях в старинных застекленных шкафах, а еще и на полках, тянущихся до самого потолка, а многие из них прямо на столах, где их проверяли, а то и ремонтировали, готовя к проведению лабораторных работ. Именно мой отец заведовал всей измерительной и учебной техникой, имеющейся в институте, и отвечал за ее исправность.

Когда я уже сам работал в том же учебном заведении, то меня разыскал по телефону его бывший коллега-сослуживец, профессор почтенного возраста из Томска, который, спеша и захлебываясь, сбиваясь на детали и мелкие факты, поведал мне, как они с моим папой буквально с нуля в послевоенные годы воссоздали институтские лаборатории, что позволило в дальнейшем открыть отделение физики.

Самое интересное, что, будучи студентом физмата, собирал различные схемы, используя эти самые приборы. Оказалось, что мой отец вместе с тем томским профессором собрали их по пустующим зданиям различных институтов, размещенных в Тобольске в годы войны, а потом вернувшихся в родные края, оставив те приборы на сибирской земле. И еще любопытный факт: папу взяли на ответственную должность в институт сразу после его отсидки в местной тюрьме. Предполагаю, что он был реабилитирован, но точных сведений на этот счет не имею.

Как и все тоболяки, папа частенько выбирался на рыбалку. У него был целый набор блесен, и он, даже не спросив на то разрешения у бабушки, использовал для этих целей несколько серебряных ложек, доставшихся ей от родителей. Помню, как она переживала на этот счет, но исправить что-то было уже невозможно.

Несколько раз папа брал меня с собой. Для этого нужно было вставать еще до восхода солнца, потом мы шли на берег Иртыша, окутанные холодным и влажным речным туманом, мимо мрачного здания тюрьмы, где на нас с высоты бдительно поглядывали охранники из своих будок, возвышавшихся над красными кирпичными стенами, и лишь потом спускались по крутоярью к реке. На воде покачивалось огромное количество неошкуренных бревен, связанных меж собой в плоты, которые затем на буксире доставляли на лесопилки. По плавающим в воде бревнам нужно было пройти до самого их краешка, откуда и следовало забрасывать удочки. Отец заранее предупредил меня, что некоторые из бревен могут быть не закреплены, а потому ступать на каждое из них следует с опаской, проверяя их ногой, чтоб не уйти с головой под плоты.

И вдруг меня не на шутку обуял страх (было мне тогда лет 7 или 8), и я шел след вслед за папой, а он намеренно или нет шагал широко, размашисто и в мою сторону даже не оглядывался. Но все же, пусть с большим опозданием, но до края бревенчатого массива я добрался весь дрожа и проклиная себя, что согласился на эту рыбалку. Обратно уже шел смелее, легко определяя, какое бревно плавает ниже других, значит, ступать на него не стоит, провалишься.

То был мой первый урок мужества, когда не сбежал, не устроил истерики, а сумел преодолеть захлестнувшее меня чувство страха. И потом, в молодые годы, старался, как и тогда, в детстве, идти наперекор этому сковывающему движения и парализующему тебя чувству, пока совсем не изжил его из себя.

Папа еще отличался хорошим чувством юмора, что, на мой взгляд, вообще-то свойственно любым сибирякам. Он мог так «подколоть» собеседника одной-единственной фразой, что тот в ответ лишь хмыкал и не знал, что ответить. Помню, что как-то ранней весной заскочил к нему на работу в институт и, поскольку, как всегда, бежал бегом, распарился, снял шапку и вытер пот со лба, произнес: «Ой, жарко-то как…» В ответ услышал: «Да, вижу, жарко, аж под носом каплет». Ну что тут ответишь, если действительно так оно и было. Капало!

Вспоминается анекдот-загадка, как-то заданная им мне: «Отгадай, что это — вокруг вода, а в середине закон». Естественно, ответа я не знал. Тогда папа с серьезным видом пояснил: «Прокурор ванну принимает». И тут же следом последовала похожая загадка: «А вот когда вокруг закон, а внутри вода? Что скажешь?». И тут я почесал в затылке, не находя ответа. «Прокурору клизму ставят», — с улыбкой ответил отец и ушел в другую комнату, оставив меня в полном смущении.

Не помню, чтоб меж родителями возникали серьезные ссоры, не считая мелочных нареканий с маминой стороны. Но один довольно комичный случай запомнился мне на всю жизнь. Как-то летом, ближе к вечеру, мама попросила дать ей бинокль, который она сроду в руки не брала. Бинокль был немецкий, трофейный, с цейсовской оптикой, привезенный с войны ее отцом и подаренный любимому внуку. Я же мог часами разглядывать с сеновала через маленькое окошко гуляющие в саду Ермака парочки, прохожих, птиц на деревьях. Совсем иное видение, когда совсем рядом с тобой видишь то, что не подвластно обычному наблюдателю.

Конечно, я удивился маминой просьбе, но бинокль без лишних вопросов покорно ей вручил. Она вышла на улицу и вскоре услышал, как она поднимается по лестнице на второй этаж. Снедаемый любопытством, заглянул в дверь, где начиналась лестница наверх, и увидел, что мама поднимается на чердак. Зачем? Ответа на этот вопрос у меня не было. А через каких-то пять минут мама уже спустилась обратно, вернула бинокль и вышла за ограду. Мне не было до того особого дела, и пользуясь тем, что никто не поручает мне очередную работу, достал из-под подушки очередную книгу и окунулся совсем в иной мир. Прошло минут двадцать, и вот на пороге появился папа под руку с мамой. Он время от времени улыбался и крутил головой, она же была насуплена и тут же ушла на кухню.

Может, этот эпизод так бы и канул в моей памяти, если бы не рассказы друзей отца уже после его гибели, которые, придя как-то к нам в гости, со смехом вспоминали, как мама выследила их с помощью бинокля, когда они расположились после работы, вечерком с запасом спиртного на склоне Панина бугра, что находился как раз через лог от нашего дома. Дальнейшее было ясно: мама незамедлительно отправилась туда и положила конец дружеской пирушке, сопроводив папу домой.

Тогда же они поведали мне и о другом аналогичном случае. В лаборатории института раз в квартал поступал для различных нужд чистый медицинский спирт в специальных бутылях. На что он использовался, сказать не могу, но в отчетах на списание этой опасной жидкости лаборанты обычно указывали: «употреблен для протирки оптических осей». И в бухгалтерии такой отчет раз за разом принимали, хотя любой мало-мальски смыслящий в физике человек знал, что эти самые «оптические оси» существуют как термин исключительно в нашем воображении. Но для занятых подсчетами финансов бухгалтеров эти тонкости были неведомы, и они, ничуть не сомневаясь, подписывали подобные документы, вызывая дружный смех физиков-лаборантов.

По давно сложившейся традиции в конце каждого квартала, накануне списания очередного спиртового запаса, когда весь основной институтский персонал расходился по домам, большинство мужчин факультета собирались вечером дружной компанией. Думаю, не стоит объяснять, для какой цели. Естественно, что их явка домой происходила со значительным опозданием. Но что сделаешь, традиция есть традиция.

И вот в один из таких вечеров моя мама, устав ждать возвращения отца со службы, отправилась прямиком в институт и увидела, что на входных дверях висит большой замок, но при этом одна из комнат третьего этажа ярко освещена и оттуда слышны веселые мужские голоса. Не зная, как попасть внутрь, она прошла на задний двор и увидела там пожарную лестницу, ведущую на крышу. Недолго думая, она взобралась по ней, через неприкрытое слуховое окно попала на чердак, а уже оттуда спустилась внутрь самого здания.

Представляю, каково было неподдельное удивление мирно сидевшего в тесной лаборатории мужского спаянного коллектива, когда на пороге явилась непонятно откуда взявшаяся супруга заведующего институтскими лабораториями и пригласила его в срочном порядке отправиться домой. Так что мою маму уважали и побаивались не только по месту ее службы, но и все сотрудники мужского пола серьезного высшего заведения, единственного в нашем городе.

Но хорошо помню и мамины слезы, когда ей за опоздание на десять минут на работу записали в специальную книгу учета второе замечание на этот счет. А третье замечание по Законам того времени грозило отправкой на принудительные работы, поскольку речной флот был приравнен к армии и малейшее нарушение трудовой дисциплины грозило весьма большими неприятностями.

Но папа, как всегда, нашел простой и оригинальный способ решения этого вопроса. Уже на другой день он привез домой роскошный дамский велосипед, эффектно обтянутый под седлом и на крыльях ажурной цветной сеточкой. Мама быстро научилась им управлять, и вопрос об опозданиях решился как бы сам собой.

Для закупки оборудования и других серьезных поручений отца часто командировали в Москву, откуда он без подарков никогда не возвращался. У нас появилась едва ли не первая в городе стиральная машина, прослужившая почти полвека, пылесос «Ракета», электропроигрыватель, роскошный радиоприемник «Балтика», через который папа по ночам слушал «вражеские голоса», что в дальнейшем передалось и мне после его гибели. Мне же он привозил обычно какой-нибудь радиоконструктор, набор частей для сборки часов-ходиков, модели различных кораблей-парусников, самолетов и пр. Но больше всего мне запомнился детский телефон на батарейках, который мы с другом, жившим по соседству, мигом собрали, натянули провода меж нашими домами и спокойно могли звонить и разговаривать друг с другом. Благодаря этим детским конструкторам, в которых использовались основные детали, служившие для сбора радиосхем, быстро освоил электро- и радиотехнику, а потом и сам начал паять простейшие схемы вплоть до детекторного приемника.

Друзья отца не раз рассказывали мне и о его природной силе, почему никто из местных драчунов не смел с ним связываться. Как-то один из наших знакомых видел отца, поднимающегося по Никольскому взвозу, ведя под уздцы лошадь, что тащила сани с огромным возом сена. На середине пути она выдохлась и встала. Тогда отец отстегнул одну оглоблю, положил ее себе на плечо и воз пошел, а те, кто шел мимо, стояли буквально с раскрытыми ртами, удивляясь его силище.

Встречался я и с пожилым речником, который вместе с моим отцом участвовал в перегоне трофейных немецких морских судов с Балтийского моря по Северному морскому пути вплоть до самого Тобольска. Тот речник спросил меня, почему мой отец так неважно плавал. Попытался пояснить, что детство он провел на Ямале, где научиться плаванию практически было невозможно. Это, судя по всему, и подвело его, когда лодка, на которой находился он и еще несколько человек, попала на Иртыше в сильнейший шторм. Как знать. Иртыш на этот счет не спросишь…

Молчит Иртыш-батюшка и зимой, скованный льдом, копит свои силы до поры до времени. Но придет весна, и он явит свою мощь и удаль нам, людям, живущим на его крутых берегах. Поэтому вправе считать себя не только сыном своих родителей, но крестным моим отцом, думаю, стал именно Иртыш, который сперва свел вместе моих родителей, а потом по своей злой воле навсегда разлучил их.

Но нет у меня на него обиды — человек не вправе обижаться на Бога и те силы, что находятся в Его и только Его власти. Мы не можем выбирать своих родителей, но должны помнить и ценить все то, что они в нас вложили, благодаря чему мы стали именно такими, единственными и неповторимыми в своем роде.

И последнее. Надеюсь, батюшка-Иртыш помнит все свои добрые и не очень дела и придет время, мы научимся понимать речь не только зверей и птиц, но и рек, без которых не было бы на земле и нас, живущих до тех пор, пока эти реки существуют…

МУКИ ПИСАТЕЛЬСКИЕ

Кто бы что ни говорил, но речь дана нам не только для общения. Передавать информацию можно жестами, мимикой, свистом и еще массой других способов. Но речь — это божественный дар и каждое наше слово обращено к Богу. Слова, облеченные во фразы и занесенные на бумагу, становятся по сути своей бессмертны. Они переживут автора, оставившего после себя самое ценное в этой жизни — собственные мысли…

Вряд ли я думал об этом, когда только научился выводить свои первые детские каракули. Не знаю, когда именно передача на бумагу знаков, складывающихся в слова, предложения, стала для меня столь же естественной, как дышать, думать, идти, есть и пить. Священнодействие письма завораживало, очаровывало и несло в себе некое таинство. Человек с пером в руке — это не просто человек, а волшебник, чернокнижник, маг. Писать слова — это как вызывать духов. Священный обряд. Если раньше первобытные люди царапали на скалах изображение животных и поклонялись им, то теперь мы поклоняемся мыслям, что рождают гении.

Когда я узнал значение букв и научился оставлять на бумаге свои слова, то мной овладело желание обозначить, запечатлеть каждый свой поступок и, недолго думая, решил исполнить это дремлющее во мне желание что-то совершить, исполнить. Неважно, что назавтра они забывались, сменялись другими, но бумага стала моим посредником между мечтаниями и реальностью. Главная беда состояла в том, что мысль не поспевала за пером, за движением руки. Слишком мало чернил захватывало металлическое перо, и уже на второй-третьей букве его нужно было вновь обмакивать в чернильницу. Одно предложение требовало связки с предыдущим, трудно было подыскать нужные слова, а еще труднее написать их без ошибок. Моя грамотность была ужасна, хотя, если честно, меня этот факт нисколько не волновал. Главное, что медленно, очень медленно чистый лист покрывался буквицами, и, добравшись до середины тетрадного листка, я уже изнемогал, словно переколол поленницу дров. Потому самым страшным уроком для меня было чистописание, где от нас требовали каллиграфического написания, а тех, кто выделывал в тетрадке немыслимые каракули, нещадно стыдили, и выражение «как курица лапой» прочно пропечаталось в моем мозгу.

Невелик был и запас используемых мной слов: «пошел, увидел, сказал; дом, школа, магазин». Еще имена друзей и знакомых. В результате получалось: «Встретил Вову», «Ходил в школу», «Играл с собакой». Да, не очень-то высокого пошиба творчество рождалось из-под моего пера. Но это было МОЕ творчество, без нажима с чьей-то стороны, а добровольное, самостоятельное…

Наиболее неординарными были описания совместного возвращения из школы меня и моей соседки по парте, жившей неподалеку. Естественно, при всей пылкости своей натуры я был в нее тайно влюблен, и если бы на тот момент обладал определенным запасом требуемых слов, фраз, образов и, главное, мужества, решительности, то наверняка бы посвятил ей не один десяток стихов, а то и поэм. Может быть, так оно со временем и случилось бы, если бы судьба в лице моего отца не провела меня без великих потерь мимо участи лирического поэта.

Свои записи я тщательно прятал под стопку старых тетрадей, наивно надеясь, что никому до них дела нет. То была не просто наивность, а детская философия, из которой вытекало, что все написанное лично тобой принадлежит исключительно тебе и для других глаз не должно быть доступно. Как же я был неправ и потому наказан самым жестоким образом, да так, что те давние переживания нет-нет да и вспыхнут с новой силой, и уже в зрелом возрасте румянец непроизвольно прихлынет к щекам, и вновь в который раз испытаешь то давнее чувство неловкости и… стыда.

Так вот однажды, возвратясь из школы, я был поражен громкими взрывами хохота, что неслись из кухни, где находились мои отец и мать. Больше в доме никого не было. Я даже обрадовался, что у родителей такое хорошее настроение, значит, не будут спрашивать, где задержался, проверять дневник. Поначалу я решил, что папа читает вслух очередную выдержку из журнала «Крокодил», что был тогда главным источником советских Юмористов, не считая, конечно, анекдотов, что рисковали рассказывать далеко не в любой компании. Но потом, прислушавшись, к ужасу своему понял, что папа зачитывает выдержки из моего дневника.

Меня кинуло в жар, промчался не раздеваясь в свою комнатушку за занавеской и упал лицом вниз на кровать. Не помню, плакал ли я тогда или просто изрыгал беззвучные проклятия и при этом сгорал от стыда. Впервые в жизни мне было так стыдно. Да, стыдно и неловко, словно совершил что-то непристойное, чему нет прощения. Захотелось убежать из дома и не возвращаться обратно. А вот войти на кухню, забрать свой дневник, сказать родителям что-то обидное, мол, нехорошо, некрасиво читать чужой дневник, у меня элементарно не хватило мужества.

Не буду скрывать, я боялся своих родителей. Не за то, что накажут, поставят в угол, то было привычно и обыденно, если заслужил, а потому, что пришлось бы открыть свою главную мечту — составлять из слов фразы. Меня наверняка бы обозвали Пушкиным или Толстым, а получить такую кличку и того хуже. Потому я просто сделал вид, что ничего не произошло и я не заметил исчезновения своего дневника. Когда же он в мое отсутствие появился на том же самом месте, где и лежал, я тут же сжег его. И никогда больше дневники не писал. Или даже что-то связанное с преданием бумаге собственных мыслей, не говоря о чувствах. Не хватало смелости. И еще во мне

поселилась боязнь быть публично высмеянным, хотя родители ни словом не обмолвились, что стали первыми в жизни читателями моих «сочинений».

Следующие годы, учась в школе, я не писал ничего кроме стандартных, заданных по программе школьных сочинений, опять же стараясь использовать не свои фразы, не то, о чем думал, а брать их из учебников, газет, откуда угодно, но только не свое. Может, оно и хорошо, что тем самым пережил пору графоманства, которым болеет большинство юношества, как коклюшем или скарлатиной. Не думаю, что родил бы в пору своей юности что-то экстраординарное. Но зато понял, что занятие магией слова чревато ответственностью за каждое написанное тобой слово. Рано или поздно за него придется ответить и уже не перед родителями; а перед всеми, кому в руки твое сочинение попадет. И самое главное, твои слова, как и мысли, дойдут до Бога. Что ты означишь на бумаге, то рано или поздно получишь в ответ. И добро и зло, выплеснувшееся из тебя, будет жить где-то поблизости. Вот потому к слову и нужно относиться не только бережно, но и с осторожностью. Магия слова — это реальность…

СКОЛ НАШЕГО ОБУЧЕНИЯ…

В Древней Руси издревле существовали училища, где учили мастерству, ратному делу, чтению основам арифметики. Именовались они именно училищами, подчеркну это. Когда стали появляться школы и семинарии, то это были уже совсем иные заведения. С другой методой и целями.

Shole («схола») — слово греческого происхождения. В Древней Греции этим словом называли время для свободных дел, досуга. Позже значение его немного видоизменилось. Так стали называть занятия на досуге, а позднее — философские беседы, которые постепенно переросли в «учебные занятия».

Наша советская «скола» вполне соответствовала своему названию, точнее, двоякому смыслу в ее русском звучании: скалывать. Скалывали все, что считалось «лишним», «ненужным», и прививали в первую очередь послушание, покорность, то, что называлось дисциплиной. Постепенно ребенок боялся сказать что-то свое, личное, поскольку учитель тут же его обрывал и говорил, как нужно говорить «правильно». Единая программа, единая система, все близко к военному обучению: делай так, как я.

Из известных мне учителей, что могли бы рассказывать о своем предмете увлеченно, занимательно, могу назвать единицы. Другие же вообще вели урок, не отрывая глаз от конспектов или учебников. Нас не учили, а протаскивали через предмет и ставили оценки. Больше всего убивали задачи по математике, где нужно было бесконечное число раз переносить непонятные «а, в, с» из одной части уравнения, в другую. Зачем и ради чего, поинтересоваться никому и в голову не приходило. Так надо. Может, потому никто из наших выпускников так и не стал выдающимся математиком.

Само школьное здание размещалось в бывшем епархиальном училище с плесенью на стенах, которые каждое лето замазывали густым слоем масляной краски. Под полом нашего класса жило семейство крыс, и они свободно носились меж партами, подбирая остатки недоеденных завтраков. Мальчишки, что половчее, накидывали на них шапки, ловили, а потом пугали девчонок.

Занятия физкультурой проводили из-за нехватки помещения в выкопанном на несколько метров в земле «спортзале» настолько душном и затхлом, что уже к половине урока дышать там было невозможно. Другое дело лыжные занятия на склонах Банного лога. За это благодарен.

В каждом классе были печи, которые топились с вечера, но если их закрывали раньше времени, то угарный запах витал большую часть первых уроков. В каждом классе имелся набор керосиновых ламп, и в сумерки, когда городская электростанция не справлялась со своей нагрузкой, на каждую парту ставили эти самые керосиновые осветительные приборы, и занятия велись дальше как ни в чем не бывало. Слава богу, но на моей памяти не было ни одного пожара. И все это считалось нормой, как и собственная чернильница, которую уносили в специально сшитых мешочках домой, а на другой день опять несли в школу.

Самые дикие сцены запомнились мне на уроках пения, когда пацаны наотрез отказывались петь, верещали что-то там, блеяли, кричали петухом, строили страшные морды. Подобные безобразия заканчивались тем, что учитель пения спокойно брал за шиворот дебошира, тащил к выходу и со всей мочи вышвыривал его в коридор ударом кулака. Не помню, чтоб кто-нибудь на него когда-нибудь пожаловался. Потом он стал заслуженным учителем. По своим заслугам превзойдя многих. Другие на такое не решались.

Едва ли не большее время, чем самой учебе, уделялось художественной самодеятельности. Песни хором. О партии и вечно живом вожде. Девичьи ансамбли. Танцы. Обязательно с многонациональным репертуаром. Сперва в собственном актовом зале, а потом общегородской концерт в здании театра.

Если бы столько же времени уделялось литературе или истории, наверняка толку было бы больше. Но и здесь никто из нас не стал хотя бы маломальским певцом или танцором. А вот стойкая отрыжка против любой самодеятельности у меня осталась на всю жизнь. Было во всем этом что-то унизительное и рабски-покорное одновременно. Сказали — пой, и ты должен, хочешь, нет ли, но петь.

Поэтому чуть ли не десяток лет не мог заставить себя зайти в эту «мою» очень среднюю школу, носящую номер 13. Видно, хорошо меня там обкололи. Изуверски и грамотно. И ни разочка не поинтересовавшись, как я себя при этом чувствую. Но другого пути ни у меня, ни у других моих сверстников не было. Ты должен был пройти через этот скол, чтоб потом, уже став взрослым, держать удар… И мы его держали. Но не у всех получалось.

Человек — существо хрупкое, хотя, как понимаю, далеко не все педагоги об этом подозревают…

ВЕЛОСИПЕД ИЗ РЕЙХСТАГА

В детстве у меня, как и многих моих сверстников, своего велосипеда не было. Катался на тех, что давали ребята с улицы. Папа все обещал купить, если сделаю то-то и то-то, оценки принесу такие, чтоб ему они понравились, то есть без троек. А это для меня тогда было совершенно немыслимо. Если честно, просто невыполнимо. Может, хотел сделать из меня «ударника», а может, просто считал велосипедные покаталки блажью и баловством. Не знаю.

Взрослые всегда найдут причину оттянуть радостный час на такой срок, что потом и напоминать им об этом лишний раз уже становилось просто неловко. Но неожиданно для всех в разгар лета папа погиб. Утонул в Иртыше, когда мне шел четырнадцатый год. И примечательный факт, маме через много лет был выделен участок под дачу как раз близ того гибельного места. Судьба ли так распорядилась, или обычное совпадение, но вот так вышло…

Друзей у отца было великое множество, и кто-то из них в свое время прикатил к нам во двор трофейный велосипед, на котором его отец после войны ехал домой аж из самого Берлина. А взял он свой трофей не откуда-нибудь, а из разбомбленного нашими войсками Рейхстага. Видимо, хозяину он уже не очень нужен оказался или иное что, но оказалось то громоздкое чудовище, сверкающее хромированными деталями, в моей полной собственности. Правда, шины и камеры пришлось поменять, поскольку стерлись от дальней дороги; заклепали лопнувшую цепь, смазали подшипники, так что после недолгих манипуляций стал он для езды вполне пригоден.

Но мои уличные друзья отнеслись к моему железному коню с недоверием и брезгливостью: мол, немец, он немец и есть, хотя и железный. Крепко тогда жила в мальчишеской среде ненависть ко всему немецкому. Значит, было за что. А еще кто-то рассмотрел на втулке переднего колеса эмблему в виде орла в каске, сжимающего в лапах весь земной шар. Слава богу, свастики хоть не было. Вот после этого никто даже прикасаться к вражеской машине не хотел. Относились как к врагу, с полным презрением. Потому и старался свое иноземное чудо выкатывать, когда темнело и все уже давно по домам сидели. Если честно, то и мне он не по размеру был. Великоват. И, чуть проехав на нем по улице, старался побыстрей закатить его обратно в сарай. Зачем лишние насмешки выслушивать.

Но через год бабушка заявила, что для нашей прожорливой коровы нужно заготавливать сено, а это на той стороне Иртыша, куда попадать следовало через иртышскую переправу, да еще около двух часов идти пешком до отведенного покоса. Сходили мы с ней раз, сходили два, неся на плечах литовки, грабли и узелок с едой. Тут бабушка мне и присоветовала в целях экономии сил литовки и грабли к раме велосипедной привязать, все полегче будет. Мигом с ней согласился и сделал все как положено.

Уходили пораньше, никто моего немецкого велосипеда не видел, а там, в поле, вдоль реки, можно было, если дорога ровная, укатанная, вскочить в седло и крутить педали, оставляя далеко позади себя бабушку и ее спутников, что шли в ту же сторону. Потом сообразили, что инструменты свои проще спрятать в кустах, все одно никто на них не покусится. И вот обратно, налегке, мчался я и по ровной дороге, и по кочкам на такой скорости, на какую только способен был. Бабушка по доброте своей позволяла такую шалость. Дожидался ее у переправы, а там паромщик перевозил нас за стандартные 15 копеек на другую сторону, и тут я уже вел велосипед, не рискуя наскочить по неопытности на какого-нибудь пешехода или грузовик.

Съездили мы так на покос раза три или четыре. Видно, я за прошедшую зиму подрос, потому как не ощущал прежнего неудобства верховой езды. И все бы хорошо, вот только однажды, когда возвращаясь с покоса, разогнавшись решился проехать на полной скорости по бревенчатому мостику через речку, хотя прежде перебирался через него на своих ногах, ведя осторожно велосипед за руль. А тут нашло что-то на меня, решил рискнуть. И… вдруг это чудо и совершенство немецкой техники прямо подо мной развалилось на две части. Оказалось, разъединилась велосипедная рама: руль и переднее колесо оказались у меня в руках, а заднее колесо с сиденьем осталось подо мной. Цирковой номер, не иначе. И полетел я с того мостика в реку, благо было в том месте не особо глубоко, чуть выше колена. Но все одно неприятно, и главное, обидно за нелепую поломку и свой жалкий вид, как у мокрой курицы. Выбрался на берег весь мокрый, а потом и две половинки велосипедные вытащил по очереди на берег. Подошла бабушка, что с другими покосниками следом шла, посмеялась, предложила бросить не выдержавший сибирских колдобин агрегат, но тут я воспротивился. И с грехом пополам дотащил оба колеса волоком до переправы. А рядом с рекой находилась как раз мамина работа, участок технических путей водного транспорта. Там и оставил на сохранение сторожу развалившийся пополам трофей.

Долго я искал мастера, кто бы помог мне восстановить трофейный транспорт. Сжалился один из друзей отца и приварил обе половинки рамы одна к другой, вогнав в разъединившуюся трубу толстый металлический стержень. Все, можно было ездить и дальше. Но у меня почему-то возникло стойкое неприятие к вражеской технике. Думал, если один раз подвел, то обязательно опять в самый ответственный момент даст сбой.

Мы тогда все считали, что лучше русской техники ничего на свете и быть не может. Зря, что ли, мы у этих немцев войну выиграли? Короче говоря, не котировалось все иноземное. Это уже потом услышал словечко: «немецкое качество». Но качество качеством, а к нашим сельским дорогам оказался тот велосипед непригоден. Хоть прежний хозяин и проехал на нем от самого Рейхстага аж до Сибири. По Европе — пожалуйста, кати не хочу. А наш грунт ему не по нутру оказался. И хоть эмблема на втулке намекала, что немецкий орел в когтях своих весь земной шар удержать может, но с Россией вот как-то не вышло. Не по зубам и не по когтям она ему оказалась.

О конфузе моем ребята так и не узнали, не сказал. Скрыл о той аварии на мостике, а то бы засмеяли вконец. И продолжал, когда очень хотелось прокатиться, брать у друзей наши зиловские велосипеды. Хоть один кружок по улице, но на своем, отечественном, этот не подведет.

Такого слова, как «патриотизм», в ходу тогда еще не было. Да и какие из нас патриоты, если разобраться. Обычные пацаны, которые верили всему нашему, а то, что оттуда, из-за «бугра», считалось смешным и нелепым. И если бы делали и дальше такие велосипеды и машины, которым наши дороги нипочем, так никто бы в сторону чужой техники и взгляда не бросил. Но теперь вот почему-то все наоборот, может оттого, что на мировой стандарт равняться начали, И в дорогах, и в автомобилях, и в прочей технике. А не подведет ли она в самый нужный момент? Придет время — узнаем…

ФОКУСЫ И ДРУГИЕ ОПАСНЫЕ ОПЫТЫ

Цирк как таковой родился далеко не случайно — как несуразное подобие реальной жизни. И совсем не ради смеха, а показа мастерства исполнителей. Грех смеяться над неуверенно идущим пьяным мужиком, а над клоуном, что выделывает разные трюки, совсем другое дело. Но вот фокусы в этом жанре занимают совсем отдельное место, и нет, наверное, такого человека, что не ломал бы голову над разгадкой очередного трюка.

Признаюсь, не люблю я загадок. Хоть по жизни, хоть в книгах прописанных. Словно кто над тупостью твоей поиздеваться хочет. Может, потому тянуло меня к себе все таинственное, непонятное буквально с малолетства. Первоначально я пытался скрещивать червей, собирая их в одну кучу и пряча в карманы своего детского пальтишка, где они, по моей задумке, должны были размножаться. Но первые мои опыты заканчивались тем, что мама с нелестными эпитетами извлекала после моего очередного возвращения с прогулок.

Со временем охладев к разведению червячных колоний, взялся за предметы житейские, что всегда под рукой: смешивал огрызки колбасы и хлеба с сахаром, пытался поджечь, растворить в молоке или воде. Результаты были малоутешительными. Тогда я решил добиться своего и посмотреть что выйдет, если использовать огонь. Выждав, когда останусь дома один, добавил к остаткам съестных припасов несколько листов газеты, старые тряпки и поджег их, надеясь получить что-то необычное.

Слава богу, что родители в тот день вернулись домой пораньше и увидели дым, что валил через окно. Я же, услышав звук открываемой двери, надеясь скрыть следы своих опытов, быстрехонько затолкал дымящиеся тряпки в свой ночной горшок и быстренько как ни в чем не бывало уселся сверху. Представляю себе это зрелище, когда родители обнаружили своего ребенка сидящим на горшке, откуда пробиваются клубы едкого дыма. Спички стали убирать от меня подальше, даже прятать, а со мной провели доходчивую воспитательную беседу, что может произойти, если в деревянном доме случится пожар. Для пущей убедительности мама даже приложила мою детскую ладошку к нагретой печке, отчего я громко взвыл и кинулся из кухни, но «урок» этот запомнил на всю жизнь. Тогда я впервые перенес мучения и страдания за свою любознательность. Но образовавшийся на ладошке волдырь, хотя довольно долго не заживал, но лишь на короткий срок отбил у меня охоту к подобным экспериментам. За ними последовали другие, как мне казалось, не столь опасные…

…Когда отец выписал журнал «Юный техник», то я сразу же выделил в нем раздел «По ту сторону фокуса», что вел Арутюн Акопян, поняв, именно в этом мое призвание. Сжигать что-то там было не нужно, зато из цилиндра мог таинственным образом появиться голубь, а монета исчезнуть с ладошки фокусника на глазах у изумленных зрителей. Но оказалось, что для постановки по-настоящему интересных для зрителей фокусов требуется масса подсобного оборудования, а еще упорные тренировки и доведение исполнения до совершенства. С этим дело обстояло хуже. Но все же несколько примитивных трюков освоил и каждый день перед сном массировал пальцы рук, пытаясь придать им гибкость и подвижность. Несколько раз пробовал выступать на школьных вечерах, но зрители из числа моих соучеников, после представления, несмотря на мои буйные протесты, тут же выскакивали на сцену и, придирчиво осмотрев мой самодельный инвентарь, легко обнаруживали все скрытые в нем секреты. В результате — полный провал… Уж такова участь артиста: последнее слово всегда за зрителем…

Тогда я переключился на жонглирование. Тоже цирковое искусство, но уже никто не уличит тебя в каких-то там махинациях или хитростях. Начал с теннисных шариков и уже через пару месяцев мог спокойно жонглировать сперва двумя предметами, потом тремя и дошел до четырех, но размеры моей комнатки за занавеской, где и шло обучение, не позволяли развернуться. Хотелось чего-то более эффектного. Выпилил из фанеры специальные кольца, скопировав их с журнальных фотографий, и вскоре довольно легко мог жонглировать четырьмя вращающимися предметами. Уже прогресс!

Но и этого мне показалось мало, хотелось овладеть всем, что использовали на арене настоящие жонглеры. Потому попросил друга отца выточить по собственному рисунку булавы — небольшие палки с шариками на концах. С ними оказалось обращаться трудней, но еще пара месяцев, и булавы начали летать по требуемой траектории, впрочем, иногда сталкиваясь и попадая мне в лоб. Вроде можно было продемонстрировать свое искусство со сцены. Но… понимал, что выступать надо в команде, а выйти одному пусть на две-три минуты, тут нужного эффекта не добьешься. К тому же мешало и природное стеснение, боязнь быть осмеянным в очередной раз. Но, думается, упражнения мои не пропали даром, научив добиваться своего; да и кой-какую ловкость развили, что так или иначе пошло мне на пользу.

Но никуда не исчезло желание к разным опытам. И потому, когда в школе начались уроки химии и на занятиях стали проводить лабораторные работы с использованием различных химикатов, кислот и щелочей, тут для меня открылась возможность самых немыслимых экспериментов, и химия надолго сделалась чуть ли не самым моим любимым предметом. Но если честно, то любовь моя проявлялась больше в баловстве, за что сам бы сейчас своих детей никак не похвалил. Я же тогда вел себя, стыдно и вспоминать, как дикарь, приглашенный к сервированному столу с разными угощениями. Что я делал? Хулиганил самым настоящим образом: брал что попало, клал в пробирку, наливал туда кислоты, а следом щелочи и пр., пр. Все шипело, дымилось, пенилось, чем приводило меня и кучу других учеников в неописуемый восторг. Настоящая магия!

ВЕРХИ И НИЗЫ ОБРАЗОВАНИЯ

Казалось бы, высшее образование мало чем отличается от школьного. И там и здесь чему-то учат. Вот только учат по-разному, поскольку в высшей школе в то время, когда мне выпало оказаться студентом, атмосфера и, соответственно, люди очень и очень отличались от школьных учителей. И не только знанием, а отношением к нам, студентам, не всегда понимавшим и половину из их лекций. Они были опытнее и мудрее и понимали, научить чему-то человека за четыре года практически невозможно. Разве что показать ему бесконечность теоретических знаний. Тот, кто пожелает идти дальше по этим бесконечным ученым лабиринтам и даже посвятит тому всю свою жизнь, и то не до конца во всем разберется. И, что говорить, далеко не каждый сделает хоть малое, но открытие. А со студента и вовсе взять нечего. Усвоил азы — и ладно, уже хорошо. И я бесконечно благодарен им за это. За их мудрость, терпение и снисходительность. За доброе к нам отношение…

У любого школьника слово «институт», а тем более «университет» вызывает священный трепет. По крайней мере, мне казалось, что там, в вузе, все иначе, нежели в школе, и тебя непременно научат всему, что будет востребовано, принесет какую-то пользу. Особых предпочтений насчет выбора профессии у меня к окончанию десятого класса как-то не сложилось и, когда бабушка несколько раз настойчиво заводила беседу о том, что хорошо бы мне стать врачом, воспринял это как сигнал к действию. И уже готов был ехать в любом направлении, лишь бы скорее вырваться из дома. Но мой неумеренный пыл охладила мамина реплика, что учить меня она просто не сможет и лучше, если устроюсь простым рабочим в любую из местных организаций. Такой расклад меня точно не устраивал; поскольку при всей своей оголтелости и плохом знании жизненных перипетий понимал, там я наверняка долго не задержусь.

Начитавшись разной научно-популярной литературы, что время от времени подкладывала мне на полку бабушка, в тайне грезил совершить какое-нибудь открытие и тем самым осчастливить все человечество. Но выбор у меня был невелик. Если оставаться в Тобольске, то единственное высшее заведение — наш пединститут. А факультетов там всего два: филологический и физмат. С русским языком у меня были нелады с самого юного возраста, но и физика с математикой тоже не входили в число любимых предметов. И опять сыграло роль решительное бабушкино слово. Логика ее была очень проста: «На филфаке одни девочки и тебя там быстро совратят, а потом и жениться придется. А после физмата ты можешь стать инженером или еще кем-то стоящим». И опять же, будучи мальчиком послушным, я воспринял ее слова, как Моисей ветхозаветные каноны. Сдал экзамены и был зачислен.

Однако вместо лекций часть августа и весь сентябрь мы провели на местном кирпичном заводе в качестве подручных рабочих. Меня поставили нарезать кирпичи из глиняного хобота, подаваемого на станок по транспортеру. Некое подобие хлеборезки, только вместо ножа натянута проволока. Работа казалась не в тягость, тем более какие-то деньги, но нам заплатили. То был первый взнос в моей жизни в семейную копилку.

Когда начались занятия, то мы с удивлением увидели, что кроме нас в группе, прошедшей кирпичную практику, за партами сидят множество студентов, намного старших нас по возрасту, как тогда казалось, «пожилых». Держались они особняком и на занятиях показывались далеко не каждый день. Позже выяснилось, что почти все мои одногруппники успели поработать и нас, пришедших прямиком в институт из-за школьной парты, всего-то трое или четверо человек. Потому, наверное, дружбы не то что крепкой, а даже обычных теплых отношений у меня с ними как-то не сложилось. Но вот в гостях у меня перебывали практически все и не один раз. Бабушка непременно каждого нового гостя чем-нибудь потчевала и старалась сунуть бутерброд с собой на дорогу.

А вот на первой сессии я лишний раз убедился, что точные науки не мой профиль. Обществоведение, историю, психологию и геометрию сдавал если не на пятерку, то на вполне приличную оценку. Зато матанализ с формулами на полстраницы мой разум отказывался воспринимать. Все эти закодированные значки казались мне чем-то нереальным, придуманным и для жизни абсолютно не востребованным. Опять же помог репетитор, один из старых папиных друзей, что частенько забегал к нам просто поговорить с родителями. Он сумел как-то разъяснить мне тайный смысл громоздких формул, и с грехом пополам прошел и через это испытание.

Удивительно, но в то время практически все преподаватели были мужчины. Женщин же было всего ничего, и мы их почему-то побаивались, поскольку именно от них и шли всяческие неприятности. Главное, что в сравнении со школой нас, рядовых студентов, воспринимали как-то иначе. Не сказать, что как равных, но как будущих коллег, будет точнее. Кто-то даже обращался на «вы». И никаких назидательных речей, моралистики. Совершенно другой уровень и, соответственно, подход. Теперь это называется гуманной педагогикой, где тебя не выворачивают наизнанку, а терпеливо объясняют, показывают, просят повторить. И еще наши педагоги не скупились на похвалы. На улыбки. На сочувствие. И предлагали работу. Кому простым лаборантом, а кто посообразительнее, тем давали темы по какой-то научной тематике.

Меня уже в сентябре месяце зафрахтовали на полставки в наблюдатели станции ИСЗ (искусственных спутников Земли). Сама станция находилась на верхнем этаже тогдашнего Дома пионеров и подчинялась непосредственно Академии наук СССР. К тому же это буквально в нескольких десятках метров от моего дома. Опять же лишняя копейка в семейный бюджет. На работу нужно было выходить через ночь. С раннего вечера и до утра. Пока не рассветет. Потом составлять телеграмму с координатами пролетавших над нами спутников (зашифрованную специальным цифровым кодом) и сломя голову нестись на почту, находящуюся в подгорной части города, а потом так же пешком возвращаться домой, чтоб хотя бы часок соснуть до начала лекций. Великую радость испытывал, когда «неба не было», как выражался мой начальник. То есть небо оказывалось сплошь затянуто облаками и можно было поспать вволю. Тогда, наверное, и испортил свой сон, и всю оставшуюся жизнь мой режим шел с перекосом на ночные бдения. Доработал до весны и отказался. Понял, дальше такую нагрузку не выдержу…

И еще мне повезло оказаться в числе наблюдателей полного солнечного затмения, что в октябре месяце, когда учился на втором курсе, произошло в нашем регионе. И опять меня пригласили участвовать в наблюдениях, но не визуальных, а следить за прохождением радиоволн по показаниям приборов в момент, когда солнце было некоторое время закрыто лунным диском. Каждые 15 секунд следовало делать запись с приспособленного для этого милливольтметра. Данные отправили куда-то в Москву, а мне посоветовали по тем результатам написать работу. Это было уже что-то околонаучное. Собрав все данные, доклад написал и, гордый данным фактом, с пафосом выступил с докладом на студенческой конференции. И… получил по полной от однокурсников, с усмешкой воспринявших мое выступление. Видимо, посчитали, что тем самым втираюсь в доверие к преподавателям. Тогда не придал этому большого значения, но потом, на последнем курсе мне то выступление припомнили.

Следующим моим увлечением стала, как ни странно, психология. Ее у нас вел очень пожилой преподаватель, по неизвестной мне причине перебравшийся в Тобольск из Москвы. Он подсовывал мне разные полезные книги по своей тематике, а мое воображение уже само подсказывало тему, которая, как мне казалось, не была до конца исследована. К примеру, заинтересовало влияние освещенность классов в разных школах на качество получаемых учениками оценок. Произвел во всех школах с помощью лабораторного люксметра измерения, результаты занес в таблицу, а рядом проставил процент средней успеваемости по классам. Результат хоть и был предсказуем, но поразил всех. Особенно директоров школ, В плохо освещенных классах годовые оценки были гораздо ниже. И хотя, как оцениваю те свои исследования с сегодняшних позиций, особых открытий мной совершено не было, меня пригласили на студенческую конференцию в Тюмень и даже вручили там какой-то приз. Но в школы после этого приказано было меня не пускать.

Поняв, что на этом моим исследованиям пришел конец, зацепился за совсем сногсшибательную тему: восприятие людьми времени. Ни я сам, ни мой руководитель не могли ответить на простой вопрос: каким органом чувств человек воспринимает время. А мне хотелось выяснить именно этот сокрытый от науки факт. В институте мне дали небольшую комнатку для экспериментов, а потом знакомый директор пустил-таки меня в свою школу и разрешил проводить испытания на всех учениках. Методику разработал сам, сделал даже небольшой стенд и, что называется, прогнал через него сотни две учеников самых разных классов. Данные опять же заносил в таблицу, и их набралось две толстенных папки по 200 или 300 листов, сплошь покрытых цифрами. Но что с ними делать дальше и как обрабатывать, обобщать, на это моего опыта не хватило.

Тем временем мой престарелый руководитель заболел и срочно уехал обратно в столицу, а на его место прибыл другой молодой психолог. Показал ему свои труды, он заинтересовался и подкинул мне несколько формул, до которых без его помощи вряд ли когда докопался. Кроме того, он выделил мне в помощь несколько студентов, и мы сообща просчитали собранные данные по предложенным формулам, вывели графики, начертили таблицы, и работа наша предстала совсем в ином виде. На сей раз меня уже пригласили на конференцию психологов Урала и Сибири в Екатеринбург. Там несколько солидных ученых заинтересовались моими исследованиями, предложили поступать к ним в аспирантуру и продолжить обучение, работая по начатой мной теме. Но… к тому времени мои интересы были далеки от научных изысканий, и вновь садиться за парту мне не хотелось ни под каким предлогом.

Дело в том, что в те самые годы в Тобольск проложили железную дорогу. В аккурат, когда учился на третьем курсе. В день прихода первого поезда нас с еще одним сокурсником вызвал с лекций преподаватель, занимавшийся вполне профессионально фотографией и даже умеющий снимать фильмы на любительскую кинокамеру. Он видел, что я не расстаюсь с отцовским фотоаппаратом, и решил подключить меня к фиксации исторического момента прибытия в город первого поезда. И хотя я тогда понятия не имел, как этой самой кинокамерой пользоваться, но тут же согласился. За пять минут нам объяснили, куда нужно нажимать, как наводить резкость, и мы были отправлены заряжать кассеты кинопленкой. Процесс зарядки первых отечественных кинокамер оказался не столь легким, как может показаться на первый момент. Нужно было в полной темноте вставить киноленту в разные барабаны, зажимы и пропустить через несколько роликов. Но, несмотря ни на что, мы справились.

Потом на попутках доехали до места, куда должен прибыть по новому железнодорожному мосту через Иртыш первый поезд, и смешались с толпой горожан и чиновников самых разных рангов. Показался поезд, нажал на нужную кнопку, и через несколько секунд кассету заело. Вставил другую, вроде снял, помчался к ораторам, что толпились возле трибуны. Тоже щелкнул несколько раз и довольный собой стал ждать приятеля, который где-то задержался.

После проявки пленки выяснилось, что я снимал, как обычно, фотоаппаратом. И на пленке сохранились кадры длительностью в несколько секунд. Этакое моментальное кино. Меня высмеяли. Но на этом не успокоился, выпросил кинокамеру домой и начал снимать все, что видел вокруг. Научился составлять растворы и проявлять кинопленку, после чего процесс киносъемки, как вирус вошел в меня и не покидал почти два десятка лет. Вот почему перспектива стать кинооператором вытеснила из меня робкий силуэт научного работника. Но, как оказалось, не навсегда.

А еще время нашего обучения совпало с эпохой зарождения КВН. На маленьких мутных экранах с черно-белым изображением мы все наблюдали каждое выступление команд. Дошло это поветрие и до нашего скромного вуза. В группу пришел декан и шутя пообещал, что тем, кто будет участвовать в выступлении на конкурсе местного КВН, стипендию будут выдавать на день раньше. И уже серьезно добавил: «Надо, ребята».

Староста составила список и объявила себя капитаном. Меня тоже записали. Но староста не умела сочинять что-то похожее на стихи и рассказывать смешные истории. А у меня хоть и не очень, но что-то получалось. Потому наш куратор, присутствующий на репетициях, поставил меня во главе команды. И этот факт наша староста припомнила мне на последнем курсе перед самыми госэкзаменами. А так мы четыре года подряд выходили на сцену веселить зрителей. Ко мне даже обращались студенты старших курсов, чтоб помог им для выступления переделать какую-нибудь песенку или сочинил шуточные куплеты. Тогда я еще не понимал свое предназначение и даже стеснялся своего сочинительства.

А вот четвертый, последний курс стал для меня серьезным испытанием. Среди преподавателей нашего факультета появилась единственная женщина, отвечавшая за практику в школе. Уроки мы давали еще год назад, и никаких особых проблем с этим у меня не было. Бабушкина школа и ее постоянные советы, наставления давали себя знать, и с вверенным мне классом сошелся достаточно легко, вел себя, как заправский учитель. Но новой методистке что-то не понравилось в моих уроках. Может, моя манера ведения урока, может, какие другие мои качества, а может, и староста чего нашептала. Буквально каждый мой урок она разносила в пух и прах, сколько я ни старался изложить все как положено. У моих сокурсников уроки проходили ничуть не лучше, некоторые вообще убегали из класса и ни под каким предлогом не хотели идти обратно. Но все они были допущены до госэкзаменов, а меня в списках не оказалось. Декан, знавший меня чуть ли не с детства, отправил меня к другому методисту, и я дал положенные уроки под его приглядом без сучка и без задоринки. Но непримиримая дама стояла на своем, не желая допускать меня до экзаменов, и уж как ее уломали, даже не знаю. Но и на экзаменах она комментировала каждый мой ответ с брезгливым выражением на лице. Но, слава богу, диплом мне, как и всем, вручили.

А еще за месяц до госов меня вызвал к себе в кабинет не кто-нибудь, а сам ректор и показал письмо от нашей старосты, где подписались еще несколько человек, но, что радовало, далеко не все. Там меня обвиняли едва ли не во всех смертных грехах: откалываюсь от коллектива, заискиваю перед преподавателями, не участвую в общих мероприятиях и так далее и тому подобное. Растерянность моя была полной и передать, что я тогда испытал, просто не могу. Даже не ожидал, что едва ли не полгруппы, как это сформулировал один из героев фильма «Мимино»: «испытывают ко мне личную неприязнь». Ведь все они были у меня в гостях, ели бабушкины нехитрые угощения, и вдруг…

Не ведал я тогда еще о печальной и гадкой традиции граждан моей страны писать наветы на ближних своих. Не сказать в лицо, мол, так и так, ты неправильно поступаешь, обижаешь нас, меняй курс. А сесть и настрочить донос начальству и выбрать для того самый подходящий момент. Понятно, ректор пожурил меня за то, что не могу найти общий язык с коллективом. Я же не знал, что сказать в свое оправдание, и только пожимал плечами. Самое интересное, что несколько преподавателей сочли нужным заступиться за меня. Они пришли в нашу группу в мое отсутствие и о чем-то там поговорили с моими однокурсниками. Староста вроде притихла. Но у меня в памяти этот шрам остался и нет-нет, а дает знать о себе…

После вручения дипломов все разъехались, и никого из своих согруппников, как ни странно, больше не встречал ни разу. Видать, Бог миловал. Потом уже, научившись отличать белое от черного и многое в жизни повидавши, знал, как можно ответить на подобные письма. Но… поздно. Да и что бы это дало? Слишком по-разному мы относимся ко всему с нами происходящему, потому и дороги у всех нас оказались разные. Обиды нет. Тут нечто другое, скорее всего классовая несовместимость, как говорили большевички в свое время. И хорошо, что случилось это все в благостное брежневское, а не в сталинское время. Иначе… наверняка бы продолжил череду арестантов своего рода. Можно сказать, повезло, что родился на пару десятков лет позже.

В ПЕД НА ВОСЕМЬ ЛЕТ

В юности кажется, что жизнь столь коротка и скоротечна, что каждый день следует сверхплотно заполнять какой-то работой, а если ее у тебя нет, срочно найти приложение своих сил. Потому получив диплом учителя и оставшись в Тобольске, мне хотелось вот так сразу, хоть завтра же начать работать. И неважно где, кем, на какой должности. Главное — быть принятым на работу. Но и тогда с трудоустройством было не так-то просто. Потому, когда хороший знакомый нашей семьи, занимавший должность директора педагогического училища, предложил мне на первых порах место лаборанта, согласился не раздумывая. А в самом начале учебного года мне неслыханно повезло, потому как один из педагогов неожиданно уволился и всю его нагрузку передали мне. И как довесок классное руководство в одной из групп первокурсников.

Но по прошествии двух дней после начала занятий всех первокурсников собрали в актовом зале, где объявили, что завтра всем им следует явиться в рабочей одежде, включая их классных руководителей. После собрания ко мне подошли несколько дам предпенсионного возраста и любезно попросили взять на себя присмотр за их группами. Отказать им не смог, не представляя, какую несусветную ответственность взваливаю на себя. Шел мне тогда двадцать первый годок, а моим подопечным чуть-чуть меньше. И все-то они были исключительно женского пола.

На центральной усадьбе все четыре группы, за которые по глупости своей взялся нести ответственность, разбросали по разным деревням. Расстояние меж ними было не так велико (от 7 до 15 км), но чтоб везде побывать в течение дня, нужно было иметь навыки марафонца или какую-нибудь технику типа мотоцикла. Председатель колхоза с усмешкой выслушал мою просьбу, хмыкнул и написал записку, с которой и отправил просителя на ферму к конюху. Тот выдал мне необходимое транспортное средство, именуемое жеребцом Орликом. Плюс уздечку и седло к нему.

Я был совсем не против такого поворота событий и, взнуздав жеребчика, со знанием дела закрепил седло и вскочил на него, сдерживая застоявшегося коня. Дело в том, что на покосе мне приходилось ездить верхом, а потому некоторый опыт у меня имелся. Да и опростоволоситься перед насмешливо наблюдающим за мной конюхом тоже никак не хотелось. И, недолго думая, отправился с объездом по всем точкам, где работали мои студенточки. К вечеру, вернувшись обратно, с трудом сполз с взмокшего животного и на согнутых ногах едва дошел до дверей. На другой день было то же самое, и так до конца сентября месяца.

«Вот было бы хорошо, — думалось мне тогда, — если бы нам в институте вместо мудреных основ матанализа и теоретической физики преподавали бы верховую езду. Мне бы те занятия сейчас очень пригодились…» На мое счастье, никто из студентов не заболел, не покалечился и не был укушен змеей или иной тварью. В то время такая мысль мне даже в голову не приходила. И лишь потом, изрядно повзрослев, понял, случись с кем-то из моих подопечных хоть что-то, не миновать бы мне тюремных нар. Но, Господь милостив, пронесло…

И все мои восемь лет работы в педучилище начинались сентябрьским призывом: «Все на картошку». Из года в год. И мы, преподаватели и студенты, покорно, как осужденные на тяжкий труд каторжане, не пикнув, отправлялись в очередную деревню спасать урожай, поскольку никому кроме нас до него, похоже, дела не было. Изредка к нам наведывались пузатые проверяющие из райкома, обкома и еще откуда-то, но ни разу не пришлось слышать от них слов похвалы или сочувствия. Только одно: «Давай, давай, поторапливайтесь…» Чем не барщина на помещичьей усадьбе, за которую не платили ни копейки? Хорошо хоть изредка, кроме все той же картошки, на обед девчонкам давали крупы и макароны. Мясо? Такого продукта в студенческом меню не помню…

А с октября все они сели за парты. И я занял место за учительским столом или у доски. По ситуации. После уроков обязательные занятия с отстающими, а таких хоть пруд пруди. Все из деревень, таблицу умножения и то знали абы как. По-русски писали с такими ошибками, вообще непонятно, как их зачислили после вступительных экзаменов. И кто только выдумал, будто бы советское образование было лучшее в мире?! Где же тогда было худшее? Но в конце учебного года от нас, преподавателей, требовали высокий балл успеваемости по всем группам. Откуда же он возьмется, когда по-доброму половину учеников следовало без лишних слов отчислить по причине их полной неподготовленности и профнепригодности. Но нельзя! А то, чего доброго, отчислят тебя самого, как не разделяющего взгляды руководящей партии о всеобщем обязательном образовании.

Наш директор, принявший меня в свое время на службу, был человек интеллигентный, к тому же из числа ссыльных, о чем узнал гораздо позже. Потому хорошо понимал, что дразнить гусей, тех, что сидели в облоно и строго контролировали процент успеваемости в каждой школе, ПТУ и прочих образовательных учреждениях, себе дороже. Знали о том и все педагоги, проработавшие не один год в стенах славной кузницы педагогических кадров, и каким-то чудесным образом успеваемость у них была в нормах тех показателей, что от всех нас требовало руководство. Я же по молодости и неопытности пытался вдолбить в головы своих подопечных хотя бы три закона Ньютона и растолковать их смысл. Бесполезно!

Как тут опять не помянуть недобрым словом пресловутый матанализ и основы теоретической физики, которые нам вдалбливали несколько лет подряд. Могу абсолютно честно заявить, что мне они за восемь лет преподавательской работы не пригодились. Ни разочек! Спрашивается, зачем же нас грузили этими сверхсложными предметами, вместо того, чтоб разобрать и проанализировать каждый урок, что нам предстояло вести по своему предмету. Да, была педагогика и даже методика преподавания, но с какими-то расплывчатыми выводами и обобщениями. Нет, действительно нужных и полезных программ для педагогических вузов у нас до сих пор не выработано, и будет ли это сделано, большой вопрос. Но это лишь мое частное мнение, может быть, есть и другие. Готов выслушать.

Мой старший коллега, что вел те же самые предметы, безжалостно ставил в журнал буквально на каждом уроке двойки всем по порядку согласно списку. А потом выходил довольный и спрашивал: «Ну, как я их нынче? Хорошо прищучил?» Причем в классе при этом стояла такая гробовая тишина, ни звука! Все воспринимали свои двойки как заслуженное наказание. Естественно, я пытался перенять такой подход и тоже, грозно сдвинув брови, вопрошал: «Айтнякова, к доске. Ах не знаешь? Садись, два. Борисенко… Не знаешь? Два балла…» и так до середины списка. Всему классу ставить двойки считалось дурным тоном. Хотя бы двум-трем человекам, но следовало поставить оценки положительные.

Но вот если моему старшему коллеге такая расправа с безропотными учениками сходила с рук, то меня распинали за низкую успеваемость на каждом педсовете, профсоюзном собрании и на любом публичном сборище делали из меня изгоя и никчемного преподавателя. Особо меня невзлюбила вторая по значимости после директора дама, заведующая учебной частью. Попросту — завуч. То была тетка в годах, завзятая курильщица и знающая толк в крепких напитках, в чем любой мог убедиться во время коллективных праздничных пирушек, откуда ее буквально выносили на руках. Наверх она пробилась благодаря каким-то там родственным связям в городской партноменклатуре. Таких трогать было опасно. Да никто и так ее не трогал, зная, чем это ему грозит.

Муж ее, фронтовик, отличный мужик при всей свирепости своей супруги не мог и дня прожить без спиртного, но умудрялся как-то создавать видимость проведения занятий, оставляя вместо себя старшую девочку из группы, и она по учебнику диктовала главы с описанием устройства кинопередвижки. Директор наверняка знал об этом, но терпел. До поры до времени.

Но однажды бывший фронтовик хватил лишнего даже для его несгибаемой в боях с зеленым змием натуры и, зайдя в свою каптерку, закрылся там. Потом события развивались примерно как в мультфильме «Жил был пес», когда сидевший под столом волк от избытка съеденного заявил: «Щас спою!» И запел хриплым фальцетом «Катюшу» через училищный усилитель, который вещал на все учебное заведение перед началом занятий последние новости в стране и мире. Прерывать новоявленного певца никто не мог, поскольку он наглухо закрылся в радиорубке. И ученики, скрывая улыбки, дослушали песню до конца, пока кому-то не пришло в голову обесточить все учебное заведение.

Дверь взломали, вызвали машину и затейника благополучно увезли домой. На другой день появился приказ о его увольнении. А еще через день другим приказом меня назначили на его место. Ясное дело, что его супруга на посту завуча данный факт посчитала несправедливым, и репрессии в мой адрес возросли втрое. Мне пришлось испытать все прелести бесправного рядового педагога в лице следящей за каждым моим проступком начальницы.

Она избрала беспроигрышный вариант моего постоянного унижения и уничтожения как личности, беспардонно заявляясь на каждый мой урок к 8 утра, естественно без предупреждения. И сидела от начала и до конца. Все сорок пять минут. Что-то записывая в общей тетрадке. Потом мы шли в ее кабинет, где следовал «разбор полетов». Ни один из них не был оценен выше двух баллов. Плюс ее публичные выступления на всех собраниях с критикой о моем низком уровне как педагога. И хотя в физике или математике она ничего не понимала, то отыгрывалась на внеклассных мероприятиях, на слабом оформлении кабинета или иных не имеющих прямого отношения к обучению вещах. Ничего подобного от своих коллег мне слышать не приходилось, а по поводу нападок завуча они лишь тяжко вздыхали, констатируя: «Не повезло тебе, брат, терпи…» И я терпел, пока мог.

Даже не знаю, как я выжил все эти годы. Большей пытки и унижения мне в жизни выносить не приходилось. Видимо, природный оптимизм и заложенное с детства чувство постоянной вины перед старшими коллегами спасли от самоубийства или чего-то подобного. Но через восемь лет, понимая, что нахожусь на грани, подал заявление на увольнение. И подался, как говорится, на вольные хлеба…

Да, добавлю, с возрастом, сам испытав репрессии неумолимого завуча, как-то помягчал и к студентам стал относиться уже вполне лояльно, хорошо понимая, вряд ли им когда-нибудь пригодятся эти самые законы Ньютона в их деревенской учительской жизни. А вот девичьи бесправные горстки загнанных на поля студенточек в телогрейках и рваных куртках с руками, испачканными по локоть землей, ободранными беспощадными сорняками, так и стоят перед глазами. И никому ведь в голову не пришло заявить, мол, не наше это дело картошку копать, не для того мы учиться поступали.

Партии виднее было, куда и кого направлять, и спорить с ней было чревато. Да никто и не пытался… Потому, когда кто-то вдруг начнет вспоминать, как хорошо жили «в те времена», когда квартиры давали бесплатно, и на курорты отправляли, и зарплату вовремя платили, то хочется в ответ сказать, что при всех перечисленных благостях не было главного — уважения к человеку. Они, руководители, за людей нас не держали, полагая, им все дозволено. Потому и не выдержал народ такого. Его, народ, не обманешь любыми подачками, он свое слово пусть поздно, но скажет…

КЛАДБИЩЕНСКИЕ МОТИВЫ

Слова «клад» и «кладбище», как это легко можно заметить, происходят от одного корня — «класть». Но было в старину и другое обозначение мест погребения усопших — «погост». Неслучайное и глубокое по смыслу слово, намекающее на временное земное пристанище для всех, покинувших этот мир. Этакий постоялый двор, если хотите, гостиница перед дальней дорогой. Ни более и ни менее. Куда затем должны отправиться постояльцы этого заведения, пусть каждый догадается сам. Впрочем, существовали когда-то и «божедомки» — от слов «Божий дом»» и «скудельни», получившие свое название от одной из евангельских притч. Но все это имеет далеко косвенное отношение к предмету нашей беседы, речь же пойдет о другом.

Начав свое повествование с этимологических основ этого скорбного слова, пытаясь показать, что отношение русского народа к этому священному месту было не всегда однозначным. Да и разные народы подходят к местам захоронений своих предков ой как по-разному. Вспомним геометрически выверенные, словно клетки на шахматной доске, католические и протестантские кладбища, где даже присесть родственникам, пришедшим к родной могилке, и то негде. И наши, православные, едва ли не парковые зоны, ни на какие другие аналогичные некроансамбли не похожие.

Безусловно, я далек от мысли выражать восторги по поводу нынешнего состояния большинства этих мест скорби, где порой царит режущая глаз неухоженность, отсутствие даже маломальского порядка и пригляда местных властей. Но мне повезло застать то время, когда Тобольское Завальное кладбище выглядело совсем иначе. Да, за одним поясню, что ударение делается на первом, а никак не на втором слоге, поскольку находилось оно за городским валом. До XVIII века кладбища были возле каждого храма: Спасское, Рождественское, Пятницкое и пр. А это на городской оконечности окрестили не по названию храма, а географического местонахождения: Завальное. И вот теперь все новоявленные тоболяки почему-то считают, что свое наименование оно получило от глагола «заваливать». Слава богу, мудрый русский народ своих умерших не заваливал землей, а «погребал». Вспомним, первые горсти земли, что близкие усопшему люди бросают именно ладонью, горстью, отсюда и слова «грести», «загребать», «погребать». Скорбно и торжественно. Без какой-то излишней спешки. Может, в иных местах данное действо происходило иначе, Бог им, как говорится, судья.

Да, мне так много хотелось бы сказать об этом важном лично для меня, да, думается, для многих месте, и потому прошу прощения, что уклонился в разъяснения и поучения.

Так вот, тобольское Завальное кладбище для всех горожан даже в самые махровые годы разгула атеизма оставалось местом священным. Даже кладбищенский храм большевики не посмели тронуть, и он выполнял во все безбожные времена свою прямую функцию: провожал в мир иной всех, кто попадал за кладбищенскую ограду. И пусть кто-то считает, что Бога нет. Когда человек после своего рождения окрещен, он ежедневно и ежеминутно должен быть готов к смерти и отпеванию его в должный час. И верить в это. А пока жив хоть один верующий человек, Бог будет с нами. Не станет Его, исчезнем и мы как вид…

…Во времена моего детства и молодости кладбище наше выглядело совсем иначе, нежели сейчас. А может, я по молодости лет иначе воспринимал его. Оно было частью нашего быта, житейского уклада, и какая-то непреодолимая сила влекла меня туда. Хотелось пройтись под склонившими ветви березками, глянуть на свежие могилки, оставив в памяти отметинку, кто из знакомых не столь давно покинул этот мир, дойти до родной оградки, постоять, поговорить, побеседовать с дорогими тебе людьми. Ведь оттого, что их не стало рядом с тобой, они никуда не исчезли, они просто успокоились, устранились от суетных земных дел. Впрочем, кто знает, насколько мы лишены их влияния… На этот счет у меня есть своя точка зрения, но опять же не время пускаться в рассуждения на этот счет…

Сразу за кладбищенскими воротами вплотную к обступившим его могилкам стоял старинный двухэтажный дом из толстенных, почерневших от времени бревен, и жили там обычные люди, неизвестно почему и каким образом попавшие в заповедный уголок тихого по всем канонам патриархального Тобольска. Лица некоторых из них накрепко запали в мою память. Не могу ответить, почему именно они, а не чьи-то иные, но это так. Может, как раз в силу необычности их места жительства.

К посещению кладбища меня приучила бабушка. Это были практически регулярные воскресные походы как зимой, так и летом, заменявшие, как понимаю, нынешние ставшие для многих обязательными церковные службы. К слову сказать, не припомню случая, чтоб бабушка когда-то переступила порог храма. Судя по всему, не позволяли ей совершить этот вполне заурядный поступок семейные традиции той семьи» в которой она выросла, и конечно же тотальный атеизм советского времени. Может, ей просто не хотелось выделяться из тонкой прослойки городской интеллигенции, к тому же с клеймом жены и матери, прошедшей через зону мужа и сына. А вот посещение родных могилок — совсем другое дело.

Хотя, если разобраться, и в храме и стоя у могилок родственников, человек так или иначе обращается к Богу, поминая усопших. Для большинства людей, будь они верующие или лишь соблюдающие православные обряды, в любом случае это священнодействие, совершаемое не по принуждению, а по воле сердца. И вряд ли кто назовет поход на кладбище чем-то формально-традиционным.

Формализовать можно все: и Господа Бога, и молитвы, и покаяние, кроме душевных порывов и откровений. А по их проявлениям как раз и можно судить, насколько твоя душа заскорузла» скукожилась или же еще осталось место для ее свободного полета. И кладбище — это именно то место, куда просится душа, пока ты не завалил ее своими вечными земными заботами, не загнал под слой скопившегося жирка и вообще перестал слушать и отзываться на ее призывы побыть в одиночестве, подумать о вечном.

Нет, эти мои слова не направлены кому-то в укор, а тем более обвинение, то опять же мои собственные размышления, как легко лишиться единственного, что связывает нас с иным миром, где все мы рано или поздно окажемся…

Почему-то чаще всего на кладбище мы с бабушкой отправлялись зимой… Нет, были и летние походы, но какие-то более скоротечные, обремененные различными хлопотами: уборкой сухой травы, листьев, занесенных ветром в оградку, прополке сорняков меж могилками, посадке цветов, покраске памятников, оградки и пр. А вот зимой… Зимой кладбище пустовало. Имеется в виду от посетителей. Те, кто там прописан навечно, никаких помех нам не создавали, не отвлекали разговорами, как то частенько случалось в летнее время, когда встречался словоохотливый знакомый. Да и внешний вид оно имело более чинный, можно сказать, торжественный, вызывающий внутри тебя точно такой же покой, смирение и почтительность к тем, кого ты помнил или знал по бабушкиным рассказам.

Оградка, которую отец начал готовить буквально за несколько месяцев до своей гибели, словно сознавал, что это его последнее прижизненное дело, была довольно значительна по размеру, выполненная в виде чугунных столбиков, к которым крепились решетчатые пролеты, изготовленные довольно искусно, но без особых претензий, со вкусом и в строгом классическом стиле. Думается, таким и должно быть все, имеющее отношение к вечности: не броским, но крепким и надежным. Устанавливали ее тем же летом друзья отца, внеся свою лепту в память о нем.

До этого оградка была деревянная, начавшая подгнивать и кривиться. И меньшая по размеру. В ней помещались могилки бабушкиного младшего сына, умершего в юности, ее мужа и тетушки, жившей последнее время вместе с нами, Марии Кесаревны, родной сестры бабушкиного приемного отца. Рядом, чуть в стороне были похоронены бабушкины приемные родители, вырастившие ее с первых дней жизни, удочерившие, которых она беззаветно любила и почитала, впрочем, как и они ее. И там же рядом с ними помещалась уже потерявшая свои былые формы могилка ее любимого дядюшки, «дяди Коли», биографию и карьеру которого она часто приводила мне в пример. Он дослужился до титулярного советника, что дало ему право на личное дворянство, и, как узнал много позже, имел он ряд правительственных наград. Естественно, дореволюционных.

Потом уже оградка наша стала полниться родными и близкими. Благополучно вместила и саму бабушку, и нашу маму, и бабушку с материнской стороны, перевезенную из-под Ростова.

А в ту давнюю пору бабушка в моем сопровождении шла к своим особо близким ей людям: двоим сыновьям и мужу. Если это было зимой, от меня требовалось прокопать в снегу дорожку внутрь оградки и расчистить ее изнутри. Лопату мы просили обычно в том самом кладбищенском доме и потом возвращали ее обратно. При этом бабушка непременно вручала хозяевам незначительную плату, приготовленную заранее. Наверняка они бы и так разрешали воспользоваться своими инструментами, но то была традиция. Хорошая, как мне кажется, традиция опустить деньги пусть не в церковную кружку или подать на помин души, а дать несколько копеек конкретному человеку за его инструмент, который он содержал и холил и доверял нам, зная, что вернем в целости и сохранности. Привычка благодарить за доброе к тебе отношение. Потом мы столь же чинно, не спеша возвращались с просветленными лицами домой обычно пешком, а когда бабушка плохо себя чувствовала, в редких случаях ехали две остановки на автобусе.

Но самое интересное со мной стало происходить потом, когда уже более-менее обрел самостоятельность. Одно из первых свиданий, еще, будучи учеником старших классов, назначил своей девушке не где-нибудь, а именно на кладбище. И первый раз узнал, что такое поцелуй. На небе светили яркие весенние звезды, воздух был настолько пьянящий, что до сих пор вспоминаю его запах, только теперь он уже все реже и реже приходит ко мне, сколь бы буйной ни была весна или даже случайное увлечение.

А тогда без всяческого смущения мы сидели на покрытой снегом лавочке, среди могил и без зазрения совести целовались. Может мне хотелось приобщить к своему счастью и моих предков, чтоб и они, взирая сверху, тоже испытали щемящее чувство радости за нас, молодых. Нисколько не стыжусь того неосознанного порыва повести свою первую девушку не в кино или теплый подъезд, а именно к тем, благодаря которым живу на этой земле. И считаю, мне не в чем укорить себя за те недолгие чудесные минуты, которые живут во мне и по сию пору… Память, она многогранна, и не нужно ее стесняться…

И еще одно откровение… Кладбище сделалось для меня неким священным местом. Как молодожены идут с цветами к Вечному огню, так и меня в самые ответственные минуты моей жизни тянуло к родным могилам. Учась в институте, у меня выработался некий ритуал: в день сдачи экзамена посетить укрытую в тиши деревьев нашу семейную оградку. Постоять там несколько минут, поделиться сокровенным, а потом уже спешить в подгорную часть города, на экзамен в институтскую аудиторию. И когда требовалось решить что-то важное, шел опять туда же. Советовался, просил благословления. Не думаю, что это говорят во мне отголоски язычества или еще чего-то подобного, но долгие годы мой алтарь, где я свершал важное лишь для одного меня священнодействие, находился именно там. Пусть каждый истолкует это на свой лад. Кто-то примет, а кто и нет. У каждого свои священные места, зримые или воображаемые. Но они должны быть, иначе… Да просто иначе и быть не может. Если ты человек…

НЕСПОРТИВНЫЙ ЛАГЕРЬ

Иртыш для нашего города был не только много веков главным кормильцем и средством передвижения, но еще и основным местом отдыха. В советские времена по его правому берегу раскинулись всяческие базы отдыха местных предприятий и несколько детских, как их тогда называли, «пионерских» лагерей. Стоит ли говорить, что даже какое-то подобие комфорта и обустроенности там отсутствовало начисто. Нет, к приезду высокого начальства территория приводилась в относительный порядок, детки строем под звуки горна и барабанную дробь выходили на линейки, устраивался концерт, и удовлетворенная комиссия, сытно пообедав, убывала в полной уверенности исполненного долга. Все огрехи списывались на лагерную приближенность к военно-полевым условиям, дескать, пусть детки вкусят в полной мере прелести сибирской природы с комарами и полчищами слепней, а потом сочтут за счастье, что вернулись домой живыми и здоровыми, надышавшись вволю чистого воздуха. Систему не переделаешь, и задним числом говорить сейчас о чем-то, что было и как оно могло бы быть, просто бесполезно.

Вряд ли и мне тогда могло прийти в голову что-то изменить, переделать, скорее наоборот, был безумно счастлив, оказавшись сразу после окончания института на пару месяцев в штате так называемого спортивного лагеря, раскинувшего свой нестройные палаточные шатры армейского образца на берегу могучей реки. Определили меня туда в качестве фотографа и звукотехника при регулярном трехразовом питании и почти полной незанятости сколько-нибудь значимой работой. Да еще и в индивидуальной брезентовой палатке, стоящей на самом отшибе. Я был полностью предоставлен самому себе: мог идти рыбачить, особенно если выпадал метляк (мотылек, чьи личинки выползают из речного ила), на который тогда изумительно клевала стерлядь.

Там же перезнакомился с местными браконьерами, впрочем, таковыми не считавшимися, потому как у них была специальная бумага от рыбнадзора, разрешающая беспрепятственный отлов любой рыбы, начиная от ершей и чебаков, включая нельму и осетров якобы на нужды лагерных воспитанников. На самом же деле тот промысел был поставлен практически на промышленную основу поскольку большая часть улова шла на приношения высокому местному начальству, которое от щедрот своих снабжало лагерь и бензином, и автотранспортом, и всяческими строительными материалами.

Лагерный директор с утра будил состоящих в штате на разных должностях сторожей и электриков, исполнявших негласно роль рыбаков и почти каждую ночь проводивших на реке со сплавными сетями. Он забирал у них добычу, садился в машину и отбывал в город. Нет, он не занимался торговлей рыбой ценных пород, а пускал ее в сложный оборот, умасливая сидящих в высоких кабинетах медиков, строителей, гаишников, и все во благо того самого лагеря, которым он заведовал. А потому буквально за несколько лет на месте брезентовых палаток были возведены блочные корпуса, столовая, баня, административное здание и все без малейших затрат со стороны Министерства образования или иных, имеющих к тому прямое отношение ведомств. Причем без всяческих чертежей и планирования? Чисто по-русски, на глазок и по собственному разумению. Вряд ли сам начальник имел с этого хоть какую-то ощутимую выгоду, кроме неуемного желания быть полноправным хозяином (причем неофициальным) всех этих сооружений, часть из которых была списана или где-то брошена. Был случай, когда со дна реки подняли целую затонувшую баржу с бетонными панелями. Все шло в дело.

Можно только удивляться и восхищаться умению и оборотистости этого незаурядного человека, если бы строительство то велось на официальной основе. Но в том-то и дело, денег на возведение летнего лагеря не было ни у города, ни в области, а обратись он в министерство, и дело с подписанием и согласованием различных бумаг, чертежей и проектов затянулось бы на столетия. Потому приходилось ему действовать подпольно. Такое было время…

Но пришли перестроечные времена, кто-то катанул на него телегу в соответствующие органы, грянула проверка, и директора поволокли на цугундер. Предъявить ему какую-то статью из уголовного кодекса, видимо, не смогли, а может, не захотели, поскольку за спиной его стояли сильные покровители. Но лагерь был лишен официального статуса, сторожей сняли, электричество отцепили, водопровод и отопление благополучно разморозили, все оборудование постепенно растащили, демонтировали и сами здания. На месте того полуофициалыюго лагеря со временем возвели престижные дачи и коттеджи, и все труды энтузиаста-подпольщика пошли прахом.

Он сильно переживал по этому поводу, то ли из-за детей, что лишились возможности хоть на короткий срок выезжать на берег реки, вырвавшись из задавивших старый деревянный Тобольск многоэтажек, то ли из-за потери своего дорогого детища, в которое он вложил столько сил и надежд, будучи практически его собственником и хозяином.

Впрочем, его высокие покровители в скором будущем нашли ему очередное применение на поприще по борьбе с ценным сибирским рыбным поголовьем, опять же, как понимаю, не без своего сугубо личного интереса. Теперь уже на вполне официальном уровне и при солидном статусе, причем в совершенно иной отрасли, называть которую не считаю нужным.

И там он не ударил в грязь лицом, развернулся широко и с размахом, и хотя все горожане чуть ли не вслух обсуждали причины крутого поворота в его карьере, но предпочитали оставлять эти разговоры за порогом собственной квартиры, потому, как и в столице, остается еще множество почитателей свежей сибирской рыбки, дающей не только здоровье, но и могущество. В определенных кругах. Так что и волки сыты, и овцы целы.

А вот с рыбой хуже. Она в последнее время чуть ли не вся куда-то вдруг исчезла, и пришлось открывать целые фермерские хозяйства для ее выращивания. Но вряд ли ей это поможет, пока она будет в цене и одним из самых желанных презентов для власть имущих. Так что остается ждать, что случится раньше: или рыба в Сибири исчезнет полностью, или начальственные пристрастия в корне поменяются на какие-то заморские деликатесы.

Но что скрывать, и мне удалось в свои молодые годы урвать кусочек речного счастья, когда с восходом солнца можно было без спроса у спящего сторожа завести лагерную моторку, дать круг по зеркальной глади не проснувшейся еще реки, на полном ходу влететь в устье разлившегося иртышского притока малой речушки, лучащегося острыми световыми лучиками, прорезающимися через склоненные к воде покосившиеся стволы много чего повидавших на своем веку черных силуэтов стоящих по колено в воде, как заправские рыбаки, деревьев. И одной рукой управлять мотором, а другой, чуть приобняв плечо спутницы в накинутой на него влажной от росы брезентовой куртке, уноситься по речному тонкому извиву вдаль от людских взглядов и забот, поднимаясь вверх по извилистой речушке, текущей через покрытые тучными травами луга, оставляя в полном недоумении стада ленивых коров, и, ни о чем не думая, мчаться, мчаться, мчаться, выделывая опасные виражи.

А навстречу нам из водной глади выскакивали тоже молодые мелкие, еще не подросшие рыбешки, а потому жившие пока беззаботно, как и мы, опьяненные безумным видом открывающихся пойменных лугов, где по низовой стороне брели, вспарывая грудью сочную траву, молодые кони, для которых еще не пришла пора подставлять голову под тяжелый хомут и впрягаться в ежедневное рабочее ярмо.

И если накануне моей кончины кто-то поинтересуется, чего бы я хотел более всего на свете, отвечу не задумываясь: в последний разок проплыть ранним утром по той божественной протоке, где обретаешь неведомый и неповторимый восторг от этого божественного мира, краше которого нет ничего на свете.

ДУХ ЕРМАКА

Преодолевая пространство, мы тем самым преодолеваем себя: собственную лень, привычный комфорт, боязнь непредвиденных ситуаций. Пускаясь в путь, никогда не знаешь, что тебя ждет, чем и когда твое даже самое краткое путешествие может закончиться. Но есть и такие, в ком страсть к путешествиям заложена с молоком матери. Так, коренное русское население сумело за пару веков освоить новую территорию за Уральскими горами, добраться до самой кромки евразийского континента и даже шагнуть за океан.

Подозреваю, что и во мне сокрыта та страсть первопроходничества, желание познать, что находится вокруг, кто там живет, чем занят, и унять, удовлетворить ее можно лишь одним способом — пустившись в дорогу И вернуться напитанным чем-то новым, ранее неизвестным, а потому обогащенным вновь увиденным, пережитым, отчего невольно меняется твое представление о мире, людях и о самом себе. Способствовали тому мои еще детские поездки с дедом на телеге по соседним деревням, но это было когда-то давно и с годами выветрилось, почти стерлось в памяти. А когда мне перевалило за второй десяток годков, то с удивлением обнаружил, что далее городской окраины плохо представляю, где и что находится, и эта неопределенность, незнание сидело внутри словно заноза, не давало покоя и подмывало бросить все и отправиться странствовать, уподобившись былинным каликам перехожим.

Как ни странно, но желания мои исполнились как бы сами собой. Все началось с поездок со студенческими группами в отдаленные колхозы, и рамки моих географических познаний постепенно раздвигались и ширились. К тому же во время месячного пребывания в сельской местности никто не мешал мне побродить с ружьем вдоль тихих речушек или в сумраке вековых лесов, открывая для себя все новые и новые неизведанные ранее территории.

И во время одной из таких поездок мне опять же повезло встретиться с человеком, столь же обуреваемым страстью к познанию неизведанного и к тому же знающим в плане истории гораздо больше меня, человека еще неопытного, не читавшего сибирских летописей или иной специальной литературы. Звали его Вячеслав Фатеевич Пятиков, и, что самое интересное, визуально мы с ним были знакомы и ранее, поскольку он, будучи молодым преподавателем по астрономии, приехал к нам в институт, когда я уже учился на последнем курсе. Потому лекций или иных занятий он у нас не вел, и не случись той дорожной встречи, как знать, может быть, и жили дальше каждый своими интересами, не встречались, не делились бы общими планами и впечатлениями.

Наше общение началось с бурного обсуждения истории похода в Сибирь дружины Ермака. Мои сведения о легендарном атамане в тот период базировались в основном на материалах, почерпнутых от экскурсоводов нашего местного музея во время редкого посещения этого почтенного заведения. В этом вопросе Слава Пятиков имел более полные сведения, проштудировав ряд дореволюционных изданий на этот счет, в том числе и опубликованные «Сибирские летописи». С его слов, многие места из тех самых летописей вступали в противоречие со здравым смыслом, и он тут же выдал кучу вопросов, которые и меня привели в замешательство. Не буду сейчас упоминать о них, поскольку они требуют отдельного изложения и обсуждения.

Да, стоит упомянуть, что еще до встречи со Славой Пятиковым у меня состоялось знакомство с весьма интересным человеком, преподавателем МГУ, Геннадием Ивановичем Ереминым, возвращавшимся через Тобольск вместе с группой студентов после экспедиции в Заболотье (район в 70 км от Тобольска в западном направлений). Мы в это время с другом вели безуспешные попытки по очистке подземного хода, и Геннадий Иванович, проходя мимо, не преминул спуститься к нам в раскоп. Разговорились, и он пригласил вечером заглянуть к нему на огонек в институтское общежитие, где он остановился. Понятное дело, что я от такого предложения не отказался, посетил заезжего историка, и встречи наши продолжались каждый вечер вплоть до его отбытия в Москву.

Он был изумительный рассказчик и любой исторический факт мог подать так, что он становился чуть ли не сказочным сюжетом, а потому слушал его, едва ли не открыв рот, и уже тогда «заразился» историей, связанной с походом Ермака, узнал о местах сражения при местечке Бабасаны, о чем упоминается далеко не во всех летописях; а еще о скрытой под землёй оружейной мастерской хана Кучума на острове среди болот, носящей название «Алтын Кыр» (тат. «Золотая земля»), и еще много о чем.

Так он поведал мне и вовсе о фантастических вещах, с которыми столкнулся во время своей экспедиции в Заболотье. Якобы там до сих пор обитает тот самый «снежный человек», которого ищут ученые по всему миру, а вот для местных татар он существо вполне реальное, и они зовут его «бицен» (тат. лесной человек) и стараются с ним не встречаться. А еще там едва ли не каждый житель может рассказать про «албасты» (тат. летающий огонь), что вполне, на его взгляд, ассоциируется с инопланетными кораблями пришельцев из космоса. Так что уходил я от него уже за полночь весь Переполненный легендами вперемежку с историческими реалиями, отчего голова шла кругом.

Правда, мой новый друг Слава отнесся к подобным рассказам московского ученого весьма скептически, но я был не в претензии. У каждого свой взгляд на вещи. Зато мы наметили целую серию поездок (у него был мотоцикл с коляской, самая подходящая вещь для коротких вылазок), и среди них перво-наперво — отыскать то место, где некогда находился Искер (Кашлык) — столица Сибирского ханства.

Это сейчас к легендарному Искеру ведет наезженная автомобильная дорога, а поблизости (почему-то в густом лесу) построена мусульманская мечеть, а вот в 70-е годы прошлого века даже музейные работники не имели представления о его местонахождении. Не знали об этом и жители деревни Преображенка, хотя, как выяснилось, он находился совсем рядом от деревенского кладбища. Пришлось нам действовать наобум, и лишь после нескольких неудачных попыток мы пробрались к обрыву, где можно было различить следы былых раскопок, обилие на речном склоне различных черепков и даже покрытых слоем ржавчины металлических предметов. Рядом был глубокий овраг, по которому текла речушка, названная Сибиркой. С холма открывалась удивительная панорама на левый берег Иртыша, а на реке виднелось несколько рыбачьих лодок.

Удивившись, что столь памятное для сибирской истории место не имеет даже какой-то таблички или какого-то иного опознавательного знака, мы вернулись обратно. Потом уже я водил туда туристические студенческие группы и ездили просто со знакомыми, которых интересует история края. В конце 90-х годов там велись почти месяц серьезные археологические раскопки, но это уже отдельная история. Мы же просто почувствовали себя первооткрывателями, а на большее и не претендовали.

Следующая наша поездка была в деревню Баишево, где, согласно летописи, был похоронен Ермак Тимофеевич. Почти на самом берегу Иртыша находилось татарское кладбище, а рядом располагался местный леспромхоз и вплотную к кладбищенской ограде были свалены штабеля бревен, кучи гниющего опила, что никак не облагораживало место погребения усопших. Но на самом кладбище обнаружить что-то связанное с личностью покорителя Сибири так и не удалось. Местные жители в ответ на наши вопросы в недоумении пожимали плечами, так что мы уехали ни с чем. Была поездка на место его гибели в устье реки Вагай, и постепенно складывалась общая картина, связанная с именем этой незаурядной личности.

Потом я на несколько лет уехал в Волгоград, хотя не оставлял надежды рано или поздно вернуться к ермаковской тематике, тем более что в 1981 г. исполнялось ровно 400 лет походу казачьей дружины в Сибирь и хотелось как-то отметить эту знаменательную дату, оживить память о том важном событии. Время от времени мы созванивались со Славой, и как-то предложил ему пройти на байдарке по маршруту Ермака от Урала и до Тобольска. Слава, не раздумывая, согласился, и назначили дату встречи в Екатеринбурге. Байдарку мне одолжили знакомые туристы, правда, весила она не менее двадцати килограмм, а еще рюкзак, кинокамера, палатка и т. п. Но об этом думал тогда меньше всего, раз поднимаю, значит, не брошу.

Но на этом я не успокоился. Хотелось как-то донести до всех, кому этот вопрос интересен, о нашем мероприятии. А как это сделать? Лучше всего через телевидение. И недолго думая, во время одной из поездок в Москву отправился в телевизионный центр в Останкино и попросил вызвать ведущего программы «Клуб кинопутешествий» Юрия Сенкевича. Мне повезло, и известный всему миру ведущий спустился ко мне и даже внимательно, без раздражения выслушал мое предложение совершить с нами совместную вылазку на Урал, чтобы там обнаружить остатки следов похода ермаковской дружины. Потом он терпеливо мне объяснил, что вот так, по собственному хотению, он сделать это не может, поскольку является всего лишь ведущим программы. Мне же следует предварительно написать сценарий и подать заявку в редакцию. Если там ее утвердят и направят его вместе нами, тогда другое дело…

Как же я был далек тогда от прохождения всех этих инстанций, а тем более не имел ни малейшего понятия, как эти самые сценарии пишутся. Потому поблагодарил его, извинился, что отнял время, и на этом мы распрощались. До сих пор удивляюсь своей смелости, граничащей с наглостью, сейчас уже вряд ли бы решился попросить о встрече с тем же Познером или, скажем, Ургантом. Да и они бы вряд ли стали беседовать со мной, но в те годы все казалось доступным и осуществимым.

Со Славой мы встретились на вокзале в Екатеринбурге где-то в середине лета и тут же отправились на электричку, идущую на Нижний Тагил, откуда и решили начинать наши поиски и искать нужную речку для сплава.

И тут нам повезло, поскольку во время поездки познакомились с парнем из Тагила, который, узнав о цели нашей поездки, тут же вызвался быть нашим проводником в пределах города. Мы переночевали в заводском общежитии, где у него была отдельная комнатка, поскольку он работал на одном из местных металлургических предприятий, и весь следующий день он ходил с нами по городу, помогая найти женщину-археолога, что занималась раскопами места зимовки дружины Ермака. До этого мне совершенно случайно попалась ее статья о проведенных раскопках, но адрес ее мне был неизвестен. Лишь фамилия, которую и то забыл за давностью лет. Самое интересное, что поиски наши, как ни странно, закончились успехом: мы нашли ту женщину. И от нее узнали, что раскопки, которыми она руководила, конкретных результатов не дали и заявлять со всей уверенностью, что казаки зимовали перед началом похода в Сибирь в Уральских горах, она не могла. Не было никаких артефактов, которые бы подтверждали это. На том и расстались… И потом убедились уже на месте, что вряд ли такая зимовка могла быть. Она никак не вписывалась во временные рамки, о которых сообщалось в летописях.

Наш новый знакомый проводил нас до выезда из города на север и помог остановить проходящий мимо лесовоз, который по нашим прикидкам шел в нужном нам направлении. Высадившись в глухом лесу, мы первую ночь провели в палатке, ломая головы, как бы нам выйти на те речки, названия которых указаны в летописях. Нужен был кто-то, кто знал местность, но где его взять?

На следующее утро мы побрели наугад, и тут нам опять повезло: мы наткнулись на передвижную пасеку, где возле ульев хлопотал занятый своим делом мужичок лет пятидесяти. Познакомились и с ним. Оказалось, что он родился и вырос в этих местах и помнит рассказы старожилов, которые указывали ему на останки почти сгнивших здоровенных лодок, что наверняка были ермаковскими стругами, которые казаки вынуждены были оставить из-за их крупных размеров.

Дело в том, что, начав поход с западной стороны отрогов Уральских гор, они вынуждены были часть больших судов бросить, поскольку не могли перетащить их через устроенный ими волок на восточную сторону гор. А там дальше уже начинались полноводные реки: Серебрянка, Чусовая, откуда они попали на Туру, и там уже прямая дорога во владения хана Кучума.

С помощью пасечника мы отыскали примерное место волока и пересохшую речушку Жаровлю, о которой упоминается все в тех же летописям, а потом, пройдя пешком еще несколько километров, спустили на воду байдарку.

Сплавляясь по реке Чусовой, текущей между каменистых горных отрогов, мы неожиданно наткнулись на непонятное сооружение, перегородившее реку. Мы поднялись наверх, где увидели стоящих у конвейера женщин, перебиравших поднимаемую со дна реки жидкую породу в поисках золотого песка. Нам объяснили, что само сооружение называют драгой. С его помощью размывалась прибрежная зона, жидкий грунт через насосы подавали на высокий помост, где работающие женщины выуживали из этого месива крупицы золота. Руки у них по самый локоть были будто бы вымазаны золотистой краской. Самое интересное, что никакой охраны у них не было и нам они разрешили посмотреть, как идет добыча золотоносного песка.

Но там мы задерживаться не стали и продолжили путь по нашему маршруту. Не буду в подробностях описывать, как проходило наше путешествие, но мы убедились, что при благоприятных условиях до Чевашского мыса (в настоящее время предместье заложенного в 1587 г. Тобольска), где произошло генеральное сражение казачьей дружины с войском Кучума, можно спокойно доплыть за две недели.

Ни статьи, ни даже самой маленькой заметки в прессе о нашей экспедиции не было опубликовано. Нам это было не нужно. Своей цели мы достигли: нашли тот самый волок и примерный путь, которым прошли ермаковские казаки; убедились, за какой срок можно было доплыть до ставки Кучума. И это тогда было главным. Наши странствия позволили мне через много лет сесть за написание своего первого исторического романа «Кучум». Так шло Накопление материала, когда все увиденное надолго врезалось в память, и эти впечатления позволяли мне в дальнейшем описать события, произошедшие четыре века назад, с достаточной достоверностью, будто сам принимал в них участие.

Вскоре я вернулся в Тобольск, навсегда покинув Волгоград. Тобольск манил, притягивал прежде всего своим малоизученным историческим прошлым. И прежде всего это была личность Ермака. Но вот наши совместные походы и поездки со Славой Пятаковым на этом закончились. Он увлекся охотой, на выходные уезжал в деревню на той стороне Иртыша, где у него был свой дом, пустующий после смерти родителей его жены Валентины Павловны. Видимо, частые поездки на мотоцикле ослабили организм неутомимого поисковика и странника. К врачам он шел с большой неохотой и незаметно подкралась неизлечимая болезнь. Славы не стало.

Но я не оставил своих странствий, вольно или косвенно связанных с изучением обычаев местного татарского населения, засел за специальную литературу, регулярно по несколько часов проводил в архиве, одним словом, все больше погружался в дебри науки, называемой историей.

Когда вышла книга Р. Г. Скрынникова «Сибирская экспедиция Ермака», тут же прочел ее, и у меня возникло множество вопросов, на которые в книге ответа не нашёл. Недолго думая, собрался и поехал в Питер. Там разыскал в университете Руслана Григорьевича Скрынникова, и мы несколько вечеров проговорили с ним на эти темы. Его тоже интересовала Сибирь, поскольку в наших краях он никогда не бывал и писал свой труд, пользуясь исключительно письменными источниками. И тут уже мне приходилось рассказывать о своих походах и впечатлениях. В результате у меня родилась собственная теория о причинах похода Ермака, но сумел сформировать ее много позже.

Так вышло, что первая полноценная рукопись у меня получилась в виде сценария художественного фильма, с чем смело отправился на «Мосфильм» в надежде, что мой сырой сценарий сможет там кого-то заинтересовать. Увы, страна была на грани распада и великая киностудия доживала в прежнем своем виде последние месяцы, также найти режиссера, кто взялся бы за предложенную мной постановку, мне не удалось. Зато московские друзья свели меня с режиссерами Краснопольским и Усковым, у которых был уже утвержденный сценарий фильма «Ермак». Они дали мне прочесть его, и… я взбунтовался, высказал им свое мнение на этот счет. Меня совершенно не устраивал их прямолинейный подход к этой личности. Но кто я был для них, уже снявших несколько сериалов? Неопытный дилетант, не более того. С тем и уехал…

Казалось бы, на этом можно и закончить рассказ о своих походах, поездках, многолетнем сборе материала. Сейчас, оглядываясь на те годы, вспоминая свою неуспокоенность в поисках, не перестаю удивляться, как у меня хватило сил не бросить начатые поиски и довести их до логического завершения.

Может, и вправду человек, рожденный в Сибири, переживший весьма непростые реалии того времени, имея за плечами столь весомое прошлое своих предков, способен выстоять в любых самых сложных ситуациях и не упасть, не прогнуться, пока в нем живет дух и дерзость славного атамана. Мы просто недооцениваем, сколь велика в том заслуга Ермака, ставшего для большинства сибиряков примером для подражания в стойкости и самопожертвовании. Не зря он давно стал символом страны Сибирии, где и мне выпала удача появиться на свет.

ДОРОГИ И ТРОПЫ СИБИРСКИЕ

Человеку свойственно полукочевое состояние. Нет, не то цыганское таборное бродяжничество, корда несколько десятков человек встраиваются в быт какой-то далекой от них народности, при этом не меняя своих обычаев и убеждений, навсегда оставаясь опасными чужаками, на которых списывались многочисленные беды и несчастья. Нет, русский человек, задавленный бытом и начальственными придирками, уходил в необжитые места чаще всего, не ища в том для себя какой-то выгоды или корысти, а забирался туда в поисках иной жизни, а чаще ради простого интереса, что там, в тех дальних краях делается и творится. А коль не нравилось, шел дальше, добывал себе пропитание в лесах и на реках, а в холодную студеную пору строил избушку, а то и вовсе землянку. И так уходил от родного дома за тысячу верст, ощущая себя вольным и ни от кого независимым человеком. А спроси его: что он ищет? Навряд ли сумеет дать точный ответ.

Может, в нас так же вот продолжает жить привычка далеких предков, что много веков назад до появления такого понятия, как государственность, осваивали необжитую ойкумену, не обременяя себя обзаведением собственного хозяйства и, соответственно, обязанностями по его охране и содержанию. В русском человеке испокон веков живет дух свободы и независимости. В любом из нас таится желание, пусть на короткий срок, но лишь бы отрешиться от всего привычного и хоть самую малость, но ощутить себя не связанным надуманными условностями и принципами.

Все это в свое время ощутил на себе, когда непонятно зачем уходил по лесным тропинкам в глубь сибирской тайги и насыщался как человек, только что покинувший больничную палату, солнечным светом, впитывая и поглощая его едва ли не до полного одурения…

И далеко не случайно при очередной смене места работы мой выбор пал на туристический кружок еще существовавшего тогда местного Дома пионеров, находящегося через улочку от моего дома. Пусть за мизерную зарплату, зато в перспективе походы в те места, куда сам захочу. О чем еще можно мечтать? Правда, мне предрекали отсутствие желающих записаться в кружок, поскольку при прежнем руководителе их число не превышало числа пальцев на одной руке, но пробежался по школам и рассказал о тех исторических местах, которые собираюсь с ними посетить, причем с ночевкой (!), и результат не заставил себя ждать: пришло столько школьников, что не все вошли в помещение для занятий.

Первую нашу вылазку решил сделать однодневной в ближайший выходной, чтоб на месте разобраться, прикинуть, кто на что способен. С собой сагитировал будущую супругу, заранее предвидя различные трудности с управлением группой новичков из 5-6-х классов в числе 12 человек. И не ошибся.

Утром мы погрузились на рейсовый автобус и доехали до седа Байкалово, а оттуда пошли пешком в сторону урочища Бабасаны, где якобы произошло первое столкновение казачьей дружины с конницей Маметкула. Через час сделали привал. И вот тут ребятки неслыханно меня удивили. Каждый с вечера набрал из дома различной провизии, в основном тушенку и сладости, и как только мы остановились, все кинулись прятаться друг от друга за кусты и деревья, чтоб там вволю насытиться тем, у кого что было с собой, словно кто-то собирался отобрать у них припасенные лакомства. Мало того, после привала обнаружил массу брошенных продуктов: надкушенное печенье, куски колбасы, поломанные шоколадки и тому подобные яства. Терпеливо собрал остатки пиршества, сложил в свой рюкзак, и, как и ожидал, на обратном пути под вечер все оказались голодными, поскольку дочиста уничтожили свои запасы. Вот тут-то и пригодились брошенные ими продукты, предусмотрительно подобранные мной.

Но не обошлось и без приключений. Мальчик, которому поручили нести ведро для приготовления на костре супа, оставил его где-то в кустах. Пришлось нам самим отправиться на его поиски, оставив деток, что называется, «без присмотра и надзора» на берегу речки одних на каких-то десять минут. Когда ведро нашли и вернулись обратно, то сразу стало понятно, что оставлять ребят одних нельзя ни на минуту. За это время один из ребят зачем-то полез в реку, вымок и теперь сидел в мокрой одежде, обливаясь слезами.

Другой умудрился залезть на дерево, увидев в ветвях сорочье гнездо, откуда дружно подавали голоса чуть подросшие сорочата. До гнезда он добраться не смог и теперь сидел на ветке, обхватив ствол руками, боясь спускаться вниз. Утопленника переодели в сухую одежду, благо, что несколько человек взяли с собой запасное белье, а верхолаза мне пришлось снимать около получаса. Дальше решил с ними не идти, чтоб избежать повторения чего-то подобного, быстро сварили суп, поели и вернулись обратно на автобус. Зато первая наша вылазка показала, что вести таких неподготовленных ребят в серьезный поход просто нельзя. Зато из всех, кто был с нами, выбрал несколько человек, что показались мне более приспособленными к подобным путешествиям. Так постепенно в течение года шел естественный отбор из числа многочисленных желающих. В результате сформировалась группа около десяти человек, с которыми мы и совершали походы по разным маршрутам длительностью от трех до пяти дней. И никто из них не хныкал, не пытался влезть на дерево или кинуться в реку, не прятал от других продукты, а главное — стойко выносили довольно трудные переходы.

За несколько лет моей работы в Доме пионеров мы исходили весь Тобольский район, побывали и в Вагае, на месте гибели Ермака, и еще в десятках мест, так или иначе связанных с какими-либо историческими событиями. В основном походы были весной или ранней осенью. Некоторые наши вылазки оказались более интересными, а потому лично для меня памятными, а иные вполне рядовыми, и упоминать о них не стоит.

Тогда еще существовал праздник 7 ноября, и он частенько совпадал с выходными днями, поэтому, дождавшись этой даты, решили с уже проверенной группой за два-три дня добраться до места, где когда-то находилась довольно большая деревня Каштак. По моим сведениям, там еще остались пустые дома, где вполне можно было переночевать.

Мне приходилось несколько лет назад бывать там на охоте. Но мы добирались туда на машине по разбитой вдрызг дороге. А вот пеший маршрут во многом отличается от автомобильного, а потому изучил его на старых геодезических картах, выпрошенных у местных землеустроителей, и решил, что удобнее всего можно добраться туда через д. Чукманку, двигаясь на юг по лесным тропам.

Вышли мы в районе обеда, и, когда добрались до деревни Потаповой (в нескольких километрах от Чукманки), уже начало темнеть. Нужно было искать ночлег, и, пройдя по деревне, убедились, что все ее обитатели на зиму отбыли в город, а дома стоят или закрытые или входные двери просто подперты толстой жердиной от ветра. Выбрали один такой пустующий дом, протопили печку хозяйскими дровами и быстро уснули. Проснулся я ранним утром от чьих-то тяжелых шагов. Оказалось, что прибыл хозяин с проверкой и был несказанно удивлен, обнаружив с десяток блаженно дрыхнувших гавриков, не зная, как ему поступить. Он обошел все комнаты, убедившись, что ничего не пропало, не изломано, а потому особых претензий к нам не имел.

Извинившись перед ним за незваное вторжение, поблагодарив за ночлег, потопали дальше и уже в районе обеда вышли к озерку Бобровка, носящему свое название по имени некогда стоящей рядом с ним деревеньки. Чтоб сварить обед, пришлось проламывать топориками толстый слой льда на озере. Но все же воду достали и сварили неплохой суп. По карте до Каштака осталось не более 4–5 километров, потому надеялся добраться туда до темноты. Но дороги, нанесенные на еще довоенной карте, в корне не совпадали с вновь проложенными следами, оставленными тракторами и автомобилями. К тому же их было несколько. По какой двигаться? Выбрал одну, более наезженную, уходящую в глухой лес. По ней и двинулись.

В ноябре темнеет рано, и где-то уже после 16 часов пришлось идти с фонариком, чтоб не сбиться с пути. Пройдя около двух километров, кто-то из ребят обратил внимание, что неподалеку от нас в кустах горят какие-то подозрительные огоньки, передвигающиеся вслед за нами. Глянул, и сердце у меня, что называется, екнуло: «Волки!» Хорошо, что со мной было ружье, которое всегда брал в подобные походы, но велел ребятам держаться ближе друг к другу и ни в коем случае не отходить в сторону. Постепенно огоньки скрылись, видно, волки отстали, зато впереди мы увидели слабый свет, шедший из окна какого-то непонятного строения. Подошли поближе, оказалось, что это вагончик, и внутри явно ощущалось присутствие людей. Постучали, послышалась какая-то возня, бряканье один о другой металлических предметов. Нас явно не ждали.

Вскоре дверь открылась, на пороге стоял удивленный нашим появлением заросший густой щетиной мужик, держа в одной руке топор. Попросил у него разрешения зайти, он с явной неохотой пустил нас внутрь, и ребятки тут же кто улегся на деревянные нары, кто на поленницу дров, мигом заполнив все свободное пространство. Прошло всего несколько минут, как все дружно спали. Мужиков оказалось двое, они были завезены сюда для заготовок леса, а, услышав стук в дверь, как оказалось, поспешно пытались спрятать две фляги с брагой, которые легко просматривались под столом, укрытые брезентом. Они же объяснили мне, что мимо Каштака мы давно прошли, и если хотим туда попасть, то утром нужно возвращаться обратно на Бобровку и искать другую дорогу. Но, видя уставших ребят, решил, что лучше будет утром идти на проезжий тракт, ведущий в город, и разъехаться по домам. Что мы на другой день и сделали. Возражений со стороны юных путешественников не было. Им вполне хватило и этих приключений…

Лишь один раз мы попробовали сделать зимнюю вылазку. Мне хотелось добраться с ребятами до Искера, поскольку сам зимой там ни разу не был. Стоял февраль уже без сильных морозов и снегопадов, светило яркое солнышко, а потому просто грех было сидеть в помещении. К сожалению, даже пары лыж в Доме пионеров не было, а поручать школьникам всем как один явиться с лыжами посчитал задачей невыполнимой. В школах им на дом лыжи никто бы не выдал, а собственные оказались далеко не у всех. Решил, что сумеем найти наезженную дорогу и по ней как-нибудь доберемся до самого Искера.

Сели, как обычно, на автобус, и возле деревни Преображенка попросил высадить нас на дороге. Когда на месте огляделся, то никаких дорог в сторону Искера не оказалось. Решил, что сможем пройти и по целине. Показал ребятам, в какую сторону следует идти, и мы смело двинулись по снежному насту.

Но не тут-то было. Не прошли и десяти шагов, как наиболее рослые ребята начали проваливаться в снег, а кто полегче, легко шли по заледенелому насту. К счастью, поблизости был березовый лесок и мы с теми, кого наст не держал, как и меня самого, наломали в нем веток, связали их, сделав некое подобие снегоступов, и пусть с трудом, но все же до иртышского берега добрались. Решили развести костер и вскипятить чай. Каково же было наше удивление, когда через какое-то время весь костер, а с ним и ведро с закипающей водой ушли в глубь снега, провалившись до самой земли. Ведро извлекли, развели новый костер, и чай мы все же вскипятили. Недолго там побыв, уже по старому следу вернулись обратно на дорогу, а оттуда — в город. Так постепенна мы набирались опыта, и ребятам, думается, случай этот запомнился надолго.

Но больше всего меня интересовала легенда о подземной оружейной мастерской хана Кучума, находящейся на левом берегу Тобола в глубине болот, как описывали очевидцы, на одном из невысоких песчаных холмов. Место это называли Алтын Кыр, что в переводе с татарского значит «Золотая земля», о чем, кстати говоря, уже упоминал. Точное его местонахождение нам было неизвестно. Но местные жители охотно рассказывали, как после войны обнаружили там каменный колодец, что вел глубоко под землю. Спуститься туда они не рискнули, но, чтоб узнать его глубину, связывали вместе шесты и пытались нащупать дно. Бесполезно. Глубина, с их слов, была довольно значительная.

…Отличить вымысел от реальности не всегда удается, для этого надо убедиться во всем самому. А сделать это, можно лишь попав на то место, а потому задался целью обнаружить этот самый колодец, проверить рассказы так называемых очевидцев. Но для этого нужно было прежде всего добраться до того таинственного места. Сразу скажу, что ни с первой, ни со второй попытки сделать нам это не удалось, но обо всем по порядку.

…По карте от Тобольска до места, где находился таинственный колодец, получалось никак не меньше 70 километров. За день и даже за два пешком с учетом, что какое-то время потребуется для возвращения обратно, такое расстояние с группой не одолеть. Минимум три-четыре дня. Поэтому решил действовать поэтапно и во время первой вылазки разведать пути подхода к тому месту.

В первый день мы переправились на пароме через Иртыш и пошли в сторону деревни Ермаково. Немного проехали в тракторной телеге и опять пешком. Ближе к вечеру уткнулись в густой лес, проезжая дорога закончилась, а дальше вели расходящиеся в разные стороны лесные тропы, которые непонятно где заканчивались. Точных ориентиров, куда дальше идти, не было, поэтому решил не искушать судьбу, а повернуть обратно, тем более что в группе собрались ребята, не имеющие опыта длительных переходов. Когда проходили через одну из деревень, то дорогу нам преградили две пожилые женщины и задали мне нелицеприятный вопрос:

«Это куда ты их повел на ночь глядя?»

Ответил, что хотим добраться до деревни Ермаково и там заночевать в школе. Те дружно замахали на меня руками:

«Ты погляди, они у тебя едва ноги передвигают, не пустим!»

«Как не пустите? Нам что, в ближайшем стогу ночевать прикажете?»

«К себе возьмем. Половина пусть ко мне идут, а вторая к ней», — распорядилась та, что побойчей.

Делать было нечего, согласился, и мы разделились. Я с частью ребят остановился на ночлег у той самой бойкой женщины, оказавшейся женой деревенского бригадира. Считай, главного лица в деревне. Через него все получали разнарядку на работы с заданием, где и чем заниматься. Он же ставил существующие тогда трудодни.

На стол поставили вареную картошку и соленые огурчики. Обратил внимание, что у хозяина на правой руке не сгибается несколько пальцев, и он как-то неестественно держал вилку, прижимая ее большим пальцем к ладони. Поинтересовался, что с рукой. Ответил, что работать приходилось с детских лет и в мороз, и в холод, вот и застудил руку. В комнате, что находилась рядом с кухонькой, где мы сидели, увидел свернутые в трубку и запеленатые в полиэтиленовую пленку несколько дорогих ковров. В те времена это был большой дефицит и иметь их могла себе позволить далеко не каждая семья. Удивился, почему они их не постелют? Хозяин засмеялся, пояснив:

«Так то теленка в дом в морозы приведем, то картошку сушим или зерно, испачкаются ковры. Вот купили через сельпо наше, а расстилать не рискуем. Пущай детям после нашей смерти достанутся…»

Мне тогда подумалось, вот и еще одна из причин, почему молодежь бежит из деревни: работать тут нужно с утра и до вечера, что такое выходные, и не знают, разве что зимой, когда сильные морозы, дома сидят. Кому ж такая жизнь понравится…

На другой день мы благополучно вернулись в город, но про Алтын Кыр не забывал и решил следующей весной взять группу проверенных ребят и в первомайские праздники попробовать добраться туда через деревню Худяково (близ д. Кутарбитки), куда можно доехать на автобусе. Все экономия сил…

…Но этот поход оказался и вовсе неудачным. Весна выдалась дружной, снег быстро растаял, и все лесные тропинки залило талой водой. Говорили, что такое половодье случается лишь раз в десять лет и то не всегда. В деревне нашелся знающий про Алтын Кыр человек, что начертил в моем блокноте основные ориентиры, по которым мы должны легко дойти до нужного места. Но предупредил, что этой весной ранняя потайка снега затопила все низкие места. Так что если мы туда забредем, то выбраться будет сложно. Сообщил об этом ребятам, но они в один голос кричали, что им ничего не страшно, обещали не хныкать и во всем меня слушаться. Спорить с ними не хотелось, да и самому было интересно проверить себя и решил рискнуть. Вдруг да повезет…

Местные рыбаки перевезли нас через Тобол и пожелали удачи. Но вот ее-то нам как раз и не хватало. Выбрав тропу, указанную на схеме, что начертил местный доброхот, мы решительно двинулись на запад. Но уже через несколько километров убедились, что действительно часть пути затоплена пусть не глубоко, но местами вода доходила мне до пояса. Единственная надежда, что в разных местах виднелись возвышенности, а там, глядишь, попадем на сухую дорогу. Двинулись дальше. В одном месте угодили в низину, и я начал подумывать, не повернуть ли нам обратно. На всякий случай размотал захваченную с собой веревку, которую позаимствовал у речников, и протянул ее вдоль нашей цепочки, наказав, чтоб каждый не выпускал ее из рук.

Наконец мы выбрались на небольшую возвышенность, а за ней обнаружили хорошо наезженную лесную дорогу. Правда, свежих следов на ней не было, и если кто здесь ездил, то лишь поздней осенью, когда земля подмерзла. К тому же она уходила круто вправо, что не совпадало с тем маршрутом, который был начертан местным охотником в моем блокноте. Но если идти по его ориентирам, то пришлось бы еще непонятно сколько брести дальше по пояс в воде. Нет, этот вариант отбросил сразу. Опасно. Да и никакой гарантии, что выберемся туда, куда нужно. А вот по дороге в любом случае мы рано или поздно выйдем к какому-нибудь жилью, а там видно будет…

Развели костерок, подсушили одежду, ребята осмотрели друг друга на предмет поиска клещей и уверенно пошли по той самой дороге, доверившись случаю.

Думать о поисках колодца уже не приходилось. Часа через два, когда солнце уже приблизилось к краю горизонта и небо стало потихоньку темнеть, дорога, сделав крутой поворот мимо оврага, вывела нас на берег полноводной речушки шириной не менее ста метров. Все приуныли. Нечего было и мечтать как-то переправиться через нее. Велел ставить палатки, решив, что встанем пораньше и утром соорудим плот, благо лес рядом, глядишь, небольшими группами удастся переправиться. Возвращаться по тому же маршруту, как пришли сюда, совершенно не хотелось. Был и другой вариант — идти вдоль речки, но ее берег был густо заросший тальником и продираться через него не особо хотелось. Можно было найти и другую тропу, но отложил это до утра.

А вот палатку мне пришлось ставить практически одному, потому как ребята настолько вымотались от трудного перехода, что просто залезли под палаточный полог, подтянули под себя спальные мешки и тут же уснули. Никто даже не вспомнил о еде.

…Когда все еще спали, разбудил Женю Копняка, который был самый рослый и старший по возрасту среди других школьников из участвовавших в походе. С ним мы срубили три сосенки, освободили стволы от ветвей и сучьев, прочно связали их один с другим и столкнули в воду. Увы, наш плот ушел в воду ровно наполовину бревен, и когда Женя встал на него, тот еще больше просел в воде, но остался на плаву. Нечего было и думать о перевозке нескольких ребят. Но одного человека наш самодельный плот все же выдерживал, и при соблюдении предельных мер предосторожности можно было рискнуть двоих человек переправить на другой берег. Посоветовал Жене поискать там лодку, потому что на речке виднелись привязанные к ветвям возле берега сети, значит, рыбаки здесь явно бывают и могли спрятать в кустах какую-нибудь лодчонку.

Проснулись и остальные ребята, и когда встал вопрос, кого отправить первым, то все дружно назвали Германа Солодовникова как самого легкого, к тому же доставшего всех требованием продолжить наш маршрут именно в сторону Алтын Кыра. Тот дал согласие, и Женя, взяв в руки длинный шест, с Германом на борту отчалил. И тут нам не просто повезло, а очень повезло. Словно какие-то высшие силы взяли нас под свою защиту: когда плот достиг уже середины речки, из-за речного поворота показалась лодка, в которой на веслах сидел местный рыбак. Он забрал ребят с плота и подплыл к нашему берегу. Первый его вопрос оказался весьма предсказуем:

«Как вас сюда занесло? Здесь же, кроме зимника, нет никаких дорог!» Попытался объяснить ему, с какой целью мы отправились в путь, но он лишь крутил в недоумении головой, повторяя: «Эк, вот ведь угораздило…»

Оказалось, что совсем неподалеку находится татарская деревня со странным названием Тайга (если ничего не путаю). По словам рыбака, туда был сослан один из его предков за участие в польском восстании еще в конце XIX века, и с тех пор его род так и продолжал жить вдали от городской суеты, занимаясь охотой и рыбалкой. Он быстро проверил свои сети, ради чего, собственно, и появился здесь, выбрал улов и забрал половину наше группы, благо лодка была большая и вместительная. Через какое-то время за нами прибыла другая лодка кого-то из односельчан, и мы все благополучно выбрались, казалось бы, из безвыходной ситуации. Позже прикинул, если бы мы перевозили по одному человеку на своем плоту, то вряд ли уложились даже в один день. А тут вот как нам подфартило.

Когда мы собрались все вместе и ступили на широкую деревенскую улицу, то поглазеть на незадачливых туристов высыпало чуть не все местное население. Они с удивлением цокали языками и показывали руками в нашу сторону, то ли жалея, то ли удивляясь нашему неожиданному появлению. Видать, заезжие путники заявлялись к ним не часто. Только теперь, разложив карту, сориентировался, насколько мы отклонились от своего маршрута, выбирая более сухую дорогу. Но делать нечего, подземная мастерская хана Кучума, если таковая существовала, далеко не всех подпускала к себе. Видать, мы не попали в число избранников…

Деревня находилась на левом берегу Тобола, а Тобольск— на другой его стороне, и, чтоб туда попасть, нужно было вновь просить рыбаков оказать нам помощь в переправе, а за всеми хлопотами не заметили, как начало темнеть, и сочли самым разумным остаться на ночлег и дождаться утра. Оказалось, что татарские женщины далеко не все понимают русский язык, но законы гостеприимства, как и везде, были у них общеприняты. Потому чуть ли не каждая из них считала своим долгом пригласить нас к себе в дом, и ребята, ничуть тому не удивляясь, быстро разошлись кто куда.

Я же прошелся по единственной деревенской улице, потому как подобной деревенской архитектуры вблизи города мне просто не приходилось встречать. Каждый дом был похож на средневековое оборонительное сооружение. При входе во двор возвышались огромные глухие ворота из толстенных плах, а между ними и домом сооружена бревенчатая стена из лежащих друг на друге смолистых бревен высотой выше человеческого роста. С другой стороны двора стоял сарай, срубленный не абы как, а без единой щелки меж рядами. Между ним и воротами находилась тоже бревенчатая стенка, перелезть через которую при желании было бы весьма затруднительно. Такая же Основательная стена шла от сарая к соседнему дому. И так по всей деревне, представлявшей из себя единый монолит, пробраться внутрь которого любому чужаку было невозможно.

Пробовал расспросить мужчин, почему они так строят свои жилища, но те лишь пожимали плечами, отвечая, что и до них так было. Действительно, новых домов я не обнаружил, похоже, что все деревенские строения насчитывали не один десяток лет, а некоторым явно перевалило и за сотню годков.

Утром нас всех собрали на берегу, погрузили на несколько моторных лодок, и через несколько минут мы казались на правом берегу реки в другой татарской деревне — Меримы. Там нас передали с рук на руки местным рыбакам, и те по разлившейся небольшой речушке подбросили нас почти до самой трассы на Тобольск. К вечеру мы были дома…

…Не вдаваясь в подробности, кратко скажу, что до таинственного Алтын Кыра мы тем же летом вполне благополучно добрались, когда половодье закончилось, дороги и тропинки просохли. А главное, мы нашли проводника из числа местных охотников, который хорошо знал здешние места и без всяких приключений довел нас до нужного места. Но следы самого колодца найти нам так и не удалось: то ли он за несколько столетий зарос дерном, то ли заботливые лесники заложили его бревнами и закидали землей; чтоб никто в него не провалился. Трудно сказать почему, но никаких следов ни на одной, ни на другой возвышенности, что нам указал проводник (а их там было три или четыре), просто не существовало.

Хотя вполне допускаю и такой вариант, что наш проводник, да и другие жители близлежащих деревень указывали нам совсем другое место. Поди разберись, что у них на уме. Такие случаи описывают многие путешественники, когда их, чужаков, по каким-то причинам снабжали неверной информацией, уводя далеко в сторону от своих священных мест.

Но на обратном пути, когда мы уже переправились через Тобол и осталось лишь добраться до дороги и сесть в последний проходящий автобус, случился неприятный казус, в котором виню, прежде всего, себя самого. Когда уже показалась трасса и видны были проезжающие по ней машины, перед нами возникло перепаханное накануне поле длиной около полукилометра. Мы были в пути уже четвертые, если не пятые сутки, все съестные припасы благополучно уничтожены, осталось пройти совсем чуток, и мы почти дома. Зная хорошо, каково идти по свежей пахоте, решил обойти ее стороной, чем путь несколько удлинился. Но уставшие ребята не желали меня слушать и пошли напрямик. Им казалось, что так будет быстрей! Что делать? Кричать на них, призывать к голосу разума? Бесполезно. Решил, что они никуда не денутся, и пошел в обход. Когда я выбрался на дорогу, как раз остановился идущий на Тобольск автобус, но уехать без ребят я не мог, а потому лишь беспомощно развел руками. Ждать остальных водитель тоже не хотел, и последний в этот день автобус укатил без нас…

А вся моя группа увязла где-то посередине пахоты, как это хорошо просматривалось с дорожной насыпи. Кто-то потерял в земле кроссовку, кто-то выбился из сил и остановился отдохнуть, одним словом, выбрались они все перепачканные грязью значительно позже. Приближалась ночь, и нам осталось рассчитывать только на случайную попутку. Но, увы, желающих остановиться и забрать хоть кого-то из ребят не нашлось. Чтоб не ночевать на ветру без всякого укрытия, оставалось одно — идти в село Байкалово, где, как я знал, находилась школа-интернат, и туда нас должны были пустить хотя бы из элементарного человеческого сострадания. Только вот вопрос: сколько километров до этого интерната? По моим подсчетам, около 10 километров! Едва удалось уговорить ребят встать с рюкзаков, на которых они уже удобно устроились, и неспешным шагом двинуться к ближайшему населенному пункту.

Помню, что в село мы вошли около двух часов ночи и тут же на околице встретили молодого парня, что с удивлением смотрел на нас, особенно его смущало мое ружье на торчавшее из-за плеча.

«Кто вы такие?» — задал он вполне уместный вопрос.

Вместо ответа спросил его:

«Слушай, у тебя дома хлеб есть?»

«Как не быть, мамка сегодня стряпала…»

«Вынеси две булки, если можно…»

Вскоре он вернулся, неся в руках две пышные свежеиспеченные булки серого хлеба. Даже не поблагодарив его, ребята накинулись на хлеб и уничтожили его весь до крошки. Парень проводил нас по неосвещенным улицам до самого интерната. Там долго не открывали, наконец заспанная дежурная воспитательница вышла на крыльцо и тоже, не скрывая удивления, поинтересовалась, чего мы хотим. Объяснил ей, что возвращаемся из похода, не успели на последний автобус и согласны на любые условия, лишь бы попасть в тепло и под крышу. К ней вышла еще одна женщина и, услышав о нашей просьбе, отрицательно покачала головой, мол, нет свободных комнат. Потом они пошептались, и та, что постарше, сообщила:

«Есть у нас Одна свободная комната, но она… нехорошая…»

«Что это значит, нехорошая? Привидения там, что ли, водятся?»

«Да нет… Она для писунов. Так что запах там стоит, ну, вы сами понимаете… Сейчас Она как раз свободная, а другой, извините, нет».

Поскольку другого варианта нам не предлагали, мы без лишних раздумий согласились. Утром, когда мы сели в автобус, то уже находившиеся там пассажиры, как по команде, повернули головы в нашу сторону и все как Один начали к чему-то принюхиваться, из вежливости не задавая неприятных вопросов. Когда мы поняли, в чем дело, то принялись дружно хохотать, но уже через пару часов благополучно доехали до родного Тобольска и разошлись по домам.

Хотя все наши походы на Алтын Кыр закончились неудачно и колодец мы так и не обнаружили, но Несколько ребят из старших классов не оставляли мысли продолжить поиски. Они спаяли любительский металлоискатель и заявили; что если я не пойду вместе с ними, то они двинутся на поиски Одни. Что было делать? Согласился идти, хотя не очень надеялся на самодельное устройство, которое могло подвести в любой момент. С другой стороны, мне приглянулись те таежные места и почему бы не размяться, не заглянуть туда лишний разок…

Условились выйти в праздничные дни на 7 ноября, когда у нас в запасе будет несколько дней. До уже знакомого места добрались без особых приключений; поставили палатку, развели небольшой костер и решили проверить самодельный металлоискатель. Но у нашего радиолюбителя, что собирал прибор, то ли села батарейка, то ли в схеме что-то разъединилось, до работать тот отказывался. Двое ребят захватили с собой лопаты и попытались выкопать на вершине холма небольшой шурф. И хоть земля немного промерзла и верхний слой удалось снять легко, но дальше шел плотно спрессованный грунт, к тому же переплетенный корнями близстоящих деревьев, и через час безуспешные попытки были оставлены.

За ночь палатку и окрестности припорошило небольшим слоем снежка. Решили выйти пораньше, поскольку не видели смысла оставаться еще на день. Пошли цепочкой по верху холма, потом спустились на болотистую равнину и, приняв за ориентир березовую рощицу с облетевшими листьями, скорым шагом шли так около часа.

Кто-то предложил сделать прикидку по компасу, но я, полагаясь на собственный опыт, лишь отмахнулся. Неожиданно мы вышли на какой-то холм, которого не должно было здесь быть, взобрались на него и остановились, изумленные увиденным: перед нами на свежевыпавшем снегу виднелась четкая тропинка следов недавно прошедших здесь людей. Не сразу, но до нас дошло, что это наши собственные следы.

«Круголя дали…» — высказался кто-то и был прав, поскольку день был серый, солнце не просматривалось, местность вокруг была однородная и легко было перепутать направление движения. Сделали небольшой привал, и один из школьников по неотложным делам нырнул в ближайшие кусты. Не прошло и минуты, как он выскочил оттуда со спущенными штанами и испуганно показывал рукой в ту сторону, где он только что находился.

«Что там?» — спросил его, не представляя даже, что такое страшное он мог увидеть.

«Следы, — заикаясь выдавил он из себя одно-единственное слово, — вот такие!» — и показал для верности рукой окружность, которая больше подходила на след как минимум слона.

Пошел вслед за ним посмотреть, предварительно сняв с плеча неизменное ружье, и убедился, что на некотором расстоянии от нас двигался не иначе как медведь. Ощущение оказалось не из приятных. Для порядка, как полагается, чтоб отпугнуть зверя, все громко покричали, постучали по деревьям палками, я же даже пальнул в воздух из ружья. Дальше шли, уже постоянно сверяясь с компасом, плотной группой, следили, чтоб никто не отставал. К вечеру мы уже были дома.

Была еще масса других походов, поездки на туристические слеты в Тюмень, городские соревнования, ребята уже сами предлагали, где еще нам можно побывать, но тут неожиданно из гороно пришло предписание о сокращении значительной части кадрового состава. В том числе и наш туристический кружок прекращал свое существование.

Мне совершенно неизвестна судьба большинства юных туристов, кто совершал с нами около тридцати лет назад те памятные походы, и рад был бы узнать об этом. Но хочется верить, что они с благодарностью вспоминают наши путешествия по родным местам и навыки, ими полученные, пригодились в дальнейшем.

Лично я частенько вспоминаю о тех годах и не перестаю удивляться, что все наши путешествия закончились вполне благополучно и никто из ребят не пострадал, не покалечился, даже элементарного растяжения сухожилий ни у кого не случилось. И все же все мы и я лично рисковали, отправляясь в многодневные переходы. Не могу сказать, хорошо это или плохо. Без риска жизнь прожить невозможно, но, случись с кем-то из них беда, отвечать пришлось бы лично мне и жить с этим, переживая, что не углядел, не подстраховал вовремя.

Но твердо могу сказать, что познание своего края и его исторического прошлого невозможно без подобных вылазок. С этого начинается если не любовь, то хотя бы уважительное отношение к той земле, где ты родился и вырос. И моя бы воля, ввел бы в школьную программу такой предмет по изучению и исследованию родных мест с обязательными походами и регулярными вылазками за пределы городской черты.

Лично мне наши путешествия дали богатейший материал для осознания, что это за край, что за люди его населяют и почему все мы, сибиряки, именно такие.

Сибирь — уникальная страна не только своими природными богатствами, но и тем, как она исподволь, ненавязчиво испытывает человека на прочность и выдержку и при том всегда готова помочь ему в трудную минуту, но и строго покарать, коль он ненароком или умышленно переступит заветную черту выработанных за столетия местных правил и обычаев…

КЛАД КОЛЧАКА

Не буду скрывать, грешен, поскольку, как всякий русский человек, верю в спрятанные кем-то клады, несметные богатства, хранящие где-то в забытьи, в рассказы кладоискателей и прочих бывалых людей. Слушать мне такие бывальщины приходилось многократно. И сам пробовал земельку поковырять в заветных местах, да только без особого усердия, а потому впустую. Если бы кто провел опрос среди всего населения земного шара о склонности к кладоискательству, не удивлюсь, если российские кладоискатели займут среди прочих призовое место.

Страсть русского мужика к таинственным кладам заложена еще издревле, что подтверждается многими поговорками, заговорами или тем же праздником Ивана Купалы. Только ленивый не схватится за лопату и не помчится к соседнему оврагу для отыскания заветного сундучка, набитого золотыми перстнями и ожерельями. А при современной технике, когда правильно настроенный металлоискатель сам покажет тебе, где следует воткнуть лопату, число желающих обогатиться за счет предков просто немыслимо подсчитать. Не помогают никакие законы, запрещающие срывать реликтовые захоронения и могильники, до которых никак не доходят руки профессиональных археологов. Кладоискатели с завидным упорством бродят среди брошенных домов и строений, лезут на чердаки, подрываются под фундаменты старинных зданий, обследуют пустыри и огороды, вызывая немое удивление и ярость их хозяев.

И поди объясни кому, что все, что находится под слоем земли, принадлежит государству. Видать, законы в нашей стране писаны лишь для законопослушных граждан, которые особой страсти к кладоискательству почему-то не испытывают, а все остальные надеются на обычное «авось», мол, не узнают, пронесет на шармачка[1].

Но вот в перестроечные годы мне довелось стать свидетелем, как один из начальствующих людей нашего тихого городка едва не попался на удочку такого вот авантюриста и не совершил акт вандализма ради, как он выразился, пополнения бюджета городского хозяйства. И, что самое прискорбное, роль моя в том мероприятии была далеко не последней…

Случилось это лет пятнадцать, а то и двадцать назад, когда все мы еще дышали долгожданным воздухом свободы и вседозволенности и верили в чудо реформ и ждали, что вот не сегодня, то обязательно завтра заживем не хуже тех же немцев и англичан. И все ходили словно под хмельком, без причин радовались всему, что сообщалось в прессе и по разным вещательным программам.

Помнится, дело было в конце января или начале февраля, поскольку кругом можно было встретить воткнутые в ближайший сугроб осыпавшиеся елки, отслужившие свой срок по поводу смены одного года другим. Где-то после обеда из редакции местной газеты раздался звонок моего хорошего знакомого, журналиста, который совершенно спокойным тоном сообщил, что перед ним сидит некий приезжий мужчина, которому доподлинно известно, где находится клад Колчака. А потому, не могу ли я подойти, чтоб выслушать все его аргументы и оценить их как историк, неплохо знающий историю Тобольска.

Ну как я мог усидеть, услышав подобное известие! Как раз в те времена то в одной, то в другой газетке разного пошиба сообщалось о многочисленных экспедициях и просто искателях-одиночках, занятых поиском исчезнувших таинственным образом из России нескольких вагонов с золотыми слитками, которые якобы хотела вывезти армия адмирала Колчака за границу. Но до границы они по какой-то причине не доехали, а затерялись где-то на сибирских просторах. Вот с тех порт и пытаются наши кладоискатели их отыскать. Понятно, что головы у всех нас были этими публикациями изрядно затуманены и почему бы не поверить приезжему «специалисту», знающему о местонахождении колчаковского золота.

Мужичок оказался самого обыкновенного вида: худощавый, взгляд спокойный, речь убедительная. На коленях у него лежала общая тетрадь, исчерченная какими-то спиралями и окружностями. На мой прямой вопрос: «Где клад?» — он начал туманно описывать какое-то церковное сооружение, находящееся неподалеку, и там якобы в стенах и помещаются золотые слитки. Попросил его уточить, где все же запрятаны сокровища, а то церквей у нас довольно много, не все же их обследовать.

Мужичка звали то ли Алексей, то ли Александр, прибыл в Тобольск прямиком из города Воткинска, что находится в Республике Удмуртия. И этот факт подкупал, вот ведь, поехал человек в такую даль, именно в Тобольск, значит, что-то такое ему непременно известно. Для достоверности он достал свой паспорт и продемонстрировал, что он не какой-нибудь вражеский агент, а самый что ни на есть советский гражданин. Чтоб окончательно убедить меня в чистоте своих помыслов, он с готовностью стал мне пояснять методику своего предстоящего поиска. С этой целью он положил на стол туристический план города, потом прилепил ко лбу длинную черную нитку, на конце которой болтался обыкновенный желудь, и начал водить им над картой. Вскоре тот неподвижно остановился над хорошо известным мне храмом, находящимся неподалеку от моего дома.

— Здесь, — уверенно показал он пальцем. — Точно здесь. Он у меня всегда верно показывает.

Меня, честно говоря, такой аргумент не совсем убедил, и я глянул в качестве поддержки на вызвонившего меня корреспондента, молча сидящего напротив с каменным лицом, не проявлявшего никаких эмоций. Положение было, иначе не скажешь, щекотливое, двусмысленное, и, если честно, я почувствовал себя в полной растерянности. И на шутку непохоже, и правдой как-то не попахивает.

С одной стороны, мне не хотелось выглядеть круглым дураком и купиться на его россказни. Думается, никто бы мне и слова не сказал, если бы я послал кладоискателя по известному адресу. Но… а вдруг пресловутый клад действительно существует, и я окажусь виновником, что не обнаружил его, не извлек и не передал законным властям. А уж они пусть сами решают, как с ним поступить. На то они и власти.

И недолго думая, я набрал телефон главного представителя тогдашней власти, благо, что доступ к нему в то время не был обременен различными помощниками и секретарями. Тот тут же ответил. Я представился и вкратце изложил суть дела. Мол, так-то и так-то появился тут человек, который ведает, где находится знаменитый клад адмирала Колчака.

— Много его там? — спросил тот с ходу.

— Что вы имеете в виду? — я озадаченно наморщил лоб, не поняв вопроса.

— Как что имею? Золота сколько там имеется?

— Ах, золота… Да кто ж его знает. Может, мешок, а может, и машина понадобится.

— Очень вовремя, — крякнул начальник в трубку, — у нас в городе весь водопровод, как решето, сижу, башку ломаю, где денег взять. А тут такое… Короче, завтра к восьми утра оба с этим знатоком ко мне в кабинет. И начальника ФСБ приглашу, чтоб за вами приглядывал, все одно ему заняться нечем. Скажу, чтоб металлоискатель с собой захватил. Так что жду, до завтра.

Утром ни свет ни заря я уже стоял в приемной нашего городского начальства. Там же был одетый словно на торжественное совещание начальник ФСБ. Под мышкой у него были два пластиковых прибора, снабженные разноцветными лампочками и разными тумблерами.

— Из Тюмени доставили, когда сообщил им, зачем они нам нужны.

У нас своих таких просто нет.

— А где этот кладоискатель? — спросил я его.

— Там, совещаются, — кивнул он на начальствующий кабинет.

В это время дверь открылась, и оттуда какой-то странной походкой наперекосяк не вышла, а выплыла секретарша, которая обычно сидела в приемной. Она глянула на нас, как на пришельцев с того света, и осторожно опустилась на стул.

— Нам можно зайти? — спросил ее.

— Да чего уж там, заходите, — махнула она как-то безнадежно рукой.

Мы и зашли… То, что я увидел, описать нелегко. На лежавшем посреди кабинета ковре, поджав под себя ноги, по-турецки сидел городской начальник, а напротив него приезжий кладоискатель, и у обоих ко лбу было прилеплено по нитке, на конце которых болтались все те же желуди. Они то сводили головы вместе, то отклонялись назад. Желуди делали плавные круги вслед за их головами, а потом соединялись вместе и застывали над разложенным на ковре планом города.

— Я же говорю — здесь, — с азартом восклицал житель Воткинска, указывая пальцем на ту же самую церковь, о которой вел речь еще вчера.

— Согласен, убедил, — соглашался начальник, — я на нее уж давно поглядываю, чем-то она на все другие непохожа. И, главное, лог рядом, могли ночью подвезти и все внутри сложить. Так что отправляйтесь туда, доставайте все, что найдете, а я чуть позже подойду.

Мы с фээсбэшником переглянулись и, дождавшись, когда наш кладоискатель обменяется любезностями с начальствующим лицом, отправились в сторону избранного храма. Стоял он буквально в нескольких шагах от городской администрации, и там совсем недавно сделали впервые за долгие десятилетия ремонт, а потому церквушка выглядела, как невеста, вся побеленная, покрашенная, готовая к началу первой службы.

Сторож взглянул на удостоверение начальника ФСБ и без всяких возражений открыл нам двери храма, а сам ушел в сторожку, стоящую рядом. Мы зашли внутрь. Включили металлоискатели, провели вдоль одной стены, потом вдоль другой, и приборы дружно на все голоса запели, заморгали лампочками, показывая, что под штукатуркой содержится немалое количество металлических предметов. Но что это именно золото или иной металл, таких данных они дать не могли. Металл — и все тут.

Наш путеводитель аж подпрыгнул от предвкушения удачи и потребовал принести лом или топор. Тут уже возмутились мы с фээсбэшником, возразив, что все храмы строились на металлических связях, которые держали своды, створки дверей и прочее. Да и у кого рука поднимется ломать эту первозданную красоту, людскими руками созданную. Будь там хоть тонны золота, не стоят они того, чтоб церковь испохабить, народ радости первозданной лишить.

А наш кладоискатель, не слушая нас, меж тем нашел где-то в кладовке лом и уже собирался всадить его острие в узорчатую кромку сводчатого окна. Не сговариваясь, мы оба с фээсбэшником кинулись ему наперерез, вырвали лом и вывели вон.

— Так дело не делается, — ровным тоном проговорил представитель власти, — нужно план работ составить, разрешение взять у строителей, а то наделаем дел, кто это потом все восстанавливать будет?

— Золота хватит, лучше прежнего все сделаем, — горячась, отвечал тот с нездоровым блеском в глазах.

— Нет, не стоит горячиться, — остановил его тот, — я согласую все, с кем надо, а уж потом решим, с чего начать. Если столько лет там золото находилось, то за пару дней никуда не денется. А вы пока идите к себе в гостиницу, а завтра я к вам загляну, тогда все и сообщу…

На том и разошлись. А вечером у меня дома раздался телефонный звонок. Звонил тот самый начальник ФСБ. Он спросил, не мог бы я завтра отвезти на вокзал нашего кладоискателя, билет мне вручат перед отходом, и отправить его восвояси в город Воткинск.

— А что случилось? — поинтересовался у него. Вы вроде хотели архитектуру, строителей подключить. Что не так?

— Да они нам не понадобятся. Просто мы поинтересовались по своим каналам, что за человек этот кладоискатель. Оказывается, он состоит на учете в местном психиатрическом отделении. Не опасен. Но вот мания кладоискательства у него присутствует и, судя по всему, не лечится. Так что желаю успеха.

Прощаясь на перроне с этим странным человеком, внешне от других людей ничем не отличающимся, я думал, что не зря он оказался на моем пути. После встречи с ним многое в своей жизни переоценил. Известна пословица: не бери чужого, не потеряешь своего. Никому чужое добро вроде даже как бы ничейное ничего хорошего не приносило. Вот и мы поверили больному человеку и едва не обмишурились, не опростоволосились.

А так, если разобраться, то проверка для нас была, испытание: что мы выберем — храм, для людей с любовью выстроенный, или куски бездушного металла, которые просто так в руки не даются, чтоб ими завладеть, надо взамен душу заложить. Вот и выбирай, что дороже…

…А клад тот колчаковский, говорят, до сих пор ищут. Ой не завидую я тем искателям, натерпятся такой печали, что потом ни в каком храме не ее отмолишь…

ПОДЗЕМЕЛЬЯ ТОБОЛЬСКА

Нам, людям, давно привыкшим к уличным подземным переходам, к тому же метро и другим сооружениям, находящимся под землей, и в голову не приходит, что нечто подобное существовало несколько веков назад. Но вот только где они, эти подземелья, ходы и прочее? Их практически не осталось. Или обрушились или закрыты слоями земли…

Небрежное отношение к подземным хранилищам, подвалам старинных домов, в конце концов, окончательная утрата их, привели к тому, что со временем от них ничего не осталось. А если где-то они еще сохранились, то носят жалкий вид и близки к окончательному разрушению. Все те умения наших предков, что мы вынесли из тех давних времен — всего лишь гаражные овощные ямы, которые к тому же никто толком не умеет содержать, да прокладка магистралей различных коммуникаций.

Невелика потеря, скажет кто-то и будет глубоко неправ. Наши предки использовали подвалы для самых различных целей: и для хранения продуктов, поскольку температура под слоем земли более стабильна, и для содержания преступников (знаменитые земляные тюрьмы, которые можно было не отапливать), и тайные подземные ходы, назначение которых нам не всегда понятно. Или вспомните подкопы под вражеские сооружения для взрыва стен, над которыми работали не простые рабочие, а искусные инженеры того времени.

Что уж говорить о дренажной системе водоотвода грунтовых вод, благодаря которой вся подземная часть города была сухой. По уложенным под землей дренажам грунтовые воды отводились в многочисленные речки, давая жителям возможность иметь возле каждого дома огороды и ходить по сухим улицам без использования асфальтового покрытия.

Почтенного возраста геодезисты и дорожные рабочие показывали мне планы этих сооружений, указывали на сами полусгнившие колодцы. А ведь когда-то для их содержания существовала специальная служба, отвечающая за сохранность и бесперебойную работу тех дренажей. В послевоенные годы эти дренажи еще действовали, но с прокладкой асфальтового покрытия в подгорной части города вся эта система была разрушена и сейчас от нее остались лишь сгнившие, забитые землей и илом лотки, о восстановлении которых, насколько мне известно, речи не идет. Технический прогресс внес свои коррективы, которые далеко не всегда оправданны.

Еще в юности мне приходилось слышать рассказы о подземных ходах в разных местах Тобольска. И хотя многие относились к этому как к досужим выдумкам, но, согласитесь, не мог народ складывать подобные небылицы, не имея на то оснований. И мне не верилось, что все они засыпаны, обрушились и найти уже совсем ничего невозможно. Потому стал расспрашивать едва ли не каждого знакомого мне человека, даже случайного попутчика, обязательно интересовался у него, что тому известно на этот счет.

Из моих расспросов старожилов выяснил, что практически под каждым городским храмом помещались вместительные подвалы, многие из которых были связаны друг с другом системой узких опять же подземных переходов. Какова их цель — сейчас Мы можем на этот счет лишь высказывать свои предположения, строить догадки. Не буду скрывать, некоторые из рассказов имели достаточно фантастический характер, как, например, то, что один из подземных ходов вел из Тобольска аж в Ивановский монастырь и даже якобы в Абалак. Такие предположения можно отбросить сразу. Но то, что внутри самих монастырей существовали подземные переходы между зданиями, о том рассказывали многие старожилы. Вот только не нашлось тех, кто мог бы показать, где именно те ходы были проложены.

Так один из моих знакомых преклонного возраста повел меня к Софийско-Успенскому собору и показал на пролом в стене северного придела, пробраться через который в то время уже не было никакой возможности. Кроме того, он сообщил, что в 30-е годы они с ребятами свободно попадали внутрь, потом по каменной лестнице спускались под землю, в подвальное помещение, а дальше ход якобы вел строго на юг. По его словам, они по нему дошли до здания рентереи, где наткнулись на наглухо закрытые двери, а потом якобы спускались вниз вдоль Прямского взвоза в подвал тогда еще не разрушенной Богоявленской церкви. А уж оттуда будто бы даже прошли под речкой Курдюмкой и выбрались наружу почти у самого берега Иртыша.

Я усомнился в его рассказе, не поверил, что мог быть подземный ход такой протяженности, тем более под речкой. Но он в деталях рассказал, какие просмоленные плахи лежали на потолке и как с них капала вода. У меня нет оснований объявить его рассказ выдумкой, но все же, думается, что мужичок этот хорошо приврал в расчете на мою легковерность,

Другой из моих «информаторов» сообщал мне, что подземный ход вел из подвалов ныне уничтоженной Богоявленской церкви прямиком к Знаменскому монастырю. Когда из помещения монастыря убрали находящийся там долгие годы винно-водочный завод, то туда тут же нахлынули «черные копатели» и просто все желающие поживиться оставленным там оборудованием. Пол был вскрыт, и под ним действительно находился огромный подвал, наполовину засыпанный строительными отходами. Какова участь монастыря, вроде как переданного местной епархии в настоящее время, сказать затрудняюсь. Но вряд ли кого-то заинтересуют находящиеся там подземные сооружения, а жаль. Хотя, как знать, может быть, со временем найдутся энтузиасты, и монастырские подземелья будут по-настоящему исследованы.

Потом, видимо, узнав о моем интересе к подземным ходам, ко мне стали приходить люди, которые вели меня на территорию, где они жили, и показывали выступающие из земли каменные арки. Одна из них была по улице Ремезова (тогда Клары Цеткин) как раз напротив бывшего женского епархиального училища. Тогда там была школа № 13. Но хвататься за лопату и заниматься раскопками у меня не было ни сил, ни возможностей. Для себя решил, что это были явно остатки какого-то купеческого подвала и вряд ли то мог быть действительно подземный ход.

Одна живущая в подгорной части женщина, показывала мне каменную арку, уходящую в глубь склона Панина бугра в районе предместья Вершина. Но то, несомненно, была старинная кустарная печь, то ли остатки от кузни, то ли расположенной на задворках печи для обжига кирпичей. Без специальной аппаратуры и помощи специалистов разобраться в предназначении всех этих подземных сооружений было немыслимо.

Кто-то из музейных работников рассказал мне, что ему встречалась в местной дореволюционной прессе статья одного корреспондента, который описывал подземелье Гостиного двора (тогда там располагался архив), и будто бы там имеется ведущая под землю железная кованая дверь, на которой был выбит контур запорожского казака с копьем и саблей, сидящего на бочке (то ли с вином, то ли с порохом).

Потратил несколько недель, но нашел эту статью. Все так. Автор с чьих-то слов описывал кованую дверь, а на ней запорожский казак верхом на бочке. С этой статьей отправился к директору архива и предложил вскрыть где-нибудь в коридоре несколько половиц, чтоб попасть в подвал. Самое интересное, что она дала нам свое согласие и мы с другом Славой Пятаковым спустились с ломом и лопатой вниз. Но увы. Не то что какой-то двери не нашли, а оказалось, что все подвалы засыпаны строительным мусором после какого-то ремонта. И этот путь оказался тупиковым.

Привожу все эти непроверенные факты исключительно с целью информации тех, кого это сможет заинтересовать, а также показать,

что еще во времена моей юности многие из тоболяков относились к рассказам о подземных ходах как к реальности, а не выдумке подвыпивших фантазеров. И еще затем, чтоб подчеркнуть, насколько слабо в археологическом плане исследован наш город, а все это дает основу для возникновения различных легенд и предположений. Остается только надеяться, что когда-то в более благостные; времена кто-то займется и этим вопросом.

* * *

А теперь позволю себе изложить историю открытия реального подземного сооружения, зафиксированную на многих фотографиях, частично исследованного и даже перенесенного на инженерные чертежи существовавшей тогда в Тобольске Реставрационной мастерской.

Произошло все довольно прозаично и обыденно. В начале 70-х годов мы с братом прогуливались между развалин кремля, пытаясь найти что-то еще нам неизвестное и несущее в себе остатки старины. В это время как раз шла реставрация здания консистории, где долгие годы располагалось мореходное училище, а затем туда переехали тобольские музыканты из культпросветучилища.

Строители, занимавшиеся реставрацией, решили первоначально изучить фундамент здания, поскольку в стенах явственно проглядывали трещины, для чего рабочие вырыли траншею» по периметру всего сооружения. И вот, проходя мимо этого раскопа, Мы заглянули в глубь траншеи, находящейся с северной стороны здания, и с удивлением обнаружили арку, ведущую внутрь фундамента. Сама арка была почти до верха засыпана землей, а с другой стороны траншей виднелась полуобвалившееся строение с овальными сводами. Недолго думая, мы принесли из дома лопаты и попытались раскопать таинственный свод, надеясь, что перед нами откроется тот самый легендарный подземный ход, поисками которого я уже грезил несколько лет.

И действительно, освободив проход от Части земли, мы увидели уходящий в глубь под землю сводчатый потолок, выложенный из массивных кирпичей. Но пробраться в глубину этого хода было невозможно, поскольку почти до самого потолка он был заполнен илистой массой, просочившейся через пролом, и отчасти землей. Принесенный нами фонарик высветил узкий лаз, пробраться: по которому было невозможно.

Сообразив, что работы здесь не на один день, уже в темноте мы отправились домой, не зная, как поступать дальше. Брат как раз уезжал на учебу в институт, а сделать что-то одному не стоило и пытаться. Поэтому буквально на другой день я отправился в переехавшее в новое здание мореходное училище, где мне разрешили выступить в нескольких группах для привлечения энтузиастов. Курсанты встретили мое предложение с радостью, обещали помочь, и в течение недели около десяти человек молодых парней помогали мне выгребать землю и поднимать ее ведрами наверх, надеясь, что стоит разобрать образовавшийся завал, а дальше откроется весь сохранившийся ход. Но не тут-то было. Наша работа продвигалась медленно, и вскоре добровольцы куда-то исчезли, и я привлек своего друга Сашу Плесовских.

Мы высказывали самые разные предположения, для чего он мог служить. Как кладовая для продуктов? — непохоже; проход из одного здания в другой? — тоже не особо верилось, тем более что в том направлении, куда он вел (на север в сторону входных Святых ворот), никаких строений не имелось.

Более всего вызывали удивление выложенные в стенах неглубокие кирпичные арки, которые очень напоминали камеры для заключенных. Но как-то подтвердить это свое предположение мы не могли. Должны были остаться кандалы, цепи или те же дверные решетки, но их не было. Объяснение этим загадочным нишам подсказал один из инженеров-строителей, который пояснил, что они были выложены в качестве контрфорсов, сдерживающих напор земли на стены.

В конце концов, нам удалось снять верхний слой завала, и в свете фонаря мы увидели вдали глухую стену, уходящую в глубину на 7–8 метров. Обвязанный для страховки веревкой, мой друг решился доползти до нее и сообщил, что никаких ответвлений он не нашел, поэтому считать наше открытие подземным ходом было нельзя.

Потом начались дожди, наступила осень, внутрь наших раскопок пошла вода, и работы пришлось прекратить. Мы как могли закрыли образовавшийся провал досками, застелили сверху рубероидом и оставили до следующей весны. Но весной нас отвлекли какие-то иные дела, и хотя мы несколько раз спускались вниз, но каких-то работ не проводили. Потом я уехал в Другой город, и наше открытие на много лет осталось без всяческого присмотра.

* * *

Через несколько лет я вернулся обратно в Тобольск, и тут как раз наступили годы перестройки, и в городе стали создаваться различные общественные организации, в том числе сообщество любителей старины «Добрая воля». Естественно, я стал его активным членом и с первых дней начал склонять народ к раскопкам и восстановлению все того же подземного хода. Но сторонников моей идеи как-то не нашлось, и лишь два человека проявили интерес. Однако лезть под землю с лопатами в руках они отказались.

Зато один из них, инженер-строитель — Юра Семенов — без моего ведома пригнал экскаватор и снял верхний слой, полностью обнажив кирпичный свод. Через несколько дней мне пришла повестка из прокуратуры о разрушении памятников старины, но все как-то обошлось. Видимо, работники юстиции пожалели нас или их отвлекли другие более важные дела, но все закончилось лишь назидательной беседой, что надо было поставить в известность руководство музея, в чьем ведении находились все сооружения Софийского двора. Пререкаться не стал, сообщил о том директору музея и начальнику Реставрационных мастерских, который и проявил интерес к нашей находке.

…Меж тем нас ждал настоящий сюрприз. Когда экскаватор снял верхний слой земли, то от уже раскопанного нами подземного хода мы обнаружили ответвление гораздо более широкое по площади и лучше сохранившееся, чем то, которое мы первоначально хотели очистить. Это была тоже арка солидной ширины, и по ней, на мой взгляд, вполне могла проехать даже телега. Она шла строго в сторону Софийского собора.

Тут уже, видя, что дело серьезное, подключились работники реставрационной мастерской. Они прикинули основные параметры предстоящих работ, сколько земли необходимо будет поднять наверх, как можно сохранить ход от обрушения, и включили его реставрацию в план дальнейших работ, заложили в смету. Там же в мастерских были изготовлены специальные крепежные конструкции, чтоб обезопасить работающих на расчистке землекопов, даже запроектированы вагонетки для вывоза земли и ее подъема наверх.

Радости моей не было предела! Я добился того, на что ушло много лет поисков. Ещё чуть — и мы сможем безбоязненно пройти по столетиями сокрытому от глаз человека подземному сооружению. Узнать, куда ведет этот ход и отсюда предположить, для каких целей он был сооружен.

Но… грянул обвал рубля, инфляция, и финансирование практически всех реставрационных работ было прекращено. Наш подземный ход так и остался до конца неисследованным и зиял печальным провалом в самом центре Софийского Двора. Руководство музея решило закрыть этот изъян и собиралась его просто засыпать землей. На мое счастье, глава городской администрации, выслушав мои доводы, отправил несколько машин кирпича и бригаду каменщиков, которые закрыли новым сводом неприглядный провал, засыпав его сверху небольшим слоем земли.

Когда в город приехал первый в годы советской власти владыка, незамедлительно отправился к нему и предложил продолжить работы. В здании консистории к тому времени разместили духовную семинарию, благоустроили территорию, и владыка наотрез отказался заниматься подземными работами. Подземный ход, о котором я ему страстно поведал, на его взгляд, являлся всего лишь гидротехническим сооружением для отвода грунтовых вод, и не более того. Я же был в корне с ним не согласен, но понял, что спорить и настаивать бесполезно, и мне не остается ничего другого, как смириться и, что называется, пустить все на волю судеб, надеясь, что когда-нибудь найдутся люди, которые доведут начатые нами изыскания до конца.

Если рассуждать о предназначении так и не восстановленного подземного сооружения, то здесь может быть несколько версий. Самое простейшее — соединение нескольких зданий Софийского двора, куда церковные служители могли попасть незаметно. Но не ясна цель, для чего это было им нужно, от кого они хотели скрыть свое передвижение. На подземные кладовые это сооружение тоже мало походило. Остается единственный вариант: там содержали привлеченных к суду узников, тем более известно, что в середине XVIII столетия православная церковь вела непримиримую борьбу с раскольниками, которых свозили для «увещевания» в Тобольск именно на Софийский двор чуть ли не со всей Сибири. По архивным документам их собиралось там до нескольких сотен человек. И держали их именно на Софийском дворе до тех пор, пока они не раскаивались и не принимали официальную религию. Ведь где-то все они должны были находиться?

Поэтому, на мой взгляд, выявленное нами подземелье вполне могли служить местом их заключения. Но прямых документальных указаний или чертежей, указывающих на этот факт, не сохранилось, а потому наше предположение всего лишь гипотеза, которая требует подтверждения. А такое подтверждение может быть получено лишь в результате раскопок этих самых подземных сооружений.

Понятно, православная церковь вряд ли одобрит такой шаг. Действительно, зачем вносить сумятицу в умы верующих и давать лишний козырь в руки противников православной веры. Поэтому, возможно, судьба не просто так распорядилась прекратить начатые работы на их самом важном этапе, показав нам лишь кусочек того, что находится под землей. Что тут можно еще сказать? Разве что признать, что какая-то неведомая нам сила помешала разгадке тайны тобольских подземелий.

Но… хочется верить, что рано или поздно найдутся здравомыслящие люди, которые, несмотря на все опасения поколебать устои православной веры, решатся довести начатые когда-то работы до их логического завершения. Хотя… может быть, гораздо интереснее сознавать, что ты живешь рядом с тайной, которую до поры до времени не стоит трогать.

ХАНТЫ-ПИТЛЯР

В последние годы среди сибиряков понятие выезда на охоту приняло совсем иной смысл, чем это было несколько десятилетий назад, когда с открытием охотничьего сезона народ выбирался по одному или вдвоем, втроем с вполне конкретной целью: поохотиться и привезти домой какую ни на есть добычу Теперь это уже масштабные вылазки на десятках машин куда-нибудь к воде, где можно костерок развесть, шашлычок изжарить, принять от души на грудь, а в самый канун открытия сезона, в полночь, устроить пальбу по пустой таре или чему другому. Главное, отметиться — был на охоте.

Где там охотничьи скрадки, ползанье по топкому берегу, трепетное ожидание первого утиного табунка, подсадка чучел, а то и живой прикормленной утки, томительные часы сидения под дождем. И азарт! То, ради чего все это мероприятие и затевается. Хорошо помню, как в глубокой юности не мог попасть с каких-то пяти метров в сидящего передо мной селезня, потому как ствол дедовского ружья ходуном ходил в моих руках от сказочного зрелища, неверия, что ты настоящий охотник и сейчас, после твоего выстрела селезень тот забьет крыльями и превратится в долгожданную добычу, которую еще нужно достать, выловить, промокнув насквозь, принести домой и торжественно, держа за лапки, вручить маме. Вот то был истинный азарт.

Да нет, зря я грешу на всю охотничью братию, остались, как им не быть, настоящие добытчики, которые не особо любят афишировать свои успехи перед всем честным народом. Никуда они не делись, но вот все меньше и меньше их, охотников. А бригады стрелялыциков по опустошенным бутылкам пребывают каждый год. И бедная утка, напуганная их неимоверным количеством, угрожающим видом новейшей амуниции уходит все дальше и дальше от города, где взять ее не так-то легко. Может, оно и к лучшему, глядишь, побольше ее уцелеет, но то, что давние дедовские традиции забыты, втоптаны вместе с бутылочными осколками в грязь и охота превратилась в многолюдный сабантуй, то жалко…

…Было мне в ту пору около тридцати лет, служил руководителем предприятия средней руки и за пару недель до охотничьего сезона собрал вокруг себя пятерых человек, что обращаться с ружьем умели чуть не с детских лет, и решили с ними тайно от всех совершить вылазку на дальние озера, где и охотников особо не бывает, и дичь водится. Причем, как те бывалые люди судачили, залетают туда кормиться и гуси, и косачи рядом в бору водятся, а там, кто его знает, на кого еще набрести можно. У меня как раз отпуск вызревал, а соратники мои заявление на отгул написали, чтоб все как положено было. Добраться на то озеро можно было лишь с попутным вертолетом, что делал по нескольку рейсов в день на какую-то там таежную стройку. Нашли и знакомых летунов, что брались нас туда закинуть, а через недельку доставить обратно. Определились со временем, с боеприпасами, продуктами и, само собой, спиртным «на всякий случай». А вдруг да потребуется? Но уговор был железный: до отлета — ни-ни.

Сели на дежурную машину, и она нас к нужному времени доставила на вертолетную площадку, откуда те винтокрылые машины разлетались в разные стороны. Расписания никакого. Кого куда направят, непонятно. Пилот рукой махнет, и чтоб в две минуты на борту были. Естественно, начальство о том догадывалось, но особого шума не делало. Не велик грех попутчиков прихватить.

Приходит первый борт. Не туда, не на нашу точку. Второй — тоже мимо. Уже второй час сидим и все впустую. У мужичков моих естественное желание возникло: по сто граммчиков принять, чтоб время не так тянулось. Ну как тут против всего коллектива возразишь, конфликт никому не нужен. Выпили одну, вторую, третью, а больше и нет. Один, самый разумный, Костей его звали, и предлагает: «Мол, все одно зря сидим, можно успеть до ближайшего магазинчика сгонять». Все только за. Уехала вахтовка с одним из нашей команды, а тут наш борт садится. Народ оставшийся говорит, ничего, дождемся другого. Не пропадать же добру, за которым машину отправили. Остались. И, как назло, уже вахтовка вернулась, мы все в сборе, в полном ожидании, а нашего борта нет. Сказали, что сегодня рейсов туда больше не предвидится. Все, отдыхайте.

Народ на меня глядит, мол, чего делать-то станем? И тут меня осенило поехать на ту сторону Иртыша и там найти какое озерко, да и пострелять вволю, коль серьезная вылазка не удалась. Никто особо возражать не стал, погрузились и на берег. И надо же такому случиться, что стоит у причала кораблик под названием «Ихтиоз» (на всю жизнь это название запомнил!), а на борту его капитан Володя, который в нашем участке под моим началом зимой грейдеристом на службе состоял, а летом в рейс уходил, имея флотское образование.

То был изготовленный для военных целей сторожевой катер довольно скоростной и легко управляемый. Мы к капитану, как к родному. Мол, возьми с собой, по дороге где-нибудь высадишь, где охотничьи места и вволю поохотиться можно. Он не возражает. Сообщил, через полчаса отваливаем. Но ехать с нами решились далеко не все. Двое отговорились срочными делами и заботами, в результате нас осталось трое, не считая капитана и его пожилого помощника, почти все свое время проводящего на камбузе. Еще как на грех оказались у него под горлышко заправленные две фляги со свежим пивом. Он опять не возражает, пейте, не жалко и с нами за компанию тоже свою кружку тянет. Ну, мы были уже тепленькие, а тут еще пивцо сверху крепко легло. Все к рулю кинулись, капитанами себя почуяв. В результате вместо севера на юг направились. Лишь когда доплыли до Абалака и капитан увидел монастырские строения, сообразил, что не туда курс держим. Обложил нас матом крепко, отогнал от руля, развернулись и пошли в обратную сторону. На север, значит.

Утром слышу скрежет, звон цепей швартовочных, крики какие-то. Выбрался из кубрика, спрашиваю у капитана:

«Это где мы, значит, есть?» Он мне спокойно и отвечает:

«В Хантах на заправку встали».

«А потом куда?»

«Потом мне в Салехард нужно груз какой-то там доставить».

«Ихтиоз» этот был у одного научно-исследовательского рыбного института в аренде вроде как курьерское судно. То все ладно, а вот нам-то что под Салехардом делать? Это же, почитай, две тысячи верст от родного Тобольска!

«А обратно когда», — интересуюсь в надежде, что через недельку-другую, в крайнем случае две он обратно отправится и нас доставит.

«Да нет, — капитан отвечает, — до конца сезона на севере буду…»

Это значит, до ледостава, до начала ноября месяца. А сейчас сентябрь только.

«А нам как быть?» — задаю резонный вопрос.

«Определю вас где-нибудь, там и поохотитесь и порыбачите», — улыбается он.

Сон мой как рукой сняло. Выходить в Хантах — кому мы здесь нужны. Документов ни у кого с собой нет, наберешься неприятностей по полной. А на север плыть — как обратно попадать? Дилемма… Разбудил свою команду, изложил ситуацию, а мужики так спокойно и говорят мне:

«Капитан человек бывалый, не первый год обитается на Иртыше и Оби, он нас пристроит куда-нибудь. Чего переживать, плывем и ладно…» И снова спать завалились.

И плыли мы так то ли день, то ли два, покуда до меня не дошло, что дома меня хватятся через неделю и точно в розыск объявят. Надо бы их как-то известить, где нахожусь. Пошел к капитану, показываю на рацию, мол, с Тобольском связаться можно. Он смеется, второй год рация та не работает. Лампа какая-то полетела.

«А почта нам хоть какая-то по дороге попадется? — спрашиваю. — Домой телеграмму надо дать, а то ведь там с ума сойдут».

«Почта скоро будет. Тут поселок стоит, Горки зовут. Я причалю, быстро отправите свою телеграмму, и все путем будет».

Точно. Поселок о две улицы. Выбрался на берег, иду по песчаной улочке, как сейчас помню, рябина соком налилась, и я, как ягодка спелая, разными нехорошими мыслями одолеваемый. Зашел на почту, бланк взял, пишу:

«Нахожусь…»

«Как ваш поселок называется?» — уточняю.

«Горки зовут».

У меня тут же с этим названием нехорошая ассоциация родилась: именно в Горках вождь мирового пролетариата последние дни свои доживал. А если придет от меня послание, что я в Горках оказался, что там мои родные и близкие подумают? Ясно что. Нашел-таки выход, спрашиваю телеграфистку:

«А как следующий поселок называется, скажите, будьте добры».

Она мне так спокойно и отвечает:

«Мужи его зовут».

«Как?!» — переспросил.

«Говорю вам: МУЖИ!»

Вот те на. Сплошной кроссворд выходит. Но не нашел ничего лучшего так и написал:

«Нахожусь в Горках, плывем в Мужи».

Мелькнула спасительная мысль, что моя мама проработала в речной навигации всю жизнь, поди разберет. Только вот мама всю ту осень провела у себя на даче и в город ни разочка не показывалась. Так что осталась та телеграмма нерасшифрованной и долго служила мне нареканием моего верхоглядства и прочих, прочих грехов. Спорить не стану, так оно и было.

Наконец судно наше остановилось возле симпатичного заливчика, опоясанного сверху высоких холмов непроходимым лесом. Капитан подозвал нас и сообщил:

«Вот здесь вас и высажу. Там наверху хантейская избушка, в ней обоснуетесь. Печка есть, топор найдете, так что замерзнуть не рискуете. Лодку вам оставлю с мотором, бензин, сети, хлеба запас, сигарет, потом по возможности еще подкину. Местечко это называется Ханты-Питляр. От Салехарда совсем рядом, рукой подать, но от людей скрыто, лишних глаз нет. Хозяин избушки на лето в поселок перебрался, сюда только зимой вернется. Только смотрите, ведите себя тихо, не пакостите, а то он на вас управу живо найдет».

Мы в ответ улыбнулись, представив хилого ханты в сравнении с нашей разудалой троицей. Настроение было самое радостное. Когда еще удастся попасть в такие нежилые места, где ты сам себе хозяин. Быстро выгрузились, отыскали избушку, сплошь увешенную амулетами из птичьих хвостов и лап. Посоветовал мужикам их не трогать, но те лишь подняли меня на смех.

«Зачем они нам? Он новых птичек наловит, навесит свои убранства». И принялись их в огонь бросать, чтоб не так чудно и диковато избушка изнутри смотрелась. Ну чего с ними спорить, промолчал, а сам думаю, ой не к добру это все…

Самая большая проблема оказалась с заготовкой дров. Ни березы, ни осины или иных пород деревьев на том взгорье не росло. Одна лиственница. А срубить такое дерево да еще тупым топором, оказавшимся в избушке, это, я вам доложу, далеко не самая легкая задача. Но ничего, справлялись, рубили по очереди, собирали валежник и все, что можно на растопку пустить.

Только как-то смотрю, тащат парни вязанки каких-то заготовок. Хорошо обструганных, явно для дела приготовленных. И в огонь. Благо, рубить не надо, бери готовенькое. Тут я возмутился не на шутку:

«Зачем же вы чужой труд на распыл пускаете?! Человек старался, вырубал, выпиливал, подгонял все по размеру, это же явно детали для нарт».

«Ну и фиг с ними, — услышал в ответ. — Ему тут заняться нечем зимой, пущай себе строгает, а нам ладони в кровь сбивать уже надоело. Ты можешь и дальше рубить, коль нравится, а мы эти палки точно на огонь пустим».

Вижу, спорить с ними бесполезно, но сам эти детали от будущих нарт не трогал. Даже спрятал подальше несколько вязанок этих заготовок, пока ребят не было. Как-то меня с детства приучили не трогать то, что не тобой сделано. Да и потом помнились слова капитана, что с хозяином избушки лучше не связываться, а то дело может худым концом к тебе повернуться.

…Заливчик этот, где мы обосновались, ханты «сором» зовут. Весной там вода разливается, а выход к реке они перегораживают вбитыми в дно кольями, оставляя узенький проход к большой воде, и затягивают его сеткой, чтоб рыба не ушла. Этакий садок, где рыба подрастает, питается чем Бог пошлет, и в любой момент можно подплыть к этой завеске и набрать, сколько нужно жирных муксунов или иной доброй рыбы. Потребляли мы ее в сыром виде с хлебом и солью. И сытно, и время на рыбную ловлю тратить не надо. Все ждали, когда хозяева этого садка с претензией пожалуют, но или капитан с ними какой договор заключил, или они на нас особого внимания не обратили, но как-то все обошлось. Правда, пару раз стреляли по нам непонятно откуда. Ни в кого не попали, но когда пуля рядом с тобой просвистит или от воды отрикошетит, ощущение, я вам скажу, не из самых приятных. Видать, попугивали нас местные аборигены, чтоб мы не забывали, что в гостях и никак не хозяева.

Плавали пару раз в поселок за хлебом и невольно оказались спасителями двух практически захлебнувшихся утопленников из числа местного населения. Они к обеду улов свой выменивали у проходящих речников на водку, выпивали все досуха и в поселок. К берегу вплотную не подплывают, чтоб мотор не поднимать, привязывают лодку к кольям, в грунт вбитым, а дальше по воде в броднях бредут. Две лодки так встали, рыбаки из них выбрались. Едва живые. Бредут по воде. И мы следом встали. Вдруг один то ли поскользнулся, то ли зацепился за что и прямо лицом в воду. А встать не может, захлебываться начал уже. Дружок ему на помощь кинулся и тоже упал, лежит в воде, руки крестом раскинул. Не раздумывая выскочил из лодки, кинулся к ним. Одного поднял, к лодке подтащил, потом другого.

Ребята мне кричат то ли шутя, то ли всерьез, что у их народности не положено утопленника из воды вытаскивать, мол, примета такая. Да что мне примета. Загрузил тех бедолаг в лодки, моторы поднял, к берегу причалил и так оставил. Парни смеются, мол, все одно медали за спасение утопающих никто не даст, в протоколе не зафиксировано. Ругнулся на них, да и ладно. Наши-то обычаи другие, а там они пусть поступают, как им пожелается.

А охота в тех местах оказалась знатная. Место кормовое, табунки один за другим пикировали в заводь, и, спрятавшись в кустах, затаившись, выбираешь любую птицу по своему вкусу. Но опять же ощипывать ее надо, потрошить, палить, варить сколько положено. Настрелялся я там от души и даже больше. Даже синяк от отдачи приклада на плече долго не сходил. Нет, рыбалка речная куда как веселее шла. Сообразили, как в берегу сделать примитивную коптильню, вялили, сушили, набирали впрок, чтоб домой было что привезти.

Прошло недели две или три, отпуск мой к уже концу подходит, а еще как-то до родного Тобольска добираться надо. Как? На чем? Начали к капитану подступать, мол, выручай, век твоими должниками будем. Он посмеялся, пошутил, что не мешало бы нам и на зимовку остаться, но потом серьезно уже так говорит:

«Договорился с одним знакомым капитаном с сухогруза. Скоро мимо нас пойдет, заберет вас, подкинет до самого Тобольска. Только вы с ним рыбкой поделитесь, а то ему нынче некогда было промыслом заниматься».

Кто бы против, мы только за, пообещали из своих запасов рассчитаться с ним за перевоз.

Ночью остановился этот самый сухогруз, забрал нас капитан, кубрик нам приличный отвел, рыбы, что заготовили, совсем чуть взял. Добрый мужик оказался. И через три дня мы уже стояли под стенами родного города. Распрощались и чуть не бегом по домам. Кончилось наше приключение. Только вот главное все потом случилось.

…Через месяц один из тех, что у нас в команде был, аварию по пьяному делу устроил, девчонку покалечил. Сразу его не закрыли, ну он и пьянствовал, по друзьям шлялся, с волей, значит, прощался. А вышло, что с самой жизнью. И надо же такому случиться, что поздней ночью его на проезжей дороге насмерть сбил какой-то горе-водитель и скрылся.

Похоронили его, погоревали, там уже и капитан наш из плавания вернулся раньше срока. До окончания навигации еще далеко было. Говорит, что его институтское начальство обратно в Москву уехало и его отпустили. Недолго с ним поговорили, думали, скоро вновь свидимся, а через неделю другое известие не лучше первого. Капитан свой дом строил, нанял строителей, что под дом фундамент подводили. Капитан-то был сам по себе человек тихий, сдержанный, но лишней копейки просто так никому не давал. Может на том и разошлись со строителями. Поскандалили из-за чего-то, и кто-то из них пырнул капитана ножом да под самое сердце. И его схоронили, месяца не прошло после нашей той памятной поездки.

А последний попутчик мой пострадал уж и вовсе дурным способом. Поехали на стареньком «запорожце» с другом шишку бить в соседний район. Обратно возвращались по темноте, фары плохо горели и налетели на брошенные раззявой трактористом бревна, в аккурат посреди дороги оставленные. Ему, бедняге, полноги оторвало. Ладно, быстро до больницы доехали, ногу перетянули ремнем, как надо, и хоть много крови потерял, но выжил. Пришили ему оторванную ногу как могли, но остался он хромым до конца дней своих, все ногу за собой таскал. А тут еще на рыбалке поссорился с одним нашим общим дружком. Драться начали, и влепил он тому в грудь заряд дроби. Ушел на зону на долгих восемь лет, но вернулся живым и на воле еще пожить успел, сколько здоровье позволило.

Вот тогда-то меня раздумье и взяло. Думаю, чего-то неладно с поездкой той нашей вышло. С нее все и началось. Не зря капитан говорил, чтоб не вольничали в хантыйской избушке, лишнего не брали, не пакостили нигде. Ой неспроста все это.

И хотя особо верующим человеком себя не считаю, но веру дедовскую пытаюсь соблюдать, как умею. Много раз к этой ситуации возвращался: и так и этак посмотреть на нее пытался.

С одной стороны — случай всему виной. Погибли, покалечились по дурости своей. Судьба, значит, так распорядилась. А с другой, не шли с ума те сожжённые заготовки хантыйские и амулеты сорванные. Порушили чужое добро, вот оно все так и обернулось против нас.

И меня судьба изрядно покрутила, потрепала, но самое главное — жизнь — оставила. Одно скажу, в те северные края — больше ни ногой. Хотя не один раз звали меня друзья побывать в тех благодатных местах. Но родной берег он как-то милее, надежнее. И тебе понятен, и законы иные. А чужие края они хоть и заманчивы, да не для каждого доступны, открыты. К ним свой подход нужен, а не знаешь как, лучше не суйся…

На меня же поездка в забытое Богом местечко Ханты-Питляр подействовала и вовсе непонятным образом: забросил навсегда охоту, и все мои замечательные ружья стояли без дела долгое время, пока не решился сдать их навечно в соответствующие органы. И той же осенью ушел с начальствующей должности и… впервые в жизни написал нескладный, корявый, но все же свой рассказ или очерк, сейчас и не упомню. Так что на каждом из нас та поездка оставила свою отметину. И спорить с этим даже не буду, коль до сих пор влияние ее на себе ощущаю…

АСХАТ ИЗ ЕШАИРА

До сих пор не могу ответить: кто кого выбирает, судьба человека или человек судьбу. Может — везде по-разному. Но определенно верю, что именно судьба выбрала Асхата из Ешаира стать последним собирателем и хранителем древних татарских легенд. И для меня это несомненно.

Казалось бы, по всем статьям он должен был, как и все его односельчане, стать рядовым колхозником. Выращивать картошку, работать на ферме или трактористом, может, рыбаком. Жениться, нарожать детей мал мала меньше и жить счастливо. Как и многие из тех далеких таежных краев. Но пошло что-то не так, хотя… почему не так, пошло именно так, что Асхата знала вся округа, и тихая людская слава, и уважение жили подле него, заменяя не появившихся на свет детей, и работой в колхозе или где еще там никто его не обременял, потому как все знали — это Асхат. Собиратель древних легенд. В старину тех, кто исполнял эти песни, звали акынами. Но сами песни исчезли, как и многое из быта тех народов, а с ними и певцы-акыны, и остались лишь слабые воспоминания от того легендарного эпоса. И вряд ли кто после Асхата продолжит это благородное дело. Хотя как знать…

Мне он говорил, что дар его, а это именно дар, привнесенный откуда-то ему сверху от древних и никем невиданных сил того тихого и работящего народа, получен им по линии деда, слывшего колдуном и целителем. Поди сейчас разберись, где правда, а где вымысел: ходил ли его дед по воде в специальных сандалиях; или забирал прямо из суда уже осужденных за известные «три колоска» малолетних рябят и девчонок; сам ли предсказал себе смерть от копья недруга или уже потом, через много лет народ сочинил все, что с ним происходило?

Рассказывали мне о том с неохотой, полушепотом, словно до сих пор боялись, что повлекут их за все сказанное на какое-нибудь следствие, начнут смеяться, тыкать пальцами. Да и кто я для них? Заезжий бородатый чудак, что зачем-то интересуется давно забытым. Кто знает зачем, вдруг да насмеется над сокровенным, что в самой деревеньке, называемой Ешаир, далеко не каждому знать дано.

Ешаир этот находится глубоко в лесах между Омском и Тобольском, и забрести туда может далеко не каждый, потому как и взять там нечего и никаких чудес никто давно не наблюдал. Так, обычная лесная деревушка, затерянная между брусничных и клюквенных болот, с тихой речкой, текущей вдоль околицы. И название ее, если дословно переводить, то получается как «лесные люди».

Вот там Асхат и родился, учился в школе, сходил, как положено, в армию и обосновался в родительском доме. Только вот зайдя к нему в дом, несказанно удивился, что жильем в нем не пахнет: в сенях ни полена дров, на зиму заготовленных, на огороде вместо картошки метровый бурьян растет, а рядом с кроватью стоит поставленная на пустые пивные ящики рваная палатка.

«Зачем палатка?» — спрашиваю.

«Комары больно кусаются, — отвечает с улыбкой — спать не получается».

Глянул на окна, а они где фанерой забиты, где подушками заткнуты. Все понятно, нет в доме хозяина. Дом есть, а хозяин отдельно живет.

И точно, как он сам признался, дома он бывает редко, а так все ездит по соседним деревням, разговаривает со стариками, выспрашивает у них, как раньше жили, а за разговорами обязательно кто-нибудь да расскажет легенду о кузнеце-богатыре, который взялся с нечистым бороться, или о таинственном холме, где оборону держали вольные девушки, сбежавшие от жестокого хана, забравшего их в свой гарем.

А потом, узнавший что-то новое для себя, ехал на то место, где все это случилось, но не записывал (по-русски писал он неважно, с бо-о-льшими, мягко говоря, ошибками), потому старался все запомнить и хранить те рассказы до поры до времени. Будто знал, что появится кто-то, кому можно передать все и увидеть свои рассказы на бумаге. Вот тем человеком и выпало мне быть. Тоже судьба, скажете, или так оно и должно было случиться, что встретились мы с ним, и мне после долгих бесед и разговоров удалось облечь его рассказы в легенды и опубликовать в одном из изданий.

Тогда пусть мне кто-нибудь объяснит, как эта самая судьба забросила меня в далекий Ешаир, где и встретил Асхата? А он словно меня только и ждал и все там или не все выложил. А не случись такого, неужели так бы и ушли с ним собранные легенды в другой мир, до которого обычным людям дела нет?

Но что тут теперь судить «почему да отчего». Случилось, и слава богу. Уговорил Асхата ехать в Тобольск, там как раз открылся Татарский центр культуры, куда его по моим настойчивым просьбам и приняли. И должностью наделили: «собиратель легенд». Не знаю, есть ли где еще такая должность, но Асхат состоял при этой должности долгие годы. Может, и сейчас бы оставался работником того центра, если бы вдруг не обнаружил в себе другой дар — исцелять людей. А о том разговор отдельный.

В Тобольске Асхат поселился сперва у кого-то из знакомых в пустовавшей квартире, а потом ему подарили насыпной домик неподалеку от Иртыша в районе, называемом ЦРМ. Как-то, заглянув ко мне, он проговорился, что лечит людей от разных напастей старинным дедовским методом с помощью Солнца. Мне и до этого приходилось сталкиваться со всякими знахарями, «ясновидцами», травниками и пр. Поэтому рассказы его встретил скептически и предложил продемонстрировать его целительство на мне прямо сейчас. Он согласился, но только предупредил, что месяц не вошел в нужную силу и результата он не гарантирует. Чего-то подобного я ожидал, но сел на стул и терпеливо выдержал все его манипуляции.

Он же направил левую руку с растопыренными пальцами в сторону окна, а другой стал делать пассы у меня над головой. У меня действительно болела тогда голова, но через каких-то двадцать минут всяческое недомогание отступило, и вынужден был признать, что его лечение помогло. Но недоверие, как у всякого здравомыслящего человека, осталось. Уж чересчур легко все произошло, и, как известно, любой результат необходимо подтвердить, причем не один раз.

Проговорился о способностях Асхата кому-то из друзей. Они тут же пожелали проверить это на себе. С тех пор череда желающих возросла до десятков человек. Мало того, некоторые из высокопоставленных местных начальников тоже узнали об этом феномене и начали под разными предлогами зазывать его к себе лечить кто жену, кто тещу, кто самих себя. Мне же находиться при этих сеансах было как-то неловко, да и времени жалко. Так что на какое-то время потерял Асхата из вида, и он зажил собственной жизнью. Не знаю, как уж у него шло собирание легенд, но время от времени он совершал поездки в отдаленные татарские поселения.

Как-то меня посреди лета прихватила жестокая простуда с высокой температурой и невыносимой головной болью. Врач прописал таблетки и был таков. Стал просить супругу, чтоб она по телефону разыскала Асхата, надеясь на его помощь. Но в Татарском центре его не оказалась, а секретарь заявил, что он уехал в очередную командировку и когда вернется, ей неизвестно. Ночь провел без сна, температура не спадала. Каково же было мое удивление, когда в семь утра раздался осторожный стук в дверь, а когда открыл, на пороге стоял Асхат. Спросил, откуда узнал о моем недомогании, кто сообщил. Он же робко пожал плечами и односложно ответил:

«Звал, однако. Вот я. Приехал с Карагая…»

А это где-то 170 км от города! Как же он услышал? В голове не укладывалась. Прямо как из фильма «Белое солнце пустыни» известная реплика одного из героев: «Стреляли, однако!» Он быстро поставил меня на ноги и опять исчез надолго.

Как-то встретил его в магазине и спросил, где его найти в случае крайней надобности. Но он не помнил свой адрес, сказал лишь, что домик его возле Иртыша, если захочу, то обязательно найду. И весь ответ…

Через какое-то время ранней весной решил разыскать его, надеясь, что кто-то из местных жителей вдруг да подскажет, где его домик. Взял с собой своих малолетних детей, спустились на машине в подгорную часть и проехали в район ЦРМ. Там машину оставил и начал спрашивать у случайных прохожих адрес Асхата, полагая, что слава о нем наверняка бежит впереди него. Увы, никто даже не слышал о нем.

Походив безрезультатно по какой-то тупиковой улице, остановился передохнуть, прислонившись к ветхому палисаднику. И вдруг слышу сзади голос: «Пришел, так чего не заходишь. Ждал тебя…»

Оглянулся, Асхат прямо позади меня выглядывает в небольшую форточку и загадочно так улыбается:

«Я же говорил, что найдешь, заходи, давай…»

За прошедшие год или два городской жизни Асхат преобразился, и в нем уже трудно было узнать того скромного сельского жителя, который поначалу и не знал, в какую дверь в автобусе заходить. Первое, что он сделал на подношения излеченных им людей, это приобрел себе малиновый пиджак, солидный дипломат, что тогда считалось большим шиком, и, конечно, видеомагнитофон. Но, что самое печальное, он начал солидно так выпивать. И когда в иные разы заглядывал к нему, то, потупив глаза, он просил дать денег на опохмелку. Пробовал как-то увещевать его, говорил, что плохо кончит, живя один и пьянствуя, но ответ у него был один:

«Дедушка меня защитит».

Он не один раз рассказывал о своем прославленном деде, который якобы во сне являлся к нему, что-то подсказывал, ругал за пьянку. Вот на его-то заступничество он и надеялся…

Как-то он предложил съездить в одну татарскую деревню, где жила известная в тех краях предсказательница, что гадала на камушках. Мне приходилось встречать в этнографической литературе очерки о распространенном среди тюркских народов обычае гадать на мелких камушках, бросая их на стол или просто на землю, как игральные кости. Но самому сталкиваться с чем-то подобным пока не приходилось. Потому не раздумывая согласился.

Гадалка оказалась женщиной в годах и, что характерно, денег за гадание (в отличие от Асхата) не брала. Единственное, что она принимала — дешевые конфеты-подушечки или печенье. По-русски она не говорила совсем, и мы долго ждали ее дочь, женщину лет сорока, которую мать тут же начала за что-то там отчитывать.

Я поинтересовался, за что гадалка сердится на нее, и та со смехом ответила, что зашла к подружке, а мать, бросив свои камушки, тут же определила, где она задержалась.

«Вот и замуж из-за нее выйти не могу, про любого мужика или парня все наперед знает, они ее и боятся…»

Мне, естественно, хотелось узнать, что она расскажет обо мне. И на удивление, словно опытный следователь, она начала рассказывать такие детали из моей жизни, что даже неловко стало. Асхат находился здесь же и внимательно слушал, и, когда та сказала, что у меня четверо детей, он решил поймать ее на ошибке и поправил, мол, детей у меня только трое. Но пришлось разочаровать его, поскольку о старшем сыне от первого брака, живущем в Тюмени, он не знал.

Вернувшись в город, уговорил местных тележурналистов съездить со мной и заснять эту удивительную женщину. Они не возражали. Она и про них выложила различные жизненные подробности, и они, покраснев, что кто-то посторонний может это все услышать, убежали во двор. Старушка же радостно смеялась и шутливо грозила им пальцем. Эффект был неизгладимый.

Уже перед отъездом кинооператор Миша Куричка задал ей вопрос, что называется, «на засыпку»:

«Бабушка, скажи, когда уйдет в отставку Борис Ельцин?»

Ни на минуту не задумываясь она назвала число: 1 января 2000 года. Естественно, приняли это известие мы тогда с большим недоверием. Откуда ей такие тонкости правительственной политики известны? Так любой из нас может назвать какую-то дату, поди проверь…

Но 1 января, когда первый президент России заявил о своем уходе с поста, то Миша позвонил мне и срывающимся голосом прокричал:

«Помнишь, что бабушка сказала? Ведь не соврала… Все точно!»

Что я мог ответить? Что это случайность? Совпадение? Но так никакого разумного объяснения этому придумать не мог. Материализм, пустивший в нас корни чуть не с детских лет, прочно жил в моем поколении, и все, что так или иначе не вписывается в наше представление о материальном мире, мы просто отрицали. Оно и понятно, сказать «не верю» всегда проще, чем поверить… Так уж мы устроены.

Не знаю, что та прорицательница говорила в тот раз Асхату, но, как мне показалось, явно что-то не совсем приятное. Не зная татарского языка, мог только судить о их разговоре по его эмоциям. Попробовал узнать, но он лишь отмахнулся, но потом все же ответил: «Говорила, что денег с людей брать нельзя. Дескать, не на пользу они мне пойдут. И еще, — добавил он, — ругала, что вино пью…»

Но потом, чуть помолчав, заявив, что его дедушка сильнее был, чем эта гадалка, и опять повторил: «Он меня в обиду не даст».

До сих пор не знаю, что случилось с Асхатом, но в один из дней, приехав к его избушке, обнаружил, что вся она заметена снегом и к дверям нет даже тропинки. Поинтересовался у соседей, давно ли они его встречали, ответили: не обращали внимания, своих забот хватает. Отправился в тогдашнюю милицию, написал, как положено, заявление об его исчезновении. Положили в толстенную папку, но ответа из органов правопорядка так никакого не получил. Принялся расспрашивать сослуживцев. Одна женщина намекнула, что несколько раз видела его с «крутыми» ребятами и якобы он обещал кому-то найти дорогую угнанную иномарку. Другие от моих настойчивых вопросов просто отмахивались, мол, уехал куда-то, нашел себя хозяйку, там и прижился.

Через несколько лет случайно встретил его родного племянника. Спросил, не появлялся ли он на родине. Ответил, что нет. Никто не знает, куда он делся. Может, умер, может, уехал куда.

Когда вспоминаю о нем, то, конечно, жалею, что ничем не смог ему помочь. Может, зря сманил перебраться в город? Глядишь, жил бы и сейчас в своем Ешаире. Земляки наверняка бы его в обиду не дали. Но вот захотел известности, решил жить, как все, сытно и благополучно. И… не выдержал…

А теперь вот только и остается, что со вздохом вспоминать об этом самобытном целителе, который приносил людям если не полное исцеление, то хотя бы облегчение страданий. Но, видно, судьба так распорядилась. И дедушка не помог…

И все же, когда в мою дверь раздается осторожный стук, то вскакиваю и бегу открывать в надежде, что на пороге стоит Асхат, как всегда улыбающийся своей робкой улыбкой, и спрашивает: «Звал, однако?»

СПАСОВ ДЕНЬ

Бывает, встретишь случайно на улице или в компании ничем особым непримечательного человека, разговоришься, и ощущение такое, будто давно с ним знаком, и разговор ваш может длиться часами. И на любые темы. Почему? Значит, есть у вас общая жилка, струнка, которая и держит, звучит на нужной ноте, а потому снова и снова хочется встреч, общих дел, разговоров.

Вот так же произошло меж нами, когда Витек по кличке Ткач с кем-то из моих знакомых ненадолго заглянули ко мне на работу. Мой ровесник. Нам тогда было по двадцать с небольшим. Парень как парень. Из пригорода. Без выпендрежа или каких-то там штучек. Одним словом, вроде как ничего особенного… Впрочем, отличала его одна особенность: он долго не мог оставаться серьезным. И глаза его искрились как-то по-жигановски, беззлобно, по-мальчишески дерзко и весело.

Еще нас объединила страсть к реке. Он жил на левой стороне Иртыша, или, как говорили, «на той стороне». В поселке, что назывался Затоном, где в весеннее половодье разлившаяся река подступала к каждому крыльцу построенных абы как строений, смывала огороды, уносила целые поленницы дров, загоняла собак на крыши их будок. Потому у каждого дома стояла своя лодка, на которой можно было сплавать в поселковый магазин, а то и в сам Тобольск, не говоря уже о рыбалке. Каждый, кто родился на реке, непременно ощущал себя потенциальным рыбаком. А в рыбалке, как известно, главное не результат, а готовность участвовать в том ответственном мероприятии.

Бывают рыбаки-одиночки, один из которых смачно изображен на картине нашего земляка Перова. Им не нужна компания, как и чудакам-филателистам, что в белых перчатках через лупу рассматривают, затаив дыхание, свои сокровища. Никогда таких людей не понимал, но отношусь к ним с известной долей уважения, как ко всем чудакам, без которых наш мир был бы и вовсе скучен.

Есть рыбаки-промысловики, что денно и нощно заняты тяжким трудом отлова рыбы ради заработка. То могут быть целые артели, колхозы или отдельные бригады, работающие по договору. Но чаще мне приходилось встречать тех, кого принято называть браконьерами, поскольку многочисленные запреты и чересчур жесткие условия исполнения всех предписаний рыбного лова зачисляли почти каждого желающего испробовать сибирскую стерлядку или нельму в эту категорию.

Но не о них речь. Чаще всего рыбаками становятся просто за компанию, ради вылазки на реку, ночевки у костра, дружеского застолья и различных приключений, что неизбежно случаются в таких случаях. Именно таким рыбаком и был Витек. Мало того, он еще имел организаторские навыки. Потому, не имея за душой ни лодки, ни мотора, ни даже худенького бредня, был он негласным вожаком любого сообщества из пяти-шести человек, у которых была и лодка или соседский мотор и хоть старые, рваненькие, но вполне пригодные для дела рыбацкие сети.

Не помню, чтоб у дружка моего когда-нибудь водилась хоть какая-то наличность, но пачка «Примы» и веселый блеск глаз от принятой стопки, а то и нескольких, кто ж их считал, у него присутствовал постоянно. Родись он несколько веков тому назад, наверняка бы примкнул к запорожским казакам или иным веселым ребятам, для которых обремененность хозяйством столь же не свойственна, как большинству бродяг, бросивших всё к такой-то мамочке и ушедших в поисках иной доли на бескрайних просторах страны, называемой Россией.

Первая наша вылазка на так называемую рыбалку оказалась не вполне удачной. Во-первых, я зачем-то решил взять с собой местного литератора, который, как оказалось, чересчур сильно и всерьез переживал за свою жизнь. А оказавшись в лодке среди разухабистых парней, прихвативших с собой «для сугрева» несколько бутылок веселящей жидкости, он начал проситься, чтоб его отвезли обратно домой, едва мы успели отплыть от пристани. Все встретили эти его излияния как шутку, а возвращаться обратно, плохая примета, и лишь отмахивались от него, полагая, поблажит, поблажит человек, да и успокоится. Но тот под каким-то предлогом упросил нас пристать к берегу и… исчез. Естественно, были предприняты самые серьезные поиски с прочесыванием пересеченной местности, криками, ауканьем, громким свистом. Все без толку, результат нулевой. То ли плохо искали, то ли несостоявшийся рыбак хорошо прятался, и мы, махнув рукой, мол, не маленький, не пропадет, двинулись дальше вниз по течению. А через час пошел дождь. Не очень серьезный, но затяжной и противный. Остановились возле какой-то деревеньки, лодку вытащили на берег, нашли старый сарай и там заночевали, поскольку время было позднее, а ночная рыбалка это на любителя. Среди нас таких не оказалось.

На другой день побродили с неводом по ближайшему ерику, вытащили несколько щучек, окуньков, ершей и тут же сварили уху. Поскольку взятое с собой спиртное закончилось еще накануне, настроение у всех было скверное, да и дождик то начинал накрапывать, то на время давал возможность обсушиться и начинал свою песню сызнова. Потому уже к обеду мы вернулись обратно, решив повторить вылазку при более благоприятных погодных условиях.

Витек страшно переживал за исчезнувшего, как разведчик на передовой, нашего попутчика и просил дать знать, добрался ли тот до дома. Позвонил тому горемыке-литератору по телефону, узнал, что тот жив-здоров и ночевал в отличие от нас в теплой постельке и над нами зло подсмеивался. Когда сообщил о том Витьку, он не поверил. Как это мог человек сбежать с рыбалки? Никто и ничто тому не угрожало, а вот, на тебе… Сбежал! Поговорили и вроде забыли.

Но вот только через несколько лет Витек по глупости своей первый раз попал на зону, а туда в один прекрасный день по разнарядке в качестве лектора был приглашен тот самый беглец-литератор. Выступить ему, конечно, дали, а потом пошли вопросы. И один из них от Витька. Спросил в лоб, почему вы, дорогой и не очень нами уважаемый товарищ, в тот раз сбежали с обычной рыбалки? Публика в лагерном клубе собралась специфическая и тут же освистала лектора за тот его не совсем товарищеский проступок. А Витька начальство кинуло в карцер, чтоб больше не задавал неправильных вопросов. Таковы оказались последствия той самой первой нашей рыбалки. Но куда деваться, у каждого своя планида, как говорила героиня одного романа. Если бы знать заранее, куда и зачем она тебя направит, то многое могло бы сложиться не так… Хотя, если разобраться, то все именно так и сложилось, коль до сих пор вспоминаю об этом.

А с Витьком мы много лет выезжали и на такие вот рыбалки и просто в лес, и никогда не слышал от него отказа от очередного путешествия. Все бы хорошо, но если раньше мы ездили на лодках, что брал у своих знакомых Витек, то тут мне удалось выпросить под честное слово у одного начальника новенькую лодку с мощным мотором. Причем не более как на пару дней. Клятвенно обещал вернуть на другой день. К вечеру.

Заехал за Витьком и мы помчались по нашему обычному маршруту вниз по Иртышу. Заночевали, как всегда, на берегу у костра, а ближе к вечеру следующего дня собрались возвращаться. И тут подъехал кто-то из рыбаков и переманил моего друга с собой на какую-то классную рыбалку с наплавной сетью. Он предложил и мне остаться, но то ли мне уже приелись эти вылазки, ночевки, бесцельное блуждание по большим и малым речкам, и я решился ехать один. Попрощались. Сел в лодку, завел мотор и помчался навстречу течению. Мотор на лодке был мощный «Вихрь 30», скорость приличная, и думал, что домчусь до города мигом. Не тут-то было. На середине пути он начал глохнуть. Причина простая провод, шедший к одной из свеч зажигания, соскакивал во время тряски по волнам. И у меня, как назло, ни плоскогубцев, ни иного инструмента для ремонта в лодке не было. Лишь пара стерлядок в бардачке.

Раза три я заводил его заново и двигался дальше. Но постоянные остановки и запуск мотора при помощи изношенной бечевки мне изрядно надоели, а потому решил поступить проще. Сел на корму, свесился к самой воде и, не глуша мотор, подоткнул колпачок прямо на ходу. И как только колпачок коснулся свечи, мотор взревел, лодка подпрыгнула и выбросила меня в воду. Конец августа. На мне теплая меховая куртка и неуклюжие бродни на ногах.

Когда вынырнул, увидел, что лодка, сделав круг, идет прямо на меня. Отплыть в сторону — не успею, потому нырнул как можно глубже. Явственно ощутил, как лодочный винт прошел в нескольких сантиметрах от моего затылка. С первой попытки умудрился скинуть один сапог. Во время следующего подныривания освободился и от второго.

Попробовал ухватиться за лодку, которую течением чуть снесло в сторону. Ни в какую! Только пальцы отбил. Если раньше мотор глох каждые пять минут, то теперь он дико ревел на полной мощности и угрожающе, как народный мститель, направлял лодку в мою сторону. Она сделала еще три угрожающих круга над моей бренной головой, и каждый раз приходилось нырять, пережидать, пока этот вражеский эсминец пронесется мимо. Потом ее отнесло течением чуть в сторону и ее круги стали проходить рядом со мной. Хоть эта опасность миновала.

Делать нечего, поплыл к берегу, а это почти с середины Иртыша, считай, метров двести по прямой, к тому же уже изрядно нахлебался во время своих ныряний речной воды. Куртку снять мне так и не удалось, и она словно мельничный жернов тянула меня вниз. Когда твердо понял, что не доплыву и начал медленно погружаться вниз, впервые в жизни решил перекреститься. Раньше мне такое почему-то и в голову не приходило. Обожгла мысль, что мало пожил, но тут же успокоил себя, что после меня хоть сын останется. До этого, когда еще учился в школе, примерно также отец ушел на дно Иртыша, а тут вот моя очередь, видать, подошла в неполных тридцать лет.

И едва я коснулся лба сложенными в щепоть пальцами, сознание мое затуманилось, замутилось и никаких воспоминаний. Очнулся на берегу… Рядом сидели два мужика в вохровской форме. Охранники с моста. Как оказалось, они в этот день несли вахту в будке железнодорожного моста и оттуда с интересом наблюдали за моими бултыханиями на середине реки под самым мостом, ожидая, когда я окончательно скроюсь под водой. Но я все пытался плыть, хоть с каждым взмахом медленнее, но греб. На берегу у них стояла лодка с мотором, который утром никак не желал заводиться. Они долго спорили, уйду я на дно или все же доплыву до берега. Наконец решили отправиться мне на помощь. И лодка (все же есть Бог на свете!) завелась с первого рывка.

Меня они зацепили багром уже где-то на глубине, а потом еще и откачивали около получаса, пока не начал дышать нормально. Поймали и лодку, когда в ней кончился бензин, и та теперь мирно стояла в нескольких метрах от меня. Но мне не хотелось даже смотреть в ее сторону.

Пока чуть обсох, наступила ночь. Оставаться в будке охраны во избежание инцидентов с начальством мои спасители не позволили. Решил брести в город. Как есть, босиком и в непросохшей до конца одежде. Выбрался на дорогу. Но автомобилисты, напуганные моим видом утопленника, лишь прибавляли газ и уносились дальше в ночь. Рядом с мостом был небольшой поселок, оставшийся со времен строителей этого серьезного инженерного сооружения, благодаря которому похоже, я и остался жив. Приезжие безработные, не имея иной крыши над головой, селились в них до очередного милицейского рейда. Одним словом, контингент обосновался в тех бесхозных домах самый разный. Но выбора у меня не было, и хотя было уже за полночь, но некоторые окна призывно светились, словно приглашали в гости.

Я осторожно вошел в один из подъездов, поднялся на второй этаж, прислушался. Из-за двери доносились чьи-то голоса, и непонятно, то ли кто-то с кем-то ссорился, то ли просто громкоголосый хозяин отчитывал кого-то там. Осторожно постучал. Молчание. Врезал по деревянной двери кулаком и услышал с той стороны быстрые шаги, а потом дверь неожиданно широко распахнулась, хозяин, которого я даже не успел разглядеть в темноте, встретил меня громким матом и со словами:

«Ты все-таки опять пришел?! Убью!». — Тут же мимо моей головы просвистел брошенный им топор и улетел куда-то под лестницу. Решив, что второй раз за день шутить с тетушкой-смертушкой совсем ни к чему, быстро ретировался, скользя босыми ногами по натекшим с мокрой куртки лужицам.

Оказавшись на улице, вздохнул с облегчением и, не зная, что делать, пошел дальше вглубь поселка, надеясь, что какой-нибудь добрый человек все же приютит меня до утра. В глухом тупике увидел барак с проваленной крышей, сорванными с петель дверями, но окна были на удивление целы и в одном из них играли языки пламени от топившейся внутри печурки. Не раздумывая зашел внутрь и увидел мирную картину блаженного отдыха троих давно не бритых мужичков неопределенного возраста, сидевших на ничем не покрытой железной кровати и расслабленно щурившихся от идущего от печки тепла.

Увидев меня, они ничуть не удивились, словно к ним на огонек каждый вечер заявлялись такие вот утопленники. Никто даже не задал ни одного вопроса, не пошутил.

«Вот ведь какие воспитанные люди бывают», — мелькнуло у меня в голове. Так же молча один из них встал со своего места и пересел чуть дальше, оставляя мне ближнее к печке пространство для обогрева. У меня не было сил поблагодарить его, а потому просто присел на освободившийся край кровати и так же, как все, блаженно закатил глаза вверх, давая согреться озябшему телу.

Как я уснул, даже не помню. Но рано утром меня разбудили чьи-то тяжелые шаги и донельзя знакомый голос невидимого мне человека. Тот начал рассказывать кому-то, лежащему на другой койке позади меня, что вчера по пьянке принял какого-то парня за пьяного соседа, швырнул в него топор, а утром обнаружил перед своей дверью лужи, похожие на кровь. Тут до меня дошло, кто это мог быть. Слабо подал голос, что зря беспокоится, живой, мол, я… Тот обрадовался, зашепелявил торопливо чего-то типа извинений.

На радость всем в кармане штанов у меня нашлась полинялая, слегка размокшая пятерка, и мужики, воспрянув духом, мигом спровадили гонца, а сами пробежались по соседям и то ли выпросили у кого, то ли попросту стибрили сапоги в аккурат моего размера. Распохмелившись, проводили меня до самого берега, помогли столкнуть лодку в реку. И я поплыл на веслах, поскольку бачок оказался сухим, как высохший арык в пустыне. Плыл я на ту сторону, где была избушка Витька и его матери. А тот, как, оказалось, еще вчера вернулся с кем-то из рыбаков домой и уже был в курсе моих приключений. Только вот вместо сочувствия вовсю поиздевался над моим неудачным утоплением. Едва сдержался, чтоб не врезать ему. Возвращались бы вместе, глядишь, обошлось без приключений. Отца моего в свое время так же вот бросили на реке друзья во время грозы… Друзья — они тоже разные бывают.

— А ты знаешь, какое сегодня число? — спросил он вдруг зачем-то.

— Понятия не имею, ответил спокойно, поскольку в голове была девственная пустота и никакие числа в ней не держались. — Да и какая разница…

— Сегодня девятнадцатое августа, — пояснил он с неизменной улыбкой. И добавил через паузу: — Спасов день называется, матушка мне утром сказала…

— И что с того?

— Великий праздник. Потому и повезло тебя, брат. В этот день никогда утопленников не случается.

— Да врешь ты все, — не поверил ему.

Спроси у матери моей. Она всю жизнь на реке прожила, все приметы знает. На Спасов день утопленников сроду не случалось, потому как сам Господь на помощь им приходит…

Я слабо отмахнулся от его доводов, но с этих пор пути наши разошлись. То ли Витек чувствовал свою вину, оставив меня неопытного в управлении лодкой одного, то ли обстоятельства так сложились, но встречались мы редко. И только на суше. И водных приключений стал побаиваться, хотя река продолжала звать и тянуть к себе своей неукротимой мощью, чем-то неизведанным и таинственным…

А вот Витьку в конечном итоге не повезло. После того памятного для меня случая прошло не меньше пары десятков лет. И как раз на Спасов день прилетела ему в голову шальная дробинка от случайного выстрела полупьяного друга. На такой же вот рыбалке. Только спасти его не успели. Никто и не заметил, как он медленно осел к земле и свернулся калачиком у костра. Врачи сказали, что жил он после того еще около часа и умер от потери крови. С неизменной улыбкой чуть прищуренных глаз… И Спас ему на этот раз не помог, не защитил.

После него осталась дочь и домик на берегу иртышской старицы, к которому каждую весну вплотную подступают воды реки, надолго отрезая рыбацкий поселок от внешнего мира. И у каждого дома покачиваются на волне лодки с укрытыми брезентом моторами. Словно стая серых гусей, собравшихся к дальнему перелету. Только не все из них долетят до родного гнездовья, кто-то отстанет по дороге, а кого-то собьет выстрел незамеченного вожаком охотника. И у них у каждого не иначе как своя планида. Все, как и у нас, у людей…

СЛАВА БАЛАМУТОВ

Слава Беловолов облик имел невзрачный, но располагал к себе буквально любого. Чем-то настолько гипнотическим, подкупающим, непередаваемым обаянием, что, пожимая ему руку, невозможно было удержаться от улыбки, обменявшись с ним буквально парой фраз. И хотя настоящую фамилию он носил Беловолов, но все единодушно перекрестили его в Баламутова за многочисленные его приключения и умение выходить из любой ситуации сухим, как гусь из воды. Вот и я, живя в Волгограде, стал невольным соучастником, а чаще просто свидетелем его больших и малых приключений. Но память о нем осталась добрая. Теплая, можно сказать. И жаль, что все его таланты рассыпались, как праздничный фейерверк на фоне темного застойного времени, не принеся ему самому ни пользы, ни удовлетворения…

При первом нашем знакомстве он тут же поведал, что мать родила его от пленного итальянца в самом конце войны, где-то на окраине лежащего в руинах Сталинграда. Уже в юные годы он понял, помощи ждать не от кого: его итальянский папаша исчез без следа и больше он о нем никогда не слышал, мать работала на какой-то фабрике, жили они долгое время в полуземлянке на скудную материнскую зарплату. И потому еще мальчишкой Слава промышлял, чем мог, лишь бы заработать. Получить хоть какое-то образование у него просто не было времени, да и неусидчивый характер не позволял ему сколько-нибудь долго задержаться на одном месте. Потому волосики на его ранней лысине были вечно взъерошены, а сама голова, напоминавшая издалека перезревшую тыкву, переполнена новыми идеями, все как одна авантюрного пошиба, которые он тут же брался воплощать в жизнь. У него всегда была масса помощников, которые быстро оставляли его, разобравшись, что из очередной затеи ничего путного не выйдет.

Скажу сразу, других столь же талантливых и разносторонних натур мне встречать просто не приходилось. Он мог легко написать стихотворение, поэму, да хоть гимн, если бы это потребовалось. Но этого мало. Бог снабдил его склонностью к рисованию, и он просто так за каких-то полчаса у меня на глазах написал гуашью портрет своей супруги и всего лишь ради того, чтоб она от щедрот своих выделила ему очередную трешку на выпивку. Бороться с ним в этом плане было бесполезно. Он легко объяснял, зачем ему требуется выпивка, потому как… и тут следовали такие фантазии, что рано или поздно Надюшка его сдавалась и выносила ту самую треху, ради которой он битый час пел ей дифирамбы, сонеты и прочие рулады на любом подвернувшемся под руку инструменте.

Если говорить о музыке, то тут ему тоже равных не было: он легко играл хоть на фортепьяно, хоть на саксофоне и даже на скрипке. Когда и где он всему этому научился, узнать было невозможно. Отмахивался, мол, гастролировал с некой мадам Немировой, у которой была небольшая труппа, и постоянно требовалось подменять то одного круто и всерьез запившего музыканта, то другого. Там он, мол, всему и научился.

Он знал всех местных писателей, поэтов, певцов и актеров, мог устроиться на вполне приличную должность, но надолго его не хватало, и он едва ли не по два раза в год менял свое место работы. Оставшись без постоянного жалованья, он строил какие-то свои планы, о чем тут же оповещал всех друзей и знакомых, но планы не сбывались, выручала зарплата жены, а он продолжал оставаться вольным и ничем не обремененным человеком, который всегда был желанным гостем в любой компаний. Спасал его обычно старый фотоаппарат «ФЭД», с которым он выходил на волжскую набережную и там без труда находил желающих запечатлеть себя на фоне знаменитой русской реки. Высылал ли он снимки своим клиентам, с большой уверенностью сказать не могу, но время от времени наведывался ко мне в фотолабораторию, где чего-то проявлял, печатал, сушил и опять исчезал на неопределенный срок.

Как-то раз мы задержались с ним допоздна, и пришлось возвращаться на такси. Я выходил первым и оставил водителю свою долю за проезд, Слава поехал дальше… Прошли ровно сутки. И на другой вечер в моей квартире раздался звонок. Открыл. Смотрю, стоит незнакомый мне мужичок. Уставший донельзя, словно вагон угля разгрузил. И просит зачем-то пройти с ним. Пояснил, что Слава меня зовет. Вышел. Узнал то самое такси, на котором ехали вчера, а на заднем сиденье в расслабленном и довольно хмельном виде, обложенный закусками самого разного качества и наполовину выпитыми бутылками водки сидит друг мой Слава. Подумалось: «А вчера говорил, что денег у него одна мелочь, с водилой вряд ли хватит расплатиться. И вдруг… Такая пирушка. Откуда все?»

Думал, что случилось, надо выручать. Но все оказалось намного проще и банальней. На свою беду таксист оказался человеком склада творческого и грешил стихами. Несколько толстых тетрадок лежали рядом с ним на свободном сиденье. Слава же, узнав об этом невинном его пристрастии, твердо пообещал, что все стихи будут изданы в местном издательстве, и еще неплохой гонорар за то будущему автору посулил. Водитель растрогался такими многообещающими посулами, заехал домой за тетрадками, а потом бесплатно возил самозваного издателя всю ночь и сегодняшний день по просторам Волгоградской области, где у моего друга чуть ли не в каждой станице проживали или друзья, или родственники. Там Слава опять же пил, закусывал, а водитель даже его имени не спросил, скромно дремал за баранкой. А потом ехали дальше. Романтическая и трепетная натура водителя не позволяла ему высадить своего благодетеля где-нибудь на дальних выселках, и, уже почти засыпая, он почему-то решился привезти его к моему дому. Здесь он своего пассажира и оставил. Вместе с выпивкой и закусками…

Вряд ли литературные труды того таксиста когда-нибудь обрели материальную основу, но в одно такси со Славой я больше садиться не рисковал. Не хотелось участвовать в его подвигах, пусть и достаточно безобидных.

Другой случай, произошедший с моим другом, сделал его на долгое время предметом непрестанных пересуд, разговоров и едких насмешек. После очередного увольнения за прогулы из одного предприятия он устроился на непыльную должность лаборантом в какое-то НИИ сельскохозяйственного профиля, где ученые мужи денно и нощно боролись с вредными насекомыми, уничтожающими ценные сорта разных там кормовых культур. Задача перед ними стояла непростая: изобрести пахучее вещество, которое бы притягивало своим ароматом со всех окрестностей самцов наивреднейшего жучка, поедающего всходы редких и ценных кормовых трав.

А среди посевов тех культур должны были стоять специальные ловушки, которые бы этих вредителей уничтожали токами высокой частоты. По словам все того же Славы, пахучая жидкость должна была пройти последние испытания, а там глядишь, всеобщее признание, премии и почетное звание передовой лаборатории. Чем там занимался новоявленный лаборант, не представляю, скорее всего мыл использованные пробирки и выполнял разные мелкие поручения.

И все бы ничего, мыл бы он эти пробирки дальше и получал раз в месяц свою скромную зарплату, но произошло непоправимое. Как-то в один прекрасный день друг мой явился на работу с глубокого похмелья, а работая в химической лаборатории, разжиться полстаканом спиртика проблемой никогда не было. И, выбрав удачный момент, когда ученые мужи отправились на очередное совещание, он кинулся на поиски живительной влаги. Быстро нашел какую-то колбу, от которой так и несло знакомым спиртовым запахом, недолго думая, оприходовал ее содержимое, а для сокрытия улик выбросил пустой сосуд в форточку и вполне довольный собой стал ждать возвращения руководства. Руководство не заставило себя долго ждать и скоро вернулось в лабораторию.

Почтенный профессор, ответственный за ту самую разработку, которой занимался последние пять-семь лет, сунул руку в шкафчик, где хранилось его детище, и с удивлением обнаружил ее отсутствие. Поднялся шум, скандал, примчались охранники, выяснилось, что такие же разработки велись в другом НИИ, и подозрения, естественно, пали на них. Была составлена соответствующая бумага об исчезновении ценного препарата, дело пахло уголовной ответственностью. Пошли осторожные шепотки о вмешательстве израильской разведки и мировом сионизме.

Как же так, несколько лет кропотливого труда и все псу под хвост. А при таинственном исчезновении препарата накрылась премия, не говоря о всемирной славе, почете и уважении со стороны коллег.

Руководитель проекта оказался человеком опытным и по каким-то ему одному известным признакам уловил исходящий от Славы слабый аромат того самого вещества, предназначенного для привлечения самцов жучков-вредителей. Слава запираться не стал и честно признался, что, не найдя спирта, решил испытать ту пахучую жидкость на себе. Профессор лично помчался вниз, чтоб найти осколки той самой колбы, надеясь, что на ней сохранились хоть капли драгоценной экспериментальной жидкости. А Славе предложили немедленно покинуть стены почтенного заведения и никогда больше там не появляться.

Не ручаюсь за достоверность, но, по его словам, когда он нетвердой походкой шел к трамвайной остановке, то на него бурно пикировали жуки и бабочки всех мастей, привлеченные вожделенным запахом, над созданием которого целая научная лаборатория работала много лет. И даже в открытые окна вагона влетали, создавая всеобщую панику. На вопрос жены, почему за ним летит рой всякой живности, Слава пояснил, что во всем виновата его рубашка с цветочками, которую он носил все лето не меняя, и велел спрятать ее подальше. Больше ту рубашку я на нем не видел. Вот так наша наука лишилась уникального препарата, который мог бы преумножить число кормовых посевов и тем самым еще больше возвысить престиж нашего славного сельского хозяйства.

Самый для меня поразительный факт, что когда Слава узнал о том, что я когда-то учился во ВГИКе, той же весной он отправился в Москву, поступил на заочное отделение сценарного факультета, причем не к кому-то там, а к самому Габриловичу. И через несколько лет положил передо мной на стол красный диплом об окончании этого почтенного заведения. Я было не поверил, но он рассказал, в каком общежитии жил во время приезда на сессию, и назвал имена и отчества всех своих преподавателей. «Нет, это не липа, не купленные с рук корочки», — понял я. Но, увы, вот только среди сценаристов для Славы места не нашлось. А может, просто и не искал. Показал, что может, и все, потух…

Стоит ли пояснять, что хоть незначительной суммы денег у Славы за душой сроду не водилось. До поры до времени. Но однажды он решил стать если не богатым, то хотя бы просто состоятельным человеком. Начал он с того, что стащил в подвал своей многоэтажки разобранные в одном из детских садов и выброшенные в соседний двор детские полированные шкафчики, имеющие еще вполне приличный вид. Потом он раздобыл где-то тигель для плавки металла, подсоединил его напрямую к общеквартирному щитку, и, насобирав валяющихся в те давние времена повсюду алюминиевых кастрюль, сковородок и прочих подобных изделий, устроил в подвале небольшую доменную печь. Плюс к этому он на соседнем заводе выменял у мужиков из типографии за небольшую мзду формы букв русского алфавита и… дело пошло. Главные слова, что он отливал, знакомы были тогда всем и каждому: «Директор», «Партком», «Местком», «Бухгалтерия» и какая-то не очень длинная цитата из речи вождя коммунистической партии.

После отливки все буковки тщательно шлифовались, приобретая вид строгий и вполне серьезный, а потом крепились к тем самым дверцам от детских шкафчиков. Сверху это дизайнерское сооружение спрыскивалось лаком для волос, и товар на продажу был готов.

Во времена власти советов и при всеобщем дефиците все районное начальство из кожи вон лезло, чтоб сделать свои кабинеты респектабельными, не хуже, чем у городского руководства, и Славкина продукция пошла, что называется, влет по цене за стольник каждая. А за цитату вождя и вообще давали немыслимую цену. Он загрузил плоды труда своего в грузовик знакомого водилы и устроил вояж по близлежащим сельхозуправам и различным конторам. Надюха, жена его, не ждавшая от мужа ничего хорошего, через неделю вызвонила меня и со слезой в голосе заявила, что Славку надо спасать.

— От чего на этот раз? — поинтересовался у нее.

— Его наверняка ограбили, убили, а хуже того, запил где-нибудь, и теперь я его месяц не увижу.

Подумав, согласился, и мы стали составлять примерный маршрут его коммерческой поездки. Решили выехать вместе с ней завтра утром первым автобусом. И в это время за дверью раздались шаги, а потом знакомый нам голос с победоносными нотками прогремел: «Надька, открывай, кормилец вернулся!»

Надежда ринулась к двери, и в прихожую ввалился сам Слава, обвешанный кругами копченой колбасы и засунутыми в карманы плаща бутылками водки.

— Ставь табурет! — приказал он голосом, не терпящим возражений.

Привыкшая ко всему Надежда покорно принесла табурет и ждала, что же будет дальше. Славка с трудом взгромоздился на него, оставив на полу колбасные круги и бутылки и начал вытряхивать из кармана деньги. Мятые, свернутые в трубочку, перетянутые резинкой и просто скомканные бумажки. Когда он закончил свой цирковой номер, то вокруг него образовалась целая гора советских дензнаков самого разного достоинства. Надежда не знала, что делать: то ли радоваться, то ли быстрее собирать неожиданно свалившееся на нее богатство.

— Подожди, это не все, — остановил ее новоявленный кормилец и принялся снимать носки. — Меня один зэк научил так прятать, чтоб не отнял никто…

И действительно, в том и другом носке лежали купюры более высокого достоинства, аккуратно заправленные в резинки носков.

— Вот теперь все, сказал он, вытряхнув остатки денег из карманов брюк, и повалился вниз с табурета. Мы подхватили его, уложили на диван, а Надежда все стояла, переводя взгляд то с громко сопящего мужа, но на кучку мятых трешек, пятерок и десяток, лежащих неровной горкой вокруг пустого табурета.

— Ой не к добру все это, — только и сказала она горестно, потом принесла веник, совок и стала сгребать, а потом складывать в наволочку от подушки все привезенное мужем добро.

— Пропьет ведь все, как есть пропьет. Куда ни спрячь, а все одно найдет.

— На книжку положи, — Посоветовал ей.

— Ага, а там спросят, откуда такие деньжищи, хлопот не оберешься.

— Ну не знаю, решайте уж как-нибудь сами, — ответил на ходу и торопливо ушел.

Вскоре я уехал из Волгограда и друга своего больше не встречал. По доходившим до меня слухам знал, пить он не бросил, с женой развелся или просто уехал куда-то на Кавказ, где устроился массовиком-затейником в один из многочисленных домов отдыха. Продержался он на этой должности около месяца. И одним ранним утром его еще не остывшее тело нашли на лавочке напротив местного магазинчика, торгующего всеми видами спиртных напитков. В правой руке у него была зажата смятая пятирублевка… Говорят, до открытия того магазина остался всего-то какой-то час. А открыли бы его чуть раньше, глядишь, пожил бы Слава еще… Легко, свободно и ничем особо не омрачая свою талантливую башку. Как жили и поныне живут большинство людей в стране нашей, многие из которых наделены не меньшими талантами…

А КАЗАКИ ПЕЛИ…

В школьные годы мои представления о казачестве были довольно смутными. И потому, когда в ранней юности очутился у маминых родственников в станице Семикаракорской, в самом центре донского казачества, то принялся придирчиво выяснять, чем русский человек отличается от казака. Надо мной чуть ли не в открытую посмеивались, словно я не могу отличить коня от коровы, но четкого, вразумительного ответа на свои вопросы так и не получил. «Казак он и есть казак», — поясняли старики с усмешкой, а там понимай как хочешь.

Для себя решил, что все, кто живет на Дону, — это и есть казаки. Как кавказцы, что живут на Кавказе, или молдаване в Молдавии. Но когда как-то раз поздним вечером шли с моим дядькой по станичной улочке, то он, показав на один дом, пояснил, мол, здесь казаки живут. А вон, напротив, — там русские.

«И как вы их отличаете?»

«Да просто. Ты заметь, у казака одно окно обязательно во двор соседа смотрит, а у русских, у тех глухая стена…»

«А зачем так? Отстреливаться, что ли?»

«Ты их о том спроси…»

Так и не понял, шутит он или в его словах есть доля правды, но мои вопросы на том закончились. Каково же было мое удивление, когда начав жить в Волгограде, едва ли не при каждом новом знакомстве узнавал, что этот человек считает себя казаком. В моей голове окончательно все смешалось, пока не проехал по обширнейшей Волгоградской области и убедился, что чуть ли не большая ее часть включает в себя казачьи районы: Медведицкий, Хоперский, Калачевский, Клетский, Котельнический и пр. Встречались там еще белые мазанки, крытые камышом с глиняным полом, утопающие в садах и виноградных лозах. И говор у местных жителей не наш, отличающийся от московского или там сибирского, с характерным «гэ» в речи. Хотя внешне отличить население казачьих станиц от жителей русских деревень практически невозможно. Разве что гонору поболе и привычка поглядывать этак свысока на пришлого человека. Но то могло мне и показаться от излишнего желания найти хоть какое-то, но различие в жителях тех станиц…

Не имея средств для оплаты благоустроенной квартиры, снял на первое время домик на том берегу Волги и в первый же вечер был поставлен в тупик данными мне хозяйкой разъяснениями, как мне собрать обычную кровать на панцирной сетке, у которой не было в наличии спинок. Она спокойно пояснила:

«Слазь, сынок, на подловку, сними оттуда грядушки, вот и соберешь свою кроваточку…»

Я с удивлением вытаращил на нее глаза и просил разъяснить: куда я должен лезть и что снять. Она всплеснула руками, выказав тем свое отношение к моей бестолковости, и показала в сторону люка между потолочными балками. До меня начало что-то доходить. Принес со двора лестницу и залез на чердак, где увидел поблескивающие в полумраке спинки от кровати и спустил их вниз. Через пять минут кровать была собрана.

Значит, рассуждал я, «подловка» происходит от корня «под». Под чем? Под крышей. А «грядушка» от древнеславянского — «гридня» — место для отдыха.

Так постепенно входил в иной мир не только незнакомых мне слов, но и обычаев. Есть такая старая пословица: «Что не город, то свой норов». Я бы к ней добавил — свой говор. Но при желании всегда можно понять людей из разных регионов, было бы на то желание.

Примерно такое же недопонимание произошло значительно позже, когда я уже вернулся обратно в родной Тобольск, а к нам заглянула проездом одна моя знакомая из Волгограда. Дело было ранней осенью, в доме скопилась сырость, и моя бабушка решила протопить печь, поскольку центральным отоплением мы еще тогда не обзавелись. Она сложила в печку дрова и пыталась разжечь их с помощью бумаги. Но, увы, газеты сгорали, а дрова воспламеняться никак не желали. Тогда она попросила нашу гостью, что с интересом наблюдала за незнакомым ей процессом, выйти в сени и принести лежавшую там бересту. Ее реакция была точно такой же, как и у меня когда-то при сборке кровати. Оказалось, она не знала значение слова «сени» и тем более «береста». Пришлось мне заняться этим вопросом и объяснить ей, где находятся сени и что это такое береста.

Но дело даже не в этом. Гораздо интереснее другое, что ряд слов не знаком людям, говорящим на одном языке. Русском. То же самое можно распространить и на несхожесть кулинарных рецептов, похоронных и свадебных обрядов и других традиций отдаленных регионов нашей страны.

Особенно поразила меня песенная культура казаков, о которых изначально и зашла речь. Об этом можно рассказывать отдельно и обстоятельно, но расскажу лишь об одном эпизоде, очевидцем которого мне пришлось стати

На тот момент я состоял на службе в одном из культурнометодических центров Волгоградской области и в мои обязанности входило проведение различных семинаров с фото- и кинолюбителями, а также фотофиксация различных важных культурных событий.

В тот год праздновалась очередная годовщина взятия в плен на Волге армии фельдмаршала Паулюса. По этому случаю самодеятельные коллективы со всей области должны были дать несколько концертов в Москве в парке «Сокольники». Начальство посчитало необходимым и мое присутствие, соответственно, со всей необходимой аппаратурой. Для перевозки концертных бригад был выделен целый поезд, и в назначенный час я явился на вокзал и занял свое место в купе. Но еще на перроне бросилось в глаза, что большинство вагонов пустуют, я поинтересовался у проводницы, чем это вызвано. Она доходчиво объяснила мне, что остальные артисты будут подсаживаться в поезд на разных станциях, там, где они проживают.

Так и вышло. Как только мы подъезжали к какой-то станции, на перроне нас ждала группа наряженных в цветастые одежды местных певцов и танцоров, причем вместе с каждой группой ехал свой баянист или гармонист, а то и сразу несколько. Едва они занимали свои места в вагоне, как через какое-то время оттуда неслась лихая казачья песня, сопровождаемая звуками баяна или соседствующей с ним разухабистой гармошки. Всего было семь или восемь остановок и когда наконец поезд, заполненный поющим народом под завязку, вырвался в чистую безлюдную степь, то трудно было разобрать что за песня доносилась из того или иного вагона. Пели все! Без малейшего перерыва. Сумерки быстро сменились ночью, а песни не смолкали. Я незаметно задремал, а потом и уснул, а за час до приближения в столицу проводница объявила общую побудку. И, проснувшись, к своему удивлению обнаружил, что песенный репертуар в соседних вагонах оказался неисчерпаем.

Поинтересовался у соседей, которые уже не первый раз участвовали в подобных мероприятиях, и они с улыбкой подтвердили, что не было случая, когда бы казачий хор замолкал хоть на минуту.

«Так то ж казаки, — пояснил он, — они без песен никак…»

На вокзале нас встречали автобусы, и приезжие артисты, не прерывая пения, мирно погрузились в них, и нас повезли в гостиницу. Было раннее утро, а концерт должен был состояться лишь вечером другого дня. Предупредил свое руководство, что буду ночевать у друзей, и тут же отправился По своим делам. На другой день в назначенный срок приехал в парк «Сокольники» и удивился, что даже невооруженным глазом было видно, что число приехавших поездом казачьих исполнителей увеличилось чуть ли не в два раза. Мне тут же разъяснили и этот непонятный для постороннего человека феномен. Оказывается, волгоградские артисты по случаю хорошей погоды раскрыли окна своих гостиничных номеров, и на звучавшие оттуда мелодии подтянулся имеющий казачьи корни народ из близлежащих районов и с радостью присоединился к нашим песенникам.

«Так они что, вторую ночь без сна?» — недоверчиво спросил стоящее чуть в сторонке руководство.:

«Жалко им время на сон тратить, когда еще всем вместе попеть-то удастся», — со вздохом отвечал самый пожилой начальник, который явно жалел, что по статусу ему не положено участвовать в общем веселье.

…Начался концерт, на сцену вывели ветеранов легендарного сражения, одетых в военную форму, парадные мундиры которых были щедро увешены многочисленными боевыми наградами. Концерт открыл знаменитый диктор, чей голос знала вся страна: Юрий Левитан. Несмотря на солидный возраст, он был подтянут, свеж и бодр, хотя, как стало вскоре известно, до смерти ему оставалось всего несколько месяцев. Я же занялся своей работой, меняя кинокамеру на фотоаппарат, стараясь оправдать чаяния руководства и выдать снимки приличного качества.

Да, чуть не забыл сказать, что в Москве в то время училась на художественном отделении одного из институтов моя хорошая волгоградская знакомая, с которой мы одно время вместе работали, и ее художественная мастерская находилась рядом с моей лабораторией. Была она девушкой видной, высокого роста, с длинными распущенными по плечам иссиня-черными волосами и миндалевидными выразительными глазами. Не скажу, чтоб мы были с ней в особо близких отношениях, но не скрою, что испытывал к ней симпатию, какое-то время даже ухаживал, чему она никак не противилась. Потому счел нужным позвонить ей в общежитие и пригласить на концерт. Она с радостью согласилась встретиться тихим весенним вечером в парке, где буйно цвели привитые яблони, распускались тюльпаны и вся эта благодать благоухала, заставляя думать о чем-то несбыточном и радостном.

Я готовил свою аппаратуру, когда кто-то положил мне руку на плечо. Обернулся. Она стояла в белом платье под стать цветущим яблоням и смущенно улыбалась. Поговорить нам не удалось, потому как концерт уже начался, и мы на ходу договорились, что после окончания концерта она меня дождется и вечер будет в нашем распоряжении. Окрыленный таким обещанием занялся своим делом, надеясь, что концерт надолго не затянется.

И действительно, примерно через час была пропета последняя песня, зрители соскочили со своих мест, понесли букеты на сцену, и я начал собирать и упаковывать в кофр свою аппаратуру. Как раз в этот момент она подошла ко мне, слегка чем-то смущенная, и заявила, что не может составить мне компанию, поскольку уже пообещала одному человеку провести с ним этот вечер.

«Да брось ты, — не поверил я такому повороту, — мы же договорились…»

«Извини, не могу», — отвечала она упрямо.

«Кто он? Можно я с ним разберусь по-свойски», — мне никак не хотелось сдаваться и лишать себя ее компании, но тут я осекся. По аллее в нашу сторону шел Левитан. И я все понял. Наши вкусы совпали, что меня отнюдь не радовало. А потому затевать разборки с пожилым человеком было не в моих правилах. К тому же моя дама уже сделала выбор. О чем речь… А самое главное, он, подойдя к нам, вежливо извинился, что испортил мои планы, и, галантно кивнув седой головой, взял ее под руку, и вскоре их фигуры исчезли за поворотом аллеи.

Я же стоял со своей аппаратурой, словно бедный родственник, которого именитые родственники не пустили на свое торжество. В душе была и злость, и негодование, и… пустота. Я понял, что большинство красивых девушек в этом мире никогда не обратят на меня внимание, на рядового фотографа, суетящегося в поисках удачного ракурса.

Мне было глубоко наплевать, что мой соперник был одним из самых узнаваемых и почитаемых людей в стране и выбор моей несостоявшейся спутницы вполне понятен и оправдан. Вряд ли она хотела своим отказом обидеть или оскорбить меня. Ее, словно бабочку на огонек, привлекла известность этого человека, и винить ее за это я просто не имел права. Когда еще ей выпадет такая удача!.. Но и простить предательства тоже не мог. И так, ничего для себя не решив, сел вместе со всеми в переполненный автобус, идущий в гостиницу.

На другой день, когда поезд тронулся в обратный путь и из соседнего вагона раздалась лихая, разудалая песня, пробрался туда и пристроился в ближайшем купе, пытаясь нескладно, не в лад подпевать голосистым казакам. И уже через полчаса забылась обида, ушла куда-то боль и тягостное ощущение собственной ненужности никому в этом мире. Я пел, и казаки, подмигивая мне, словно понимая, что я человек их крови и духа, басовито вторили в своем многоголосье:

Черный ворон, что ж ты вьешься

Над моею головой,

Ты добычи не дождешься

Черный ворон, я не твой…

А поезд летел по ночной степи, и из его раскрытых настежь окон вырывалась песня и тоже улетала в темную полночь, унося с собой все несбывшиеся надежды, обиды и печали…

КЛАССИКИ

Речь пойдет конечно же о классиках литературы, коль автор имеет самое прямое отношение к сочинительству. Кстати, еще до революции использовали как раз термин «сочинитель», и тот же А. С. Пушкин именно так себя и называл. Но советская власть внесла и здесь свои коррективы, и общепринятым стало слово «писатель». Пусть будет так. Но хочется разобраться с тем, с чего начали: литературные классики.

На одном из сайтов вычитал следующее:

«В литературе само понятие «классики» сложилось в последние три столетия эпохи античности и обозначало категорию писателей, которые по каким-либо причинам, не всегда ясным, считались достойными быть наставниками и служить образцами во всем, что касается получения знаний и владения словом. Первым классическим писателем считается Гомер. Уже в классический период развития Греции его поэмы «Илиада» и «Одиссея» считались недосягаемой вершиной драмы».

И далее:

«Литературоведческое понятие «классический стиль» связано с представлениями о гармонической цельности. Это понятие выступает в качестве ориентира для каждой национальной литературы. В отечественной словесности, например, классический стиль наиболее полно воплощен в творчестве А.С. Пушкина. В понятии «литературная классика» содержится представление о масштабности, значимости, образцовости произведений. Как говорил Д.С. Мережковский, писатели-классики являются «вечными спутниками человечества».

Хочу подчеркнуть, в классики записывают автора по причинам не всегда ясным… Но все же причисляют, записывают.

Первым к разделению литературных творцов на великих и «разных» призвал Ф. М. Достоевский весной 1880 года на открытии памятника А. С. Пушкину. Противник любых революционных преобразований сам сделал первый шаг к размежеванию людей на значимых и не очень. Думается, тем самым подготовив на будущее почву и для своей собственной мемориальной «доски почета». Но это его личное мнение, а не всенародного большинства, поскольку референдума на этот счет никто не проводил.

Нет, поймите правильно, я не противник почитания Александра Сергеевича и его творчества, но результатом такой избранности стало вычеркивание и списание десятков, если не сотен авторов, писавших в ту же пору, и привело к некому вождизму, столь широко пустившему свои корни в веке двадцатом. И уже того же Пушкина предлагали скинуть с «корабля современности» и заменить авторами пролетарского происхождения. А потом главным литературным критиком стал отец всех народов, который легко тасовал и писателей, и композиторов, и художников по их «полезности» для политики партии. Об этом много сказано, написано и повторяться на этот счет не хотелось бы…

Созданный по подсказке того же самого вождя Союз писателей был сконструирован по образу и подобию рыцарских средневековых орденов, только там все поклонялись Спасителю и действовали во имя и во благо Его, а писательские ордена-союзы советского образца должны были признавать и в любой своей строчке подчеркивать роль партии; иные отклонения от этой линии строго карались.

Но, коль все мои повествования связаны так или иначе с событиями, в которых я был пусть не всегда участник, но хотя бы очевидец, то попытаюсь изложить, как приобщали к литературе моих земляков в начале 70-х годов двадцатого века. Идея проведения литературных десантов на сибирскую землю исходила, несомненно, от партийных органов. Ими же, надо полагать, она и финансировалась. Дело обстояло так, что в города и поселки Тюменской области привозили поэтов и прозаиков всех мастей, включая столичных журналистов, задачей которых было опубликовать очерки в центральной прессе о происходящих событиях. Все это проходило под эгидой памяти П. П. Ершова, а потому само мероприятие получило название «Ершовские дни».

Не берусь назвать точное число пишущей братии, побывавшей с кратковременным визитом в нашей области, но в выступлениях, проходящих на Софийском дворе, участвовало никак не меньше сотни человек. Не буду называть пофамильно всех участников, скажу лишь, что ведущим был назначен Алим Кешоков, кабардинский поэт и прозаик, Герой Социалистического Труда, один из секретарей правления Союза писателей, человек, так сказать, представительный и ответственный. Вот он и представлял всех выступающих и давал им слово.

Те, кому было поручено выйти к народу, заполнившему все свободное пространство обширного Софийского двора, говорили о заслугах сибиряков, об открытии нефтяных и газовых месторождений, а если то оказывался поэт (поэтесса), то он, естественно, читал свои стихи. Но, оговорюсь сразу, что наиболее известных в то время молодых поэтов (Е. Евтушенко, А. Вознесенского, Р. Рождественского) не было. Видимо, партийные органы или не доверяли им, или боялись, что все внимание сибиряков переключится на них и другие авторы будут тем недовольны. Но то всего лишь мои фантазий, а истинные причины, тем более сегодня, вряд ли кому известны…

Народ, естественно, слушал выступающих, аплодировал, когда громче, а когда более сдержанно, но уже через час-другой маленькими группками начинали потихоньку расходиться. Но, что ни говори, это было далеко не рядовое событие для захудалого в те годы Тобольска, когда еще и речь о строительстве нефтехимического комбината не шла и горожане жили тихо, размеренно, вполне довольные тем, что имели.

Не думаю, что эти литературные десанты, а всего их было три или четыре, точнее сказать затрудняюсь, привели к вспыхнувшей вдруг среди тоболяков любви к национальной литературе, а тем более к рождению очередного местного таланта. Скорее всего эти встречи прошли на том же уровне, как, скажем, приезд актерской труппы из какого-нибудь столичного театра или выступления музыкального ансамбля, которые вскоре забывались и стирались в памяти начисто.

А закончились «Ершовские дни» так же внезапно, как и начались. Видимо, партийное руководство решило, что сибиряки в меру вкусили стихов и прозы, насладившись творчеством советских пиитов или что другое, но общенародной традицией эти дни для Сибири не стали. Руководству виднее…

Я же во время проведения этих самых встреч литераторов с народом носился с фотоаппаратом и рьяно выискивал интересные сюжеты. Но, увы, отобрать из всего отснятого материала кого-то конкретного, а тем более где-то их опубликовать, оказалось делом нелегким, и практически все фото тех лет благополучно утеряны.

Зато осталась в памяти одна-единственная встреча с человеком, имя которого в те годы было известно далеко не всем и каждому. Просто он не писал на потребу дня, считал себя монархистом и носил на пальце перстень с портретом Николая II, а посему к советским классикам никак не мог быть причислен. То был Владимир Солоухин, который случайно вечером забрел в наш двор в поисках старинных икон и других антикварных вещей. К тому же его интересовало время пребывания в Тобольске царской семьи. Но я ничем его порадовать не мог. Другое дело моя бабушка, которая, будучи гимназисткой, видела и Григория Распутина, и всю семью Романовых, но она, узнав, о чем ее просят рассказать, говорить на эту тему наотрез отказалась и ушла в дом. Но через несколько лет мне на глаза попала его замечательная книга «Письма из Русского музея», а следом «Черные доски». Прочел их не отрываясь, и отношение мое к старинным вещам да и многому другому в корне изменились.

…Прошло около десятка лет. Засияла звезда другого Распутина — Валентина Григорьевича. Центральные газеты запестрели его фотографическими портретами, где он был неизменно задумчив, серьезен и, казалось, знал что-то неизведанное, сокрытое от взгляда простого человека. Мое поколение, воспитанное на том, что следует верить каждой газетной строчке, видело в нем спасителя Байкала, непримиримого борца с неправдой, человека «из народа», образ которого всегда витал на Руси. Я с жадностью прочитывал его газетные публикации, но… или не дорос еще до тех высоких понятий и образов, встречающихся в тексте, или действительно язык его был чересчур вычурный и витиеватый, но скажу одно, душу мою те высказывания и мысли писательские не затронули. Правда, запомнилась фраза, что «мы, государство наше, от одного берега отплыли, а к другому пристать никак не можем». Почему? Поди догадайся…

Как раз в те годы вспыхнуло движение энтузиастов по восстановлению памятников архитектуры, и в Тобольске родилось подобное общество, носившее не совсем понятное название «Добрая воля». Мы с женой стали его участниками чуть не с первых дней, хотя и были во многом не согласны с руководством этой самой «Воли». Зато перезнакомились с кучей хороших людей, с которыми дружили долгие годы.

И вот тогда мне пришла в голову идея написать Валентину Распутину письмо с рассказом об этом движении. Что, недолго раздумывая, и сделал. Он ответил. Обещал приехать. И в один прекрасный день у меня дома раздался звонок. Оказывается, он уже в Тобольске и готов к встрече. Познакомились. Оказалось, что он здесь не один, а сопровождают его два молодых человека, о цели появления которых я мог только догадываться. Но они сопровождали его буквально, везде, даже когда он два раза приходил к нам в гости. Меня это необычайно смущало и не давало задать все мучащие в ту пору вопросы. Да и сам писатель был немногословен, неулыбчив, будто и впрямь его снедала печаль за весь русский народ.

Попросил договориться о встрече с вновь избранным (или назначенным) главой местной администрации. Позвонил. Встречу назначили на завтра. Тут мы пришли вдвоем с ним. И первый вопрос, который он задал мэру:

«У вас в городе, видать, много немцев жило?»

Тот смутился, ответил, что нельзя сказать, что чересчур много. В меру…

«А чего же у вас главные улицы названы именем Клары Цеткин и Розы Люксембург?» — озадачил его Распутин.

Что тот ответил, как оправдался, уже не помню. Но одну из названных улиц вскоре переименовали, а вторая улочка так благополучно и здравствуем до сей поры. Потом побывали на городском кладбище, где, указывая на многие могилы, Валентин Григорьевич негромко сообщал мне: «Здесь, судя по тайным знакам, кто-то из масонов похоронен». Спорить с ним не решался, но так до конца и не понял, почему именно на дореволюционных детских могилках ни с того ни с сего взялись масонские знаки. Может, он и прав был, и цель его поездки в Тобольск как раз в том и заключалась, чтоб выявить покойных масонов. Пусть эта тайна на его совести так и останется…

Во время второго посещения нашего дома сообщил, что завтра должен уезжать. Пошел проводить его до калитки. И на прощание поинтересовался:

«А что это вы совсем писать бросили? Порадовали бы нас еще чем-нибудь новеньким…»

Он остановился, долго смотрел на меня, а потом неожиданно ответил:

«А зачем тогда в гости приглашали? Где я время найду — и по гостям ездить и книги писать?»

Я так и остался стоять, обескураженный ответом, чувствуя некую вину, что оторвал занятого человека от серьезных занятий.

Где-то через год у него вышла книга «Сибирь, Сибирь…». Он прислал мне ее с дарственной надписью, включая мою супругу. Прочел. И страшно удивился, что он использовал несколько моих версий, связанных с походом Ермака, без ссылки на мое авторство. Недолго думая, написал ему об этом. Ждал какого угодно ответа, но только не того, что прочел в очередном письме: «Во втором издании этих моментов не будет…» Выходит, я же опять виноват остался. Ну, нам провинциалам, что остается делать? Терпеть и лишний раз не высовываться со своими теориями. То дело великих, всенародно признанных — теории выдвигать. Мы же на то неспособны…

Не знаю, или приезд Распутина на меня так подействовал, или другое что, но неожиданно сам взялся за перо. Благо тогдашняя администрация поддержала, помогла издать несколько книг. На радостях отправил их Валентину Григорьевичу. Ответа не было. Кто его знает, может, занят, а может, просто не счел нужным ответить. Его право. Зная, что он состоит членом редколлегий многих ведущих журналов, отправил ему «Сказание о чудотворной Абалацкой иконе» и тут наконец-то ответ получил. Смысл его сводился к следующему: таким языком (слогом) кощунственно писать о православных святынях. А что там кощунственного-то? Разве что лишь то, что написан тот очерк в виде сказа с использованием разных пословиц и поговорок. И что в том преступного? Чай, не церковную проповедь готовил…

А потом случилось и вовсе интересное. Вышла в свет моя очередная книга под названием «Блинчики деда Башкура». В ней собрал разные местные народные предания: о домовых, русалках и прочей нечисти, о чем народ из поколения в поколения друг другу рассказывал. Что уж в том преступного усмотрел человек, знакомством с которым я поначалу так гордился, ума не приложу. Но он, взяв на себя роль цензора, написал в нашу городскую администрацию письмо-отповедь, предлагая изъять из продажи весь тираж той книги. А изымать уже и нечего было: народ за месяц все раскупил. Мне лично о том письме ничего не сказали, «на ковер», как в былые времена, не вызвали. А сообщил через несколько лет по большому секрету один из бывших городских начальников, уже ушедший на пенсию. Видать, не понял Валентин Григорьевич, что кончились те времена, когда каждый шаг, сказанное слово проходили через фильтр партийной номенклатуры. А уж такое письмо-донос и вовсе сталинскими временами попахивает.

Последний раз встретил Валентина Григорьевича в Москве на очередном съезде писателей. Поздоровались сухо, без любезностей. И тут он вновь огорошил меня своим замечанием:

«Вы, Слава, как-то очень по-европейски выглядите…»

Что я мог ответить? Сказал, что со времен Петра I стиль русской одежды стал сугубо европейским и ходить в красной рубахе, подпоясанным кушаком или в азиатском халате стало непринято. Он не нашелся что ответить, да и мне не интересно было продолжать разговор. На том и расстались…

Добавлю, Распутин много позже приезжал в Тобольск по приглашению одного местного мецената и книжного издателя. Но вот встречаться с ним особого желания у меня не возникло. А вот на досуге перечитал несколько его рассказов и знаменитую повесть «Прощание с Матерой». И ощутил какую-то безысходность в рождаемом из-под пера автора всего происходящего. Тьму и сумрак. И не лучика света, который бы осветил, согрел душу читателя, пообещал хоть капельку радости в этой непростой жизни. Но, видимо, и такие книги нужны, где отсутствует радость жизни и конец героя предрешен. Печальный конец. Каждому из нас мир видится по-своему… Так уж он устроен. Человек…

…И была еще в 1994 г. другая встреча с литератором, чье имя было известно не только в России, а и во всем мире. Александр Исаевич Солженицын. Он возвращался из Америки в Россию и ехал из Владивостока в Москву, по дороге останавливаясь во всех крупных городах. Должен был заглянуть и в Тобольск как город исторический, бывшую древнюю столицу Сибири.

Ехал он как победитель после выигранного сражения весь в окружении журналистов и почитателей. По телевидению вещали, будто его очень интересует положение на местах особенно пишущей братии, и он по ходу дела собирает библиотеку местных авторов. Мои друзья заявили, только что не потребовали, чтоб я преподнес ему свои первые книги в память о Тобольске, ну и, само собой, взял у бывшего изгнанника автограф. Для истории, поясняли они…

Что они подразумевали под этим словом, сказать не берусь. Но послушал их и решил: а почему бы и нет? И утречком, прихватив с собой пару недавно вышедших книг, направился к Софийскому собору, где наш почетный гость должен был непременно появиться. Особо на встречу не надеялся, полагая, что охрана меня к нему и близко не подпустит. И вообще какую-то робость испытывал: кто он — всемирно известный человек, и я — только лишь сделавший первые шаги на сочинительском поприще. Так и хотелось повернуть обратно и плюнуть на всю эту глупую затею. Но это уже не в моих правилах: коль решился на что, доводи до конца. Короче, иду, сомневаюсь, но все одно — иду.

Глядь, и точно, ходит герой всех газетных передовиц неподалеку от собора. Свободно так прогуливается и вроде как даже без охраны. Ну, я, не теряя времени, прямиком к нему. Говорю, вот, позвольте преподнести труды свои, Сибири посвященные. А он смотрит с удивлением и задает вконец сбивший меня с толку вопрос:

«А зачем мне они? Мне их и положить-то некуда…» — и смотрит на меня так неприязненно, что я десять раз пожалел о том, что явился на эту встречу. И не знал что ему ответить. Действительно, а зачем они ему? Видать, приврали журналисты, что он огромный интерес к провинциальному писательству проявляет, у него наверняка и своих забот выше крыши. И что мне делать? Бросить свои книги ему под ноги и уйти развернувшись, словно оплеванный?

А тут как раз подскакивает к нему корреспондентка, вся в джинсу одетая, с вихрастой прической, темные очки на пол-лица и начинает что-то тараторить явно на английском языке. Следом за ней переводчица, воспроизводит все сказанное уже по-нашему. Из сказанного понял, что сейчас следует писателю зайти в Покровский храм, его там уже батюшка ждет для исповеди, и операторы с включенными софитами готовы заснять сам исповедальный момент. Он в ответ покивал согласно и тут же под надзором джинсовой дамы проследовал ко входу в собор, там перекрестился как положено, и внутрь вошел. А я стою со своими книгами и проклинаю друзей-товарищей, что надоумили меня выступить в роли дарителя, будь они трижды неладны.

Отошел в сторону, смотрю, стоит знакомый мне парень явно из органов, но в штатском и кривенько так улыбается, видать, все слышал. А мне все одно терять уже было нечего, спрашиваю его:

«Скажи, дорогой, а что это иностранцы им вдруг командуют? Приказывают, куда идти, где стать, чем заняться».

«Так он же не за свой счет через всю Россию катит, то одно английское телевизионное агентство (Эй-би-си вроде бы) оплатило ему и дорогу и контракт подписало на съемки, где каждый его шаг прописан. Куда ж ему теперь деваться, они, как говорится, всем процессом и руководят. А ты как думал?»

«Да что я думал, ничегошеньки не думал. Просто хотел с человеком встретиться, поговорить, книги свои вручить. И все дела. Что в том плохого?»

«Ладно, — тот отвечает, — давай свои книги, мне все равно его до поезда провожать, а там вручу кому. Не переживай. Посмотрел на это диво, можешь обратно возвращаться. Его сейчас на званый обед повезут с руководством нашим, туда тебе точно хода не будет».

Я, конечно, догадался, о каком руководстве речь шла, с тем самым, которое за ним раньше следило денно и нощно. А теперь вот принимают его торжественно и с почетом, как царскую особу. Вот ведь как жизнь повернулась. Вручил я тому парню в штатском свои книги в надежде, что не обманет, передаст книги кому надо, и отправился домой с самым препоганым чувством. Решив, что ни на одной такой встрече ноги моей больше не будет. Домой вернулся и смешно стало: сюжет прямо по Гоголю. Встреча Чичикова в уездном городе N. Только какая мне в той сцене роль досталась, так до сих пор и не решил… Провидец все-таки был Николай Васильевич. Столько лет минуло, а Россия все той же осталась…

…Были еще встречи людьми, чьи имена, известны любому хотя бы минимально начитанному человеку. Один из них Евгений Евтушенко, прошедший долгий творческий путь начиная с эпохи почитания великого диктатора и до наших дней. Не знаю, каким образом он очутился в Тобольске, но творческая общественность оказалась попросту не готова к встрече с ним, и предназначенный для этих целей зал заполнило менее десятка человек. Запланированного выступления не получилось, и поэт плавно перевёл разговор об историческом прошлом нашего города. И тут выяснилось, что в дореволюционное время в Тобольске служил врачом его родной дед. Он и спрашивает, может, кто работал в местном архиве, встречал его имя? Ну, народ на меня показывает. Поднапряг память, вроде попадался мне в архивных поисках человек с такой фамилией. Но для этого нужно все свои выписки поднимать. Да и не скажу, смогу ли найти. Но обещал порыться в записях, и если что найду, то сообщить. Но сразу за это дело не взялся, а потом узнал, что вскоре Евгения Александровича не стало и необходимость в поисках его предков отпала как бы сама собой.

А еще была встреча все в том же Тобольске с известным современным прозаиком и драматургом Юрием Михайловичем Поляковым, что долгие годы возглавлял когда-то весьма популярную «Литературную газету». Когда-то он давал мне рекомендацию для вступления в Союз писателей. И, самое интересное, узнал меня и разговор у нас получился вполне доверительный и дружественный. Вот тогда и рассказал ему о своих встречах и с Распутиным, и Солженицыным.

«Почему, — спрашиваю, — вели они себя так, словно боги, на землю спустившиеся? Кто им на это такое право дал?»

А он и отвечает: «Так у нас, в России, во все времена было принято из обычных людей пророков делать. Особенно если начальство тому поспособствует. Это уже не от нас зависит. Там, наверху, решили и все. Пошло-поехало. А народ и рад, идут к ним со своими бедами и печалями, мол, помоги, батюшка, заступись. Перед кем заступаться? Перед высоким руководством, что того заступника в пророки назначило? С тем и живем…»

Согласился я тогда с ним, понял: плетью обуха не перешибешь. И уж коль назвали кого классиком, так тому и быть. И как тут не вспомнить товарища Карла Маркса, который говорил о расслоении общества на классы, а это рано или поздно приведет к противостоянию меж ними. Кто же, как не советская власть заложила деление творческих людей на избранных (классиков) и… всех остальных, в когорту ту не вошедших. Значит, имели советские вожди на этот счет какое-то свое скрытое от прочих мнение, от которого мы пока не желаем или не хотим отказываться.

КАЧЕЛИ-КАРУСЕЛИ

Качели изобретены были еще в незапамятные времена и у многих народов считались вещью сакральной, мистической. Среди русских песен можно найти массу, сюжеты которых связаны именно с качелями, когда каждый норовил проявить свою доблесть» храбрость, отвагу. Сейчас, когда на детских площадках видишь раскрашенные столбики высотой чуть выше метра, то остается лишь вздохнуть» подумав, вот ведь как измельчал народ, куда им до наших высот!

Да, во времена нашей молодости качели ставили высотой никак не меньше пяти метров, и были они пусть не возле каждого дома, но едва ли не на каждой улице. Существовал и свой обряд, когда парень приглашал девушку занять место напротив него, а значит, довериться, проявить расположение. А это уже многое. И действительно, разогнать закрепленную меж веревок доску большого ума не требовалось, но вовремя остановиться, не совершить мертвую петлю, подвергнув тем самым смертельной опасности и себя, и свою избранницу, тут нужно была определенная выдержка и, само собой, сноровка.

Большинство девчат, взлетая на уровень крепежного бревна, начинали повизгивать то ли от страха, то ли от иных чувств, чем доставляли парню неслыханное удовольствие. А когда еще можно остаться недосягаемыми от всей массы собравшихся, снизу с завистью взирающих на летунов? Ты и она. Она и ты. И ярко-синее небо, которое так и зовет, манит к себе. Разве можно было в те годы пережить большее счастье, испытующе смотря в глаза друг другу? Да не одно развлечение не сравнится с подобным полетом, когда непонятное чувство радости переполняет тебя и ни за что не хочется останавливаться и возвращаться на унылую землю.

И у нас во дворе отец с дедом соорудили подобный снаряд, доходящий почти до крыши двухэтажного дома, и сразу пустующий прежде двор заполнился десятком желающих покачаться всласть, взлететь в немыслимую высь. Только вот не все соседи восприняли это новшество с радостью, и однажды ночью кто-то срезал веревки, показав тем самым свое взрослое отношение к нашим детским радостям.

…Но, как узнал много позже, далеко не всем любителям качелей они принесли в жизни радость и развлечение. Уже будучи человеком, можно сказать, взрослым, как-то летом выбрался в сторону моря, благо отпуск позволял это сделать. Нас в купе подобралось трое парней, все примерно одного возраста. И где-то в средней полосе, в районе Мичуринска, на очередной остановке, видим, карабкается по ступенькам дед без одной руки, а следом бабка его засовывает в тамбур разные корзинки со снедью и даже настоящий глиняный горшок со сметаной по самый край. Мы кинулись помогать деду, оказалось, что билет у него как раз на пустующее место в нашем купе. А бабка, пока поезд не отошел, успевала давать нам наставления:

— Сынки, вы там за дедом моим следите, смотрите, чтоб ел исправно, а то у него желудок больной, врачи велели есть как положено мужику…

Что она еще говорила, мы уже не слышали, потому как остановка была совсем коротенькая, поезд уже тронулся. Дед же по-хозяйски расположился на нижней полке возле окна и начал выгребать свою снедь из многочисленных плетеных корзинок и пакетов, причитая:

— Куда ж она мне столько насовала: два десятка яиц вареных, половину жареного гуся, да еще огурцов, помидорчиков, яблочек, а вот горилки положить точно забыла. Вот ведь, курва старая, говорил ей, не забудь, нет, как специально позабыла… Уж я ей, как вернусь-то!..

Но нашлась и горилка, замотанная в чистую холстинку, и он вывалил все свое богатство на приставной столик, заявив командным тоном:

— Чтоб все съели! Без остатку! Выбрасывать добро не по-христианскому обычаю, а мне все это богатство до конца отпуска не одолеть. Все поняли? И чтоб без всякого отказу…

А отказываться никто особо и не думал. У меня в запасе была всего пара уже зачерствевших бутербродов, думается, что и у моих спутников тоже. Поблагодарив запасливого деда и его старуху, начали с истекающего жиром гуся, а потом пошли в ход и остальные продукты. Само собой, приняли и по чарочке, которую запасливый дед, как оказалось, тоже возил с собой.

— Фронтовая чарка, у немца в окопе захватил, наших таких не встречал, потому и памятна, завещаю, чтоб ее со мной вместе в гроб положили. Вот на том свете все явятся пустыми, а я, будьте-нате, со своей, глядишь, Господь и нальет чего, глядишь, не обидит.

Вообще дед оказался мужиком свойским, разговорчивым, про таких обычно говорят — заводной. Он подробно рассказал про свое хозяйство, куда едет и на сколько дней.

Я же поинтересовался, где он лишился своей руки, на что он просто отмахнулся:

— К чему теперь вспоминать, чего нет. Все равно вторая не вырастет. Осколком срезало, да до того чистенько, словно хирург какой. Я бы и дальше воевал, да вот упекли в госпиталь. Так положено, говорят. А вот уж там мне культя моя такую службу сослужила, век не забуду…

— А что такое? — заинтересовались мы. — Воспаление началось или что другое? Расскажи, дед…

— Воспаление точно началось, только в моем мозгу, — охотно отозвался он. — Весна же была. Госпиталь наш от фронта далеко, фриц не тревожит. Ну, само собой, ходячие солдатики начали на санитарочек да сестер медицинских чересчур пристально так поглядывать. У кого дома кроме старенькой матери никого; а у иных семья, ребятишки, и они туда же. И я, хоть и безрукий, а влюбился по уши в сестричку одну, Анютой звали. Глазища, что блюдца чайные, волосенки русые, губки пухленькие. Чего скрывать, проходу ей не давал. И она, гляжу, не особо противилась от обхождения моего. Уже подумывал с политруком потолковать, чтоб печать нам в документы поставить, а там уже и выписка не за горами, увез бы с собой как девку замужнюю…

Дед сокрушительно вздохнул и на какое-то время умолк, видно, вспоминая ту свою Анюту, с которой у него почему-то не сложились отношения.

— И что случилось? Кто помешал? — поторопили мы его.

— Осталось там чего? — дед встряхнул бутылку. — Вроде есть, плесну себе малость… — он налил себе чарку, ловко перевернул ее в широко раскрытый рот, крякнул и продолжил: — Говоришь, кто помешал? А качели проклятые. Они всему виной. И культя моя, мать ее культину…

— При чем тут качели? — удивились мы все. — Разбилась, что ли, Анюта ваша или другое что?

— Ой, ну, коль начал рассказывать, негоже останавливаться. Слушайте, как все вышло. Качелины те были здоровущие, башку задерешь, и шапка с головы свалится. Постарались солдатики, что на поправку шли. Ну и очередь к ним, само собой. Все по парам. И я сговорил Анюту. Она еще упиралась долго, мол, как ты с одной рукой управишься, а я хорохорюсь, сдюжу, не боись. Так раскачаю, навек помнить будешь.

Он опять умолк, посмотрел в окно на мелькающие, словно велосипедные спицы стоящие плотно одно к одному деревья, словно они напоминали ему чего, а потом, словно решившись на что-то, рассказал, как все вышло, после чего он лишился своей Анюты.

— Встали мы, значит, на доску качельную. Она на одном краю — я на другом. Уцепился здоровой рукой крепко-накрепко, чтоб не соскользнула, и начал потихоньку раскачивать доску. Вначале так это легонько, а потом все шибче да шибче. Анютка, видать, за меня переживает, глядит во все свои глазища, как бы не сорвался. Вот уже так доска расходилась, что еще чуток и перелетим через поперечное бревно. А я чуток присяду ногами изо всей мочи как поддам, и летят качелины! Словно аэроплан какой!

Вот тут самая беда и вышла. Из одежонки больничной на нас что было? Халатик пояском перепрятанный, у которого полы во все

стороны развеваются, да кальсоны на одной пуговичке. И вот эта проклятая пуговичка в самый ответственный момент возьми и оторвись. А кальсоны с меня так вниз до самых ступней и свалились. Ну, и все мое богатырское хозяйство на виду оказалось.

Слышу, внизу смех стоит, все пальцами в мою сторону кажут. А Анютка зарделась, словно маков цвет, и глазища свои в сторону отводит, будто ничего не заметила. Я и так и эдак кручусь, чтоб скрыть то, что посторонним людям показывать не следует, только ничего не выходит. И качелину эту не затормозишь, и кальсоны одной рукой натянуть тоже никакой возможности нет… Я бы вниз сиганул, только думаю, Анютка тогда тоже разобьётся из-за дурости моей. Едва дождался, когда парни, что вокруг стояли, поймали доску руками, она и остановились. Все вокруг ржут, как жеребцы, а я не знаю, куда глаза спрятать…

Анютка сразу бегом через всю толпу, а я кальсоны подтянул и к себе в палату Там мне пуговицу ту пришили крепко-накрепко суровой ниткой, кинулся ее искать, извиниться хотел, а она не выходит. Подружки ее гуторят мне, мол, опозорил девку перед всем госпиталем, и чтоб ноги твоей тут близко не было. Я же и виноват остался.

Мы сдержанно похихикали после его рассказа, кто-то спросил:

— А провожал вас кто? Не она?

— Да я тебе, дурья башка, только что втолковывал, что с тех самых пор в глаза Анюту больше не видел. А эта, что провожала, уже другая, после того, как меня комиссовали, приглядел. Вот живем уже не помню который годок. Но тоже не без приключений. Только вместо качелей на сей раз карусели меня подвели, не знаю, как и живы остались. Судьба, видно, так у меня выстроилась, нечистый ножку свою нет-нет да подставит…

— Да ты расскажи, де, что за история на сей раз вышла, — попросил кто-то из парней, но ней дедок уперся, набычился и упорно крутил головой. — Все, горилка кончилась и рассказам моим конец. Хватит с вас.

— Так мы найдем, — кинулся из купе один из парней, — чтоб я да не нашел… — и он действительно вскоре вернулся с бутылкой, замотанной в старую газету — И далеко ходить не пришлось, у проводницы выторговал, гуляем!

— Ну, деваться некуда, коль слово дал, только много мне не наливайте, силы уже не те, — предупредил дед, пододвигая свою чарочку, а историю с каруселью, так и быть расскажу, может, вам молодым она на пользу пойдет.

Он как-то неохотно пригубил налитую ему порцию, похрустел огурчиком и без всякого перехода начал:

— Вот скажите, кто всякие игры да веселухи придумал? Ну, никак же не Господь Бог. Скажете — человек?! Может, и так оно. Но ведь кто-то подсказал ему, как то да это соорудить да запустить. Возьми тот же самолет, вроде для дела собран, а сколько человеческих жизней через то бьется, не счесть. Была ране лошадка, запряг да и езжай куды тебе требуется. Устал, отдохни. Куда спешить? Разве что на тот свет, так туда завсегда успеешь. Вот и развлекушки разные для искушения людского образовались. Одно дело качели, ежели с умом, то никакого тебе вреда не будет. А вот без удержу всякого, оно и выйдет, как у меня на тот раз, о котором уже вам сказывал.

Мы заметили, что деда от выпитого повело куда-то на философские рассуждения, и попробовали напомнить ему что он обещал рассказать, что за случай произошел у него с каруселями. Он сделал вид, что обиделся, но глаза его под густыми поседевшими бровями озорно блеснули, и он хитро погрозил нам пальцем:

— Вы, сынки, наперед кобылы в оглобли не встревайте, будет вам и про карусели. Историйка простенькая и опять же по моей дурости вышла. Меня после фронту взяли счетоводом в одну контору. На счетах, значит, щелкать. Там две руки ни к чему. И так у меня энто дело здоровски получалось, что не знал, куда от разных грамоток и вымпелов деваться. Одно слово, уважаемый человек. Даже начальство передо мной издали шапки сымало: «Здрасте, Петр Иванович». Я, однако, и не сказал, что Петром меня кличут. Вот… А баба моя, да вы ее видели, как она меня провожала, все искала себе работу полегче. Она вышить или скроить что себе ли, знакомым кому большая любительница и, как минута свободная выдастся, сразу тряпочки свои в руки и все, затихла. И мне этак-то спокойней. А робить где-то все одно надо, вот ей и присоветовали идти билетершей в городской сад. Его только летом открывают, а зимой занимайся чем хочешь. Она и рада. А билеты проверять на эти самые карусели, по мне, так даже не работа, а обычное баловство. Но чего ей скажешь, коль так решила…

Дед опять помолчал, допил, остатки из своей фронтовой чарочки, облизал губы, не закусывая, и, словно решился на что-то важное, махнул единственной рукой и продолжил рассказ дальше:

— Что мне в ее службе нравилось, так это то, что всегда все новости первой узнавала. И перед людьми на виду. И я пристрастился в парк тот хаживать. Как работу свою на счетах щелкать закончу, все бумажки заполню, сложу стопочкой и на выход. Домой загляну, детей-то у нас не случилось, она тоже фронтовичка, сорвала себе нутро, раненых поднимая, но живем до сих пор ладно, дай бог каждому. Дома, значит, перекушу чего и айда в парк. Пройдусь туда-сюда, с друзьями-знакомыми словечком перемолвлюсь и к ней, на карусели. Сижу на лавочке, поджидаю, когда звоночек брякнет и по репродуктору объявление скажут, мол, парк наш до завтра закрывается. Выключим агрегат, на замочек входные дверцы закроем и чинно-важно под ручку домой вместе шествуем. Не жизнь, а благодать Божья. До того мне это нравилось: вечерком не спеша домой возвращаться, все дела переделав, представить себе не можете.

Но вот как-то у главного бухгалтера на службе нашей какой-то юбилей случился. Само собой, стол накрыли, все вокруг него уселись, стали тосты сказывать. А ведь только обычай какой, ежели за здоровье именинника не выпил — негоже. Пей до дна. А там второй тост, за ним третий. Я глядь на часы, а Шурочке мой, жену мою так кличут, вот-вот закрываться пора, будет меня ждать, куды подевался, что приключилось. Ну, я извинился и бегом в парк. Как раз успел, когда карусели последний круг сделали, народ вниз сошел и к выходу потянулся. Мы с ней вдвоем остались. И дернула же меня нелегкая предложить ей такое…

Дед опять остановился, мы думали, что он ждет очередной порции, но он наотрез отказался:

— Нет, свое выпил. Хватит. Я вот думаю, как мне такая дурная мысль на ум пришла. Это же каким дураком надо быть…

— Да что за мысль? — кинулись мы расспрашивать. — Что случилось? Мы же не знаем, что дальше было?

— Да ничего особенного, — спокойно ответил дед, — предложил я своей бабе на карусельке той прокатиться. А то, говорю, сколько лет ее сторожишь, а сама ни разочку и не попробовала. Садись давай, а я рубильник включу.

Она ни в какую. Боюсь одна и все тут. Я ее уговаривать и так и сяк, не соглашается. А потом и заявляет:

— Вот если с тобой вместе, тогда другое дело…

Я и согласился, давай, за чем дело встало. Залазь вон на эту поросюшку, держись крепче, а я сзади на оленя с рогами взберусь. Все по ранжиру и будет…

— А рубильник кто включит? — она мне. — Машина сама ведь не тронется, крутиться не начнет.

— Да я успею. Включу, а пока она разгоняться станет, запрыгну на своего олешку позади тебя.

— Смотри не промахнись, — говорит.

— Не сумлевайся, я хоть с одной рукой, но прыгать не разучился.

— И что дальше-то было, — не выдержал кто-то из парней.

— А то и было. Включил я рубильник и, когда олешек мой мимо проплывал, хоп, и верхом на него.

— Кто же остановил вашу карусель? — уже едва сдерживаясь от смеха, продолжил выспрашивать все тот же парень, который, судя по всему, живо представлял себе все происходящее.

— Кто ж ее остановит, когда весь народ из парка по домам разошелся. Остались лишь мы горемычные крутиться на карусельке.

— И как оно, ощущение?

— А ты спробуй, тогда скажешь, когда кругов сто, а то и двести намотаешь, — беззлобно ответил дед.

— Неужели не попадали? Оно ведь так и разбиться можно…

— Так мы ведь фронтовики, всякого натерпелись, вам не понять, куда там. Вот хлебнете с наше, тогда и поговорим…

— И все же, как карусель остановили? — осторожно спросил я деда,

— Рыбаки на наше счастье еще затемно на рыбалку шли. Глядь, а карусель гудит, как самолет на старте, вся цветными огоньками полыхает. Пригляделись, а там два дурня: дед и баба круги нарезают, все зеленущие, глаза закатили, словечко вымолвить не в состоянии. Догадались рубильник найти и остановить всю эту свистопляску…

— Так вам теперь можно в космонавты прямым ходом идти, — на все купе захохотал парень, что бегал за водкой, — все бы испытания выдержали.

— А давай ты первым начнешь», потом расскажешь, каково там, — резко оборвал его дед. — Там таких смешливых ох как любят, быстро научат уму-разуму.

Все как-то сникли, поняв, что обидели старого фронтовика, и принялись тихо укладываться. Утром оказалось, что дед сошел на какой-то станции, а мы и не слышали, не попрощались. Зато на столике обнаружили его видавшую виды чарку. То ли забыл, то ли нам на память о себе оставил, как узнать. Спросил у попутчиков, нужна ли она кому, но все отказались.

Так и оставил ее себе, поставил дома на полку, и, как попадется на глаза, сразу вспоминается старый фронтовик, его рассказы и думается: а может, и прав он, что баловство да развлечения разные до добра не доводят. Видно, таков русский народ, что не знает меры ни в работе, ни в веселье. И не зря у нас постных дней больше, нежели скоромных. Если бы не строгости церковные, давно бы мы все в распыл пошли, и не стало бы такой страны — России.

РУССКАЯ ГОРЧИЦА

Испокон веку считалось, что горчица да хрен исконно русская приправа, без которой ни один работящий мужик за стол не садится. Любая еда с добавкой этого снадобья становится небывало вкусной, и всякие там огрехи, что хозяйка при стряпне допустила, остаются незаметными. Да и кровь в жилах от них начинает веселей бежать, а у иного и слезу прошибет ненароком.

Но вот тут ученые вдруг заявили, что еще древние греки горчицей пользовались и ничуть ей не брезгали. Всякое может быть: наши мужики из варяг в греки, известно дело, плавали на своих ладьях и уж непременно горчицу с собой в дорогу дальнюю брали. Вот греки и перехватили ее у нас, как и многие другие наши открытия. Ну, что с них взять, одно слово, греки. Такой, видать, народ…

Но что про горчицу вспомнил, совсем не потому, что хотелось бы рецепт ее приготовления дать или иное что. Рассказала мне эту историю совершенно незнакомая женщина почтенного возраста, которую пришлось чуть не час уговаривать, чтоб она мне о том поведала. И слово взяла, что не выдам, от кого услышал историю эту. Потому имени ее называть не стану, тем более что давненько это все было, но в памяти у меня вот отложилось.

Было то во времена печально известной перестройки, когда американцы сделались лучшими нашими друзьями, чему мы охотно поверили и без особых раздумий на все их предложения соглашались. И вот какой-то знающий человек вспомнил, что наступает очередной юбилей присоединения Аляски к России. Решили по этому поводу конференцию провести, разослали приглашения по всем городам и весям. Одно такое и к нам в Тобольск пришло. Пригласили меня в отдел культуры и спрашивают:

«Согласен поучаствовать в такой вот конференции?» Как не согласен, грех отказываться от такого приглашения.

«Неужели на Аляску ехать придется?»

«Насчет Аляски ничего не знаем, но пока что в Москву велено прибыть. А там видно будет. Готовь доклад на эту тему, получай деньги в бухгалтерии и чтоб через два дня там был».

Подготовил доклад какой-никакой, узнал, куда там в столице явиться следует, и в аэропорт на самолет. Встречали нас почему-то в каком-то банковском центре, где в самом центре статуя Меркурия стояла. Оно и понятно, бог торговли, самое ему место. Переписали всех, в гостиницу отправили и строго-настрого объявили быть завтра здесь же к 9 часам утра. Явился. Погрузили нас около сотни человек в новехонькие автобусы и повезли. Куда — ни словечка. Не вытерпел, поинтересовался у водителя, мол, куда везут. Он, глазом не моргнув, отвечает:

«В Рыльск едем».

«И где это?» — решил уточнить. А он плечами жмет, говорит, что сам не знает, а велено ему за передними автобусами ехать, и весь разговор.

Ну, решил, где-то здесь в Подмосковье местечко для нас нашли, сижу, в окно поглядываю. Сколько-то проехали, глянул на дорогу, а там табличка с названием города: «Можайск».

«Эге, — думаю, — за Можай раньше всяких неблагонадежных деятелей высылали, а нас-то за что?»

Решил у соседей поинтересоваться, но и те понятия не имеют, где этот самый Рыльск находится. Наконец один знающий нашелся, вразумил:

«Это где-то между Орлом и Курском старинный городок такой имеется. Не иначе, как туда и везут»…

«Да они что, поближе местечка найти не могли?!» — попробовал возмутиться. А толку что, на ходу не выскочишь, не возвращаться же обратно в Москву.

Кто спать на ходу устроился, кто песни предлагал петь, но только как-то не заладилось. Пару раз останавливались для коротких перекуров, и снова едем. Уже темнеть начало, когда водитель объявил наконец:

«Готовьтесь, в Рыльск въезжаем».

А нам чего готовиться, быстрее бы на землю спрыгнуть, а там уж разберемся что к чему. Вдруг видим: в лучах прожектора толпа огромная стоит. Все молодые и в какой-то форме. Пригляделись, вроде форма летная. Еще интереснее. Почему это в летную часть нас сбагрить решили? Здание, где автобусы затормозили, старинное с куполами. А рядом колокольня, но без маковки. Вместо нее там помост укреплен и парашют висит. Думаю, неужели нас на нем испытывать будут? Как-то не готов…

Но это оказалось летное училище, размещенное в старинном монастыре, и для нас там места заготовлены в бывших кельях монашеских. Ну, выбирать не приходится, хорошо хоть постриг принимать не предложили. Тем более все голодные, на все согласны. А тут какой-то важный чин на ступеньки у крыльца взобрался и стал нам вещать о дружбе страны нашей с Америкой и как дальше они планируют ту дружбу крепить и развивать. Гляжу, наших, русских, полно, но американцев ни одного не видать, значит, побрезговали в этот самый Рыльск ехать. Ну, им виднее…

Повели нас на ужин и стали здравицы поднимать за ихнего прославленного земляка, Шелехова Григория, что двести лет назад на Аляске основал первую русскую колонию. Наконец-то понял, зачем нас в этот самый Рыльск привезли. Оказывается, то самый Шелехов тут в Рыльске когда-то родился в купеческой семье, но мелочной торговлей, как его предки, заниматься не захотел, а рванул сразу в Америку, где в ту пору морского зверя добывали видимо-невидимо. Местный народец неуважение к нему высказал, так он и их кого жизни лишил, а кого разогнал подале, чтоб помехи ему не делали.

На другой день вывели нас всех на площадь, где самодеятельные артисты представление устроили, больше на маскарад похожее. Выезжает из-за угла грузовичок, весь лозунгами украшенный: «Долой царя», «Попов на свалку истории», а в кузове наряженные батюшками актеры чего-то голосят, а сзади другие актеры под чертей размалеваны с хвостом и рогами, дубасят их чем ни попадя. Видать, у них этот аттракцион еще с незапамятных времен сохранился, вот они и решили нас представлением своим удивить.

Кто-то там похлопал уважительно, зря, что ли, актеры старались. Только тут вдруг открываются двери православного собора, что через площадь чуть в стороне стоял, и оттуда крестный ход с хоругвями и песнопением во главе с батюшкой шествует. Машинежка с ряжеными вмиг в проулок умчалась, а крестный ход вокруг храма круг сделал, получается, отогнал нечистую силу и обратно вовнутрь скрылся.

Мы стоим, не знаем как себя вести: то ли «Аллилуйя» петь, то ли иное что. А тут главная дама, что, видать, за все ответственная, позвала нас снова грузиться в автобусы. Мы было решили, что обратно в столицу повезут, но оказалось, едем в поместье князей Барятинских, где в плену долгие годы держали самого Шамиля — главного кавказского вождя, что против России войну устроил. Там, говорят, и конференцию вашу проведем. Ну, мы люди подневольные, послушные, сели, поехали в княжеское имение.

По дороге нам объяснили, что там теперь санаторий для заслуженных чекистов и чтоб мы покой их особо не нарушали, вели себя смирно, а то командует тем санаторием отставной то ли генерал, то ли полковник, тоже из их ведомства. А он человек строгий и ежели какое нарушение заметит, то может по старой памяти и воспитательной работой с виновным тем заняться. А уж как те органы воспитывали в недавнее времена, то всем хорошо известно было.

И точно, встречает нас у самых ворот военный чин, правда, без погон, но с орденскими планками. А взгляд у него такой, что лучше в глаза ему не смотреть, а прошмыгнуть мимо серой мышкой и среди других затеряться. Провели нас в роскошный зал с колоннами и резным балконом. Выступающих немного оказалось, и я тоже коротенько сообщение свое изложил. Оно и понятно, время к обеду и доклады наши, чувствуем, кроме нас самих особо никому не нужны и даже не интересны.

Только закончили, народ на выход, а из зала всего одна дверь и возле нее тот отставной чин, как памятник на братской могиле стоит. Несокрушимо. Просит обратно сесть. Мы понять ничего не можем, чего хотят от нас. Вот влипли так влипли, а деваться некуда. Расселись. Смотрим, на сцену ведущая в расписном сарафане выплыла и вещает в микрофон: «А сейчас для вас силами нашего коллектива будет представлен концерт. Поаплодируем!»

Спрашиваю у соседа, он местный оказался:

«Они что, тут концертную бригаду, что ли, содержат? Ничего себе размах!»

А он мне:

«Да нет, то местные поварихи, шофера, сантехники выступают».

«Вот так, за бесплатно?»

«А ты глянь на того, что у дверей стоит, караулит. Кто откажется — уволит сразу».

«Так это же типичное крепостное право!» — я ему. Но сосед лишь пожал плечами и ничего не ответил…

…На другой день должно было состояться открытие памятника отважному землепроходцу, куда нас всех опять же пригласили. Но сведущие люди шепнули, что памятник тот стоит с незапамятных времен, а сейчас его просто накрыли новой накидкой, вот и все открытие. Мне почему-то сделалось грустно от такого известия и утром, когда раздался грохот оркестра, то решил лучше побродить по старым улочкам городка, который к тому же оказался едва ли не ровесником Киева.

Улочки были совершенно пустые, и лишь из магазина навстречу мне идет пожилая худощавая женщина с озорными глазами, выглядывающими из-под вязаного платочка. В руке у нее плетеная сетка-авоська, из которой торчит батон хлеба и бутылка молока. Меня увидела и остановилась. Спрашивает:

«Сынок, а что там за музыка играет? Праздник, что ли, какой? Так вроде кончились из тех, что я знаю…»

«Так то вашего Шелехова чествуют. Неужто не знаете?»

«Да откуда мне его знать-то. Я как после отсидки из лагеря сюда обратно вернулась, так и живу здесь, ничем особо и не интересуюсь…»

Мне стало интересно, за что такую безобидную на вид старушку и вдруг упекли в лагерь, о чем и спросил ее. Она охотно ответила:

«Так за анекдот. За что же еще?»

«Как так? А кто донес?»

«Кто ж их знает? Подружки, поди. Да разве кто признается. Мы мой день рождения после войны как раз отметить решили, выпили чуть и айда анекдоты шепотком друг дружке рассказывать. Ну, смеялись-то все, а один кто-то взял да и донос на меня состряпал. Забрали меня на другой день, а у них уже дело готово. Дескать, против советской власти разговоры вела. И не отопрешься, коль так они решили. Вот двенадцать лет и припечатали».

«И анекдот тот помните?» — я тогда страшно интересовался анекдотами и знал их не меньше сотни, а тут такое сокровище, сталинский анекдот, да еще от самой рассказчицы. Очень мне захотелось тот анекдот услышать. Не отстаю от бабули, все тут, прошу, чтоб рассказала. Думал, забыла, а она мне:

«Как же его не помнить, коль он у меня в личном деле записан», — и улыбается, видно, вспомнила и самой смешно стало».

«Так расскажите! Кончилось то время, когда за анекдоты срок давали, теперь за них не садят, точно говорю».

«Да кто ж его знает, не… Второй раз туда не хочу», — она круто повернулась и пошла.

Я тут же догнал ее, перегородил дорогу и стал уговаривать, чтоб она рассказала тот анекдот. Клялся всем чем можно, и, в конце концов, она сжалилась. Когда дошли до ее подъезда, открыла дверь, встала на ступеньку, опять с хитринкой так улыбнулась и чуть не шепотам рассказала не очень-то смешной по нашим временам свой анекдот, за который и угодила в лагерь.

«Ну, дело было так. Собрались, значит, на конференции все наши вожди. Втроем: Черчилль, Рузвельт и наш Иосиф Виссарионович. Выпили как положено, закусили, и тут у них спор зашел: чья собака хозяину более послушная. А проверить так собак решили: кто из них горчицу из рук хозяина есть станет, значит, та собака самая послушная и есть.

Вот первым Черчилль свою собаченцию подзывает и подает ей булку белого хлеба. Вот только она у него с одной стороны чистая, а с другой — горчицей намазана. Собака только пасть открыла, хотела откусить, а он ей другой конец с горчицей сует. И говорит: «Это по-нашему называется: политика кнута и пряника. Все как положено».

Ладно, Рузвельту собаку приводят, а он похитрее будет: разрезал батон пополам, положил туда здоровенный кусок колбасы, а сверху — горчицу. Вроде вкусно, собака откусит, а из глаз слезы. Он и говорит: «Обещаем одно, а получается другое. Куда ей деваться, жрет!»

Тут Сталину собаку ведут. Он ее хвать за морду и меж колен зажал. Хвост ей поднял и ложку горчицы туда. Ну, та, бедненькая, и взвыла. А он ей тем временем ведро горчицы под самую морду. Той деваться некуда, воет, но жрет из ведра горчицу. Чего ж делать-то? А Сталин и говорит: «Вот ведь у нас как: добровольно и с песнями».

Бабуля тихонько хихикнула, словно сама присутствовала на этом конкурсе, и спросила:

«Ну, как тебе анекдотец? По душе или не очень?»

«Да, хороший анекдот, — отвечаю. — Неужели за такой срок давали?»

«А чего мне врать-то? Я ж сказала тебе, у меня этот самый анекдот в личном деле записан. Не отвертеться… Все как есть рассказала. Может, теперь и не садят за такие, но народ все одно что-нибудь да придумает. А уж власть решит: стоит забирать за это или пождать чуть… Ну все, сынок, пошла я, а ты думай, кому и где анекдоты те рассказывать. А то тоже намажут одно место горчицей и петь заставят», — с этими словами она закрыла дверь и скрылась. Я же остался стоять один на улице, жалея, что отпустил старушку. Могла бы еще много чего рассказать. Но мне и этого хватило…

На другой день нас повезли до ближайшего городка, где мы должны были пересесть на поезд. Ехали по дороге меж цветущих полей, сплошь покрытых неизвестными мне желтыми посевами.

«А что это там растет?» — поинтересовался у очередного соседа.

«Как что, русская горчица, она за рубежом большим спросом пользуется, на импорт идет, валютой за нее платят».

И действительно, русская горчица с некоторых пор стал пользоваться большой популярностью на Западе, видно, имеет она свое особое свойство, которое в тех странах они достичь не могут. Может, земля у нас такая, что растению этому свою особую горчинку передает? Не зря у нашего народа, на такой горчице взращенного, и дело ладится, и песни поются… Нам тот рецепт хорошо известен, а вот как западных друзей тому научить, тут специальный дирижер нужен. Может, когда и найдут такого…

КУДА УШЕЛ МЕНДЕЛЕЕВ?

В Тобольске существуют четыре, так сказать, «священные коровы», которыми тоболяки непомерно гордятся: Дмитрий Менделеев, Петр Ершов, Александр Алябьев и Семен Ремезов. Правда, память о сибирском зодчем и картографе тоболяки хранят несколько изолированно от остального научного мира, но тем не менее его строения, пусть и в малых количествах, но присутствуют в бывшем стольном городе.

Если говорить о тобольских памятниках, то первым из них стал обелиск на Чувашском мысе покорителю Сибири — Ермаку. Не знаю, стоит ли причислять сюда гипсовые скульптурки вождю мирового пролетариата, которые в изобилии заняли все мало-мальски значимые точки как нижнего, так и верхнего города. Появившись незаметно, они столь же незаметно исчезли в годы перестройки, и вряд ли кто ответит, где они в данный момент находятся, да и вообще, существуют ли они, в чем я лично сильно сомневаюсь.

В первые десятилетия советской власти культурная жизнь Тобольска находилась в зачаточном состоянии, и, возможно, поэтому даже речи не шло об установке памятных монументов кому-то из наших известных земляков. Не проводилось ни художественных выставок, ни вернисажей, хотя уже в послевоенные годы были открыты художественные мастерские, где местные мастера-живописцы занимались в основном оформительской работой. Среди них могу по памяти назвать Григория Бочанова, Петра Токарева, Руслана Рыжикова, Валерия Карабанова. У всех у них были свои живописные работы, но собрать их вместе и выделить помещения для выставки местные власти долгое время не считали нужным.

Чуть позже появился то ли сосланный, то ли приехавший в Тобольск по собственной воле, художник-живописец Остап Павлович Шруб. Судя по всему он окончил какое-то художественное заведение, воевал и во многом был личностью примечательной, хотя бы уже одним тем, что жил в верхней части ризницы Софийского собора, где сам топил огромную печь, таскал воду и стойко пережил все прочие прелести неблагоустроенного жилья. Большинство его картин отличались яркими и сочными красками, но при этом в большинстве своем несли в себе военную атрибутику: перископ, колючая проволока, сгоревшие танки и прочее.

Еще будучи студентом, мне удалось познакомиться с ним. Он не особо возражал против моих незваных визитов, и я смело пользовался этим, частенько без всякого приглашения заглядывал в его «келью», как он называл свои покои. Но разница в возрасте давала о себе знать, и потому настоящей дружбы меж нами как-то не сложилось. Через несколько лет он уехал в Тюмень, а в Тобольск перебрались из разных мест молодые художники, которые сумели убедить местное руководство в необходимости городских выставок, и первая из них открылась не где-нибудь, а в северном приделе все того же Софийского собора.

Наиболее теплые и добрые отношения сложились у меня с нашим соседом, жившим через два дома от нас, скульптором Николаем Васильевичем Распоповым, которого мы все по-соседски именовали «дядей Колей». Он сам срубил себе дом на склоне Казачьего взвоза, в верхнем этаже которого проживала его семья, а внизу помещалась мастерская. Больше всего бросался в глаза, когда спускался к нему в мастерскую, стоящий в центре ее огромный чан, весь заполненный глиной голубого цвета и залитый до краев водой. То был поделочный материал для его скульптур. При этом он резал из дерева интересные композиции, и многие из них приобрели московские, питерские и другие крупные музеи страны. Даже ручки на дверях были в виде смешных человечков или звериных голов. Одно слово — дом-сказка.

Он частенько просил нас, подростков, позировать ему для какой-нибудь скульптуры. Не знаю, по какой причине, но город не счел нужным заказать ему что-то для увековечивания памяти наших земляков. Единственное, что мне запомнилось, это то, как он пытался восстановить скульптурку ангела на могиле П. П. Ершова, но раз за разом она подвергалась разгрому местных варваров. Так и стоит поныне памятник поэту-сказочнику без верхнего завершия, и не нашелся пока человек, кто бы довел начатое им дело до конца.

Зато Николаю Васильевичу поручили собрать привезенную по частям в контейнерах гипсовую скульптуру Д. И. Менделеева и установить ее рядом с бывшим Губернским музеем, здание которого в то время занимал Дом пионеров. Несколько лет части скульптуры простояли под открытым небом без всякого внимания, пока наконец было решено начать их сборку. Для начала решили возвести пьедестал под памятник. Отливали его незатейливым дедовским способом из цементного раствора в деревянной опалубке, следы от которой пропечатались, как ребра на скелете, и явственно просматривались до конца существования монумента.

Сверху же по частям собирали целую скульптуру (автор проекта, к сожалению, мне неизвестен). В результате сборки прорисовалась фигура сидящего в кресле человека преклонных лет с длинной, до середины груди, бородой. Одна рука у него свободно витала в воздухе, как бы ища опору, а другая лежала на колене, придерживая какую-то книгу.

На бетонном постаменте высотой под два метра укрепили табличку с надписью: «Дмитрий Иванович Менделеев», чтоб никто ненароком не принял его за сбежавшего из Европы в Тобольск Карла Маркса или иного пролетарского вождя. Сверху памятник покрыли кузбаслаком, черным, как сапожная паста, поскольку иные красители на складах города отсутствовали.

Как такового торжества по случаю открытия памятника не помню. Его приняли как данность, и со временем рядом с ним стали изредка появляться полуувядщие букетики цветов, которые с такой же быстротой куда-то исчезали. Проходящие мимо него по вечерам, возвращающиеся со службы старушки поначалу вздрагивали и испуганно крестились на Чернеющую в полумраке и недобро поблескивающую фигуру великого химика, но постепенно и они привыкли к его сумрачному облику

Но больше всех не давала покоя скульптура Дмитрия Ивановича в гипсовом формате так это моим многочисленным друзьям, которые во время наших посиделок считали своим долгом поинтересоваться: почему это он (Менделеев) проявляет явное непочтение к хозяину дома по Большой Сибирской и сидит к нему спиной? Проще говоря — задом. Эти насмешки повторялись раз за разом, и поэтому вынужден был обещать, что вот найду время, соберусь с силами, найму кран и разверну гипсового химика лицом к своему родному дому. Шутки на этом заканчивались, но кто тогда знал, что судьбой мне будет уготовлено произвести эту самую манипуляцию в отношении памятника, причем не самостоятельно, не по собственному произволу, а по приказу высокого начальства.

* * *

…Началось все с того, что, поддавшись на уговоры друзей, согласился занять освободившуюся должность начальника дорожно-эксплуатационного предприятия, и таким образом в моем ведении оказалось все благоустройство родного Тобольска: начиная от уборки улиц, асфальтирования дорог и заканчивая вывозом мусора и прочих нечистот. Плюс установка на площади новогодней елки, намораживание ледовых переправ через Иртыш и захоронение неопознанных трупов. Всего в моем подчинении насчитывалось сто с небольшим человек, включая сторожей, кочегаров и одного кузнеца. Народ там подобрался разный: были и работяги, и беспробудные пьяницы, но дело свое выполняли исправно, и особых претензий к ним не было.

И вот в один из теплых, погожих, летних дней меня вдруг вызвал к себе председатель городского исполнительного комитета, как сейчас принято говорить «мэр» — Сергей Егорович Лебедкин. Был он человек авторитарный, возражений в свой адрес не терпел и строго спрашивал с нашего брата за все недоработки. Причем любил присыпать свою речь крепкими выражениями, которые не всем его подчиненным были по душе. Видно, годы начальственной службы наложили на него свой отпечаток, и он считал, что использование подобных оборотов придает больший вес его распоряжениям.

Когда я заявился в начальствующий кабинет, то глава города велел мне без всякого вступления:

«Даю тебе три дня, чтоб убрать памятник Менделееву».

Минутная пауза с моей стороны, примерно как в конце спектакля «Ревизор»…

«И куда его перенести?» — наконец робко поинтересовался я.

«А куда хочешь, можешь у себя между гаражей поставить», — услышал ответ, который меня еще больше озадачил.

Я попытался выяснить причину сноса уже прижившейся в городе скульптуры, на что получил простой ответ: город закупил более монументальный памятник из гранита, а эта «гипсовая фигня» давно устарела как морально, так и физически.

Поинтересовался у мэра насчет письменного распоряжения на этот счет, подозревая, что ревностные любители старины могут явиться ко мне с претензией по поводу необоснованного уничтожения памяти о нашем великом земляке. В ответ мэр лишь блеснул стеклами очков и грозно спросил: «Тебе одного моего слова мало? Будет тебе и бумага. А пока иди и занимайся моим поручением».

Я понял, спорить бесполезно, откажусь я — пригласят других, а как неисполнение приказа вышестоящего начальника отразится на мне лично, можно было только догадываться. Коротко говоря: начинай подыскивать себе другую работу…

Вернувшись к себе в контору, пригласил мастеров и сообщил им о первоочередном поручении городского начальства. На удивление все отнеслись к этому распоряжению спокойно, словно велено было убрать упавший поперек дороги столб или рухнувшее в грозу дерево. Видно, мало у кого гипсовая скульптура вызывала сострадание, потому как никаких вопросов на этот счет не последовало.

Собрали небольшую бригаду, отрядили технику и прямиком отправились к ничего не ведающему о своей участи монументу.

Поехал следом за ними, желая стать хотя бы свидетелем столь важного события. Меж тем один из рабочих, что был помоложе других, быстрехонько вскарабкался наверх монумента и сообщил, что наверху виднеются металлические крючья, с помощью которых когда-то поднимали собранную на земле скульптуру. За них-то и зацепили тросы крана.

Все надеялись, что скульптура отделится от бетонного постамента и мы благополучно переставим ее в пустой грузовик. Даже подготовили веревки для ее крепежа. Но при первом же рывке туловище великого химика вместе с креслом, на котором он восседал много лет, распалось пополам, оставив намертво вмонтированные в пьедестал нижнюю часть скульптуры и ножки кресла, на котором он многие годы спокойно восседал.

Все были обескуражены таким поворотом, но делать было нечего, и погрузили в кузов то, что удалось поднять краном. Гипсовые остатки легко сбили прихваченными с собой кувалдами, а вот бетонный куб не поддавался даже отбойным молоткам. Видно, была использована такая марка цемента, которая шла на строительство военных сооружений и мостов. За два часа работы мужикам с отбойниками удалось лишь только отколоть края постамента, и он принял вид пасхального кулича, не желая уступать нашей грубой силе.

Положение оказалось, как принято говорить в шахматах, патовым. Так оставлять изуродованный постамент было нельзя, а как с ним расправиться до конца, никому в голову не приходило. К тому же уже стемнело, поэтому все разъехались по домам, не зная, как поступить с обглоданной бетонной глыбой.

Вернувшись домой, полез в свою библиотеку и в одной книге нашел описание, как в старину добывали камень в горах. Там описывалось множество способов: и с помощью деревянных клиньев, и зубилами, и специальными приспособлениями, но нам подходил лишь один из всех…

…На другой день, собрав вчерашнюю бригаду, велел грузить лежавшие возле кузницы дрова и старые, резиновые покрышки. Мужики смотрели на меня с недоумением, не понимая, что я задумал. Прибыв к монументу, велел обложить привезенным горючий материалом стоявший на площади, словно кукиш, не желавший сдаваться монумент и поджечь сперва дрова, а потом покрышки.

Благо ближайшие здания находились на солидном расстоянии от нашего пожарища, но для подстраховки были вызваны две пожарные машины, стоявшие наготове. Уже через два с чем-то часа внутри бетонной глыбы началось потрескивание, но мы выждали еще какое-то время, а потом из брандспойтов пожарных машин на раскаленный куб обрушили потоки холодной воды. И он не выдержал. Раскололся на несколько частей, причем мелкие осколки ударили по окнам находящегося неподалеку Дома пионеров, а часть из них долетела до гостиницы «Сибирь», но особых разрушений не было. Своей цели мы добились: на месте несокрушимого монумента лежала груда осколков, большинство из которых скидали в кузов самосвала, а оставшиеся, неподъемные, бульдозером столкнули в устье Казачьего взвоза, чуть присыпав землей, где они покоятся и поныне.

Ни похвалы, ни грамоты мы за свое варварство не получили. Как ни странно, не было и претензии со стороны кого-либо из горожан. Такое было время, что все безоговорочно признавали любые действия властей. «Значит, так надо», — разводили все руками, когда речь заходила о снесенной скульптуре. И на этом точка.

Но зато, когда мэр в очередной раз приказал мне засыпать так называемый Поганый прудок, что находится поблизости от военкомата, то тут я воспротивился и пообещал очистить его и по возможности благоустроить. Рабочие прокопали из прудка небольшую канаву и аккуратно спустили воду в Банный лог. А весь мусор, что находился на дне, извлекли и вывезли на свалку. Самым большим предметом, который обнаружили затянутый илом, оказалась кабина от трактора «Беларусь», которую столкнул в водоем какой-то умник. Когда дно обезвоженного прудка подсохло, его разровняли и засыпали слоем песка. Канаву от водостока так же сровняли с землей. Уже на следующий год талые воды заполнили прудок чистой водой. Чуть позже вокруг него разместили скамейки, посадили деревья, и возник небольшой уютный оазис, возле которого всегда можно встретить прогуливающихся пенсионеров или мамаш с детскими колясками. Когда прохожу или проезжаю мимо него, невольно думается, что далеко не все распоряжения начальства следует беспрекословно выполнять.

А гипсовый Менделеев, судьба которого оказалась столь печальна, вызывает во мне двойственное чувство: с одной стороны, он вроде действительно никому не мешал, его можно было подновить и сохранить как детище неизвестного нам мастера. Но по большому счету чернокожий силуэт великого химика смотрелся несколько нелепо, и рано или поздно его постигла бы та же участь.

…Как-то гуляя неподалеку от того места, где раньше находилась скульптура известного химика, встретил спешащую куда-то по своим делам старушку. Та, увидев меня, остановилась и задала мне непростой вопрос:

«А куда наш Менделеев ушел? Давно его не вижу…»

Мне не оставалось ничего другого, как ответить:

«Переехал в другой микрорайон, ему там квартиру дали».

Старушка некоторое время постояла молча, глядя на меня с недоумением, а потом, не найдя что сказать, покивала головой и согласилась:

«Ну, если так, тогда ладно, а то все думаю, куда это он делся?»

Все мы рано или поздно куда-то переезжаем. Кто-то на время, кто-то навсегда. И хорошо, если наше отсутствие заметят соседи, а может случиться, что и не вспомнят даже, что ты когда-то здесь жил, встречался с ними, о чем-то разговаривал. Так уж повелось: каждому отведен свой век, и никому этого не избежать…

МОЯ ПУТЕВОДИТЕЛЬНИЦА

На мой взгляд, у любого человека имеется своя путеводительница, которая направляет человека на тот путь, по которому ему предназначено следовать. Чаще всего это наши матери, но есть и исключения. Так случилось и у меня. Моей путеводной звездой в силу ряда причин стала моя родная бабушка Ольга Ивановна. И сейчас, после ее смерти едва ли не каждый день мыслями возвращаюсь к сказанным ей словам и, чего греха таить, пытаюсь хоть в чем-то быть на нее похожим.

Буквально в младенческом возрасте она была отдана на воспитание своим бездетным родственникам и прожила с ними, пока они не покинули этот мир. Со своей родной мамой она поддерживала отношения вплоть до начала войны, но потом, когда миллионы семей раскидало по разным городам и весям, связи их, насколько мне известно, оборвались. По каким-то непонятным причинам незадолго до смерти бабушка уничтожила почти все свои личные бумаги, в том числе и личную переписку. Потому судить, поддерживали ли они свои родственные связи, не могу.

После окончания Тобольской женской гимназии она вступила в комсомол и была направлена учительницей в близлежащие от Тобольска деревни Блинникова, Македонова и пр. Там и познакомилась со своим мужем, моим дедом, служившим землеустроителем.

Ее биография изобилует довольно интересными фактами, о чем она иногда после моих настойчивых вопросах рассказывал. Так, будучи гимназисткой, она присутствовала на церковной службе в Тобольской Мариинской гимназии, где среди почетных гостей находился не кто-нибудь, а сам Григорий Ефимович Распутии. Она в деталях описывала, как он был одет и чем запомнился. Но самое интересное, что он после окончания службы всех гимназисток одарял нехитрыми подарками: кому плетеные лапоточки, кому фаянсовая статуэтка, а ей был подарен золотой крестик с тремя рубинчиками. Значит, чем-то в свои десять лет выделялась она среди прочих? Как знать… Само собой, просил показать этот дар, но она с улыбкой пояснила, что в войну пришлось выменять его на продукты, как и многие другие ценные вещи. Крестик тот ушел за ведро подмороженной картошки. Интересно, носит ли сейчас кто-то его или он утерян, переплавлен на что-то иное.

Потом ее отправили на педагогические курсы в Москву, где у них преподавала сама Н. К. Крупская. Описывала ее она тоже довольно неохотно, запомнилось лишь, что особой опрятностью жена вождя не отличалась. Видно, внешний вид для партийных руководителей был не в чести, а может, просто иных забот было много, не нам судить.

И наконец, она была среди первых делегатов на открытии всесоюзного пионерского лагеря «Артек». В нашем семейном архиве хранится фотография, где моя бабушка и еще несколько таких же подвижниц пионерского дела сфотографированы на фоне горы Аю-Даг.

А потом у их семьи начались многочисленные переезды: сперва в Златоуст, где на свет появился мой отец, потом городок Тара, а оттуда дед, как тогда говорили, «завербовался» на десять лет начальником геодезической партии на Ямал. Как понимаю, точных геодезических карт на тот период составлено еще не было, и группа энтузиастов километр за километром обследовала и вымеряла этот необжитой край. В зимнее время дед чертил карты и схемы Ямальского полуострова, а его жена преподавала русский язык и литературу в так называемом Красном чуме, куда свозили детей аборигенов для обучения.

Там на самом берегу Карского моря в поселке Харасавэй у них родился второй сын, рано ушедший из жизни. Делиться воспоминаниями о своем пребывании на Ямале бабушки не любила. Шутила лишь, что вернулись без зубов и без денег. Денежный вопрос меня тогда не особо интересовал, а вот насчет зубов постарался узнать поточнее. «Цинга», — отвечала она коротко и с неохотой. Но может, и хорошо, что находились они в те смутные годы вдали от больших городов, где в это время развернулась захлестнувшая страну волна репрессий ни в чем не повинных людей. А там, в полевых условиях, было не до доносов…

Вернулись в Тобольск перед самой войной, и уже осенью деда призвали, по словам бабушки, в «трудармию», откуда где-то в середине войны он был комиссован по причине язвы желудка. Пешком добрался от Тюмени до Тобольска. Домой шел солдат, а потому никакие расстояния или болезни не могли остановить его. Операция прошла успешно, и он стал трудиться в Тобольском отделе землеустройства. Но большую часть времени проводил в поездках по району, имея приданную ему пролетку и извозчика. Частенько брал и меня с собой. В избу, где мы останавливались на ночлег, набивались местные мужики, и разговор обязательно заходил о чем-то чудном, таинственном, отчего у меня волесенки дыбом вставали. А когда дед шел в отпуск, подрабатывал тем же самым землеустроителем по договору в колхозах, где в том была потребность. Вот это и привело его на скамью подсудимых «за сокрытие доходов от государства». Слава богу, хоть «врагом народа» не записали. И срок — восемь лет в лагеря на Урале.

Беда, как известно, не приходит одна. В том же году осудили отца, капитана небольшого судна. «За нарушение социалистической законности». Он поймал у себя на пароходе вора, что украл зарплату, выделенную на команду. Высадил его на берег и дальше в плавание. А тот оказался мужиком ушлым и накатал жалобу прокурору. Когда вернулись из рейса, отца уже встречали охранники с винтовками. У него срок оказался поменьше — всего-то два года Тобольской тюрьмы знаменитого «централа», именуемого у сидельцев «крыткой»». Вышел через несколько дней после смерти «великого кормчего» 10 марта 1953 года. Совпадение или нет, не могу сказать. Мне в ту пору пятый годок шел. И не понимал тогда, что мама с бабушкой на несколько лет остались без помощников в доме.

И новая беда пришла, когда оба мужчины из нашей семьи находились в заключении. Младший брат моего отца в 15 лет заболел менингитом. Бабушка повезла его в Тюмень. Там он и скончался. Уговорила капитана, чтоб пустил на верхнюю палубу, и три дня, пока пароход добирался до Тобольска, держала его на руках, невзирая на дождь и ветер.

За что такие напасти? За какие такие грехи? Нет ответа… А там дед, недавно вернувшийся из лагеря, вскоре неожиданно умер от сердечного приступа прямо у нас во дворе, когда разгружали сено, привезенное из-за реки. Инфаркт. В тридцать три года погиб папа. Утонул, возвращаясь на самодельной лодке из Сумкино. Бабушка слегла, несколько дней не принимала пищи. Спасибо Алексею Григорьевичу Тутолмину, был в Тобольске такой замечательный врач. Гипнозом или просто добрым словом поставил ее на ноги. И нас, детей, трое на руках у мамы…

В начальных классах я успел отучиться еще до гибели отца, причем вела наш класс не кто-нибудь, а моя родная бабушка. Более строгой и взыскательной учительницы я не знал за всю свою жизнь: ни одна моя шалость или разговор с соседкой по парте не оставалось без ее внимания. Незамедлительно следовала команда выйти к доске и встать в угол. Там я обычно проводил время до конца урока и лишь после звонка получал разрешения идти на перемену.

Чтоб чем-то занять себя, я придумал развлечение, о котором никто не догадывался: вел счет машинам и запряженным лошадьми телегам, проезжавшим по улице за окном нашего класса. Естественно, содержание урока проходило мимо моих ушей, а потому дома весь урок под руководством бабушки повторялся заново. Плюс к этому мне поручалась предварительная проверка школьных тетрадей моих соучеников, где я должен был делать карандашом пометки, указывающие на ошибки. А потом уж их перепроверяла сама бабушка.

Следует признаться, что характер мой в ту детскую пору был самый неудержимый, а проще говоря, непоседливый. Мне хотелось знать буквально все, участвовать во всех играх, школьных выступлениях, на что бабушка смотрела с неодобрением, считая, что ee внук должен больше времени проводить за уроками. Моя буйная фантазия заводила меня в такие ситуации, что до сих пор не верится, как чудом остался жив в те юные годы. Это и катания на плотах в выкрытых котлованах, когда я не раз переворачивался, прыжки в сугроб с крыши дома, лазание по деревьям за вылупившимися птенцами и тому подобное. Бабушка моя пыталась пресекать проявления моей неуправляемости и делала это изо дня в день методично и целенаправленно.

Она настояла, чтобы я пошел в школу на год раньше положенного срока и попал именно в ее класс, а потому на долгих четыре года я оказался под ее бдительным оком. Но не могу с уверенностью сказать, принесло ли это те результаты, которых она добивалась, или привело к тому, что я научился скрывать свои шалости и заниматься тем, чем пожелаю, когда дома никого не было.

Опоздать на урок для меня было практически нормой, при этом на вопрос: «Почему явился в класс после звонка?», не задумываясь выдавал такие истории, что весь класс дружно, едва ли не до коликов хохотал, что меня ничуть не смущало. Нет, я не врал и даже не выдумывал чего-то лишнего, а просто без утайки рассказывал такие детали увиденного мной по дороге в школу, что они неизбежно приводили в восторг моих одноклассников.

Например: как увидел лошадь, у которой свалилась дуга, и та вскачь понеслась по улице и перевернула телегу. Или с воодушевлением сообщал, как один старшеклассник, зайдя в туалет, использовал такие непонятные мне словечки (попросту — мат), которые мне раньше сроду слышать не приходилось. А не понимая их смысл, я тут же воспроизвел их вслух перед всем классом. Стоит ли пояснять, как подобное откровение восприняли мои соученики? И, что совершенно естественно, тут же занимал свое законное место возле доски в углу и с невинным видом продолжал наблюдать в окно движение городского транспорта.

Но кроме занятий была и домашняя работа, выполнение которой было столь же важно для меня, как и посещение занятий. Нужно было привезти в бочке воду с колонки, дать сено корове, почистить снег во дворе, напилить и наколоть дров, помыть кучу посуды и еще много чего подобного. А летом был огород: вскопать, полить, прополоть около десятка грядок. Да еще нарезать мешок травы для коровы, отогнать ее рано утром в табун, а вечером привести обратно.

При этом бабушка не скупилась на похвалы моих трудов, а иногда награждала монеткой для походов в кино или покупки стаканчика мороженого. Учась уже в старших классах, пробовал воспротивиться бесчисленным домашним обязанностям. Бабушка со мной в спор по этому поводу никогда не вступала, но чуть подумав, спокойно отвечала: «Если приучишь себя к физическому труду, то и умственный труд, чем будешь заниматься в дальнейшем, будет тебе не в тягость». И она оказалась права, как и во многих других своих высказываниях и наставлениях, так что на всю жизнь запомнил эту ее нехитрую установку и детей своих так же воспитывал, следуя бабушкиной жизненной методике…

И еще один ее урок запомнил навсегда и нет-нет, а повторяю сказанную ей фразу другим, у кого всегда находится масса причин сделать порученную работу как попало, шиворот-навыворот, как говорят в Сибири, «на отвяжись». Участки под покос на той стороне Иртыша доставались всем, кто подал заявление на них, по жребию. Первый раз нам выпал участок, весь заросший мелким кустарником, чуть ли не половина покоса. По бабушкиному настоянию я с помощью старого, с зазубринами топорика, постоянно соскакивающего с пересохшего топорища, почти два или три дня освобождал тот участок от засорявших его кустов; вплоть до кровавых мозолей на ладошках. Когда на другой год началась сенокосная пора и мы пришли на выделенный нам участок, оказавшийся совсем в другом месте, и речь зашла об очередной вырубке кустов, то тут я возмутился не на шутку: «С чего это я рубить его стану? На другой год он нам опять не достанется!»

Бабушкин ответ срубил меня самого под самый корень: «Так ведь людям достанется…» И я не знал, что сказать в ответ. Вот эта фраза «людям достанется» отложилась во мне и живет, пока еще в состоянии что-то сделать своими руками: все тобой сделанное достанется людям. И не важно, как они тем добром распорядятся…

Когда мы приезжали к родственникам в Москву, то непременно был выход в Третьяковку, причем не по одному разу; музей им. А. С. Пушкина, где мне больше всего нравились копии рыцарей в латах и с оружием в руках. А еще поездки в усадьбы Архангельское, Кусково и на Новодевичье кладбище. Волей-неволей в памяти оставались имена художников, названия картин и в результате получал хоть слабое, но представление о мире искусства, чего в родном Тобольске вряд ли когда увидел. И эти сказочные сюжеты, рисунки, как понимаю, жили во мне своим отдельным мирком, побуждая совершить тоже что-то чудное, необыкновенное, за пределами человеческих возможностей.

Однажды бабушка повезла меня чуть не на край тогдашней Москвы, потом мы долго шли куда-то и, наконец, остановились перед гигантским зданием, и я услышал слово, значение которого тогда не понимал: «МГУ». И ещё бабушка добавила: «В нем мои папа и мама когда-то учились. Вот если у тебя будут хорошие оценки, ты тоже сможешь поступить в этот университет…» Студентом главного российского вуза стать мне так и не пришлось, но слова ее запомнил на всю жизнь и надеюсь, кто-то из моих внуков осуществит ту бабушкину мечту…

Более всего при ее нелегкой судьбе меня удивляла её доброта и забота, проявляющаяся в мелочах: вовремя пришитой оторванной пуговице, заштопанной рукавичке, и уж конечно своевременному питанию ее внуков. Не помню случая, чтоб она хоть раз отпустила меня на занятия или потом уже на работу без завтрака.

Она участвовала даже в моих сборах на охоту, когда уезжал на несколько дней: подкладывала мне в рюкзак сменные носки, портянки и даже шила мешочки под мои скромные боеприпасы. Когда я с удивлением поинтересовался, откуда она все это знает и умеет, пояснила, что всегда так собирала своего мужа, когда он уезжал в свои экспедиции, и считала это непреложным качеством любой замужней женщины.

Признаюсь честно, подобного отношения к себе мне за всю мою непростую жизнь испытывать не приходилось. Может быть, выродилась та женская порода, которая умела находить на все время и делала это без каких-то попреков и нареканий, а может, просто изменилось время, став более быстротечным, неуловимым, когда каждый озабочен самим собой, а на ближних своих внимания просто не остается.

Непостижимым образом бабушка умела успокоить, скрасить очередные мои неудачи и промахи, и любимым ее выражением в таких случаях было: «Перемелется, мука будет». И она была, как всегда, права, действительно рано или поздно беды уходили, рассеивались, а впереди была еще непрожитая жизнь, которая обязательно должна принести хоть небольшие, но радости…

Единственное, что мне непонятно в бабушкиной судьбе — за что, за какие грехи ей были посланы выпавшие на ее долю испытания? Может быть, они должны послужить примером для нас, выросших под ее заботливым крылом и мудрыми высказываниями по поводу любой жизненной ситуации. Но твердо могу сказать: если бы не ее пример, заботы, то моя собственная судьба явно сложилась бы иначе.

А так по большому счету мне не о чем жалеть или кого-то упрекать в своих бедах. Прожив полжизни рядом с ней, я получил огромный запас любви, заботы и доброго отношения к людям, который незримым образом она сумела мне передать. Поэтому воистину могу назвать ее своей путеводительницей, которая, уверен, находясь в ином мире, продолжает направлять и утешать своего внука.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

На этом хотелось бы закончить свое краткое автобиографическое повествование, в котором попытался передать лишь некоторые, на мой взгляд, самые яркие эпизоды своей жизни. Уже в возрасте начинаешь чувствовать свою незначительность во всем происходящем вокруг тебя, сознаешь, насколько малы и ограничены наши силы, и волей-неволей приходит пора подводить итоги.

И наверняка перед каждым встает вопрос: а мог бы сделать большее? А если мог, то что помешало? И вот тут понимаешь, насколько порой были противоречивы твои поступки, сколько сил потрачено впустую, зазря, без видимого результата.

А если и попытаешься проанализировать все прожитое, то с удивлением откроется тебе, как часто ты был отброшен на обочину жизни какой-то неведомой сторонней силой. Вот тогда и ощущает себя щепкой, отскочившей от древа жизни под ударами чьего-то могучего топора. И твоя судьба складывается совсем не так, как ты задумал и спланировал, а зачастую она складывалась согласно воле обстоятельств, созданных стоящими у власти людьми. Или собственной верой в глупые идеалы, что вбивали в нас с детских лет.

Не побоюсь признать, что практически все наше послевоенное поколение жило и действовало по подсказке сверху и редко задумывалось, насколько те подсказки верны и правильны.

А те, кто пробовали жить своим умом, искали свои путь, в результате натыкались на такие преграды, что через какое-то время утрачивали веру в собственные силы, которые даны тебе природой, Творцом.

Потому все написанное мной направлено на то, чтоб мы лишний раз задумались: а все ли ты сделал, чтоб что-то изменить вокруг, сделать кого-то более счастливым и ощутить себя именно человеком независимым от тех властных забот и указаний, что непрестанно вмешивались в твою судьбу, кто непонятно, по какому праву управляет миллионами жизней, не замечая за высокими идеалами бед и страданий каждого.

Кто-то скажет, что именно так устроена наша жизнь и нам лишь следует подчиниться ее неумолимым законам. Отвечу… Пока мы так считаем, не пытаясь что-то изменить, мы будем оставаться той самой щепой — разрозненной, разобщенной, покорными воле тех, кто вообразил себя главным лесорубом, не обращающим внимания на такую мелочь, как человеческая жизнь. А она у нас у всех одна, и хотим мы того или нет, другой, увы, не будет…

ТВОРЯЩИЙ. СВОБОДА ВЫБОРА

(Creator. Libertas arbitrii)

Вначале было слово…

У Господа.

У сочинителя все начинается с образа, Слово для него — инструмент…

В литературном мире нет смерти… и мертвецы

так же вмешиваются в дела наши и действуют вместе с нами, как живые.

Николай Гоголь

ЗАБЛУЖДЕНИЯ ЗАБЛУДШИХ

Одного мудреца спросили:

— Скажи, ты вольный человек?

— Несомненно, — ответил тот, — ведь на мне нет рабского ошейника.

— Значит, ты волен в своих поступках?

— А вот и нет, — отвечал он, чуть подумав.

— Но как же так, если ты волен, то должен быть волен во всем.

— Я волен, но не свободен.

— Так разве вольный человек не может быть свободным?

— Это величайшее заблуждение глупцов и невежд. Воля дается нам свыше при появлении на свет, а свободу ты должен завоевать. Ты волен жить, но чтоб стать свободным, следует хотя бы умереть. А смерть нужно еще заслужить и быть достойным этой великой милости.

— Но ведь ты можешь умереть в любой момент!

— Я хотел бы, но не могу, поскольку на то нет воли Божьей… — неторопливо пояснил он, после чего пошел дальше, оставляя на пыльной дороге следы своих босых ног, которые тут же сдувал ветер, словно боялся, что кто-то пойдет вслед за ним и помешает ему исполнить то, что он задумал.

Так и все мы идем по чьим-то следам, считая, будто сами выбрали этот путь, поскольку свободны в своем выборе.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СОЧИНИТЕЛЬСКАЯ

Введение в образ

…На заре собственного тридцатилетия я решил круто поменять свою размеренную жизнь служащего одного из многочисленных госучреждений.

И… недолго думая, написал заявление о своей полной отставке от почти без малого десяток лет занимаемой должности.

Меня чуть поуговаривали…

Скорее для вида и очистки совести, чем от души…

Хотя, допускаю, — просто из обычного человеческого сострадания. Резонно полагая, что перспективы найти что-то приличествующее моему тогдашнему положению и вполне достойному по тем временам жалованью равны нулю.

А точнее — нулю с двумя минусами!

Хотя великолепно знаю, нуля даже с одним минусом в природе не существует.

Нуля вообще нет по определению.

На то он и ноль.

Вот точно так же не стало и меня для моих бывших сослуживцев…

И не только для них, но и для меня самого. Прежнего.

Поскольку, став свободным от своих былых обязанностей, я тут же превратился в раба, зависящего от множества обстоятельств.

И… принятых общественных условностей.

Став независимым от ежедневных обязанностей ходить на службу, я стал зависим от своих потребностей.

Одно из них и немаловажное — кормить себя.

Одевать по сезону.

Иногда лечить.

Иначе говоря, как-то поддерживать себя на плаву.

Но спасательный круг на этот случай вместе с трудовой книжкой мне почему-то не вручили. Может, просто забыли? А может, на мне они и закончились?

И что оставалось?

Ждать проплывающую мимо соломинку?

И хвататься за нее обеими руками.

Иначе река времени быстро и безвозвратно поглотит любого, не имеющего средств для собственного спасения.

Хотя у меня, как у всякого запасливо-порядочного человека, на этот счет имелся спасательный жилет — диплом об окончании провинциального вуза!

Но он к тому времени изрядно подмок и пришел в полную негодность.

Как, добавлю, и моя репутация от совершаемых мной раз за разом неблаговидных поступков.

А потому вряд ли кто мог мне чем-то помочь.

Разве что нагнать уныние на бдительного кадровика.

Потому нужно было плыть, грести самому.

Хоть вдоль, хоть поперек течения;

Работая всеми членами своего плохо тренированного тела.

Каждое мгновение.

Минуту.

Ежечасно и ежесуточно.

Бултыхаясь и изворачиваясь.

Чтоб не быть поглощенным несущим тебя потоком неумолимого времени.

…А что я вообще мог?

Немногое.

Выбор в таких случаях невелик: труд физический.

Или… с элементами использования собственного довольно среднего интеллекта.

При соответствующей оплате довольно среднего уровня.

Но вот тут-то диплом, даже очень подмокший, но с несмываемой гербовой печатью нашего пролетарского-колхозного государства, из поплавка превращался в грузило, не позволяющее всплыть в трудовой среде человеку с высшим образованием.

Даже сторожем.

Или слесарем ЖЭКа.

Людей с дипломом туда не брали!

Почему?

Догадайтесь сами.

Значит, была на то причина.

Какая?

Ответить решительно затрудняюсь.

Поскольку ответ на этот вопрос унесли с собой почившие в бозе ответственные лица партаппарата.

И тогда меня осенило!

Если начинать исчислять заново свою трудовую биографию, то с чистого листа.

Девственно чистого!

Без единого отпечатка!

Не подчищенного!

Не перелицованного из угрюмого прошлого.

И чтоб я на том месте был первый.

И сам по себе.

И без начальства.

Без трудового коллектива и членства в профсоюзе любого пошиба.

Без восьмерок в ведомости за регулярное посещение своего рабочего места.

Без премий за доблестный труд.

Без квартальных за перевыполнение.

Без отпускных, когда уже не знаешь, какой месяц и день на дворе.

При полной автономности и независимости!

Как братская Куба!

И мне тут же захотелось иметь свой флаг.

Собственный гимн.

И границу.

Отделяющую меня от остального мира.

Но без сторожевых собак и погранконтроля.

И чтоб никто туда и не подумал сунуться.

…Задача не из легких, но вполне выполнима, когда ты думаешь о полной свободе.

Наивно полагая, будто у тебя есть выбор.

В результате выбор мой пал, как стрела легендарного царевича, за городскую черту общенародной оседлости.

За колхозные поля…

В глубь земель отечества нашего…

В бездорожье…

Где и притаилось желанное существо с именем — Свобода.

Тогда как мне больше нравится хорошее русское слово — Воля.

Вот и вздумалось мне на тридцатилетием рубеже уйти на волю.

Обрести свободу.

Коль жизни без нее я в то время не представлял…

То была романтическая влюбленность в жизнь.

Не обремененную окружающими условностями.

И в себя!

Могущего все вынести, преодолеть, пережить.

Выплыть из любого водоворота.

Вскарабкаться на любую вершину и крикнуть оттуда:

— Люди! Как тут хорошо и свободно!

Когда вокруг тебя лишь небо, облака и орлы поднебесные!

…Вот о какой жизни мечталось мне…

После почти десятилетнего заключения в государственном учреждении.

Хотя и не обнесенного высоким забором с колючкой.

Но… не позволяющего глянуть выше того этажа, который был определен для тебя руководством.

А чтоб шагнуть на ступеньку вверх, ты должен был стать таким, как они — сидельцы верхних этажей.

Но я твердо знал: таким мне никогда не стать.

Тем более что любой подъем подразумевает спуск.

Иногда довольно стремительный.

Вплоть до соприкосновения с асфальтом.

И вслед за тем перед тобой закроются двери всех госучреждений…Уж так устроен тот мир, созданный по образу и подобию египетских пирамид.

Где на самой вершине помещается лишь кто-то один.

А все остальные с восхищением и завистью тянут шеи в сторону его сиятельного профиля.

А пирамиды, как давно убедился, есть олицетворение вечности. Проникнуть куда могут лишь избранные.

Потому любая геометрическая фигура вызывает у меня не восторг, а ужас от ее совершенства и недоступности.

Мне куда ближе формы попроще.

Будь то заячий след, воронье гнездо или бобровая плотника.

В них заключена иная красота, живущая в каждом нормальном человеке.

Таком же, как и я, противнике параллельных прямых и пятиконечных звезд.

* * *

…И вот после недолгих размышлений решил: в моем случае обрести свободу, можно лишь сделавшись промысловиком-охотником.

Ни больше и ни меньше!

И остаток жизни, а мне он мыслился совсем недолгим, стоит провести в лесу.

В глухомани.

В избушке.

Стоящей на берегу чистого ручья, незамутненного чьими-то котелками и фляжками.

С водицей в нем, пригодной лишь для моего индивидуального потребления.

И выбор был сделан…

Той же осенью увез меня гусеничный вездеход в непроходимую тайгу, где второй год пустовала желаемая мной избушка без вести пропавшего охотника.

…И был там хрустальный ручей.

И сумрачные ели…

И даже поленница неизрасходованных дров!

И кое-какая посуда в жилище об одно оконце.

И тишина…

Не омрачаемая скрипом тормозов, чьими-то пьяными криками или бравурными маршами в дни всеобщих торжеств.

А рядом с избушкой на девственно чистом снегу виднелись следы разных птиц…

А чуть в стороне — утоптанная лосиная тропа вечных лесных странников.

И множество других признаков отныне соседствующих рядом со мной таежных жителей.

* * *

…И было первое незамутненное спешными сборами на службу утро.

И первая лыжня меж смотревших на меня с усмешкой вековых елей.

И мелькнувший на верхушке одной из них рыжий беличий хвостик.

И первый удачный выстрел…

И осознание собственной силы и всевластности, безнаказанности и вседозволенности.

Даже не верилось, что ты наконец-то никому не подвластен…

И можешь заниматься тем, чем сам считаешь нужным.

И не исполнять чьи-то там мудрые распоряжения свыше, покорно отчитываясь о достигнутых успехах в конце каждого трудового дня.

И продолжалась такая моя эйфория то ли неделю, то ли чуть больше…

А потом накатила тоска…

И тупой вопрос: зачем мне все это нужно?

Кому от того польза, что ты коптишь небо, отапливая отсыревшую избушку?

Зачем стреляешь в безобидных белок и молодых тетеревов, с любопытством взирающих на твои хлопоты прямо с крыши твоего временного жилища?

Почему я должен все время кого-то убивать?

Только для того, чтоб ощутить себя великим траппером?

А не жить в ладу со всем живым, имеющим точно такие же права на существование?

Как и ты…

Всего лишь пришелец на их законную территорию…

* * *

…И было постыдное возвращение в черту своей прежней городской оседлости.

Несколько бессонных ночей.

Сна не было.

Но в глазах стояла избушка об одно оконце.

И тихий ручей…

И заячьи следы на снегу…

А рядом две параллельные прямые от моих лыж…

Которые почему-то никогда не пересекутся…

Как моя судьба не пересеклась с охотничьим промыслом…

О чем, честно скажу, не очень и жалею.

Прямых дорог в этой жизни не бывает…

А вот параллельных много, поди угадай, которая твоя…

* * *

…Если всю жизнь идти слишком быстро, забываешь, что оставляешь позади себя.

И наоборот — идя медленно, постоянно оборачиваешься назад.

Рискуя никогда не выбраться из цепких объятий прошлого.

Остановишься… — и рискуешь остаться в прошлом.

Так что каждый из нас обречен на выбор между прошлым и будущим.

Неизвестное — манит, отжившее — не отпускает…

* * *

…Меня же в те годы больше волновал лишь один вопрос: с кем быть?

С любимым человеком?

Но как только он встречен, в твоих помыслах он почему-то попадает в прошлое.

А кто не встречен?

Тот все еще живет в твоем будущем.

И где его искать?

Да и найдешь ли…

Потому в один прекрасный день избрал нечто среднее — оставаться с самим собой.

А почему бы и нет?

Так надежнее и безопаснее.

Главное, ты никогда не будешь один.

Поскольку всегда можешь создать в своем неуемном воображении (выдумать, сочинить, придумать) собственных героинь.

И жить с ними в полном согласии.

Именно так!

Наша фантазия легко рождает романтические и притягательные образы существ, никогда ранее не существовавших на свете.

Нет ничего проще, как представить себе некую диву с обаятельной улыбкой и прекрасными манерами.

И просто здорово, если она будет обладать навыками первоклассной хозяйки.

Именно так!

Хочу хорошую хозяйку с аристократическими манерами!

И кулинарно-ресторанным образованием.

В жизни такое большая редкость, скажете вы.

И будете правы.

Зато в моем воображении запросто!

Помечтал…

Представил… — вот она!

С именем или без него… Неважно… Просто Милая…

Утром просыпаешься и просишь:

— Милая, мне чашечку кофе и, как всегда, без сахара…

Хотя понятно, кофе от своей мифической кулинарной аристократки с ее изысканными манерами ты вряд ли дождешься. Она привыкла получать его из других рук.

И что с того?

Ничего страшного. Кофе сваришь, как всегда, сам.

И некого будет винить, если вдруг он окажется паршивым на вкус.

В следующий раз получится как надо.

Зато можно бесконечно долго общаться с рожденным тобой образом.

На любые темы.

От возникновения жизни на планете Земля…

И до неразгаданных тайн, окружающих нас.

И она ответит на любой твой вопрос!

А если нет, просто смени тему…

Зато она никогда не потребует отчитаться за твое несвоевременное появление у домашнего очага.

Если ты вдруг собрался и его ввести в интерьер своей скромной квартирки.

Она будет терпеливо дожидаться твоего возвращения.

Насколько бы долго оно ни затянулось.

И… ни словечка в упрек!!!

Хотя при таком раскладе есть и свои сложности.

Например, если тебе взбредет на ум привести в дом реальную особу женского пола…

Не будем уточнять, с какой целью.

Подобное нахальство твоя невидимая героиня, вряд ли переживет.

И может надолго, а то и навсегда исчезнуть.

И бог с ней!

Скатертью дорога!

Ты тут же явишь новый образ не столь щепетильный и чувственный.

К проявлениям непреодолимых особенностей мужского организма.

И так до бесконечности!

Тогда какой смысл тратить жизнь на установление взаимоотношений с какой-то реальной женщиной, если в конечном итоге все сведется вначале к банальному выяснению отношений, а в конечном итоге к холодной отчужденности, а то и полному разрыву.

И все ради чего?

Чтоб кто-то утром заварил тебе чашечку кофе?

Нет уж, увольте покорно.

Можно прожить и без тонизирующего напитка.

Но есть еще одна опасная сторона на пути сочинительства умозрительных образов.

И с этим придется считаться любому фантазеру типа меня.

Образы те, хотим мы того или нет, остаются с нами.

Пусть незримо, но они живут и присутствуют подле тебя.

Просто поверьте мне на слово…

И через какой-то срок они начинают ощущать себя вполне комфортно.

Рядом со своим прародителем.

И требуют повышенного к ним внимания и даже ласкового отношения!

То не пустые слова…

То откровения человека, познавшего, куда ведут нас фантазии.

И предостережение начинающим сочинителям.

Хотя понимаю, в наше время на слово верят все меньше…

Так что — дерзайте!

Только потом не говорите, будто бы вас не предостерегали о грозящих опасностях.

Посоревнуемся в пережитых нами испытаниях.

Решать вам.

А мой выбор давно сделан.

И, как мне кажется, не мной, а кем-то свыше.

И ничуть о том не жалею.

Какой смысл?

Жизнь продолжается!

И верю, время главного выбора еще не пришло.

* * *

Мои игры с сочинительством чего-то нереального, немыслимого, но кажущегося близким и желанным начались с юности, а то и младенчества.

И, понятное дело, к добру не привели.

Они, как квашня, оставленная в теплом месте, заполняли меня всего и вытесняди все остальное, что должен делать человек в реальной жизни.

Какие-то образы, отдельные слова, фразы бессистемно вспыхивали и вскоре угасали. Оставаясь в памяти незавершенными сюжетиками.

Вскоре они сменялись новыми фантазиями, настойчиво требовавшими реализации, воплощения на бумаге.

Но я несказанно боялся сесть к столу и записать то, что жило во мне едва ли не помимо моей воли.

Это нельзя назвать страхом.

Скорее присутствовала робость, которую испытывает каждый, собравшийся переплыть реку, боясь, что до другого берега он может и не добраться.

Литературный процесс с деревенским акцентом

…Не совладав с выбранным наудачу охотничьим ремеслом, своей затеи удалиться от мира все же не оставил. И после недолгих раздумий твердо решил на какой-то срок сменить городскую среду обитания на деревенскую.

Приглянулась же мне достаточно отдаленная от мирской суеты деревенька, жительство в которой не позволило бы окончательно утратить связь с вполне досягаемыми благами цивилизации и общения с себе подобными. Любой из нас, рожденный и воспитанный среди людей, испытывает потребность быть услышанным. Хотим мы того или нет, но притяжение меж людьми действует с тем же постоянством, как гравитационные силы, притягивающие нас к земле. Особенно к родной. И бороться с этим бесполезно.

А деревенька та давненько запала в мою душу и манила своим неповторимым обликом, словно явилась она из времен былинных, давно ушедших, но живущих внутри каждого исконно русского человека.

Казалось, чем можно удивить многоопытного сибиряка-путешественника, побывавшего во время своих скитаний и на крутых обрывах батюшки-Иртыша, и в бесконечных, насквозь пронизанных всепроникающими солнечными лучиками сосновых борах или же на берегах тихой, заросшей осокой-резучкой неспешно текущей куда-то вдаль прозрачной речушки. Казалось бы, ничем.

Их красоте удивляешься и дивишься, и некая робость овладевает тобой. В таких местечках говорить хочется шепотом, стараешься не брякнуть лишний раз пустым котелком, не спугнуть сидящую на макушке распустившего свой венчик полевого лука стрекозку, не смять самодовольную, а потому невинно-наивную лапку зверобоя. Ты чувствуешь себя здесь музейным зрителем, заглянувшим сюда случайно и ненадолгочко. Пробыв какое-то время, спешишь покинуть, не опорочить своим присутствием священный уголок, чтоб следы твоего пребывания быстрей затянулись, заровнялись и первозданный мир остался таким же нетронутым, живым и неувядаемым.

Но облюбованное мной место было другим. Оно таило в себе некую тайну, открывавшуюся лишь посвященным. И в то же время давало уверенность в собственных силах, звало и манило. Увиденное всего лишь раз оставалось в памяти, как сказочный рисунок из детской книжки, что не может стереть время, повседневные заботы и не вытеснит иной образ, встреченный тобой много позже. Может, этот уголок, созданный природой, редко кем посещаемый, родился в моем воображении когда-то давно, в пору юности и жил там внутри меня, чтоб потом однажды вспыхнуть, дать знать о себе, когда увидел его воочию? Но когда я встретился с ним, понял, — он все эти годы ждал именно меня…

…Первый раз забрел туда из чистого любопытства. Сперва шел из соседнего села по пыльной дороге наугад. Потом увидел крутой спуск в овраг, по дну которого текла бурая от впитанных соков густо обступившего ее тальника речушка. Перешел ее по абы как сколоченному мосту, поднялся по глинистому склону наверх, с удивлением увидел раскинувшееся вблизи косогора сельское кладбище без крестов и ограды. Лишь поржавевшие пирамидки с пятиконечными звездами торчали в нескольких шагах от дороги. Но за ними, за стволами опушенных курчавыми шапками вечно зеленеющих кедров просматривались и старые, полусгнившие кресты, как напоминание о той поре, когда народ верил виной более светлый и радостный мир, не омраченный заботами о хлебе насущном.

Дальше дорога втягивалась в лесную чащу тихую и насупленную, не ожидавшую добра от пришельца, о чем говорили спиленные как попало стволы деревьев, брошенных в наиболее топкие места дорожной хляби. Промежуток между лесом и дорогой, прорезанной колеями пытавшихся проехать по ней машин, был испещрен с обеих сторон следами колхозного стада, словно место сражения после минометного обстрела. Но чуть дальше по лесу вилась тропа, протоптанная такими же, как и я, путниками, и по ней шагалось легко и даже весело.

Вскоре попалась еще одна речка уже без мостика, заваленная в наиболее узком месте все теми же наспех спиленными бревнами, и опять лесная тропа вдоль раскисшего дорожного полотна. Примерно через полчаса показался новый крутой спуск, а за ним… холм или гора с пробивавшимися проплешинами белесого с примесью глины песка. И поверху ее виднелись добротные избы, покрытые серым от частых дождей тесом, огороженные покосившимися заборчиками, огородами по склону и бегущими по небу молочного цвета облачками, делавшими увиденное чем-то картинно-древним и нереальным.

Обойдя холм в поисках подъема, вышел на луг, изрезанный речными протоками, на противоположной стороне которого опять возвышалось плоскогорье и топорщившиеся на нем ровным строем вековые ели, словно заслонявшие чужаку путь. Подъем оказался небывало крутым, внизу его открывалась очередная речушка, разрезающая холм как бы пополам.

Тогда я, зачарованный увиденным, оттягивая время подъема наверх, отошел чуть в сторону, на луг, и неожиданно для себя открыл то ли озерко, толи пруд, заросший вдоль берега кувшинками. Уселся на берегу и, потрясенный увиденным, глазел то в одну сторону, то в другую, словно фотограф — любитель, пытавшийся выбрать нужный ракурс. Одно могу сказать точно, подобного чуда мне до того встретить не приходилось. А тут на тебе! И гора, и деревенька на ней, и пруд, и речки! Того и гляди, появится сейчас былинный богатырь и проскачет, погромыхивая латами на сером коне, спеша сразиться то ли с Соловьем-разбойником, то ли с самим Змеем Горынычем.

Когда нагляделся вдоволь, всласть пропитался увиденным, взобрался на гору. И вновь вид с полотна какого-нибудь русского художника, что любили писать идущую дутой деревенскую улочку, садики возле домов со спелыми кистями рябин, горка полусгнивших бревен, заборчики из заостренных досок с глиняными крынками поверху и старик с белой бородой, сидящий подле ворот на лавочке. И неизменный мурлыкающий кот у него на коленях. И тишина, только с прудка доносятся всплески резвящихся рыбешек.

Не знаю как у других, а у меня защемило внутри, словно в родные места попал. Подсел к дремлющему деду на лавочку, выведал у него, что несколько домов стоит у них в конце деревни без хозяев, несколько лет назад навсегда перебравшихся в город и наверняка мечтающих продать их по сходной цене. Сделал на этот счет зарубочку у себя в памяти и, попрощавшись, потопал обратно. Не оглядываясь, чтоб не вернуться, не попроситься к кому на ночлег, не продлить неожиданно накатившее очарование увиденного. Не верил тогда, что вернусь сюда и надолго, поскольку пути своего еще не знал и мечтал сколько-то там побродить, помотаться по миру, надеясь, что дорога моя сама выведет туда, куда требуется. Ан нет. Оказалось, что выбор свой уже сделал, а все остальные скитания и поиски лишь отсрочка от того, что должно неминуемо произойти.

Предсочинительские хлопоты

Деревеньку, облюбованную мной, нельзя было назвать заброшенной и окончательно вымершей. Но и жилой тоже посчитать трудно. Поскольку уже в конце осени в ней обычно никто из жителей не оставался. С первыми морозами все спешно перекочевывали в благоустроенные зимние квартиры. Зато в благодатную летнюю пору то там, то сям вился дымок из труб крепких еще изб, сообщая о наличии внутри них хозяев.

Наверняка мой поступок вызвал немалое удивление среди местных жителей. Но никто и вида не подал, тем более большинство из них к моменту появления нового обитателя в стоящем на отшибе домике или уже покинули свои деревенские жилища, или готовились к тому. Так что, как вскоре выяснилось, всю зиму мне предстояло провести в полном одиночестве среди давно не паханных полей и вековых лесов, что, честно сказать, меня вполне устраивало.

Это было как раз то, чего добивался неосмысленно, но целенаправленно. Одиночества.

Как повода для занятия главным делом моей жизни — СОЧИНИТЕЛЬСТВОМ.

Честно? Тогда я просто не мог произнести вслух слово: ПИСАТЕЛЬ!!!

Да, мне несказанно хотелось им стать.

Может, потому и сделать это вознамеривался тайно от всех.

Вдали от присутствия чьих-либо глаз и неуместных вопросов.

Ведь и процесс зачатия ребенка происходит без чьего-либо присутствия.

И порвав со всем, что связывало меня с миром, заполучил то самое одиночество.

А значит — свободу!!!

Вот она, долгожданная…

Раскинь руки — лети, загребай воздух горстями!

Танцуй!!!

Пой!!!

Ори в голос!!!

Обходи пустующие поля и по-хозяйски оглядывай каждый кустик.

Ни души кругом!

Свобода и воля до одури.

И полная независимость.

И не нужен тебе ни герб, ни флаг и тем более гимн.

Незачем!

Мой герб — облака на небосклоне.

Флаг — ветка березы у дома.

А гимн — свист ветра в ушах!

Я теперь Государь, Правитель, Главный Консул!

Фараон, если хотите!!!

В моем подчинении цельная деревенька!

Пусть и безлюдная до Весны.

Зато всю зиму я буду полноправным правителем.

И никто не в силах помешать мне в том.

* * *

И все бы ничего, даже замечательно, не начнись ранние холода…

Вначале морозец радовал. Щекотал ноздри, пощипывал щеки. Выдохнешь из себя воздух и выпустишь маленькое облачко, уносимое к небу. Но… скоро забавы наши с ним, морозом, закончились, и он взялся за меня всерьез.

Тут-то я понял, кто здесь главный хозяин и правитель. Рано я возомнил себя царствующей особой. Погорячился. Мороз-воевода быстрехонько охолонил мое не в меру разгулявшееся воображение. И тягаться с ним было бесполезно. Понял, не позволит он мне править беспредельно. Даже в моих несусветных фантазиях…

Стало как-то не по себе…

Выдюжу ли?

Хватит ли сил и терпения?

Не сбегу ли опять в город?

Нет, отступать мне было просто некуда. Иначе… Крах всему…

Всем моим замыслам.

А как же тогда мои герои, что уже готовы выпрыгнуть на чистые листы бумаги?

Они мне этого не простят…

Да и сам себе не прощу.

Лишусь собственного уважения.

Значит, будем бороться! Противостоять!

Морозу. Вьюгам. Снегам.

Я и мои пока нерожденные герои.

…Обрисовался и второй противник моей свободы: банальная пища. Еда.

Привезенных продуктов хватало на несколько дней.

Потом рывок до ближайшего магазина.

И еще три беззаботных рабочих дня.

…А еще вода…

Для питья и хозяйственных нужд.

За день — ведро воды. Не меньше.

Помыть руки — ковш.

Вскипятить чайник — два.

Три — на посуду.

К вечеру ковш уже скребет по дну ведра.

…И главная моя защитница и заступница — могучая, пузатая печь.

Сложена на века.

Добротно!

На нее вся надежда.

Ненасытная и вечно голодная, как серый волк по весне.

Требует заботы каждый день.

За один присест может слопать полвоза дров.

Поди напасись.

Зато тепло и даже уютно.

Пока не налетит ветер.

Неуемный и беспощадный.

Дров мало.

Но рядом лес.

Сырые поленья шипят и швыряются угольками.

В заледенелое оконце заглядывает глазастая луна.

Ей тоже холодно, просится на постой…»

И я уже не одинок и относительно свободен.

С морозом сдружился. Снегу рад. Даже радует.

Когда надо в город, выбираешься к дороге.

По колено в снегу.

Иногда на лыжах.

Их прячешь в сугроб и ловишь лесовоз.

Если у лесорубов выходной, топаешь пешком.

Кто я? Отшельник? Странник?

Нет, я свободный человек.

Живу в ладу с собой и со всем миром.

Так нужно.

Жить и творить.

Когда в доме тепло и есть вода в ведре.

И никто не придет вдруг, не спросит: чем занят?

Да я даже не занят, я просто живу, как мне давно хотелось.

И на душе спокойно, и число исписанных листочков растет.

Медленно. С потугами. Но растет…

И крепнет уверенность — это мое. То, что мне нужно…

То, что я задумал, должно рождаться в тишине и при полном одиночестве.

Как зачатие детей. И… их рождение…

* * *

А вот интересно, почему человек не помнит момент своего рождения?

Это же наиважнейшее событие для каждого!

Помним что угодно: первую школьную линейку, первый поцелуй, первый развод… Да мало ли чего хранится в нашей перегруженной памяти.

Кроме самого-самого главного.

Момента своего появления на свет…

Почему Господь освободил нас от воспоминаний о том?

Значит, так надо… Богу видней.

Так и я не могу вспомнить, как появлялись на свет мои герои.

Помню походы за водой на речку.

В лес за дровами.

Часы сидения за столом.

А потом вспышка, и вот уже твой герой обрел жизнь, дыхание, речь.

Еще одно таинство, недоступное для понимания…

Зато осталось ощущения сотворения образа.

Кто же я тогда?

Творец?

Нет! Он один. И нам, смертным, до высоты той вовек не дотянуться.

Мы — твари Божьи и лишь пытаемся подражать Ему.

Робко. Неумело. Коряво…

Мы — творящие…

Кто добро, кто зло по неразумию своему…

И пусть Он простит нас за это…

* * *

И тогда понял: моя свобода закончилась вместе с исписанным первым листочком.

Я просто сам себя приковал к столу.

Какая, к черту, свобода?!

Каторга!!! На все сто!

Рабам на галерах и то положена передышка.

А вот мне — нет! Не заслужил.

Нет волдырей на руках. Не пропотела рубаха. А потому — пиши. До одури, до умопомрачения. Пока не закончится стопка лежащей на столе бумаги…

…Со временем шариковая ручка стала вполне естественным продолжением трех удерживающих ее пальцев. То был мой резец, штихель, отбойный молоток, становившийся через час работы столь же тяжелым, как топор лесоруба или лопата землекопа.

* * *

…Ноябрь с грехом пополам, но пережил без потерь. Втянулся в рабочий ритм.

С утра — дела хозяйственные, после обеда — стопка листов рядом и ручка, как комиссарский маузер, накрепко зажата в руке. Перед сном придирчиво пересчитываю исписанные листочки, словно кассир дневную выручку. Перечитывать боюсь. Чтоб не разочароваться в самом себе. Пока еще нет уверенности, что мое сочинительство имеет право на жизнь. На полноценную жизнь.

И поверить нужно не столько в самого себя, сколько в рождаемых тобой героев, пока что мирно покоящихся меж листочками бумаги. Но как только они переберутся в книгу, а книгу ту откроет читатель, они должны ожить. Стать реальными. Существовать независимо от автора. Иначе, иначе… кому нужны мертворожденные персонажи?

Родить неполноценного героя — не только грех, но и преступление. За подобное я бы давно привлекал псевдоавторов, если не к уголовной, то к моральной ответственности. И добавил бы в Ветхий Завет после правила: «почитай родителей своих», еще и «отвечай за детей, тобой на свет произведенных. Хоть во чреве материнском, хоть в мечтах своих». Ты за них в ответе!

Они должны жить!

Даже после твоей смерти.

Грешно обманывать читателя.

Да и самому смешно очаровываться сочинением своим.

Ты не маг, не пророк.

Ты лишь посредник между тем, что Господь шепнул тебя на ухо, и читателем, до которого донес шепоток, услышанный тобой. Не надо воображать себя творцом, будучи всего лишь жалким суфлером, безбожно перевравшим текст.

Вот так, каждый день ты взбираешься на туго натянутый канат своего повествования, в надежде дойти до конца и не рухнуть вниз. Под дружный смех и аплодисменты. Зрители, то бишь читатели, только и ждут от тебя неверного шага, ошибки, чтоб навсегда заклеймить неудачником. А ты ползешь, дрожа и сомневаясь в каждом собственном слове, фразе, не зная где поставить точку. И, когда абзац закончен (всего лишь один абзац!), ты смотришь на него с удивлением и не веришь, что он сейчас не рассыплется как конфетти на кучу беспорядочных буквиц. И, схватив лист, покрытый твоими собственными каракулями, прижимаешь его ко лбу, щеке, чуть ли не целуешь, не веря до конца — я сделал это!

И так каждый день, час, минуту: туго натянутый канат и ты, балансируя с пером в руке и скрючившись над листом бумаги, не зная, сможешь ли одолеть к вечеру хоть половину трепещущего под грубым нажимом листочка.

* * *

…Сомнения в собственных силах способны извести любого, довести до безумия, вынести мозг, навсегда лишить всяческих сил и желаний.

И вот, когда я уже действительно был на грани между миром реальным и тем, что рождал в своих фантазиях, и всерьез подумывал бросить все к такой-то матери, что-то подтолкнуло меня заглянуть на хозяйский чердак.

Хотя прежде десятки раз поднимался туда то по одной, то по другой надобности, а тут вдруг неведомая сила повлекла меня непонятно зачем. Приставил к лазу наверх лесенку, вскарабкался и стал от нечего делать ворошить палкой кучу тряпья, до которой раньше мне не было никакого дела. Сбросив несколько слоев полусгнивших мешков, засаленных полотенец с обремканными краями, и вдруг увидел почерневшую доску размером со школьный учебник. А на ней глаза и золотой нимб над головой. Седая бородка и поднятая на уровень груди рука со скрещенными пальцами.

Освободил дощечку от тряпья и прочего мусора, отер рукавом свитера… Так и есть, Николай-угодник смотрел на меня с полуусмешкой и неким покровительственным прищуром голубых глаз. Подхватил иконку, спустился вниз и осторожно прошелся по ней чистой тряпицей, в которую обычно заворачивал свежий хлеб. И от нее пошел нежный аромат с детства знакомого чабреца, зверобоя, листа смородины… Что-то родное, близкое и донельзя трогательное…

Сижу за столом и смотрю на старца, скорее беседую. Спрашиваю негромко: «Скажи ты мне, все повидавший и испытавший, прошедший через черную злобу и ненависть от врагов, хотя силы небесные были на твоей стороне. Мог всех недругов в прах обратить, освободиться из темницы, но мужественно перенес все страдания. Где и в чем ты черпал силы свои?»

Молчит Святой Никола… Да и что он мог ответить человеку, уверовавшему в собственные силы, а при первой неудаче решившему пойти на попятную. Нет, тут самому надо пробиваться к свету и черпать силы из колодца, что находится где-то рядом, поблизости, но ты никак не можешь его найти. Там и есть живительная вода, что поможет выстоять, окрепнуть и не свернуть с пути, тобой задуманного.

Водрузил иконку на пустовавшую прежде божницу, где притулилась моя тощая папочка с рукописными листочками. Для бумаг нашлось другое место, а со Святителем Николаем с этого дня у меня начался долгий, нескончаемый разговор, больше похожий на беседу сына с отцом. Я был уверен, что он меня слышит. Не мог не слышать. И, наверное, что-то говорил в ответ. Только я не всегда понимал что.

Хотя… может, и понимал…

Но опять же сомневался, верно ли.

В любом случае он поддерживал меня.

Пусть неслышно, бессловесно

Я это реально ощущал,

Поддержка крылась его в твердо сомкнутых устах.

В едва угадываемой улыбке.

А может, и в усмешке?

В мой адрес…

И главное — от него шел свет!

Тепло и какая-то щемящая радость.

Так бывает, когда долго не виделся с другом.

И вот он появился, присел напротив и… молчит.

Приглядывается, что изменилось, пока мы не виделись.

Собственно с родным человеком особо и говорить не о чем.

Он и так все разумеет, чувствует, ощущает через нити родства.

Пусть не кровного, а более важного и крепкого — душевной связи и единения.

Верилось, хотелось верить, что лик на иконе был схож с кем-то из моих предков: похожие черты лица со штрихами тихой скорби…

Все как на лицах моего отца, деда, прадеда.

Да, собственно всех мужчин нашего рода, кого знал, любил, помнил.

И всегда в минуты сомнений они вдруг вставали рядом со мной.

И порой казалось, даже ощущаю их дыхание, движение воздуха, шелест одежд.

Так или иначе, появление иконки над столом придало мне уверенность, прилив сил и… тихую ни с чем не сравнимую радость.

Даже ветра, проходящие через избушку мою чуть ли не насквозь, и те успокоились, стихли на какое-то время, уступив место морозам и ясно-прозрачным дням под молочного цвета небом.

* * *

…А в скором времени ко мне в гости пожаловал монстр! На четырех лапах и со множеством клавиш на его плоском боку. То был подарок одного знакомого профессионального комсомольца, решившего тем самым помочь моим потугам в бесславной борьбе с чистыми страничками. Провод от чудища втыкался в розетку, после чего оно начинало злобно урчать, гудеть, а при нажиме на клавишу гулко шамкать по бумажному листу, оставляя на нем ту или иную буквицу. Окрыленный возможностью писать набело, попробовал напечатать хотя бы одно предложение. Но пальцы слепо тыкались в мозаику клавиш, нажимали не туда, куда следует, в результате тонкие щупальца с буковками на концах цеплялись одно за другое, весь агрегат при этом подпрыгивал, норовя соскочить со стола.

За день мне удалось одолеть всего-навсего одну страничку, но и тем был счастлив. Если раньше ощущал себя (ни больше ни меньше!) Нестором-Летописцем, что царапал пером по телячьей коже, то теперь впору было примерять кафтан Ивана Федорова и искать себе подходящий пьедестал для отливки в бронзе. Радости моей не было предела! Правда, листочек на просвет оказался весь насквозь пробит дырами от моей немилосердной страсти на века запечатлеть каждую буковку, но и это не могло испортить ощущение от достигнутого прогресса. Если бы у меня под рукой оказалась рамка нужных размеров, не задумываясь вставил в нее тот самый первый печатный лист и каждый день взирал на него как на величайший шедевр мировой цивилизации!

И дело пошло. Монстр угрожающе гудел, подпрыгивал, я безжалостно бил по клавишам, внутри чудища что-то клацало, тренькало, каретка прыгала на один зубчик в сторону, до тех пор, пока не брякнет колокольчик, и голова машины визгливо дернется, рванется вбок и застынет на месте, готовая к новому рывку. То была борьба Давида с Голиафом, где каждый выказывал свою прыть и умение. Через несколько дней удалось окончательно покорить, объездить электрического монстра, и он стал вести себя вполне прилично, как стреноженный Савраска, которому не оставалось ничего другого, как тащить сани с хозяином по крутому склону, прядая ушами и слегка пофыркивая.

А Николай-угодник покровительственно посматривал сверху на мои старания. И его взгляд вроде как чуточку подобрел, сделался мягче. Он и смотреть стал как-то с любопытством, словно и ему хотелось осторожно опустить пальцы на клавиши, чтоб потом воскликнуть: «Ух ты! Чудно дело!»

И все бы ничего, но в один прекрасный день руки мои повисли, словно плети вдоль туловища. И никакие мольбы, усилия воли не могли их заставить принять горизонтальное положение над клавиатурой. Я терпеливо мял пальцы, растирал, опускал в ледяную воду, отчего они тут же покрывались гусиной кожей, но, увы, работать отказывались.

Тогда взял с кровати две подушки и подложил их под локти. Не помогло. На глаза попалась швабра и, недолго думая, прибил один ее конец к стене, а под другой подставил спинку стула и водрузил обе свои кисти сверху. Я наверняка походил на вытащенного из воды осьминога, если его положить на футбольный мяч. Но что делать, мне хотелось печатать. И, как пианист, неторопливо и осторожно начинающий прелюдию сперва одним, потом двумя пальцами, так и я пробирался от одной буковки к другой, к третьей, пока вновь не обрел силы.

Когда закончил, глянул на Николая-угодника, но почему-то не уловил его взгляда. Или от того, что слезились глаза или он не хотел одобрить мои действия, как то бывало прежде. «Значит, что-то не так делаю», — успел подумать и рухнул на кровать, забыв даже выключить машинку. Так она и гудела до утра, словно заботливая мамаша, убаюкивающая своего хнычущего ребенка…

* * *

Росли не только листочки в заветной папке, вместе с ними прибывали сугробы вокруг моей избушки о два оконца. После нового года снежный покров обрел причудливые формы, выставив вверх мельчайшие ледяные иголочки, и окончательно стал похож на белую кошму, сработанную умелой рукой невидимого мастера. Еще недавние контуры дороги, проходящей мимо необитаемых в зимнюю пору домов, исчезли, будто ее никогда и не было здесь. В результате казалось, будто нахожусь на отрезанном от всего мира островке, и никому до меня нет совершенно никакого дела.

К середине зимы мне стало казаться, что беспощадные ветродуи, не оставляющие своим вниманием мою столетнюю избушку с множеством прорех в щелястых бревнах, вскоре выдуют из нее и меня самого. Порвал на мелкие части старенькие телогрейки, валявшиеся на чердаке, и позатыкал ими все обнаруженные щели, отчего жилище мое стало походить на цыганскую кибитку, на которой во время привала сушится пришедшая в негодность одежда.

Не спасло! Или ватную маскировку порастащили на собственные хозяйственные нужды всеведущие птицы или ветер унес в дали дальние хозяйское тряпье, ветер продолжал свои коварные игры, вздымая резкими порывами кипы исписанных листочков на моем столе. Он словно предостерегал меня: «Бессмысленная затея, господин Сочинитель! Уматывай обратно, а то… Несдобровать тебе…» Но я не сдавался! И с удвоенным усердием по нескольку раз в день набивал прожорливую печь сырыми дровами.

К февралю верхний слой снега взялся твердой коркой наста, заматерел ратным панцирем, бережно охраняя землю от стужи. Лес, находящийся в нескольких минутах ходьбы от моего дома, вдруг уменьшился в размерах и едва выдерживал следовавшие с завидным постоянством ледяные атаки неистового ветра. Ночью до меня явственно доносился жалобный скрип деревьев, временами переходящий в неистовый скрежет, сменявшийся громким треском. Нетрудно было догадаться, что в этот момент кто-то из лесных великанов, не выдержав схватки с воздушной стихией, валился навзничь, прекратив свою многолетнюю борьбу за существование.

Завершающая фаза моих литературно-праведных трудов совпала с первыми оттепелями, когда в воздухе стал явственно ощущаться хмельной, пьянящий привкус, животворно действующий на весь божий мир, сумевший дожить до начала робких проявлений долгожданной весны. Лишь тогда решился прочесть несколько первых листов своей рукописи. И пришел в ужас. Текст мой можно было сравнить со звуками, издаваемыми ребенком, когда он только учится говорить.

Первым желанием было зашвырнуть свою писанину в жерло всепоглощающей печи.

Но сдержался и осторожно вложил их обратно в папочку с тесемками.

То был мой труд, мой ребенок, и поступить с ним так просто не мог.

Оделся и пошел в лес.

Без всякого дела.

Спустился к речке, поглядел на пожелтевший возле проруби лед…

Под ним шла своя невидимая мне жизнь.

Подумалось, а если лед раздолбить, очистить скрытую под ним журчалку, там откроется чистая вода!

Прозрачная и годная к употреблению.

Так и мне нужно всего лишь очистить рукопись от лишней шелухи и косноязычия.

Пусть на это уйдет месяц, а то и два.

Да хоть год!

Любой труд того стоит.

Чтоб его не сжигали, а довели до конца.

Вернулся в дом и взялся за правку.

С первой страницы.

Придирался к каждому слову.

Вычеркивал и переписывал заново корявые фразы.

Некоторые листы перечеркивал крест-накрест, откладывал в сторону.

Наконец остановился.

Перечитал…

Даже понравилось.

Меж строк зазвучала неслышимая раньше мелодия.

Главное, ее не утерять.

Не сфальшивить…

Поднял глаза на иконку.

Святитель Николай все так же твердо сжимал скрещенные пальцы, благословляя мои старания.

Ему явно тоже стала слышна моя мелодия.

Он был первый мой слушатель и читатель.

А иного мне тогда и не нужно было…

* * *

Когда вечерами выходил на крыльцо, видел, как неохотно снежная масса отползала от моего дома, уменьшаясь и скукоживаясь. Уже начала проглядывать тропинка, вьющаяся от одного выстывшего за зиму дома к другому. Слышно было, как на речке потрескивает набухший влагой лед, словно кто-то ударял по нему скрытой от глаз колотушкой. Как-то не верилось, что сумел пережить в полном одиночестве первую свою зиму. А сколько их еще будет? Кто ж знает…

И вот настал день, когда на доставшемся от прежних хозяев обеденном столе торжественно выложил стопку машинописных страничек. Они казались мне живыми, трепетно нежными и даже, когда осторожно клал на них ладонь, горячими. Как каравай свежеиспеченного хлеба, который за много лет до моего здесь появления хозяйка вынимала из печи и также бережно опускала на отполированную столешницу. Потом она ухватом доставала из печи чугунок с борщом или щами, и вся семья рассаживалась вокруг, ребятишки тянули к нему руки с зажатыми в них деревянными ложками, а отец, глава семьи, аккуратно отрезал краюхи свежеиспеченного хлеба и вручал каждому из них.

Теперь вот наступила моя очередь положить на тот самый стол свой собственный каравай, который выпекал всю долгую зиму. И возникал законный вопрос: а потянутся ли к нему руки моих едоков-читателей? Придется ли им по вкусу мое творение, не сморщатся ли, не отбросят в сторону, посчитав мой труд напрасным…

Но до этого было еще ой как далеко. Следовало решиться отправить рукопись в какое-то издательство или хотя бы в журнал. И будет большой удачей, если его там примут и… даже страшно подумать… — опубликуют…

Решиться на такой вполне заурядный шаг было страшно. Но иного выбора не было. Потому засунул рукопись в свой объемистый рюкзак и по изрядно раскисшей в последние дни тропе добрался до проезжей дороги, где довольно скоро меня подобрал очередной лесовоз, и через положенный срок мы уже въезжали в предместье моего родногогородка. Оттуда прямым ходом направился на квартиру к знакомой машинистке преклонного возраста, которая и раньше облекала мои опусы в удобную для всеобщего прочтения форму. Причем она великодушно разрешала расплачиваться с ней при обретении мной определенного количества наличности.

Взглянув на извлечённую из рюкзака рукопись, она одобрительно покачала седенькой головой и изрекла что-то типа, мол, растут люди… То был первый, а точнее, единственный комплимент в мой адрес моего еще никем не читанного творения, как ни странно, окрыливший меня на долгий срок. Кто б знал, как вовремя он был мной услышан.

Та пожилая машинистка, ставшая первой моей реальной читательницей, попросила зайти этак через недельку, что меня вполне устраивало. Договорились, что она сделает пять закладок, поскольку планы мои насчет рассылки своего литературного шедевра были весьма обширны. Но, предупредила, — последний вариант будет «слепой» или в переводе на общепонятный язык — почти нечитаемый.

Ну и что с того? Оставлю его себе на память, легкомысленно решил я тогда. Но именно этот экземпляр и стал в дальнейшем, если хотите, палочкой-выручалочкой, позволив обрести пусть незначительный, но значимый для меня литературный статус.

Ровно через неделю с легкой дрожью во всем теле принял из рук в руки свои заветные экземпляры, частично оплатил труд моей спасительницы, пообещав в скором времени рассчитаться полностью. И, словно на крыльях, полетел прямиком в сторону почтового отделения. А вот тут у меня возникли первые сомнения в совершении дальнейших действий, о которых следует поговорить отдельно.

Приватные размышления автора о сочинительстве, и не только о нем

Если кто вдруг поинтересуется: о чем было первое мое повествование?

Отвечу коротко — о любви.

Да! А вы чего хотели?

Любовь не только добро, но и корень зла.

Короче, всего, что с нами происходит.

Любовь и несчастье живут рядом.

По любви рождаются не только дети, но и муки наши.

От любви умирают.

Убивают других.

Сходят с ума.

Сжигают себя в ее испепеляющем пламени.

И, несмотря ни на что, ждут встречи с ней…

В любовь, как и в ревматизм, не верят до первого приступа.

Любовь — наркотик.

Ей нужно переболеть и жить дальше.

Нет более парадоксального явления, чем любовь.

Если не к женщине, то к самому себе…

Причем второе случается чаще.

Но мы готовы любить, не задумываясь о последствиях.

Причина — любовный дальтонизм.

Он не проходит с возрастом.

Его не лечат.

О нем не скажет ни один анализ.

Но именно он и приводит к смертельному исходу.

Вот об этом и было мое повествование…

Из личного горького опыта.

Хотя, почему горького… Была и ложка меда.

Может, даже две.

В первые дни, часы, минуты знакомства.

И… после расставания.

Привыкай жить с болью, посоветовал мне однажды один знакомый врач.

И я почти научился.

Иногда боль утихает, и ты вновь готов броситься в тот самый поток чувств.

Рискуя потерять если не жизнь, то собственную независимость.

Зачем она тебе?

Без нее можно прожить, а вот без страданий, увы, никак…

Герой моего повествования тоже мечтал о высоких чувствах.

И, как ему показалось, встретил ту, о ком так страстно мечтал.

Буквально в соседней с ним квартире.

Но она была замужем!

И что? Его это не остановило.

А ей было все равно. Она сама не знала, чего хотела.

Обожания?

Да!

Поклонения?

Конечно.

Но в меру.

Если она и была способна любить, то как раз только себя.

И не более того…

Не буду рассказывать, чем все это закончилось, умный читатель и сам догадается.

Спрашивается, коль все так очевидно, зачем были потрачено столько времени на сочинение столь немудреного повествования? Да потому, что не верил раньше и сейчас, по прошествии многих лет, в счастливый конец отношений между теми, кто не умеет радоваться и обходиться реальной малостью. В любви, как и в жизни, нет свободы. А кому хочется быть рабом своих чувств? Хотя, как знать, верно, встречаются и такие, но я им не завидую.

К тому же, открою небольшую тайну, была у меня тогда некая знакомая, с которой в общих чертах и списал образ своей героини. Стройная. Энергичная. С чувством юмора. По отношению к другим. Себя она считала чуть ли не эталоном, ни больше и ни меньше… Тот еще экземпляр.

И уж если говорить начистоту, то начинались у нас кое-какие отношения, довольно быстро и неожиданно для меня закончившиеся. Потому мне хотелось, как шахматисту, проиграть ту партию от начала и до конца, только вот на бумаге. Надеялся увидеть свои ошибочные ходы и возможность иного эндшпиля. Воссоздав ее образ и сделав полностью зависящей от моих желаний, вознамеривался заставить ее действовать так, как мне пожелается. То есть срежиссировать ситуацию от начала и до конца. Ведь я — автор. А она всего лишь марионетка в руках кукловода, пусть и не очень опытного.

И что вы думаете? Она, точнее, ее литературный образ не желал мне подчиняться! Так уже было. В реале. Но и литературный виртуал оказался ничем не лучше. Как вы себе такое представляете? Придуманная мной литературная героиня несет полную отсебятину! А автор, понуро опустив голову, печатает то, что она ему диктует?!

Нет, это не наваждение, не бред человека с перекошенным сознанием. На каждую мою фразу она добавляла свою, которую грех было не вписать в текст. Иначе бы вышло фальшиво, неправдоподобно и пошло.

Вот, к примеру. Я, автор, предлагаю ей, стоя на пороге квартиры, зайти и выпить чашечку кофе. Дальше у меня была наготове любовная сцена, завершающаяся если не интимом, то чем-то близким к тому. Так вот, на мое предложение она всегда, повторюсь, всегда отвечала отказом. Я терялся от ее безапелляционности и задуманный сюжет рассыпался в прах. Моему герою не оставалось ничего другого, как попрощаться и уйти к себе.

Зато стоило мне, то есть опять же герою, расположиться удобно у себя на диванчике, как следовал неожиданный звонок, и, открыв дверь, обнаруживал, кого бы вы думали? Конечно ее. Но далее прихожей она и шагу не делала. Сунув мне какую-нибудь книженцию, о которой мы не столь давно говорили, она исчезала. Или в другой раз заявлялась с невинной просьбой позвонить по телефону, тем самым раз за разом искушая меня, чтоб затем исчезнуть, не давая событиям развиваться по нормальному руслу.

Создавалось впечатление, будто бы она только и думала о моем целомудрии, не подозревая, каких усилий стоило мне сдерживать себя. Вполне возможно, она все понимала и умышленно распаляла меня, чтоб затем всласть поиздеваться.

Изначально, только начав сочинительствовать, тешил себе мыслью, как я буду ей командовать, подвергать унизительным испытаниям, и в конечном итоге она сдастся, и рано или поздно последует робкое признание. Пусть не в любви, но хотя бы в симпатии. А дальше все по накатанному сценарию: слезы, вздохи, поцелуи, постель… Чего проще. Все как в настоящих романах.

Ни фига! Если этого не произошло в жизни, в реале, то и на бумаге повторилось то же самое. Моя героиня даже отдаленно не напоминала мультяшную пластилиновую ворону, которую можно мять, тискать, лепить из нее хоть ежа, хоть кролика. Нет, она оказалась совсем из иного материала, хотелось мне того или нет.

Она чем-то походила на бабочку, порхающую над распустившимся цветком, но не желающую на него садиться. Да и я был не тот энтомолог, кто может изящным движением сачка изловить любую кружащуюся подле него особь и, наколов на булавку, пополнить свою коллекцию. Да и коллекция моя тогда состояла все больше из яблоневых плодожорок преклонного возраста, готовых сожрать любого, бросившего на них взгляд невинных глаз. Случалось, залетали на мерцающий свет висящей в моей полупустой квартире засиженной мухами лампочке невзрачные капустницы, быстрые голубянки, жгучие крапивницы и прочие бесприютные существа, исчезающие раз и навсегда ближе к рассвету. День, а то и два в комнате витал неустойчивый запах их дешевых духов, а потом исчезал, как и сама память о тех, кто решился переступить порог моей квартиры. Они знали, на что шли, хотя до последнего момента пытались изображать из себя невинных Золушек, занятых поиском оброненного башмачка. Но кроме стоптанных домашних тапочек мне предложить им было нечего, и они, разочарованные таким невниманием и безнадежностью положения, спешили вовремя удалиться, не задавая лишних вопросов.

Слабый пол, как известно, сильнее сильного в силу слабости сильного пола к слабому… Зато друзья, вваливающиеся ко мне без особого на то приглашения, после нескольких рюмок начинали костерить эту слабую половину человечества, сделавшего их несчастными. И мы поднимали очередной тост за прекрасных дам и других мифических персонажей… Воистину странен этот мир, где двое смотрят на одно и то же, а видят прямо противоположное…

* * *

Мужчина, настоящий мужчина, был и остается охотником.

Неутомимым загонщиком.

Следопытом, крадущимся по следу за своей жертвой.

Невидимым призраком, сидящим в засаде.

Неважно, кто его цель — дикая лань или прекрасная амазонка.

Он, мужчина, — система самонаводящаяся.

Если он ставит перед собой задачу, должен ее выполнить до конца.

Иначе… или он умрет с голоду, или… взорвется от переполняющих желаний.

Он никогда не сдается, поскольку рожден для победы.

Без победы ему не жить, не заиметь потомства, не продолжить свой род.

Женщина — жертва по определению.

От рождения и до смерти.

Так устроен мир, и суть его останется неизменной во все времена.

* * *

Вот и мое повествование лениво вытанцовывалось в ритме старинного контрданса: шаг вперед и два назад… Герой медленно преследовал свою жертву, твердо веря, что рано или поздно настигнет ее. А она, понимая это, умело уворачивалась, но оставалась в черте досягаемости. Казалось, протяни руку — и ухватишь. Не тут-то было. Ловка и хитра, чертовка, никак не удавалось подобраться к ней вплотную.

Когда все мои старания практически ни к чему не привели и не осталось ни сил, ни желания, произошло неожиданное. От моей героини ушел муж. Не знаю по какой причине, да и не все ли равно, но ушел. То ли она его выгнала, то ли сам додумался и тем этим помог направить в желаемую сторону мой начавший увядать сюжет. А потом у нее в квартире случился пожар. Не сказать чтоб серьезный, но жить там не представлялось возможным. И она вместе с дочкой попросилась ко мне. На время. Естественно, мой герой не мог ей в том отказать и даже поначалу обрадовался.

Зря обрадовался. Ее приход ничуть не облегчил ему жизнь. Скорее наоборот: все настолько запуталось, впору было самому из дома сбежать. Что он и сделал в скором времени, а когда вернулся, то не нашел ни ее, ни дочери, ни даже краткой записочки. Вот вкратце фабула первого моего литературного творения. Незамысловатый сюжет с массой оставшихся без ответа вопросов.

Спрашивается, кому это надо? Если автору, то понятно, он хотел развить на бумаге то, что у него не получилось в жизни. Но почему, спрашивается, его герои не могли просто протянуть руки друг другу, коль испытывали к тому желание. Произнести простые слова, что испокон веку принято было говорить в таких случаях. И жить дальше в любви и согласии. Что помешало? Несхожесть характеров, как это обычно принято заявлять на суде? Или кто-то незримый сводил и разводил их, не желая традиционного счастливого конца? Если жизненная ситуация, воспроизведенная на бумаге, как говорят военные, оперативная игра, не дала положительных результатов, то, может, не стоит подобные игры вообще начинать? Мы, мужики, только продолжаем считать себя охотниками, а по сути, давно превратились в безвольных импотентов. Мы боимся в нужный момент сделать решительный шаг, не верим в свою удачу, позволяем водить себя за нос, удовольствуемся крохами с чужого стола.

Что и говорить, выводы малоутешительные и далеко не оптимистические. Кто был никем, остался ни с чем. Значит, не очень-то и хотел. Так ему и надо…

Но есть и положительный момент из содеянного мной, как автором…

Как первобытный художник, нанесший резцом на скале рисунок увиденного им животного, обессмертил тем самым и себя, и его, так и мои герои, чьи слова и поступки оставили след на бумаге, заняли очередь у дверей вечности. Может, они не дождутся, когда дверь эта перед ними откроется, и умрут через короткий срок, не задержавшись в памяти читателей. Но кто может это знать? Лишь время покажет, как сложится судьба Этих литературных персонажей. Не нам об этом судить. Волны времени легко могут смыть их в бездну, а могут и пощадить, вынести к вершине утеса. Как предугадать волю стихии? То опять же не в наших силах…

И еще. Работалось мне над первым повествованием пусть нелегко, но с какой-то тихой радостью пополам с печалью, словно с каждым исписанным листом и приближающимся окончанием, знал о скором расставании со своими героями. Именно так. Я их создал, прожил с ними какой-то срок и вот как подросших детей выпускаю за порог своего жилища и грустно смотрю им вслед, еще не зная, как сложится их литературная судьба. Автор, он и отец, и мать, давший миру новых персонажей, что теперь начнут жить независимо от его воли.

Далее все будет зависеть от воли редактора, который может принять их, выпустить в большой свет, а может и запереть их в темнице своего редакторского стола или шкафа, где томятся уже сотни, если не тысячи подобных им несостоявшихся персонажей.

Редакторское чистилище во времена моего вхождения в заколдованный литературными жрецами от внешних посягательств круг избранных сочинителей был столь же труднопреодолим, как врата небесные. Одной силы таланта оказывалось мало, нужны были еще и другие качества, о которых, надеюсь, всем известно. Уж слишком строги и вычурны были критерии сиятельных стражей у входа в их журнальное царство. Но не нам, заштатным авторам, судить о правилах той чудной игры, в которой нам тоже хотели поучаствовать.

И даже случайный выигрыш через какой-то срок мог оказаться полным проигрышем, когда близкие люди отказывались подать руку тому чемпиону. И наоборот, не переступивший тот заветный круг никому не известный сочинитель вдруг взлетал непонятным образом в общественном мнении на головокружительную высоту, не имея ни единой изданной через официальные сферы книги. Мало того, его облачали в одеяния страдальца чуть ли не с терновым венцом на облысевшей от долгого сидения в затхлом кабинете макушке.

Повторюсь, в той игре с вечно меняющимися правилами не бывает победителей. Побеждал, как ни парадоксально это звучит, тот, кто остался в стороне и не ринулся к письменному столу с пером наперевес, а просто жил, мечтал и радовался каждому солнечному дню, не мечтая о восхождении на литературный олимп.

Число желающих увековечить себя и имена своих героев столь велико, что если бы кто-то взял на себя труд сосчитать притаившихся на страницах неопубликованных рукописей всевозможных полугероев и персонажей, то, боюсь, их количество во много крат превысит число людей, ныне живущих на земле. Но до подобной переписи литературного населения пока никто не додумался, и один лишь Господь знает их имена и деяния… И, хочется верить, когда Он призовет нас к Себе, то герои, нами рожденные и запечатленные на пожелтевших бумажных листах, и обратят к Богу неслышные людям молитвы, прося за своих прародителей. За их труд и упорство. Если мы их тому научили…

О Фабуле Фабуловне, Голиафе Голиафовиче и литературно-классовой принадлежности

Итак, не ставши еще литературным родителем, испытал той весной огромнейшее упоение до полного им насыщения от любовного акта сочинительства. В статусе героя-любовника строгой тетки, называемой творчеством. Но и этого для меня было более чем предостаточно. Потеря невинности предвещала блаженство, и обретение себя как, извините, личности.

Поймите правильно, к примеру вы много лет наблюдаете издалека за некой в вашем понимании богиней, даже не мечтая оказаться рядом с ней, заговорить, не думая о чем-то большем. И вдруг… забыв обо всех правилах хорошего тона, бросаетесь на нее, и она чуть ли не со смехом отдается юнцу, имя которого даже не знает. Представляете, какое потрясение вы переживете после случившегося? Нет, это надо испытать, если хватит решимости.

Кстати, об имени. Все избито-банальные названия моей одалиски типа муза, лира, поэзия, проза и прочее, прочее не вызывали в моем мозгу хоть сколько-нибудь приятных ассоциаций с Ней, единственной и неповторимой.

Не помню точно, когда и каким образом, но однажды назвал ее Фабулой, а из чувства глубокого уважения прибавил и отчество — Фабуловна. Слышалось мне в нем нечто игривое и одновременно весьма серьезное, во всяком случае, незнакомое и не очень понятное для посторонних ушей.

А почему бы и нет? Если строго придерживаться перевода, то оно означает всего лишь сюжетную основу некого литературного творения. А разве может сочинитель прожить без сюжета? Но это далеко не полное объяснение, отчего имя моей единственной и на всю жизнь незаменимой избранницы оказалось столь изысканным.

Смотрите сами, первый слог «фа» — не что иное, как один из музыкальных звуков диатонического звукоряда, и звучит он торжественно и даже чуть напыщенно. Это вам не какое-нибудь до-ре-ми или тем более соль. Нет, это «фа» в русском произношении, близкое к «ха», «фи» (Фибула?) или даже надменное «фэ», презрительное «фу». И что важно, начальное «фа» позволяет произносить его при известной доле фантазии с целым оттенком различных интонаций от влюблено- возвышенных до презрительно-уничижительных. Прекрасное начало имени замечательнейшей из всех известных мне женщин!

Теперь вслушайтесь, как звучит вторая часть ее чудного имени: «була»! Только ни в коем случае ни папская булла и ни здоровеньки булы! Может, кому послышится еще и баул, но даже не желаю комментировать подобную испорченность вкуса. Для таких моя возлюбленная не по зубам и тем более не по слуху. Вот пусть и живут со своей Бауловной сколько душе угодно. А «була» имеет звучание нежнейшее, призывное, означающее пышность ее жаркого, истомленного долгожданным ожиданием тела и глубину бессмертной души. А потому Фабулочка моя ни с чем и ни с кем не сравнима. На веки вечные имя ее останется моей тайной, нерасшифрованным кодом, звуком, уже только произносить который для меня доставляло неслыханное наслаждение.

Подозреваю, наверняка поинтересуетесь вы, а к чему ей еще и отчество, на ваш непросвещенный взгляд, довольно несуразное? Да как вам сказать, чтоб поняли сразу и больше не задавали столь нелепых вопросов… Для важности! И из моего глубокого к ней уважения! Достаточно? Вот пусть и будет посему. Я же не спрашиваю, почему некоторые дамы носят отчества: Аризоновна или Подколодовна. То их личная трагедия, так что уж разрешите называть свою любимую так, как мне лично нравится.

Да, еще несколько выпадов в сторону сомневающихся. Может, стоит вспомнить разных там Психей, Мнемозин, Эвридик, имена которых не вызывают во мне ни малейших эмоций и желаний. Но тысячи людей произносят их с придыханием, словно это действо приобщает их к божественным мирам. Не понимаю!!! Сто тысяч раз не понимаю и не хочу даже задуматься, что сокрыто в них. Моя Фабула Фабуловна — царица на фоне этих плебеек, и не стоит пытаться переубедить меня в обратном. Я останусь верен ей до конца, чего бы это не стоило.

…Вместе с тем пора представить читателю и иных персонажей мира, дверь в который я лишь приоткрыл ровно настолько, чтоб в образовавшуюся щелку видеть и чуть-чуть слышать, что в нем происходит. И как всякий новый мир он поначалу путает своей непредсказуемостью, таинственностью и мрачной закрытостью.

Несмотря на то что моя возлюбленная Фабулочка была там своим человеком и без ее участия не совершалось ни одно мало-мальское дело на поприще литературы, но меня лично никто не знал и руки при встрече не протягивал. Скорее наоборот, прятали ее за спину и делали суровое лицо, а то и вовсе не замечали, словно на блуждающее по полуночному замку привидение.

Вы думаете меня это очень смущало? Как бы не так. Я был готов к подобному, предвидя, пройдет срок и сам буду уворачиваться от набежавшего на меня зеленого новичка, морща нос и кривя губы. Эти законы не мной придуманы, и возраст их столь велик, что не стоит даже задумываться, кем и для какой цели они созданы,

По ходу дела могу дать несколько советов будущим новичкам и посоветовать им, шагнувшим в литературное закулисье, быть осторожными и соблюдать правила игры; иначе… Что станет с ними, если они не послушаются моих советов, они узнают очень скоро, возможно, даже гораздо быстрее, чем успеют об этом подумать.

Слушайте, слушайте возомнившие себя прозаиками, драматургами, поэтами, фантастами и кем бы вы себя ни считали, но как всякий начинающий пьяница вы не подозреваете, сколь быстро затягивает литературный хмель и во что превращает каждого изрядно хлебнувшего его зелья.

Вполне возможно, мной употреблено неправильное выражение — дать совет, — скорее это всего лишь легкая интерпретация личного опыта общения с сильными мира сего в кругах литературных. Кто я был тогда? Всего-то безымянный автор, произведший первую на своем веку рукопись. И без нее литература наша вполне прекрасно себя чувствовала. И это была не просто литература малоприметного на карте мира государства, а самая огромная-преогромная державица, внутри которой безбедно жили-поживали собственные литературные князья, графы и даже самодержцы. Государство в государстве. И правил им самодовольный Голиаф Голиафович, назовем его так, опираясь на ветхозаветные предания. В его руках зиждились все удила, вожжи и постромки, включая кнут с пряником для управления мощнейшей литературной колесницей.

В те партийно-литературные структуры стекались все до единого листочки пишущей братии, которые там разбирались, вычитывались и, соответственно, компостировались, словно литерные билеты при посадке, получая назначение в тот или иной класс. И отменить то решение было невозможно. «Граждане, занимайте места согласно купленным билетам!» — неслось по редакционно-издательским коридорам с замызганными креслами, где пассажиры обычно долго не задерживались, любезно препровождаемые к выходу из ответственно- серьезного учреждения.

А уж потом, в кабинетной тиши при лампах под зелеными абажурами рукописи те вычитывались специально на то натасканными доберманами-редакторами, и на полях ставились специальные закорючки, смысл которых знать дано было далеко не каждому. И лишь после того они шли наверх, обсуждались, и иногда даже судьба их выносилась на голосование литературно-редакторских мэтров.

Именно так при полном коллегиальном единодушии происходил процесс рождения одного из величайших мировых эпосов о прекрасном и чудном народе, имеющем не только единую национальность и общие жизненные устремления, но и все самое-самое наилучшее во всем белом свете, в том числе и литературу. И процесс этот никогда не замирал, не останавливался. Ежедневно, если не ежесекундно из глубины великой и необъятной страны поступали в многочисленные редакции и издательства очередные машинописные экземпляры рукописей, посвященные чудному и счастливейшему бытию отдельных личностей и всего многонационального и от того еще более счастливого народа. День ото дня тот эпос ширился, рос и крепчал. Всему народу самой читающей страны на земном шаре было абсолютно ясно: мы живем в чудное время. Мы — нация избранных людей. Если еврейский народ бродил по пустыне в поисках своего счастья, то здесь счастье само пришло к нам. Проснись и пой! Оно рядом… только открой глаза…

И разве мог пройти мимо зоркого взгляда армии литературных критиков даже самый ничтожный рассказик, не вписывающийся в стройную картину всенародной эпопеи, равной которой не было за все время существовании на земном шаре письменной культуры.

Потом уже из принятых к просмотру рукописей составлялись отдельные тома и авторские сборники, на основе чего кроились миллионы рядовых сюртучков и генеральских мундиров во благо процветания самого счастливого мирового сообщества. И читателям волей-неволей приходилось прочитывать едва ли не все, что возникало на полках библиотек, книжных магазинов и прилавках газетных киосков, отпечатанное для них любимых в самые сжатые сроки на безостановочно работающих полиграфических машинах лучших западных образцов. И поток печатных строк, страниц, томов и полных собраний сочинений безостановочно рос, ширился, рискуя рано или поздно начисто закупорить мозги поглощающих без разбора весь этот бумажный поток сограждан.

И вот ваш покорный слуга, уподобившись бесстрашному пастуху Давиду, вдруг решил сразиться с всесильным Голиафом Голиафовичем, избравши в качестве оружия не пращу, но собственную рукопись. За результатом можно было даже к цыганке не ходить, а заранее заказывать отходную, именуемую не иначе как панихида. Но уж так устроен наш брат-сочинитель, способный создавать иные миры, прогнозировать чужие судьбы, но нисколечко не заботящийся о своей собственной. Хотя, если разобраться, мое панихидное настроение и закомплексованность на непременном поражении все же были чистой воды бравадой. Когда бы во мне незрел несгибаемый росток уверенности, то нечего, как говорится, и огород городить, бумагу марать и… думать о возвышенном. То есть о благоприятном исходе. А если копнуть поглубже в наше с вами историческое прошлое, то найдется немало примеров, когда гусиное перо оказывалось стократ сильнее и опаснее сотни орудийных стволов. К тому же дело не в результате, важен процесс, поступок, сделанный тобой шаг, а решившись на него, поворачивать обратно как-то не пристало. И он мной был сделан. Пусть пока что мысленно, но… терять мне тогда было абсолютно нечего.

Автор и редактор — братья навек?

Даю честное сочинительское слово в дальнейшем в своем повествовании не вдаваться в анализ и не углубляться в толщу авторско- редакторских довольно непростых отношений. Но не могу и просто пройти мимо того неоднозначного явления, долгие годы служившего не только за страх и деньги, но и по убеждению упомянутому выше Голиафу Голиафовичу — главному хозяину и распорядителю писательских душ некогда существовавшей и ушедшей в небытие страны. Может, когда-нибудь кто-то сподобится написать если не научный, то хотя бы авторский труд-воспоминание, как шел тот самый процесс и влиял на строй, служа одной из подпорок, на которых тот пусть неустойчиво, но долгие годы держался. Вспомнит о бессонных авторских ночах, загубленных годах и редких минутах счастья. Все было: и радость и печаль, скажем, уподобляясь поэтическому ритму собратьев по перу. Кому-то больше, а кому самый чуток досталось познать те перипетии в общении с издательскими кругами. Про себя лично скромно умолчу, но ощущение о происходящем в те годы все же передам как могу.

Понятно, между людьми пишущими (сочинителями!) и надстроечной литературной когортой (редактурой), непосредственными манипуляторами и распорядителями авторской продукции, различие не просто велико, а — немыслимо, измеряемое если не в парсеках, то в единицах преогромных. Всевозможные рассказики, эссе, повестушки и прочая дребедень регулярно ложились, а если быть честным — элементарно швырялись на сугубо бюрократического вида столы, чем-то похожие на почтовые, обшитые дюралью сегменты, где они сортировались, взвешивались и летели кто куда, но каждый своим путем. Насколько мне известно, первоначально согласно раз и навсегда заведенному регламенту проводился их чисто визуальный отбор по именам, известным или же ни о чем редакторским клеркам не говорящим. А уж потом, планово и календарно-согласовано они проглядывались, пролистывались, а некоторые даже и прочитывались чаще всего по принципу, получившему в народе едкое, но правильное название — «диагональный».

С теми, на которых дольше обычного задержался редакторский глаз, начиналась определенная работа: обстружка лишне-неприличной словесной чепухи, вырезка кусков, куда обычно впихивалась излишняя красивость и всяческие размусоливания о смысле жизни, земном предназначении человека или открытоплебейские признания в любви автора к партии и всем, кто выше его по штату, рангу и положению. Нет, если в меру, то ради бога, но не на пол же романа… И наконец, шла элементарная работа над орфографическими, стилистическими и прочими ошибками, которых даже маститые авторы допускали в силу своей повсеместной безграмотности великое множество. Лишь после того общипанная и нашпигованная соответствующей начинкой вещица, словно праздничный гусь подавалась на стол к главному редактору, тот, коль доверял своим нижестоящим по чину редакторам, ставил на ней свою неподражаемую визу-закорючку, и о дальнейшей судьбе той рукописи можно было почти что не беспокоиться. Случались, естественно, разные там непредвиденные казусы, но от них мало кто застрахован.

Но давайте чуть задержимся на личности того самого рядового литературного редактора, от мнения-решения коего и зависела главным образом судьба новорожденного. Скажите, вы знаете, кто такой литературный редактор, чьих руках не только судьба вашей рукописи, но, как ни крути, и ваша собственная? Нет, вы наверняка не знаете, кто это такой!

Так я вам скажу. Это виртуоз своего дела, который как умелый портной может и должен из куска материала не всегда лучшего качества, а часто не соответствующего быстро текущей литературной моде скроить и сшить костюм, платье, шинельку, соответствующую общепринятым мировым параметрам. Уточним. То может оказаться свадебный девственно-беспорочной наряд в соответствии со статусом автора; или же элегантный сюртук для выхода в свет седому и заслуженному генералу, а то и богатая шуба с меховой подкладкой для человека известного, без которой тот при его летах и положении вряд ли будет воспринят высокой общественностью так, как ему желается. В любом случае с редактора-закройщика главный спрос и свои претензии можете адресовать лично ему. Впрочем, благодарности в случае успеха все по тому же адресу.

Рядовой редактор-портной не только обязан был придать элегантный вид всей этой литературно-бумажной массе, снабдив ее рюшечками-рецензиями, огромной брошью вступительной статьи уважаемого человека. Именно он обязан проследить, чтоб после пошива очередного литературного опуса подкладка не высовывалась из-под подола и один рукав не оказался короче другого и читался тот шедевр как продолжение начатой во времена оные исключительно социалистической и конечно же народной! эпопеи. Повторюсь, главной его задачей оставалось устранение идейно-политической диверсии. Он мог по собственному и лишь ему понятному усмотрению поменять местами главы, изменить название приглянувшегося ему творения, урезать любое количество текста, отчекрыжив по живому энное количество текста как известных, так и безымянных авторов во имя сохранения наиглавнейшего — идейной подоплеки. И спорить с ним ты не имел не только права, но и возможности. Так бессмысленно спрашивать у Бога: за что ты так жестоко обошелся со мной? То его право…

Редактор мог все!!! Как тот врач, отправивший больного в морг и не желавший слушать на этот счет никаких возражений. Вот он-то и был Бог-Прародитель, без которого ни одно литературно-журнальное чтиво не могло найти путь к грохочущим день и ночь типографским станкам.

И еще. Литературный редактор мог оказаться человеком пьющим, даже запойным или же мамашей, обремененной пятью орущими сорванцами, а то и вовсе бабкой с клюкой, не признающей ничьих авторитетных советов и посылающей всех по известному не только в народе адресу; или, свят-свят! — даже беспартийным. Но одним неотъемлемым качеством он должен был обладать несомненно: чутьем виртуоза-минера, который едва ли не за версту чует в любом самом безобидном на вид произведении идеологическую мину. В том заключалась его наипервейшая обязанность, и любая ошибка каралась если не смертью, то загубленной навсегда карьерой. Но это отдельная тема для разговора, касаться которой всуе просто не хотелось бы…

О роли рядового Башмачкина в литературном процессе

Сказавши о своей возлюбленной Фабулиночке и о том, куда это чувство меня завело, самое время посетовать на свою собственную судьбу, человека, занявшего очередь в нескончаемый поток желающих стать полноценными авторами, то есть оказаться в числе напечатанных, иными словами, опубликованных (избранных!) и тем самым поимевших незыблемый статус творца слова.

Не зря сказано мудрым человеком, что лишние знания лишь усугубляют вселенскую скорбь. Сколько раз мне затем пришлось убедиться в полном бессилии, бесправии и ничтожности автора- сочинителя. Знать бы тогда всю эту причудливую издательско- людоедскую систему — ни-ни и сам бы шарахался от чистого бумажного листа как от прокаженного и детям заказал гнать от себя даже мысль и наивное желание стать литераторами. Но в ту пору прекрасную мне, желторотому сосунку, и дела не было до тех внутренних харизматических и полиграфическо-издательских процессов. И слава богу.

Нет, вы только представьте, что мне, как некогда скромному и робкому Акакию Акакиевичу Башмачкину, возжелавшему обзавестись шинелькой средней руки, дабы соответствовать таким же служилым согражданам, пожелалось вдруг оказаться в чине пусть не генеральском, но хотя бы на пути к нему. По всем иерархическим канонам следовало служить мне как медному котелку на побегушках лет так несколько при какой-нибудь ответственной конторе и набирать очки в счет собственной состоятельности для совершения важного шага и получения номерка-талона для вхождения в число претендентов литературно-сочинительской среды. Иначе опять же результат очевиден и предсказуем.

А что сделал ваш покорный слуга? Нарушая все мыслимые и немыслимые общественно-социальные и даже партикулярные правила, сунулся сломя голову туда, где его совсем не ждали. И что он мог услышать в ответ? Да все просто: вас тут не стояло. Это раз. Во-вторых, очередь к портным экстра-класса давным-давно занята, включая детей и внуков генеральских. И в-третьих, шить для вас шинельку вида невзрачного и достаточно занюханного, из моды давно вышедшую, вряд ли кто и пальчиком шевельнет,

И последнее, непременно следовало ждать вопроса с подковырочкой, вроде как без особой злобности: а к чему вам та шинелька сдалась, коль чина покамест никакого не имеете и неизвестно когда им обзаведетесь.

Могут и добавить: зачем же столько сил тратить своих, у занятого люда время драгоценное отнимать, когда им и без ваших дурацких приставаний суточного норматива не хватает для более нужных занятий вещами важными и ответственными. Тут серьезнейший романиус был явлен недавно человеком, чье имя и вслух говорить не каждый отважится, его давным-давно ждут-с (!) не где-нибудь, а наверху, не говоря о целом сонме официальных ценителей и критиков. А тут вы… со своим непонятно чем… прости Господи… как вас там… звать-величать… Нет, не ко времени… да и не к месту…

Но не будем углубляться в секреты и тонкости редакторской кухни, где наряду со своими фирменными блюдами и рецептами, выверенными и настроенными на определенный лад согласно утвержденному на самых верхах литературному меню, имеются лазейки для всякого рода своих авторов. А как иначе? В любом приличном заведении были, есть и будут избранные клиенты, своего рода вип-персоны, для которых всегда уготовлен лучший кусок издательского пирога, но нам о том знать совсем не обязательно.

И вот, после того, как читатель хоть самую малость проникся сложностью той конструкции, где мне вдруг возжелалось поселиться, пусть он скажет: ждал ли хоть кто-то появления моего повествования на сугубо непартийную тему о какой-то там даме, ведущей жизнь неправедную?! И о мужичке ей под стать, столь же неадекватном. Как образы их могли вписаться в стройную систему социалистических ценностей? Да никак! Не могли те герои участвовать в литературном хоре, единодушно славящем великое социалистическое отечество. И все тут!

И чем больше мне о том думалось, тем сильнее хотелось доказать, что тоже не лыком шит и могу, да еще как могу (!), сказать вслух все, что вызрело и выпучилось внутри меня пусть не признанного и далеко не гения, но имеющего право быть такой же спицей в литературной колеснице. И чем больше о том думалось, тем крепче становилась убежденность в собственной правоте и, черт побери, важности моей любви к той единственной и неподражаемой, ненаглядной Фабуле Фабуловне, с которой намеревался прожить весь остаток своей литературно-сочинительской жизни.

Продолжение повествовательной фабулы

Так на чем же мы остановились в моем многотрудном не успевшем пока развернуться повествовании? Ах да, я вышел от машинистки с долгожданными машинописными экземплярами своей первой в жизни «нетленки», и с ними следовало что-то сделать. Нет, выбросить их в ближайший мусорный бак мне и в голову не приходило. Или тем более сжечь тайком от сограждан, а потом, ухмыляясь, заявлять всю оставшуюся жизнь: «Вы и не представляете, какого шедевра лишилось человечество!!!» И все лишь благодаря предусмотрительности автора, не пожелавшего ввязываться в драчку с Голиафом Голиафовичем, встреча с которым не предвещала в перспективе ничего хорошего.

От меня требовалось всего лишь отправиться в ближайшее почтовое отделение, купить там конверты соответствующего размера, всунуть в них по экземпляру еще не утративших запах чутких женских рук набиравшей текст машинистки и… отправить по соответствующим адресам. Но кто бы мог указать мне свыше, по каким адресам следовало их рассылать. В этом и заключался весь нонсенс моего совершенно дурацкого положения. Что-то там сочинил, выплеснул на бумагу и… дело, казалось бы, за немногим. Отправить куда следует мой опус-опусный!

Но кроме выписанных в районной библиотеке адресов самых уважаемых «толстых журналов» ничего другого за душонкой моей отродясь не было. Не надо считать автора совсем уж наивным человеком, не понимающим, как обойдутся в тех уважаемых журналах с моими рукописями (читай выше размышления на этот счет). С тем же успехом можно было отправить их в Политбюро или Президиум чего-то там. А потом долго ждать ответа или курьера в белом халате из соответствующего заведения с дюжими санитарами при входе. К тому же от друзей и знакомых не раз приходилось слышать о печальной участи некоторых авторов, получивших за подобные выкрутасы пожизненную одиночную палату в одном из широко известных лечебных заведений.

Долго можно было бы изливать сомнения на этот счет, но распечатанные экземпляры неразделенной авторской любви к Фабуле Фабуловне так и рвались из моих рук в мир литературы, надеясь, будто бы там им заживется не в пример лучше и вольготнее, нежели в моем деревенском домике. И мне не оставалось ничего другого, как подчиниться их неукротимому желанию умчаться из родительского дома навстречу чему-то опасному и неизведанному. Я был им уже не нужен и скорее всего неинтересен. Мне показалось, рукописи даже начали слегка подрагивать и рваться, трепеща каждым листиком, желая как можно скорее очутиться на борту почтового лайнера, а не получится, проползти в промозглом отсеке багажного вагона до столичных широт и улечься на редакторский стол в надежде произвести на него должное впечатление. Видимо, им передались романтичные настроения их прародителя, забывшего о горькой участи несчастного Акакия Акакиевича, столь же пылко мечтающего найти свое место в этом загадочном мире. Но так хотелось верить, будто бы моя шинель будет не только сшита, но придется впору и никто не посмеет снять ее с моего плеча, решив ее судьбу по собственному выбору.

И тогда уже без колебаний переписал с бумажки на конверты известные мне адреса изданий, расходящихся в те времена чуть ли не миллионными тиражами, и покорно положил их перед почтовым служащим, которая, глазом не моргнув, обошлась с ними без особых церемоний и излишнего трепета. Она буднично и деловито обмазала их густым слоем силикатного клея, пришлепнув в нужных местах блеклого цвета марки, заклеймив, словно беглого каторжника, сургучовой блямбочкой на причинном месте, и швырнула в оцинкованный отсек, где труды мои вмиг скукожились, съежились от подобного небрежного к ним обращения. И замерли в ожидании дальнейшей своей судьбы, которая, судя по всему, не обещала быть легкой и сказочно-радостной.

Собравшись было уже покинуть почтовый закуток, обнаружил, что на руках у меня оставался еще один тот «слепой» экземпляр, который уважающий себя автор обычно кладет в самый дальний ящик своего рабочего стола, поскольку являть жуткую копию подобного качества не то что редактору, а даже знакомцу или недругу своему считается верхом неприличия. Но не было у меня ни рабочего стола, ни элементарных понятий об эстетических нормах взаимоотношений с редакционными структурами, а потому встрепенулась в голове шальная мысль заслать и этот экземпляр — не пропадать же добру — в редакцию одного регионального журнальчика, появившегося не так давно на свет божий в связи с перестроечными веяниями и имевшего при том явный перекос в сторону любовной лирики и литературного краеведения. И сам журнальчик каким-то непостижимым образом притаился на дне полупустого портфеля, поскольку первые рукописные экземпляры уже пустились в самостоятельное плавание по неизведанным маршрутам. А потому не составило особого труда прикупить еще один вместительный конверт из оберточной бумаги, в которую обычно в продовольственных магазинах заворачивали твердые от заморозки куски сливочного масла или иной аппетитный товар, и с легким колебанием опустить одиноко ощущавшего себя слепыша в раскрывшееся чрево конверта.

Уже выйдя на улицу, вдруг испытал неловкость от совершенного, представив, как ляжет на стол редактору скромного по столичным меркам журнала мой пузатенький конверт, будет вскрыт, и вывалится из него нечитаемая рукопись… И кому-то будет поручено прочесть ее, поскольку это есть прямая обязанность журнальных сотрудников, и этот человек брезгливо сморщится, взявши в руки слепой экземпляр совершенно неизвестного ему автора.

Поначалу меня обжег стыд за содеянное, но потом он вдруг исчез, вытесненный непонятно откуда взявшейся злостью на весь белый свет, пишущую братию и особо на работников различных журналов и издательств. Они там сидят себе в тепле, а не швыряют охапками дрова в печь для извлечения из нее очередной порции тепла. Не ходят в зимнюю стужу за водой на речку, проваливаясь по пояс в снег. И домой едут на общественном транспорте, а не на свирепо урчащих лесовозах. И с материальным достатком у них обстоит дело получше. Короче говоря, находятся они все почти что в привилегированном положении в сравнении с моим и потому пусть терпят такие вот хулиганские поступки, совершенные не по злому умыслу, а скорее от безысходности, мол, знай наших, мы и не такое отмочить можем. Почему-то вспомнился вдруг Иван-царевич, что взял в руки три стрелы и выпустил их наудачу в разные стороны в надежде на судьбу. А в результате обрел то, о чем и мечтал.

Так и моя повесть, именуемая в писательской среде «повестушкой», стала пробной стрелой, пущенной в надежде, что упадет она к ногам прекрасной царевны в редакторском обличье, которая, прочтя несколько листочков попавшего ей в руки сочинения, все поймет и обернется мудрой Марьей-искусницей. И выведет она меня в иной сказочный мир литературы, принеся в качестве приданого звание писателя. На иное я бы просто не согласился. А пока что следовало в который раз положиться на судьбу и Бога, без воли которого, как известно, не падает и волос с голов наших…

От диспозиции к композиции и до экспозиции

Вроде бы ничего не изменилось во мне самом и ходе всей жизни после отправки тех заветных стрел-конвертов. Как обычно, топил печь, шел за водой на речку, готовил что-то похожее на завтрак, одновременно обед и ужин, а потом садился к доставшемуся от прежних хозяев колченогому столу, сбитому из обструганных сосновых досок, и делал наброски очередных литературных сюжетов. При этом возникала, хотя не достаточно стройная, но во многом обдуманная диспозиция дальнейших литературных ходов и действий, исходившая от происходящих вокруг событий. Анализировать их по прошествии многих лет не только трудно, но и не имеет смысла, поскольку вряд ли кто сможет этим анализом воспользоваться.

А в то время сам ход моего деревенского бытия становился первым советчиком и подсказчиком и даже режиссером-постановщиком в авторском творчестве. Начиная от самой крестьянской избы, вырастившей и проводившей за свой щербатый порог несколько поколений незнакомой мне семьи и заканчивая облаками, временами проплывающими над одиноко стоящей деревенькой. Видимый и невидимый окружающий меня мир во всех своих проявлениях настраивал на размышления о сути бытия и месте человека, пишущего об этом мире. Каждая мелочь, происходящая в ту пору, влекла вслед за собой изменения в сюжете и композиции очередного повествования. И тем самым ощущалась связь со всеми живыми, неживыми и даже сказочными существами, с которыми вольно или невольно соприкасался. Порой вдруг начинал ощущать себя пробивающимся к свету побегом или листочком, ищущим и ловящим каждый солнечный лучик, моментально сворачивающимся от холодного дуновения северного ветерка. И становилось жутко, когда понимал, что могу прекратить свое существование в любой момент от чьего-то необдуманного вмешательства, проявления грубой физической силы, не говоря уже о природных катаклизмах. Любые внешние воздействия так или иначе сказывались на постепенно вызревающую при соприкосновении авторской мысли с бумагой сюжетную линию, именуемую композицией.

К чему это я? Да к тому, что все рождаемое нами есть проявление нашего жизненного уклада, из чего собственно и выстраивается сама жизнь, развивающаяся по определенной схеме, называемой чаще всего судьбой, то есть судом Божьим. А на всяком суде учитываются любая мелочь, поступок и даже неосуществленные желания, после чего и выносится приговор: «Мене, текел, упарсин», что в переводе значило: «Исчислено, взвешено, разделено». Только там было поделено царство царя Валтасара, а в нашем случае подлежали взвешиванию и делению мысли и деяния автора.

Не помню, сколько времени прошло со дня отправки конвертов с рукописью, хотя день тот и стал для меня точкой отсчета, своеобразной ступенью в будущую жизнь. Одни любят справлять проводы старого года, другие дни рождения или совместного проживания двух людей, давно потерявших интерес друг к другу. Так и мне следовало бы отмечать дату сдачи в почтовое окошечко распечатанной в нескольких экземплярах первой в жизни полноценной рукописи. Но, видит бог, забыл даже месяц, когда это неординарное событие произошло. Хорошо помню грязный снег, истоптанный сотнями ног у почтового отделения… Весеннюю капель, дружной россыпью стучавшую алмазными капельками по козырьку навеса при входе на почту… Помню даже запах разогретого сургуча, одаривавшего неповторимым ароматом каждого входящего… А число не помню! Почему, спросите вы. Честное благородное, не знаю! Понимаю, как оно важно, все понимаю, но ничем помочь не могу. Жизнь шла своим чередом, невзирая на даты, дни недели, названия месяца и года. И ваш покорный слуга несся вслед за ней, не запоминая дат. Так уж устроен, и ничего тут не поделаешь.

Следует сказать, что на конвертах с рукописью указал обратный адрес деревни, где имелось почтовое отделение, хотя и находилась она в нескольких километрах от места моего постоянного проживания. Сделал это вполне сознательно, чтоб никто из моих знакомых и близких не поинтересовался, что за письма шлют мне из центральных редакций. А в деревне, в сельской глуши вряд ли кто сможет задать подобный вопрос. Там у местного населения и своих забот хватает, и вмешиваться в чужие дела никому и в голову не придет. Пару раз со скучающим видом заглядывал в это самое почтовое отделение, разместившееся в добротном старинном доме, куда во времена оные приходили открытки с портретами императора, но писем на мое имя там не находил. И возвращался пешочком обратно в свою деревеньку, обдумывая по дороге превратности бытия человека, пробивающего себе путь в неизведанную среду. Мысли на этот счет были на удивление позитивные и вполне определенные, словно кто шептал мне в ухо: «Не переживай, все у тебя получится…» Именно так верил и знал, все у меня получится.

Дни шли за днями, и неопределенность моего положения стала потихоньку разрушать былую уверенность в благополучном исходе предпринятой авантюры. От тягостных размышлений спасали хлопоты по хозяйству и очарование пробуждающейся природы. Все же как отличается приход весны в деревне от того же самого процесса, но происходящего в городе! Стоило лишь выйти по какой-то причине на крыльцо, как сердце наполнялось неизведанной ранее радостью и от легкого шаловливого ветерка, оплывшего до минимальных размеров некогда величественного сугроба, смешных лужиц возле дома, цепочки собственных разляпистых следов от сапог на узкой тропинке, тянущейся возле заборов безлюдных пока что изб. От самого беглого взгляда на нехитрый деревенский пейзаж становилось не только радостно, но испытывал при том уверенность в свои силы и во все, за что брался. Не будет преувеличением, если скажу: внутри меня все пело на разные голоса и безумно хотелось жить, впитывать хмельной воздух и любить всех-всех на свете. Потому ожидание скрашивалось всем происходящим, и каждый прожитый день уходил незаметно, ведя следом другой еще более светлый и ярче прежнего раскрашенный цветом, название которому — надежда.

Давно заметил, все хорошие слова окрашены яркими сочными цветами, в то время как дурные или связанные с потерей чего-то важного имеют ядовитые оттенки, а то и совсем черны словно сажа из печной трубы. Самое интересное, для меня белый цвет заключает в себе пустоту или бесконечность. Его часто зовут цветом невинности, девственности. Все так. Любой из нас рано или поздно теряет невинность, переходя из мира мечтаний в реальный. Чистый лист бумаги не несет на себе ничего, зато покрытый знаками становится живым, интересным для окружающих.

Так и моя надежда каждый день приобретала различные оттенки: от бледно-молочного до пурпурно-желчного. И, как понимаю, цвет ее напрямую зависел от настроения того, кто нуждался в ней. Примерно на таком уровне обстоит дело с аурой, меняющейся в зависимости он настроения человека. Когда мне случалось придумать очередной интересный сюжет или образ, предать свой вымысел бумаге, а потом продолжить свою работу на следующий день, на второй, на третий, покуда не выходил законченный рассказ «ли нечто похожее, надежда на благополучный исход путешествующей повестушки сияла ярко-синим цветом. Но стоило пропустить несколько дней, посвятив их делам хозяйственным, и все происходящее виделось коричнево-серым и даже, как мне временами казалось, издавало неприятнейший запах. Иногда удавалось предсказать, как сложится следующий день, если получалось напрячь воображение и увидеть цвет того, что случится завтра. Но скажу откровенно, накануне особо памятного для меня утра цвета, являвшиеся мне, имели самый мирный и спокойный оттенок, не предвещая ничего необычного. И расшифровать все это можно по-разному. Но обо всем по порядку.

В то утро в мое окно кто-то робко постучал. Впервые за время пребывания в заповедной глуши ко мне кто-то заглянул. Небывалое дело! Кто бы это мог быть? Милиция? Заблудившийся путник? Или кто из объявившихся внезапно соседей, которые, впрочем, по неписаным деревенским законам никогда без экстренной причины не навещали друг друга, поясняя сей феномен довольно лаконично: «у нас так не принято». Дальше этого они до объяснений в мой адрес не снисходили.

Снедаемый любопытством натянул на себя какую ни попадя одежонку и выскочил на крыльцо. Там стояла пунцовая от смущения молодая девушка с настоящей почтальонской сумкой на плече и, как бы извиняясь за доставленное беспокойство, протянула мне два нестандартных конверта и лежащую сверху телеграмму. В тот момент меня почему-то мало заинтересовало содержание телеграммы, а вот конверты с цветными фирменными литерами на лицевой стороне смотрелись весьма внушительно и экстравагантно. Потому они и привлекли мое внимание, в то время как телеграмму попросту сунул в карман куртки. На вес оба конверта оказались легки, почти невесомы, но тем не менее буквально гипнотизировали своей индивидуальностью.

Скорее всего конвертный гипноз коснулся не только меня, но заставил и юную почтальоншу проделать неблизкий путь до моей деревеньки. Все так же смущаясь, она протянула мне несколько тонюсеньких невзрачных бумажек, на которых мне предстояло расписаться химическим карандашом, который она предварительно помуслила. На мое предложение войти внутрь выразительно затрясла головой, а, получив квитанции с моей росписью, тут же резво соскочила со ступенек и помчалась в обратном направлении едва ли не бегом по склизкой тропинке, умело лавируя меж луж, с утра пока еще затянутых тонким слоем ледка.

Проводил ее взглядом, отметив про себя бурый цвет местами заляпанной грязью куртки, и даже в голову не пришло соотнести этот часто присутствующий в местном пейзаже оттенок с содержимым полученных мной писем. Да и что бы это дало? Любое гадание тем и хорошо, что несет в себе ту самую надежду, всегда оставляя хоть малый запас на благоприятный исход из любой самой плачевной ситуации. А когда ты имеешь в своих вспотевших от волнения руках уже готовый факт, чем-то похожий на приговор, то, как говорится, поздно пить «Боржоми», коль на диагноз это уже никак не повлияет.

Войдя в дом, тут же вскрыл конверты и вчитался в текст первого письма. Оно было на бланке одного из самых популярных в то время журналов, и содержание его сводилось к тому, что опус мой редакцию не заинтересовал. Только и всего. Стоило ли огород городить и сидеть зиму безвылазно у черта на куличках, чтоб удостовериться в том, что каждому дураку известно: ты не из их круга! Если честно, то другого результата не ожидал, а потому не особо расстроился. Хотя… как сказать. Вряд ли найдется хоть один автор, кто встретит подобный отказ равнодушно. Наш брат сочинитель сродни известному гасконцу, вознамерившемуся стать мушкетером. Как он справился с той непростой задачей, общеизвестно — с помощью друзей и шпаги. Так и сейчас. Только вместо шпаги используется более убедительное оружие. Например, дорогие подношения. Без кровавого исхода и со стопроцентной гарантией. А жаль. Если бы традиции тех времен сохранились, боюсь, число редакторов быстрехонько оказалось бы сведено к нулю. Но, как известно, времена меняются, а человеческие эмоции и убеждения нет. И нужно уметь направлять их в нужное русло.

Второй листочек на бумаге более скромного качества развернул уже с печальным чувством предсказуемости результата. Ждал столь же лаконичный отказ и приготовился столь же достойно и по-мужски воспринять его.

Однако… Не может быть… мою повесть редактор, чью фамилию из-за неразборчивого почерка так и не мог разобрать, вроде как одобрил. И даже… даже предложил поместить ее на страницах очередного регионального альманаха! Ура! Свершилось! Но, вчитавшись дальше, понял, мое бравое настроение изрядно подпортила следующая фраза с требованием сократить мое детище примерно вдвое.

Вот тут я по-настоящему возмутился. Как можно укоротить мой (мой!) труд, на сочинение которого было потрачено столько сил, не говоря о времени, душевных затратах и прочего, прочего. Это то же самое, что отрезать половину живописной картины, выставленной на суд зрителей, или отчекрыжить половинку от мраморной скульптуры. Они там что, совсем головку потеряли от успехов регионального плана?! «Так не поступают приличные люди!!!» — хотелось заорать мне во все горло. Но что толку? Кто это услышит и посочувствует?

Да и вопрошать из сельского дома сидящего в своем кабинете за несколько сот километров редактора было, по крайней мере, несерьезно. А со стороны могло и вовсе показаться приступом истерии. Потому в сердцах отшвырнул редакторскую цидульку в самый темный угол моей лачуги, но, одумавшись, мигом нашел послание и на сей раз бережно положил на стол, которому как никому было известно, сколько трудочасов провел в согбенном виде, покрывая чистые листы своими закорючками. Стол выразил свое сочувствие в понимающем скрипе, после того как одной рукой оперся на столешницу, прикидывая, стоит ли браться за кастрацию милой сердцу повестушки. Но иного варианта никто не предложил, а ждать положительного ответа из остальных журналов дело и вовсе бесперспективное. Так что, как говаривал один мой знакомый доктор, резать, батенька, и только резать. И уже снял с полки рукописный черновик своего опуса, как вдруг вспомнил о телеграмме, что впопыхах сунул в карман куртки. Вынул ее, раскрыл и несколько раз прочел коротенький текст. Родственники извещали, что бабушка очень плоха и врачи беспокоятся, доживет ли она до следующего утра. Вот те на… Занятый своими литературными героями совсем забыл о близком человеке. И нет мне за это прощения. Не помню как собрался и кинулся на дорогу, отмахал скорым шагом, пока меня не подобрал очередной лесовоз с традиционным грузом смолистых бревен. Так и состоялся мой въезд в город, но не на осляти, а на вездеходе военного образца. При этом вполне определенно понимал, моя жизнь тоже круто изменится. И пусть не принесу людям новое учение, но… А что скрывается за этим «но», ответить даже сам себе не мог. Но верил — меня ждут крутые изменения в самом скором времени, а потому пришло время воспринимать все вокруг происходящее по-новому и верить, что дальше будет жизнь столь же радостная и насыщенная. Именно вера не в свои собственные силы, а в мир, тебя окружающий, давала возможность не просто жить, а жить с ежедневной радостью без оглядки и сожаления.

Фабула переходная и потому печальная

Меня всегда удивлял православный праздник Успения. Непонятно, почему вдруг смерть Богородицы должна восприниматься как праздник. Лишь много позже дошла суть этого феномена. Не буду воспроизводить ее на бумаге, думается, каждый ответит на этот вопрос самостоятельно в зависимости от своего отношения к смерти вообще и к жизни в частности. Лично мое восприятие смерти изначально вряд ли отличалось от общепринятого. То есть уход любого живого существа воспринимался как бесценная потеря. Все так. Но при этом крепко придавленные эгоистическим флером восприятия всего вокруг нас происходящего мы, как правило, забываем о виновнике своей грусти и печали. Иначе говоря, о безвременно покинувшем нас человеке. Совершенно не интересуемся, как он сам к тому относится. Быть может, он безуспешно только об одном и мечтает — как бы побыстрей сбежать от надоевших ему сожителей в мир иной, и воспринимает смерть как величайшее благо. Все опять лее зависит от внутренних установок того индивидуума, а сами установки — от его воспитания. Не вдаваясь в подробности, скажу, мусульмане, буддисты и христиане совершенно неоднозначно относятся к смерти. Выходит, все дело в вере. А вера закладывается в нас чаще всего с детства, в крайнем случае с юности. Вот там-то и надо искать ключик к человеческому восприятию как жизни, так и смерти.

Коль мы заговорили на эту довольно интимную тему, то, как понимаю, тут никак не избежать и личных откровений. То есть придется хоть вкратце рассказать, кем была для меня моя бабушка. Рожденная в канун века двадцатого, воспитание от своих родителей получила она в традициях века уходящего, то есть девятнадцатого. Отсюда и ее несколько нелепое по отношению к дням сегодняшним восприятие иного, противного ее естеству мира. Имея предков по материнской линии из выслужившихся провинциальных дворян, то есть получивших свое дворянство за служебное рвение и, как тогда писали «непорочную службу», и шутки ради никогда не причисляла себя к числу российской элиты. Но из числа многих наших знакомых ее выделяло некое благородство не только в осанке и манерах, но сверх того ощущалась чистота нравственная, редкое в наши дни всепрощение и неподдельная доброта, каким-то непонятным образом уживающаяся в ней с порой чрезмерной строгостью и самопожертвованием во имя ближнего.

С другой стороны, мне до сих пор непонятно, за что судьба уготовила именно ей череду едва ли не библейских испытаний. Среди них были многолетние поездки по Ямальской тундре вслед за мужем, возглавлявшим геодезические экспедиции; затем долгое ожидание его с фронта, а потом из лагеря, куда он попал, как и большинство сограждан, по известной антинародной статье. И наконец, ранний уход из жизни всех мужчин нашей семьи, когда мне, подростку, пришлось оставаться за старшего. Но при этом она осталась неисправимой оптимисткой; критически, но не более того, воспринимала все исходящие сверху решения крестьянско-рабочей партии, однако служила, именно служила, а не работала в должности учительницы русского языка и твердо верила в свое предназначение, обладая столь редким в наши дни качеством — любить и уважать своих учеников.

Все последние годы своей жизни она пыталась поровну делить это чувство меж нами, внуками, оставшимися под ее духовной опекой, несмотря на неоднократные протесты нашей мамы, женщины, достаточно суровой и решительной. Между двумя женщинами, живущими под одной крышей, почти всегда устанавливаются довольно непростые отношения, и еще в детские годы мне пришлось осознать, насколько хрупок семейный мир при отсутствии в нем мужчины. Женская бескомпромиссность тех времен как следствие мрачной социалистической эпохи, а может, наличие довольно схожих характеров делало их во многом схожими, но в то же время отличными в житейских мелочах и привычках, отношении к нам, детям. Не вдаваясь в подробности, скажу, что меня, как старшего внука, бабушка несколько выделяла и, что называется, вела по жизни, насколько у нее хватало сил до последних своих дней.

По сути дела, она была единственным на свете человеком, которому я был по-настоящему дорог. И сейчас, даже будучи при смерти, она испытывала неловкость тем, что доставляла ряд неудобств своей неподвижностью, воспринимая хлопоты вокруг нее как проявление ненужного внимания и заботы. Она и этот мир покидала неспешно, как прожила все эти долгие годы, даже как бы степенно, без излишней суеты, зная, что выполнила все или почти все предназначенное ей свыше. Нет более грустного зрелища, чем осознавая собственную беспомощность, наблюдать за угасанием до боли любимого тобой человека. И хотя четко понимаешь естественность и неизбежность происходящего, когда, рассуждая логически, смерть должна принести избавление от забот и страданий, но при этом вряд ли кто из нас оказывается готов к расставанию с любимым человеком, которого все близкие обожали, боготворили и не представляли себе, как смогут остаться без ежедневного с ним общения. Тем более все мы поголовно не готовы к своей собственной смерти, сколько бы ни думали о ней.

Что скрывать, и я оказался в числе многих, не сумевших найти в себе силы достойно встретить прощание со скорым уходом любимой бабушки. Мало того, порой мне даже хотелось, чтоб оно произошло как можно скорее, тем самым избавив ее от лишних мучений, стыда, унижения, испытываемого ей из-за собственной беспомощности. Тем более не верилось в чудо выздоровления, сколько бы ни говорили о нем сердобольные соседи и невесть откуда объявившиеся знакомые доброхоты, поскольку она сама хотела скорейшего конца и сколь ни тяжело, но я вынужден был смириться с этим последним ее желанием.

Файл-фабула второй, опять жe грустный

Человек, будучи полон сил и жизненных устремлений, эгоистичен по природе своей, а потому уверен, будто бы способен в корне изменить не только ту или иную ситуацию, но и поменять законы природы, были бы на то возможности и средства… И он слепо верит в исполнение едва ли не всех своих желаний, забывая, а чаще всего и не думая о том, что исполненные желания могут впоследствии обернуться против него самого. Не загадывай невыполнимое, ибо оно противно воле Божией, сказал кто-то из мудрецов.

Неоднократно приходилось мне наблюдать, как близкие или малознакомые мне люди, у кого на пороге вдруг возникал в неурочный час призрак смерти, буквально менялись на глазах, становясь абсолютно непохожими на себя прежних. С ними происходило что-то непонятное и жутко-неописуемое, что трудно передать словами, а тем более связно описать на бумаге. В них вдруг пробуждалось раздражение, легко переходящее в злость, граничащую с безумием. Злость не на самих себя, оказавшихся не в состоянии помочь ему чем-то, а на того, кто готовился на их глазах перейти в мир иной и доживал на земле свои последние минуты. Они привыкли, что он, столько лет проживший рядом, легко мог решить их многочисленные проблемы, оградить от неприятностей, подбодрить добрым словом, взять на себя часть забот. А теперь… они оставались без его помощи и заступничества, что никак не желали принимать. А потому всеми силами пытались отодвинуть смерть хоть на день, на час, на мгновение, словно эта малость могла что-то исправить, решить раз и навсегда что-то важное и неотвратимое. Получалось, будто бы именно умирающий виноват во всех грозящих им бедах, и если бы он захотел, то прожил бы еще сколько-то лет, неся им радость и умиротворение.

Если поначалу сердобольная родня обращалась к страдальцу голосами вкрадчивыми, почти елейными, с лаской и придыханием, пытаясь уговорами отогнать несчастье, то вскоре тон окружающих становился сочувственно-укоризненным, переходящим во вздохи, аханья, заклинания, мол, да как же такое могло случиться и за что на них обрушилась кара Господня…

А уж потом, значительно позднее, когда смерть все решительнее начинала сковывать движения и даже мысли своего избранника и дыхание его становилось сиплым и ему все труднее было противостоять надвигающейся темноте, любой начинал понимать, что дни несчастного сочтены и лучше ему уже вряд ли станет. И тогда скопившаяся среди близких ему людей злоба то Ли на смерть, то ли необратимость происходящего выплескивалась разом наружу, грозя затопить все вокруг. Не смея обвинить в случившемся себя, они находили единственного виновника — умирающего!

Почему? Не знаю. Может, так они злились не на него, а на явившуюся смерть, пытаясь злобой своей, а иногда и руганью отпугнуть ее? Так поступают, насколько мне известно, шаманы, прогоняющие духов завываниями и бешеной пляской. И нередки случаи, когда давно смирившийся с собственной участью человек принимался успокаивать родных и близких, тратя на то последние силы.

И я, вероятно, мало чем отличался от тех людей, что не верили в смерть, не желали отпускать близкого им человека из своего круга. Мне, как и прочим, хотелось верить если не в чудо, то хотя бы пусть в краткое, но продление жизни самого дорогого и близкого мне человека, чтоб еще раз увидеть лучистую бабушкину улыбку, ощутить на своей руке ее легкое поглаживание морщинистой натруженной ладони. Но в глазах навещающих ее время от времени врачей читался раз за разом холодный, безжалостный, не оставляющий надежды приговор. И ни один из ученых эскулапов, видавших сотни, а может, и тысячи подобных смертей, хотя бы из чувства сострадания не произнес, не дал и намека на что-то утешительное и обнадеживающее. Каждый из них, словно передавая эстафету смерти, чуть опустив голову, не глядя мне в глаза, обычно разводил руками или же сухо пожимал плечами, что на их эскулаповом языке означало: «Сами все видите и понимаете… Крепитесь…»

Но почему все мы не хотим принимать со смирением уход близкого человека? Что мешает сделать это, когда уже ничто не зависит от нас лично в этом таинственном процессе. Хотя понимаем, смерть, как дождь, приходит на землю, чтоб очистить ее от всего ненужного, отжившего, ветхого. Но вряд ли когда человек смирится до конца со смертью, понимая при том, спорить с ней бессмысленно и неразумно, и рано или поздно душа наша расстанется с бренным телом и устремится в иной мир независимо от нашей воли и желания.

И здесь мне хотелось бы призвать читателя вспомнить некоторые прописные истины, известные практически каждому из нас, и попытаться понять, осмыслить, что происходит с той частью тела, которую мы называем душой. Зачем она нам дается и куда потом (после смерти) отправляется. Может быть, правы те, кто верит в инкарнацию? Или же душа каждого человека индивидуальна и не может принадлежать кому-то другому? Прошу принять мои рассуждения не слишком строго, но, надеюсь, они помогут более основательно подойти к некоторым ключевым моментам моего повествования и даже отчасти объяснят причины его написания.

Рассуждение первое. О сути бытия и устройстве человека

«И очисти меня от всякой скверны…»

Именно уход бабушки из жизни вывел меня на рассуждения о душе и ее предназначении. Никак не хотелось смириться, что человек, столько лет проживший рядом с тобой, вдруг навсегда исчез из этого мира и уже никогда не отзовется на твой голос, никак не отреагирует на происходящее. Будь мы хоть тысячу раз материалисты, но никогда не согласимся, что живое существо всего лишь материально и бездуховно. Это же не часть обстановки, которую можно просто вынести из дома, поменяв на новую. Что-то должно остаться от него не только в памяти, но гораздо глубже, внутри нас самих, где вмещаются не только слова, образы и чувства, а что-то еще более важное и значимое. В конце концов, с уходом близкого человека все мы так или иначе меняемся, становимся другими. Но каким образом это происходит? Каков механизм взаимодействия между мертвыми и живыми? Ведь он, несомненно, должен быть, иначе весь этот мир давно бы рухнул и исчез навсегда.

Для начала хотелось бы сделать одну оговорку: мы не будем в своих рассуждениях пользоваться религиозными категориями, поскольку там большинство положений принимаются на веру. Если мы отправимся по такому пути, то рано или поздно окажемся у закрытой наглухо двери, куда непосвященным вход запрещен. Потому пусть вопросы веры останутся сугубо индивидуальны и даже в чем-то интимны для каждого, а наши рассуждения будут строиться на несколько иной основе.

Начнем с того, как толковалось в старину такое понятие, как «душа». Владимир Даль душой называет: «бессмертное духовное существо, одаренное разумом и волею; в общем значении человек, с духом и телом; в более тесном: человек без плоти, бестелесный, по смерти своей». Человек без плоти!!! Вы только вдумайтесь и представьте себе человека без плоти! Не знаю как у вас, а у меня представить нечто подобное, каюсь, просто не получается.

Пойдем в наших рассуждениях дальше: выходит, это самое существо без плоти, но все одно — человек — волен и способен жить независимо от телесной оболочки? А значит, совершать какие-то там поступки и все прочее. Или же он (она? — душа) предназначен для чего-то другого? Скорее всего она незримо руководит нашими поступками и никак иначе. К примеру, душа просит радости, праздника; или — моя душа запела… И именно от ее желания (?), расположения (?), а может, от явлений, совершенно нам неизвестных, зависят такие наши качества, как совесть, жалость, доброта, те понятия, что обычно относят к морально-этической категории.

Вряд ли когда-то мы сможем описать физические свойства души и заявить с уверенностью — это пузырек воздуха или мельчайшая частица наподобие молекулы или атома, а может, нечто парообразное. Зато мы вправе предположить что в ней вмещается. На наш взгляд, главная составляющая и основа души — человеческая совесть. Потерять совесть — примерно то же самое, что потерять душу. Для верности вновь обратимся к толкованию этого слова.

Так вот, Даль дает довольно мудреное определение на этот счет: «Совесть есть нравственное сознание, нравственное чутье или чувство в человеке; внутреннее сознание добра и зла; тайник души (именно так! — Авт.), в котором отзывается одобрение или осуждение каждого поступка; способность распознавать качество поступка; чувство, побуждающее к истине и добру, отвращающее ото лжи и зла; невольная любовь к добру и к истине».

Получается, совесть есть некий путеводитель, указующий компас, оценочная шкала или нечто подобное, без чего человеку прожить достойно и честно просто немыслимо. Скажу больше: при отсутствии в людях этого душевного качества вряд ли было возможно само существование человечества на земле. Догадайтесь сами почему.

А еще душа служит неким фильтром, отделяющим плевелы от зерен. Этот душевный фильтр является индикатором, распознающим, вред или пользу несет нам окружающий мир или отдельно взятый человек. Согласитесь, когда вы собираетесь совершить что-то нехорошее, противозаконное, то помимо воли вдруг внутри раздается некий голос, как бы предостерегающий не делать это. Спрашивается, всегда ли мы воспринимаем его предупреждение и как долго он будет звучать, если раз за разом станем поступать вопреки тем предостережениям.

Собственно говоря, откуда она берется душа наша? Вручается при рождении? Верно, не на секонд-хенд приобретаем (самое время вспомнить об упомянутой выше реинкарнации), а получаем в придачу с прочими необходимыми для нормального существования качествами: обонянием, осязанием, речью, зрением, слухом и другими принадлежностями, необходимыми для нормальной жизнедеятельности человека. И живет она с нами вечно и даже после нас, оставаясь некой бренностью в вечном мировом хаосе. Так, по крайней мере, принято считать.

К тому же душа существует как бы независимо от всех жизненных эксцессов и катаклизмов, происходящих с телом: она не стареет, не приемлет греха, она бессмертна и незыблема. Ей чужда комфортность, карьеризм и совершенство индивидуума в житейском плане. Она есть величина постоянная (constanta), а потому не подвержена влиянию извне.

Другое весьма интересное ее свойство: душа напрямую связана с иным миром, где человек не властен и не может диктовать свои условия. «Тот мир» человеку недоступен и, чтоб найти в него дорогу, всем нам предписано прежде пройти земной путь, претерпеть различные испытания, вплоть до грехопадения и раскаяния в содеянном. Как спортсмен готовит себя к соревнованиям, день за днем тренируя мышцы тела, точно так же мы должны тренировать и готовить для будущего свою душу.

Но в то же время она может быть низвергнута до полного грехопадения, а может и взлететь при обретении ее хозяином, к примеру, святости. Предполагается, что душа наша способна покидать телесную оболочку, воспарить, подобно перегретому пару, когда ему передается определенное количество энергии, то есть она может путешествовать, покидать тело и тому подобное. Как понимаю, механически или посредством химический веществ воздействовать на нее бесполезно. Там следует применять иные методы, исключительно духовные или моральные. Назовите их как вам угодно по своему усмотрению.

Выходит, душа наша запрограммирована на выполнение некой работы и ведет нас, словно лоцман, указывая нужный фарватер, направляет в определенное русло, чтоб мы смогли безопасно доплыть до конечной точки своего маршрута. И, как ни странно, этот пункт назначения так или иначе заканчивается смертью!

Но все же, что есть душа в нашем сегодняшнем восприятии этой тонкой материи? В связи с этим напрашивается сравнение душевного устройства человека с технологией современной компьютерной техники.

Совесть вполне можно сравнить с некой программой, заложенной производителем или хозяином в персональный компьютер. Да, да — именно программой, ни более и ни менее. Типа там Windows или что иное. Явно лицензионной. Автор и создатель ее нам хорошо известен. Это Он.

Безусловно, программу можно взломать, переустановить, но что из этого получится — только Ему одному известно. Вполне возможно, что этот тайник души (совесть) запрограммирован на саморазрушение и полнейшее уничтожение человека, начни он совершать что-то из рук вон дрянное и пакостное. Но в ней как в каждой программе могут быть сбои и иные неувязки. Одним словом, нормальная модель программирования, к тому же имеющая солидный срок давности. Вон сколько тысячелетий уже работает, несмотря на перегрузки и попытки разных там хакеров поломать ее. Вспомним приснопамятные идеи коммунизма, когда шла массовая переустановка всех и вся под иные параметры. Чем это могло закончиться? Совершенно верно — всемирной катастрофой. Не сразу, но вирус-комуникус был нейтрализован и удален и все вроде как пошло дальше по накатанным рельсам.

Нет, без души, совести и прочей моральной атрибутики человек и человеком выглядеть не будет! Получится этакий манкурт или там зомби с внешними признаками как у нормального homo sapiens, но что-то главное утерявший и продолжающий жить подле нас.

Смею думать, именно бабушкина любовь оградила меня от многих социально общественных вирусов, помогла найти лазейку в железобетонной стене коммунистических запретов, вывела на едва заметную тропинку, зовущуюся, простите за смелость, творчеством. А творчество возможно в любом деле: хоть дом строй, хоть картину пиши, но вкладывай в дело собственную душу и по возможности — любовь.

В то же время очень хотелось бы разобраться в механизме воздействия этих вирусов на наше сознание, но боюсь, не получится. Слишком сложна тема и сам предмет исследования. Однако чуть позже предприму еще одну робкую попытку заглянуть в тот самый сундучок, где сокрыт диск — носитель поредения человека, именуемый совестью.

Утраты и обретения

Если читатель еще не запутался окончательно в моем повествовании, продолжим…

После получения телеграммы поспешил в город и успел добраться до родного дома без особых приключений, если не считать того, что везущий меня лесовоз несколько раз проваливался в огромные ямы, там и сям встречающиеся на давно неремонтируемой дороге. Но водитель был опытный и со второй, а то и третьей попытки умудрялся выбираться из них и упорно ехал дальше.

Город, как обычно, встретил меня неприветливо расквашенными дорогами, пустыми полками в магазинах. И лишь группа людей непонятного возраста с устойчивыми политическими взглядами на жизнь о чем-то митинговала с небольшими плакатиками в руках у здания городской администрации. Судя по всему, назревала очередная смена власти, чему кто-то был ужасно рад, а другие, наоборот, предостерегали и никак не соглашались сменить свои ориентиры, вспоминая добрым словом прожитые ими годы.

Но мне было как-то не до политических игр и не хотелось всерьез воспринимать происходящее, резонно полагая, что от рядового члена сообщества вряд ли что зависит, а становиться самовыдвиженцем и участвовать в борьбе за теплое местечко, произнося какие-то там лозунги, давая смехотворные обещания, уж и вовсе негоже.

Бабушку успел застать еще в памяти, но она уже стояла на пороге иного мира и, как мне показалось, ждала именно моего появления, чтоб попрощаться и отбыть в дальнюю дорогу. Не стану описывать все происходящее, оно и без меня многократно описано различными авторами с той или иной долей таланта. Скажу лишь, что ушла бабушка тихо и незаметно. Так же как и жила. Не желая навредить кому-то или доставить лишние хлопоты. И в этом главная грань гениальности, которую может достичь каждый из нас, если ему дано это свыше. Будто птица, много лет жившая у тебя в доме, выпорхнула через незакрытую форточку, улетела в мир, где ее давно поджидали милые ее сердцу души некогда близких ей людей.

И тогда я по-настоящему ощутил, что значит лишиться близкого тебе человека, находящегося всегда, всю мою жизнь рядом со мной. Даже когда географически находилась за тысячу километров от своего обожаемого внука. И знала обо всем, что со мной происходит. Она произвела меня на свет повторно. Уже после первого моего физического рождения. Такое редко, но случается. Благодаря любви, что может родить нового человека. Иногда — многократно. Любовь может защитить, предупредить и изменить того, кого любишь безоглядно, невзирая ни на что, не думая, достоин ли он твоей любви. Просто любить, как любишь жизнь, землю, и быть от того безмерно счастливым.

Без любви рождается не человек, а лишь его телесная оболочка. В годы моего детства Бог был запрещен партийными циркулярами и его нам заменили близкие нам люди, если могли взвалить на себя бремя этой невыносимо тяжкой ноши. Именно они учили нас добру, заслоняли от невзгод, и к ним возносили мы свои неумелые молитвы, надеясь лишь на их помощь и участие. А когда они уходили в иной мир, то оставляли тихий огонек любви. Так рожденный на Пасху иерусалимский огонь зажигает миллионы лампадок подле русских икон и согревает души верящих в чудо людей. А его легко может задуть любой сквозняк, исходящий из холодной очерствевшей души того, кто не верит в любовь и сам любить не умеет, хоть и пыжится, делает вид, будто бы готов уберечь тебя и весь мир от бед и несчастий. А приблизится к небесному огню любви — и тот гаснет. Не каждому дано верить в чудо любви и приносить себя в жертву тому горению. Хотя, на мой взгляд, именно русский человек более других расположен к вере в любовь и Чудо, которым она, по сути дела, является. А потеряв в веру в любовь, долго не живет, поскольку не может вынести испытаний, ниспосланных ему.

Незаметная смерть бабушки, предсказуемая и подготовленная всей ее жизнью, никак не должна была внешне сказаться на мне. Именно внешне. Но изнутри надломилось что-то невидимое, рассыпалась некая конструкция, поддерживающая мой мир. Так если бы из-под трех слонов, на которых держится земная твердь, уплыл кит и те слоны ушли под воду. Так и я в который раз ощутил себя тонущим.

Но именно любовь бабушки, переданная как карта зарытого где-то сокровища, помогла выплыть, выжить мне в ту неимоверно трудную весну. Каждый уходящий от нас что-то оставляет своим детям, потомкам: одни — кровную месть, иные — деньги, другие — материальные ценности, а бабушка завещала мне свою любовь, зная, что нет на свете большего богатства, нежели доброта, радость жизни и — работа. Неужели только в занудной ежедневной работе способны мы обрести кратковременное счастье? И так до последнего издыхания предписано нам добывать хлеб насущный… В том ли кроется блаженство бытия? Ой не знаю… Но иной путь мне тоже неизвестен…

* * *

Оставаться в городе после похорон не хотелось. Действительно, человек, задумавший создать что-то свое, становится отличным от людей, занятых обычными суетными делами. Эта самая бацилла сочинительства оказалась сравнимой с неистовством. Единственное, что заставил себя сделать, позвонить в редакцию регионального журнала, где пообещали напечатать мою повесть, и поинтересовался сроками. Как и ожидал, сроки оказались очень и очень ограниченными. Прикинул, смогу ли успеть сократить до минимума свое незабвенное детище, получалось, что если работать в день по двенадцать часов без перерыва, то вполне успею.

…После моего долгого отсутствия деревенский домик оказался отсыревшим, как у нас говорят, воглый и явно не ждавший столь скорого возвращения хозяина, а потому пустивший на постой мышей- квартирантов, успевших свить во всех углах гнезда и заняться самым нужным и ответственным в весеннюю пору делом — выведением потомства. Мое появление их заметно встревожило, но не настолько, чтоб броситься искать иное жилье для своего мышиного быта, и они лишь освободили для меня кровать, тумбочку, где некогда хранились съестные хозяйские припасы, а теперь там и сям уныло и тускло отсвечивал рассыпанный бекасиной дробью помет, свидетельствовавший о немалом мышином старании по уничтожению всего, что можно было употребить в пищу. Нетронутой осталась лишь пачка закристаллизованной поваренной соли, которой они по какой-то причине побрезговали.

Затевать войну с мышиными полчищами счел ниже своего достоинства, решив, мол, сам виноват, бросив жилье без присмотра. Провел небольшую приборку и смел облезлым веником-голиком наиболее наглые следы пиршества серых квартирантов. Затем принялся топить печь, которая, лишенная хозяйского, внимания и регулярной чистки, никак не желала разгораться, нещадно дымила и выжила меня почти на улицу, пока дым не начал исправно проходить через трубу, а в самом доме становилось час от часа теплее и уютнее. Возможно, и мышам-квартирантам дымовая атака пришлась не очень по душе, поскольку они тут же куда-то исчезли, и лишь иногда ночью под полом слышалось их осторожное шуршание.

Одним словом, свои законные права на избушку мне без особого труда удалось отстоять и лишний раз осознать, что не только свято место, но любая иная пригодная для жилья площадь пуста не бывает. Так, наверное, и в литературе. Не займешь ты — появится собрат по перу, который вряд ли согласится уступить свою тему, а тем более кресло какому-то там чужаку. И уж коль назвался ты мастером или там хозяином, то и будь им, а не ищи счастья на стороне, каким бы сладким оно тебе ни казалось.

С этими не очень-то праведными мыслями опустился на табурет, пробежался пальцами по отливающим перламутром клавишам.

Машинка послушно воспроизвела все, что от нее требовали. Я возликовал! Вот она радость бытия, когда ты можешь исполнить ВСЕ, что только захочешь!!! Но… не учел самой малости: испытаний, через которые необходимо пройти, чтоб добиться желаемого. А испытания мои еще даже и не начинались.

О пользе и вреде сочинительства

Следующим этапом самостийного вхождения в сочинительство стала неожиданная разработка сюжетов, связанных с местными преданиями, коих, если внимательно поспрошать деревенских старожилов, пруд пруди в каждой деревеньке. Мне еще в детстве пришлось наслушаться всяких там страшных историй, именуемых быличками или сказаниями. Кстати говоря, их содержание и отдельные выражения не очень-то подходили для воспроизведения в присутствии несовершеннолетних, но кто когда в наших палестинах обращал внимание на такой пустяк, как неустойчивая детская психика. Может, именно поэтому и запали они в память, что ничего подобного ни в одной из прочитанных ранее да и гораздо позднее книг даже близко не встречал. Потом уже в сознательном возрасте, беседуй с деревенским людом, узнал новые душещипательные истории о тех или иных сказочных персонажах, преспокойненько обитающих в наших краях. Со временем подобных историй накопилось прилично, и по моим прикидкам должно было хватить на составление небольшого сборника. Дело за малым: предать те сюжеты бумаге.

Хотя путь от замысла до преобразования его в рукописный или печатный текст достаточно непрост, но, как говорится, лиха беда начало. Стоит исписать один листочек, а за ним другой, как дело сдвинется с мертвой точки и рукопись день за днем станет расти, как опара в тепле. Главное, чтоб не иссякло авторское желание сочинять, писать и во что бы то ни стало довести свой замысел до конечного результата. А во мне в ту пору желание к сочинительству давало себя знать с огромной силой, словно внутри бесперебойно работал мощнейший атомный реактор. А желание работать есть качество для сочинителя самое-самое наиважнейшее. Без него никуда…

Естественно, эту склонность к бумагомарательству можно назвать всем и каждому известным уничижительным словом «графомания». Однако позвольте. Если быть точным в переводе и даже чуть-чуть буквоедом, то графоманами следует считать людей, имеющих страсть к письменной деятельности. А вам приходилось встречать профессионального литератора или журналиста, который бы не любил писать? Тогда почему в русском языке само слово «графомания» стало вдруг ругательно-презрительным и воспринимается чуть ли не как диагноз неизлечимой болезни? Скорее всего, за этим скрывается нелюбовь той половины человечества, которая сама писать не любит и не умеет. С давних пор человечество поделилось не только на пешеходов и автолюбителей, но еще раньше — на людей, пишущих и… считающих этот труд никчемным.

Хорошо, что пока никто не подал идею лечить от сочинительства, примерно как от алкоголизма. Но это пока. Когда писателей на белом свете расплодится превеликое множество и станет больше, чем читателей, наверняка какие-нибудь там иммунологи, узреют очередную неизвестную ранее науке «бациллу сочинительства». И тогда государство получит право вводить антисочинительскую сыворотку всем, кто в своей жизни написал больше одной странички обычного текста. А то и вовсе узаконят повсеместные прививки детям в возрасте до трех лет. Примерно как от гриппа и оспы. Думаю, подобное не за горами…

Да плевать! Называйте как хотите тягу к сочинительству. Пристрастие посвящать свой досуг, а иногда и всю жизнь передаче собственных мыслей и чаяний через слова, образы, рифмы для последующего прочтения твоих текстов всеми желающими было, есть и, дай бог, всегда будет присутствовать пока существует людское сообщество.

Сойдемся на том, что этот вирус понуждает его обладателя вести жизнь, несколько отличную от иных людей. Хотя внешне сочинитель ничем не отличается от остальных людей, но сознание его и образ мыслей устроены совершенно иначе. Он в отличие от многих умеет не только видеть незаметное для других глаз, но и улавливать, выносить из самого пустого и никчемного разговора нечто рациональное, преобразуя его затем в сверкающий всеми гранями кристалл, ранее в природе не существующий. И такое умение не только поражает многих, но и вызывает недоверие — как же так обычный человек, незаметно живущий столько лет рядом с нами, и вдруг создал что-то немыслимо-прекрасное?!

И еще один вопрос назревает в свете анализа пристрастия к сочинительству. А не преступает ли человек творящий завещанные нам свыше законы?! Согласитесь, очень сложный вопрос. Ни в заповедях Моисея, ни в уложениях Христа ничего не говорится о создании людьми своего собственного мира, населенного нереальными героями.

Да там вообще нет ни слова о работе какой бы то ни было! Радуйтесь и веселитесь! — вот чем заканчивается Нагорная проповедь. Но это и есть подсказка для решения моего сакраментального вопроса! Разве творящий не радуется, когда созданный им образ или даже удачно написанная строка дает ему право осознавать себя пусть не творцом, но лицом исключительным, обособленным от прочих, а потому, сами понимаете, не таким, как все! Как известно, разрешено все, что не запрещено. И нет такого закона, который запрещал бы сочинять, рождать новые образы и героев. Радуйтесь и веселитесь — и все будет чудесно!

А в моем сочинительском мозгу той весной родились образы очень и очень веселых героев, существ нереальных, которые, несмотря на то, что они вроде бы как не существуют и многие из нас, людей, даже в них не верят, но они есть и живут рядом с нами! Их просто не может не быть, коль народ говорит о них, рассказывает чаще всего шепотом своим детям, предостерегает от встречи с ними. И наделены те герои разными там особенностями, по поводу чего существует поговорка- предостережение: «Не буди лихо, пока лежит тихо».

Мне бы вспомнить тогда о той поговорке, — не трогать тех лихих героев, не вызывать их к появлению подле меня. Ан нет, взыграли неведомые тайные силы, ограничиваемые и опекаемые столетиями разумным предвидением предков, знавших жизнь в тысячу крат лучше и глубже, а потому запретивших будить те самые силы. Не послушался их предостережения, не внял запретам, посчитав, будто они для кого-то другого писаны и… со всей страстью отдался воспроизведению скопившихся в памяти сюжетов на бумаге. Возможно, если сочинительство мое в ту нору пошло в ином Направлении, не случилось бы многих последовавших затем событий, о чем речь впереди.

Слышу, улавливаю возражения читателей на этот счёт: о чем это он? Разве любой из нас не вправе заниматься тем, чем считает нужным? А как же великие открытия, благодаря которым изменился мир, а вслед за тем и мы всё стали жить в мире ином, доселе неведомом. Согласен, открытия нужны. Пылкий наш разум шаг за шагом постигает все доставшееся нам в наследство от Творца, и, казалось бы, конца-краю открытиям не видно. Выходит, Господь дал нам свободу выбора и не очень-то противится ученым изысканиям и различным экспериментам над людьми и природой? А вот тут возникает очень непростой вопрос: насколько далеко может распространиться наше познание? До бесконечности? Как бы не так! Бесконечность есть величина иррациональная, а точнее — условное понятие. В той же математике. Но для реального использования «бесконечность» неприменима.

Когда великого Исаака Ньютона на склоне лет спросили, кем он себя ощущает, совершив столь значимые для мира открытия, то, знаете, что он ответил? Смысл сказанного им сводился примерно к следующему: я всего лишь маленький беспомощный мальчик, сидящий на берегу океана и бросающий в него камушки. Только ум гения способен осознать, насколько мы ничтожны перед законами природы! И как мало открыто нам, неразумным. А еще в приведенном высказывании усматривается тот самый верховный запрет на бесконечность познания. Как Ксанф, хозяин мудреца Эзопа, не мог выпить на спор море, так и мы вряд ли когда постигнем все законы природы.

Итак, примем за аксиому: запрет на познание существует! И спорить на этот счет бессмысленно. А временами даже опасно. Переходя на тему сугубо литературно-сочинительскую, скажу, определенный запрет присутствует и в любом виде творчества. Он есть. И пусть многие не желают видеть плотно закрытую перед нами дверь с находящейся внутри тайной. Не будем называть вслух имена уважаемых авторов, пытавшихся хоть в щелку заглянуть за ту дверь и поведать читателям, что там находится. Попытки их, так или иначе, заканчивались обычно плачевно. Плохо им приходилось после этого. И жизнь становилась не в радость. А обратного хода уже не было.

Как не вспомнить все ту же поговорку: не буди лихо… Мистика? Да нет, самая обычная реальность. Мы часто усматриваем мистические проявления в непонятых нами явлениях, вещах, выражениях. Та же крылатая фраза о том, что «рукописи не горят» —, если вдуматься, несет в себе совсем иной смысл, чем может показаться после первого ее прочтения. Вдумайтесь: сгореть может бумага, но идеи, изложенные на ней, а самое главное — герои останутся жить среди нас. Другое дело героев тех надо сочинить и тогда лишь они обретают возможность стать полноправными членами человеческого общества. А что есть бумага? Ее можно сравнить с рушником, на котором Спаситель оставил свой Образ. Именно образ и дано нам видеть. Так в чем здесь мистика?

Но вернемся к сюжетам, рождавшимся во мне той памятной весной. Признаюсь, непосредственно подтолкнул меня к воплощению деревенских быличек и побасенок в качестве литературного сочинительства один непростой старичок, живший когда-то в той деревеньке, где я с некоторых пор основал свою сельскую резиденцию.

Дедок тот изредка наведывался из города пожить на воле подальше от своих деток, там мы с ним и познакомились. Прошел он и тюрьмы, и лагеря, пересылки разные в жутко-кошмарные репрессивные времена. Потом уже, освободившись, как и все сельские мужики, работал и конюхом, и трактористом, в бригадиры и счетоводы не лез, а потому благ материальных не скопил, о чем немало не жалел.

Более всего поражала меня в нем некая отрешенность от происходящего, словно он давно перешагнул черту, отделяющую всех нас от вечности, и смотрел уже как бы из своего далека. Но и привычного уныния людей, судьбой потрепанных, покореженных, в нем не ощущалось. Его обычно заросшее недельной щетиной лицо с глубокими морщинами на щеках было всегда как бы изнутри освещено детской полуулыбкой. Да и сам он выражал ежеминутную готовность к общению с первым встречным. При всем том его любимая присказка звучала примерно так: «Мне бы еще одну жизнь кто предложил — отказался б… Ничего в ней, жизни этой, антиресного нет и быть не может…» Одно слово, не так прост оказался тот дедок, как может показаться на первый взгляд.

У меня создалось впечатление, будто бы он сам верил во все эти небылицы, что время от времени ни с того ни с сего вдруг начинал рассказывать без какой-либо связи с темой нашей беседы. При этом он таинственно понижал голос и хитро щурил по очереди то один, то другой глаз, слезящийся от табачного дымка, струящегося из неизменной цигарки в уголке рта. Получалось, будто бы во всех его бедах виноваты таинственные существа, обитающие рядом с нами: и молоток-то у него домовой спер, и банница тазик с водой перевернула, и леший в лес не пустил, и еще много чего для современного читателя нереального, фантастического пришлось мне услышать и впитать в себя. Но что интересно, и мысли не было усомниться в услышанном или обвинить рассказчика в клевете и умопомешательстве. Россказни те воспринял точно так же, как пересказ бывалого курортника о поездке в санаторий или еще там куда. Может, вся причина заключалась в том, что в ту сладостную пору хотелось верить во все чудесное и несбыточное, а тем более запретное, о чем дед напоминал после каждого своего сказания: «Ты гляди, милок, никому не сказывай о том, что я тебе тут поведал». Куда там! Разве кто-то из нас удержится, чтоб не раскопать клад, если почти точно знает, где он запрятан. И никакие уговоры о подстерегающих опасностях и страшных последствиях не подействуют. Так и ваш покорный слуга не внял мудрым советам старого человека и при первой возможности раскрыл сундук Пандоры, обитатели которого, обретя свободу, тут же поселились близехонько от их освободителя и, как понимаю, до сих пор время от времени дают о себе знать. Но и об этом речь впереди.

Возможно, именно тогда, почувствовав интерес к своим, так сказать, персонам, они каким-то непонятным нам, людям, образом начали влиять не только на ход моих мыслей, но и на всех, кто оказывался так или иначе участвующим в происходящих событиях. И внутри меня родилась несравнимая ни с чем радость от предстоящей работы над очередным сочинением, где главными героями должны стать мифические существа, обычно именуемые как нечистая сила. И не хотелось думать ни о каких запретах, выдуманных кем-то, и само будущее виделось сказочным, искрящимся, как новогодняя елка с лежащими под ней подарками. И сам себя ощущал этаким былинным богатырем, которому не страшны никакие темные силы и вражеские наветы, словно кто окатил меня живой водой, защищающей от всех бед и напастей.

Если бы мне пришлось сейчас вновь стоять на перепутье, решая, писать ли о тех странных существах и хорошо зная, какие испытания придется пережить после, то ни на минуту не задумался и повторил бы сделанное. Поскольку всякий автор готов пожертвовать собой во имя нового сюжета, и пока он в состоянии быть первооткрывателем, вправе называть себя человеком творящим, на которого вековые запреты не распространяются. А вправе ли он совершать подобные поступки, решать лишь ему одному и никак иначе.

И виделось оно мне весьма своеобразным, совсем не таким, как описано в многотомных трудах историков, а по большей части мистически-чудесным, загадочным, сказочным, где человек и шагу сделать не мог, не столкнувшись то с лешим, то с чертом или иной нечистью. Это потом уже после всеобщего разоблачения всего божественного и чудесного вместе с Богом стали отрицать и всех недругов рода человеческого, сделав их предметом насмешек и неверия. А они как жили — так и живут и никуда уходить от нас не собираются. И объяснения наши всему непонято-загадочному стали строиться на физико-математических законах, согласно которым нет ни рая ни ада, ни существ, что испокон века жили рядом с людьми и те нашли вполне приемлемые способы для совместного существования с ними. И большинство сказок слагалось о борьбе тех или иных героев с этими самыми силами. Но вот сказки остались, а образы, в них присутствующие, оказались вне закона. И никто пока что отменять его не собирается. Нет леших, домовых, русалок, змеев летающих, и все тут. И быть не может. Как говорится, начальству виднее, но у меня на этот счет со временем сложилось собственное мнение. Вот его-то мне и хотелось изложить, высказать в очередной нерожденной пока книге. И будущие герои ее были от того в полном восторге и подавали мне всяческие знаки, мол, давай, пиши, работай, а уж мы чем можем, тем непременно поможем.

От фабулы к замыслу и свершению

Если вы посчитаете или там предположите, что после этого началась моя так называемая творческая стезя, то ха-ха! Ошибаетесь… Примерно так же ошибся известный мореплаватель, попутав материки, а чтоб как-то выкрутиться, назвал их население практически одинаково, за что мы его почему-то до сих пор горячо славим и едва ли не боготворим. Берег, к которому прибило меня, был давненько так неплохо обжит и заселен если не аборигенами, то колонистами, считающими его исконно своим и сигналов «sos» не подающими. Впрочем, неосвоенных мест там было предостаточно — живи не хочу. Но законы, существующие на литературном материке, доложу я вам, во многом отличались не только от Моисеевых заповедей, не говоря о заветах Христовых, — возлюби ближнего своего и прочее, — но кое в чем мало соответствовали общепринятым государственным.

Может, окажусь слишком далеко от истины, сравнив его обитателей с теми, кто в лихие годы оказался за оградой приснопамятного ГУЛАГа. Но что-то общее, родственное меж ними проглядывалось. Паханы и мелкая шушера присутствовали и там. Естественно, были и авторитеты в законе, коронованные, но не на воровских сходках, а на вполне официальных пленумах, съездах. Обычно именно они председательствовали на внушительных собраниях, сидели почетными гостями на разных там встречах и выступали с речами правильными и даже поучительными перед детьми и ветеранами.

Государство, то есть партийная элита, к иерархии той относилась вполне благосклонно и разрешала существование этого литературного государства в определенных рамках, не забывая время от времени напоминать, с чьих рук они получают правительственные награды и премии, отдыхают в элитных пансионатах и за чей счет совершают многомесячные «творческие командировки». И все были довольны. А почему бы и нет? Ты хотел быть литератором? Так будь им! Хотел писать книги? Тебе никто не мешает это делать. Пиши на здоровье. Но… не перегибай палку. А то…

Что будет в противоположном случае, все хорошо знали, а потому особых возражений ни с той, ни с другой стороны не было. Писали. Выпускали. Получали. Гуляли. Отдыхали. Кто сказал, что литератор должен писать лишь то, что хочет видеть потенциальный читатель? Разве все тот же еврейский народ сильно обрадовался, прочтя Божьи заповеди, ограничивающие их житье-бытье? Очень в том сомневаюсь. Главное, чтоб вами и работой вашей были довольны наместники Бога на земле, а там хоть трава не расти. А муки творчества, товарищ, это ваши личные проблемы. Вот сами их и решайте…

Да, легко сказать — решайте. Подсказчиков в этом деле не бывает. Нет, почему, встречаются еще в кругах литературных люди, что практически задаром могут подарить тебе тот или иной сюжет, если ты час-другой посидишь с ними за кружечкой чая или что там еще бывает налито по этому случаю. А там, смотри сам, нравится — бери. Нет — передай другому.

В тех литературных кругах идей и сюжеты витали, словно рои пчел на колхозной пасеке. Ты мог выйти из сообщества братьев по перу буквально облепленный ими и долго потом соскабливать их с себя. А мог оказаться на улице опустошенным, потерявшим веру в себя и во все вокруг. Были и есть до сих пор шептуны-информаторы, чья задача сводится к тому, чтоб как бы невзначай обмолвиться о человеке великом и значимом, который оказывается… Дальше можно, надеюсь, не излагать сюжет, который авторы использовали еще со времен древних греков, стоило лишь мужу пересечь порог родного дома. И не только на эту классическую тему делились те шептуны информацией. Могли такое наизлагать, потом век оправдываться, а позор твой после тебя навсегда останется. Я так понимаю, шептунам тем неплохо доплачивали в одной солидной организации, где они имели свои литературные псевдонимы и пухлые досье. Но не наше это дело. Каждый выживал как мог и славил того, где платили быстрее и качественнее, будь то канализационно-водопроводное управление или трамвайное депо. А уж спеть очередной гимн и прокричать «Славься!» в адрес единой и неделимой, то самый верный путь к сысканию славы и почестей среди таких же, как ты, прославителей.

Может, и этот немаловажный факт повлиял на то, что столь долго не решался приступить к своему второму повествованию, откладывая его под всякими там предлогами и видом стабильной занятости. К тому же, как ни крути, а летние месяцы не самые благоприятные для работы творческой, сочинительской.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПАСТОРАЛЬНАЯ

Пасторалька разгонная

Вместе с прочими текущими заботами именно летом стало все явственней ощущаться практически полное отсутствие в кармане наличности. Думается, это чувство хорошо знакомо людям, состоящим в дружеских отношениях с каким-либо видом творческой деятельности. Редкие гонорары за небольшие статейки, которые умудрялся изредка направлять в местные печатные издания, погоды, что называется, не делали.

Не знаю, как бы нашел выход из этого сложнейшего положения, но не было счастья, да несчастье помогло. Решением местного сельсовета близехонько от моей деревенской обители мужики за пару дней обустроили загон для телят. Причина крылась как раз в отдаленности нашей полузаброшенной деревеньки от главной усадьбы, рядом с которой выпасали основное колхозное стадо. Поскольку нормальных пастбищ не хватало и на взрослую скотину, то молодняк решили выселить на периферию, где травы было в избытке, а еще и чистая речка для водопоя, и прочие природные блага, необходимые для возмужания подрастающего телячьего поколения. За стадом закрепили пастуха Алексея, иди просто Леху, о котором речь пойдет отдельно. Он выпускал телушек, как сам их именовал, невзирая на возраст и пол, ранним утром, а загонял обратно поздно вечером, после чего отбывал к себе домой в соседнюю деревню на законный отдых до следующего утра.

Вот в этом-то и была закавыка для колхозного руководства, долго ломавшего головы, как обеспечить сохранность телячьего поголовья темными летними ночами. Не известно, кто именно из колхозного руководства обратил внимание именно на меня, особо не отягощенного, по их мнению, житейскими заботами, но решено было задействовать мою особу в ночное время для охраны телячьего загона. Сказано — сделано. И меня пригласили в колхозное правление, где предложили занять открывшуюся должность сторожа при несмышленых телушках. Честно скажу, для меня то был просто дар Божий, и, ни минутки не поколебавшись, тут же написал заявление о приеме на работу. Так что оказался нежданно-негаданно и при должности и пусть небольшой, но все же зарплате.

В загоне, располагавшемся в непосредственной близости от моего домика, содержалось около сотни телушек весьма юного возраста. Головы их пока не были украшены полноценными рогами, а лишь торчали небольшие бугорки, день ото дня увеличивающиеся в размере. Но это нисколько не мешало им с утра и до вечера устраивать меж собой яростные сшибки. В таком возрасте это вполне нормально, и было любопытно наблюдать, когда они со всей серьезностью, по- взрослому наклонив свои белолобые головки к земле, мчались друг на дружку и после удара тут же разбегались в разные стороны, ничуть не заботясь о результатах короткой стычки.

Другой их отличительной чертой был зверский аппетит. У меня даже создалось впечатление в их круглосуточной недокормленности, хотя Алексей, невзирая на жару или дождь, аккуратно выгонял их с восходом солнца на заросшие сочной травой поля, перемежавшиеся кое-где березняком и хвойными перелесками. Когда-то практически вся отвоеванная у леса земля засевалась всяческими культурными злаками, но в пору моего сельского жительства при нехватке средств и рабочих рук поля те заросли травой, и лишь у деревенской околицы колосилась небольшим массивом озимая рожь. Поэтому для телят пищи было предостаточно, но судя по всему, досыта они никогда не наедались. Видимо, таково уж свойство молодости — всегда ощущать голод. Стоило мне подойти к закрытому на ночь загону и протянуть внутрь побег лопуха или что-то подобное, как он тут же оказывался выхвачен из моих рук чьим-то жадным ртом и моментально съеден. Это качество несколько сближало нас, потому как мой аппетит в ту пору мало отличался от телячьего.

Во время короткой процедуры трудоустройства председатель намекнул, мол, если пожелаю, то могу рассчитывать на премию к основной ставке. Для этого нужно, как бы на добровольной основе, косить в ближайших перелесках траву и подкармливать оторванных от материнского вымени сироток во время отсутствия пастуха Алексея. То есть по ночам. Я же ночной сторож.

В ответ благоразумно промолчал, поскольку мне хорошо была известна цена подобных начальственных обещаний. Воспитанное на партийных лозунгах колхозное руководство любого уровня наивно считало, будто все без исключения работники должны верить каждому их обещанию. И не просто верить, а уметь ждать исполнения обещанного. А обещания те легко давались по любому удобному случаю и столь же легко забывались. Так что поблагодарил начальственное лицо за заботу, сдержанно кивнул ему и отправился исполнять свои прямые служебные обязанности караульного.

А телят тех было по-человечески жалко, и, не думая ни о каких обещанных коврижках, от себя лично притаскивал несколько раз за лето к загону охапки скошенной на задворках собственного имения травы. Не имея опыта, поначалу кидал ее внутрь загона, но буквально через несколько минут оголодавшие телята втаптывали кошенину своими острыми копытцами в землю, а некоторые умудрялись еще и сами плюхнуться на кучу, полагая, что так им будет удобнее ночевать. Одним словом, сперва их следовало научить хотя бы правилам хорошего тона и совместного проживания в коллективе, но взглянув на это дело и так и сяк, в конце концов махнул рукой и предоставил телятам возможность самим обеспечивать себя кормовыми запасами. Алексей же, увидев как-то остатки от притащенной мной травы, поинтересовался, зачем это делаю. Потупив глаза, объяснил причины своей мизантропии. Тот какое-то время молчал, сверля меня взглядом, а потом недвусмысленно выразил свое отношение к моей доброй воле и посоветовал обзавестись собственной живностью и уж потом проявлять заботу о колхозном поголовье. Меня это не то чтобы успокоило, но для себя решил, что вряд ли смогу чем-то помочь несчастной скотинке, поскольку все они до единого в конце лета пойдут под нож мясника.

Нет, как ни крути, а с нашими человеческими мерками к этому вопросу подходить бесполезно и даже небезопасно. Вот Алексей понимал это не хуже моего, а относился к телушкам как к родным, и они отвечают ему тем же. Меня всегда удивляло, как приехав на доживающем свой век мерине утром к загону, он по головам пересчитывал находящихся там телочек, тянувших к нему свои мордашки. Похоже, каждую из них он знал в лицо или как оно у них там называется… И ни разу не сбивался со счета. Мне о таком даже мечтать не приходилось. К слову сказать, на мое счастье, за все время моей службы злоумышленники ни разу не нагрянули с коварными замыслами к скотскому загону, благодаря чему нести уголовную ответственность за рогатые головы своих подопечных мне не пришлось. Выходит, кто-то там наверху в ту пору еще благоволил к моей персоне…

Прообраз женщины, унылый на пасторальном фоне

Не известно по какой причине, но мои литературные замыслы не желали воплощаться в законченное литературное произведение. И это несмотря на присутствие у меня на столе электрической машинки и наличие массы свободного времени от несения ночных дежурств. Да и ночные наблюдения за скотным загоном сводились к обозрению его с крыльца своего дома и надежде на покровительство в деле охраны добрых сил и отдаленности преступных элементов, которым и своих забот хватало. Так что все элементы, необходимые для возрождения творческого процесса, были в наличии. Однако сам процесс идти не желал.

Может, кто-то из читателей заметит, вдохновения не было или муза, покровительница не посетила. Отвечу. На мой взгляд, под вдохновением многие понимают некий прилив сил примерно как от стопки крепкого напитка. Смею вас разочаровать. Человек, занимающийся профессионально чем-то там, в том числе творящий судьбы и образы других людей, практически в нем не нуждается. Он, как принято нынче выражаться, заточен под свою работу и никаких допингов под любым их названием ему просто не требуется. Повторюсь — это его работа. В том числе и забота о чем-то более главном. Обычно человек остепеняется после признания его мастером своего дела, и работа уже идет спустя рукава. Но до того — до признания — он должен пахать как вол, подгоняемый главной мыслью — это мое ДЕЛО. И все тут. Может, и существует это самое вдохновение, но в пылу работы оно как-то не особенно ощущается.

А вот о музах придется рассказать отдельно и посвятить их наличию и присутствию в моей деревеньке не один десяток страниц…

…Все началось с появления на территории моей затерянной от посторонних глаз деревеньки особы причудливой и в чем-то даже экстравагантной. Она была одета вполне буднично и обыкновенно: в джинсы не самой престижной фирмы, блузку, трудно запоминающейся расцветки, сверху на ней была куртка-ветровка защитного цвета, а на ногах стоптанные кроссовки. Довершала ее одеяние не первой свежести панамка, наверняка доставшаяся по наследству от бабушки, и висевший на плече этюдник.

Ее неожиданное появление на единственной улочке было замечено мной почти сразу. Да оно и понятно, каждый новый человек тут же вызывал законный вопрос: зачем и к кому он пожаловал? А вид девушки с этюдником как-то не очень вязался с суровой реальностью

наших сельских мест. Пронаблюдав за ней около часа, решил, что вряд ли она найдет подходящий объект для своих замыслов. Постояв несколько минут у одного дома, загадочной улыбкой на лице она вскоре переходила к другом, но и тот еe чем-то не устраивал. Так продолжалось около часа, пока она не добрела до моих владений и начала придирчиво их рассматривать. По моему глубокому убеждению изображать на холсте или чем-то другом мой покосившийся домишко не имела никакого смысла. Но, видимо, она посчитала иначе и после некоторых раздумий сняла этюдник с плеча, расчехлила его и установила на алюминиевой треноге прямо перед моим окном, где я сидел за тарахтевшей машинкой. Трудно сказать, разглядела ли она меня через давно немытое оконное стекло, а если и разглядела, то не обратила никакого внимания.

Было ей лет двадцать с небольшим. Прядки черных волос выбивались из-под видавшей виды панамки и падали на узкие плечики, делая ее худощавую фигурку еще более худой. Пока она закрепляла в этюднике лист ватмана, то постоянно гримасничала, покусывая крепкими белыми зубами нижнюю губу. Потом ее тонкие пальцы с зажатым в них карандашом легко запорхали в воздухе, нанося невидимые мне штришки на бумагу. Я даже залюбовался изящностью ее движений и не знал, то ли выйти и поздороваться, то ли дождаться завершения сеанса. С одной стороны, не хотелось упускать возможно- сти для знакомства, а с другой — жаль было отрывать ее от работы.

Тем временем на небо набежала довольно серьезная туча и деревенский пейзаж изменился до неузнаваемости, окрасившись мрачными тонами предгрозового состояния природы. Мне стало интересно, как поступит рисовальщица в этой непростой ситуации, и вскоре убедился, насколько она беспомощна в самой простои житейской ситуации. Закрыв этюдник, она не стала убирать треногу, а юркнула под крышку своего рабочего инструмента, надеясь, видимо, там переждать надвигающуюся грозу. Но мне-то было понятно, чем все закончится, и счел за лучшее пригласить ее в дом, пока дождь еще окончательно не разошелся.

Уже через полчаса мы с ней мирно болтали у меня в доме, где она заняла, естественно, мою кровать, милостиво предоставив хозяину покатую лавку и вертлявую табуретку. Не скажу чтоб особо обрадовался неожиданному знакомству, но гость в доме — дело святое. Выяснилось, что она прибыла в мой родной городок с группой таких же сорвиголов, возмечтавших запечатлеть храмы и соборы, а потом воплотить свои работы в картины и продать их на столичных аукционах, неплохо на том подзаработав. Неисповедимыми путями ее занесло в мою деревеньку, где храмов сроду не было, и она решила запечатлеть хоть какую-то из колоритных и доживающих свой век построек, но все не могла приноровиться ни к одной из них.

Пока она все это мне рассказывала, перемежая свою речь широкой улыбкой, внимательно рассматривал ее. Она смешно картавила некоторые слова и иногда, видимо теряясь в присутствии незнакомого человека, неправильно делала ударение, а почувствовав это, теряла мысль и на какое-то время замолкала.

Вблизи она показалась мне не столь интересной, как через засиженное мухами окно. Ее смуглое от природы лицо портил довольно большой нос и сросшиеся брови, из-за чего она казалась чересчур строгой и даже высокомерной. Когда она замолкала, то нижняя губа капризно отпячивалась и открывался неровный ряд зубов. Крутой лоб чуть прикрывала коротко подстриженная челка, которую она время от времени поправляла указательным пальцем левой руки. Зато все скрашивали большие серые глаза, в сумерках излучавшие непонятный свет. В первое время мне казалось, что из них порой вылетают невидимые искорки, обжигающие сидящего близко собеседника. При всей кажущейся высокомерности и некоторой чопорности держалась она просто и естественно, умея во время пошутить, вовремя улыбнуться и даже игриво прищуриться. За всем этим угадывался нерастраченный темперамент юного существа, привыкшего идти на поводу собственных чувств и желаний, не особо считаясь с мнением окружающих. Плюс ко всему ее манера держать голову слегка опущенной несла в себе плохо скрываемое уныние и печаль, совершенно несвойственные людям ее образа жизни и занятия. Но я вполне мог ошибаться. Мне даже показалось наличие в ней изрядной доли южной крови, чему соответствовала порывистость, даже некоторая суетность в движениях. Эти качества больше всего и смутили меня в первые минуты, а потом и часы нашего знакомства, направив мысли на чисто физиологическую основу отношений между мужчиной и женщиной. Тем более что от нее так и веяло молодостью, свежестью, и мне показалось, даже обычные запахи моего жилища стали иными, более насыщенными и резкими. Может, то просто обострилось мое обоняние, поскольку и биение сердце стало чаще, и руки сами тянулись к ней, желая без лишних слов привлечь ее к себе и погладить по лицу, по плечам, отыскать чуть заметные бугорочки на груди.

Едва пересилил себя, боясь показаться смешным и чтоб как-то прогнать пробудившееся независимо от меня желание близости, решил заняться ужином. Принес из сеней ведро с проросшей картошкой, налил воды в кастрюлю и поставил перед ней. В ответ она с не лишенной кокетства брезгливостью поморщилась и заявила, что свои руки бережет для более тонкой и изящной работы. Не стал спорить и со вздохом принялся сам чистить одну за другой дряблые картофелины, время от времени бросая на нее испытующие взгляды, надеясь, что женская натура возьмет свое и она все же решится прийти на помощь. Тщетно! Вместо этого она извлекла из кармана некое подобие бутерброда, попросила воды и приступила к единоличной трапезе.

Она же тем временем, ничуть не тяготясь своим бездельем, начала рассказывать о проходивших этим летом в столице молодежных художественных выставках, на которых ей не удалось выставить свои работы (из-за их полного отсутствия — как понял много позже), но очень надеется сделать это на следующий год. А потом без всякого перехода стала излагать свои планы на ближайшее будущее, видевшееся ей прекрасным и безоблачным. Чтоб хоть что-то спросить, не сидеть же молча, поинтересовался, кто ее друзья, чем занимаются. Тут, к моему великому удивлению, она извлекла из необъятных карманов куртки-ветровки колокольчик и с улыбкой стала воспроизводить с его помощью примитивнейшую мелодию, повторяя при этом одну и ту же фразу: «Харе Кришна, харе Кришна…» — и так до бесконечности. Не особо обращая внимание на мое раздражение от ее импровизации, торопливо, чуть ли не взахлеб зачастила о радости, которую дает буддистская вера и удача, идущая буквально по пятам вслед за ее последователями. «Явно зомбированная», — подумалось мне, но решил не углубляться в религиозный спор, который ни к чему позитивному явно не привел бы.

Мне бы уже тогда набраться смелости и под благовидным предлогом выставить ее из своего жилища. Сразу было понятно, наши взаимоотношения в классическом их варианте развития вряд ли получат какое-то продолжение. Казалось бы, о чем еще можно мечтать: он и она оказались вместе под одной крышей. Близилась ночь, и вольно или невольно, но все сводилось к совместному ночлегу А дальше все должно пойти по накатанной плоскости в зависимости от темперамента того и другого. О развязке лучше не думать, поскольку она непредсказуема. Но тут был случай особый. Она по непонятной причине оказалась не готова к подобному варианту, а для меня в этом вопросе насильственные методы были просто неприемлемы. Что называется, нашла коса на камень. Однако выводы свои сделал много позже, испробовав до того все что угодно: от лести до длительных уговоров. Ничего не помогало…

Итак, незаметно приближалась ночь и самое время было поинтересоваться у моей гостьи о ночлеге. Спросил ее об этом с лукавым намеком, мол, в моем распоряжении всего лишь одна кровать, на которой, впрочем, два человека вполне уместятся в случае близкого их соприкосновения друг с другом. Ее это ничуть не смутило, и я тут же возликовал, предвидя бурные объятия, ощущая неведомо откуда проснувшуюся страсть в теле. И в очередной раз ошибся. Она популярно объяснила, что надеется на мою добропорядочность как хозяина, иначе вряд ли бы рискнула заночевать в незнакомом месте. Дескать, я ей сразу же внушил доверие, уважение и все такое… А закончила она свою тираду и вовсе сногсшибательно: последователи Кришны девственны и чисты, и он никогда не даст их в обиду.

Вот те на! Об этом я как-то не подумал. Вскружили мне голову местные домовые и русалки, а тут еще никто иной, а какой-то там Кришна пожаловал. Извольте любить и жаловать! Без него тут никак бы не обошлось. Но делать нечего, лишать ее чистоты и невинности мне совсем не хотелось. И стало как-то гадко на душе, словно этот самый Кришна наплевал туда и даже не извинился. Самое интересное, тотчас пропали всякие похотливые мысли и желания, будто бы неодушевленный предмет передо мной находился, а не юная нимфа с прекрасным телом и чувственными губками. Хорошо же она меня укоротила! Лучше не бывает… Как частенько повторяла одна из местных теток: поехали по шерсть, да вернулись стрижеными.

И опять из неловкой ситуации вывели меня хлопоты по дому. Занялся уборкой, мытьем посуды, а сам думал: «Да чего уж там, пусть переночует, а утром первым автобусом уедет. Ничего со мной за одну ночь не случится. Переживу как-нибудь…»

Ночь ту провел на лавке. Она же мирно посапывала на мой кровати, завалившись на несвежую простынь, не рискнув, однако, снять с себя джинсы. Видно, обещанного присутствия Кришны ей показалось мало. А перед сном она еще в дополнение ко всему заявила, что спит чутко, а кричит громко. Напугала пьяного ежика голой попой! Тут кричи не кричи, разве что медведя в лесу разбудишь.

Нет, это прямо искушение какое-то мне ниспослано: лежит в нескольких метрах от тебя вполне симпатичная дева, к тому же сама в гости заявившаяся, а ты не думай даже пальцем к ней прикоснуться. Кому рассказать — не поверят, засмеют. И даже не в этом дело. Получается, мужчину она во мне даже и не видит?! Как еще это прикажете понимать. Большего унижения мне просто в жизни испытывать не приходилось. Несколько раз за ночь вставал и выходил покурить. Почему? Сам не знаю. Мой дом! И я в нем хозяин. Потому что хочу, то и делаю. Но какая-то сила гнала меня именно на улицу. Возвращаясь, подходил к кровати и разглядывал ее спящую. Совершенно безмятежное лицо человека, довольного собой и жизнью. Ни малейшей тревоги. По-детски чуть полуоткрытый рот, раскинутые руки, тонкая беззащитная шея.

Сознаюсь, нечистый или кто там нашептывал в оба уха: «Чего теряешься, ложись рядышком, а там, глядишь, дело сладится. Все они поначалу неприступные, а потом благодарят за то, что приласкал, приголубил». Но собственная гордость, а ничто-то там иное, не позволяла мне решиться проверить ее неприступность. Коль она того не пожелала, то даже если бы сейчас вдруг начала просить, умолять, ни за что бы не согласился на проявление своих чувств. В конце-то концов не кобелина какой-то, затесавшийся на собачью свадьбу Мы, несмотря ни на что, люди гордые и обиду нанесенную терпим долго, просто так оскорблений не забываем, будь ты хоть английская королева.

Ночь прошла относительно спокойно, если не считать отлёжанных на скамейке боков. Потому в тот же день соорудил из старого матраца и нескольких досок подобие диванчика, водрузив его на березовые чурки. Место для него нашлось у окна возле письменного стола, и следующие ночи спал уже в более комфортных условиях, и даже грешные мысли все реже и реже посещали моё пылкое воображение. Не вспомню, сколько тех дней и ночей вышло всего, хотя тянулись они безобразно долго, а когда мое испытание на прочность подошло к концу, то забылись они удивительно быстро. Однако обо всем по порядку.

Кришнаитка моя, как стал ее отныне величать, почему-то вдруг забыла о поджидающих ее в городе друзьях-коллегах и возвращаться туда совсем не торопилась. И мне как-то неловко было спросить ее о дате отъезда. Боялся выказать свое негостеприимство. Очень смешно было в моем положений соблюдать правила хорошего тона, но выставить ее за дверь решимости просто не хватило. Да и не только в гостеприимстве дело. К чему лукавить, симпатична она мне была, и с приближением каждого нового вечера, а потом и ночи думалось: сейчас скажет или хотя бы намекнет о своих чувствах и тогда… Ждал, еще как ждал, когда она не выдержит и сдаст позиции. Не железная поди, и у нее страсть имеется, как без этого. Быть такого не может, чтоб молодая девка, кровь с молоком и вдруг не уступит, хотя бы из чувства благодарности зрелому мужику, видя, как он мучится и переживает. И так каждый день засыпал с мыслью, именно сегодня ЭТО должно свершиться, и просыпался, с удивлением понимая, еще одна ночь прошла зря. И тогда поклялся отплатить ей за доставленные страдания и унижения. Не знаю как, но тоже по-своему унизить ее, да так, чтоб на всю жизнь запомнила. И выполнил свою задумку. Но и об этом чуть позже.

Пока же дни нашего совместного бытия тянулись без особых осложнений. Правда, о своих литературных деяниях мне пришлось на время забыть и вплотную заняться хозяйством. Но срок для сдачи рукописи в журнал еще не вышел, и надеялся успеть закончить правку вовремя. Пока же разум мой был занят немыслимым экспериментом: кто кого одолеет в амурных делах и первым запросит пощады. Поначалу мы говорили о всяких житейских мелочах и как бы при этом изучали друг друга, узнавая о привычках, пристрастиях другого. Никакой работой по дому она себя не обременяла да и мне неловко было предложить ей вымыть пол или пойти окучивать картошку. Сам справлюсь. Она же гость, и ей позволено вести себя, как она того пожелает. Так прошло два-три дня.

И все бы ничего, если бы она вдруг без малейшего на то повода не начала заводить вначале осторожные, а потом и довольно откровенные разговоры о нашем дальнейшем совместном проживании!!! Поначалу думал, шутит, меня проверяет. Попробовал уточнить, как она себе представляет жизнь двух людей, не имеющих твердого заработка и, самое-то главное, живущих как брат и сестра. Что угодно, но подобный расклад был не по мне. Готов на многое, но исполнять роль евнуха, увы, увольте. Не мое!

Это первое. И еще одна немаловажная деталь. Как можно жить под одной крышей с женщиной, простите, девушкой, совершенно не признающей и не видящей своего участия в домашних делах, отвергающей какую-либо работу, кроме пустых мечтаний и блуждания по окрестностям с этюдником на плече. К слову сказать, свой этюдник она в моем присутствии так ни разу и не открыла. Как первый раз поставила его рядом с моей печатной машинкой, которая тоже за эти несколько дней ни разочка не вскинула свои клавиши, так он там и стоял. Потом уже, когда намекнул ей, что не мешало бы и поработать мне над текстом, а ей что-нибудь там запечатлеть с натуры, начала брать его с собой. А дни шли, и меня уже начало тяготить ее присутствие и пустое времяпровождение.

Она же не замечала моего напряжения или не хотела замечать и преспокойненько продолжала разглагольствовать о творческом союзе двух людей, не отягощенных иными заботами, кроме творчества и еще раз творчества.

«Замолчи, дура! — хотелось мне крикнуть. — Чего ты понимаешь в творчестве, не написав ни одной маломальской картины. Тебе ли об этом вещать?!»

Но вместо этого покорно качал головой, делая вид будто бы со всем согласен, продолжая готовить что-то там на обед или просто считать число цветочков на выцветших хозяйских обоях. В речах своих она нет-нет да и касалась бессмысленности (на её взгляд!) плотской любви, благодаря чему рано ли, поздно ли на свет появляются дети, присутствие которых начисто перечеркнет все творческие порывы. И здесь не смел возразить, продолжая с вожделением поглядывать на ее смуглые лодыжки, призывно выглядывающие из-под ее затертых до дыр от долгой носки штанин. Она искушала меня самым бессовестным образом, и до сих пор не понимаю, почему в один из таких моментов не попробовал даже поцеловать ее, чтоб прекратить бесконечный поток никчемных фантазий. Возможно, к лучшему. Иначе трудно даже представить, чем бы все закончилось, и дописал бы я до конца свою первую в жизни повесть точное таким же печальным окончанием. За это благодарен лично себе и тем силам, что помогли мне сдерживать свой пыл по сотне раз на дню.

Образ грусти и тоски, или… Иди ты в идиллию…

Потом уже, размышляя по прошествии какого-то срока о перипетиях того лета и нимфе-художнице, промелькнувшей легкой тенью беззаботной бабочки, порхающей с цветка на цветок, пришел к довольно неожиданным выводам. Скорее всего ее поведение можно объяснить не какими-то изъянами в психике или неправильной ориентацией (как сейчас принято говорить), а все дело в несовместимости выбранной профессии художницы и отпущенными ей природой силами. Она взвалила на себя непомерное бремя творчества, и оно согнуло ее, лишив права распоряжаться собой. Она была отчасти права, говоря, что плотская любовь несовместима с процессом творчества. И неправа одновременно. Творчество и любовь питаются от одного корня, а он должен быть достаточно плодотворен и давать жизненные соки этим двум началам одновременно, что удается совместить далеко не каждому.

Одни выбирают любовь, другие — творчество. Есть и такие, кто способен взрастить в себе и то и другое, но то титаны, счет которым за все время существования человечества ведется даже не десятками, а единицами. Но и они не могли в полной мере похвастаться, будто бы им удавалось одинаково удачно совместить две страсти. Не углубляясь в дальнейшие рассуждения на этот счет, скажу лишь, не стоит переоценивать свои силы, которые иссекают гораздо быстрее, чем мы того ожидаем. И примеров тому множество.

Знакомые мне мужики, избравшие непростое ремесло заработка с помощью кисти, мастихина и прочего набора инструментариев художников, всегда, насколько мне известно, были озабочены непростым вопросом: как выжить? Единственный более-менее твердый заработок в застойные времена приносила оформиловка, то есть оформление стендов, различных уголков с фотографиями или портретами передовиков производства, где творчество как таковое и рядом не стояло. Но разговоры собратьев по кисти вертелись в основном вокруг все того же творчества кто и когда успел выскочить на этюды, написать портретик на заказ и тому подобное. Но что скрывать, редкие их встречи заканчивались обычно грандиозными пьянками, в которых сквозила голодная безысходность существования и сетования на зависимости от воли и расположения заказчика.

В те годы присутствие среди живописцев и скульпторов особ женского пола было большой редкостью, что вполне объяснимо — не по плечу им такая участь. А вот в перестроечные времена и позже нет-нет да и приходилось встречать на выставках невыразительного вида дамочек, прогуливавшихся лениво возле собственных блекло-тусклых работ. Но в глазах их, в движениях не заметно было задора и уверенности в себе, отличающего истинного творца от ремесленника. И стоило с ними разговориться, как выяснялось, все они дамы замужние, обремененные семейными заботами, а кисть в руки берут исключительно для «самовыражения». Выходит, иного способа самовыразиться они не отыскали и вот — ох-ах — со скуки чего-то там намалевали. Да нет, совсем не собираюсь призвать их вернуться к плите и детской коляске. Ваше право хоть на метле летать, но, побойтесь Бога, кто же тогда будет рожать и обеды варить?

Не знаю и знать не желаю, кто вбил в неопытную головку той залетной кришнаитке сумасшедшую идею жить «творчеством», как она выражалась. Скорее всего потусовалась чуть со столичной богемой и готова, решила жить как они, вообразив себя нимфой бестелесной и донельзя гениальной. А я вам так скажу, знал немало людей разного возраста, пробовавших прижиться при злой тетке, именуемой Искусством. Тетка та не только зла, но и капризна. Сегодня ей подавай одно, а завтра уже совершенно другое, чего раньше и в помине не было. Она к тому же скупа и сквалыжна до безобразия. Выжить на ее скудных хлебах способен далеко не каждый. Мало стать мастером, нужно иметь и иные способности, а для того засунуть свое «я» куда подальше вместе с талантом, коль такой сыщется и…

А вот теперь главное: найти себе покровителя, вбив в его голову, будто бы вы и есть тот самый гений, которого последние сто лет ждет разочарованное человечество. Удастся вам такой кульбит — хорошо. А нет, не отчаивайтесь и примените весь свой нерастраченный талант на восхваление выбранного вами мецената, денно и нощно славьте, воспевайте гимны своему благодетелю!.. Выбрав момент, якобы от избытка обуревающих чувств невзначай уроните перед ним скупую слезу и внимательно следите за его реакцией. Не вышло? Ищите другого более сентиментального и податливого. Как говорит частенько один мой знакомый живописец, возвращаясь под утро с очередного застолья, — мир прекрасен и удивителен и рано, поздно ли, ваши желания исполнятся. Но запомните, художник обладает степенью свободы попугая, сидящего в клетке: пока доставляешь удовольствие публике — на, жри, а замолчал, посчитал себя гением, ищи другого хозяина.

Вряд ли моя достаточно юная и романтическая художница представляла все перипетии, что предстояло ей испытать на непростом пути человека, связавшего себя с каким бы то ни было творчеством. Двор, в который она забрела, был не то что не королевским, но даже не княжеским, а тем более не принадлежал финансовому магнату или иному олигарху и предпосылок к тому никаких не наблюдалось.

И кто она мне — душа заблудшая, чье положение мало чем отличалось от моего собственного. Самое обидное, что время мое удивительным образом стало вдруг бежать во много раз быстрее. Если ранее я мог садиться за машинку примерно через час после утренней побудки, то теперь оно куда-то исчезало как вода из кипящего чайника. Лишь когда гостья с первыми вечерними сумерками погружалась в сон, мне удавалось на короткий срок садиться за стол для работы. Но и тут возникли сложности, связанные с чутким сном моей квартирантки: она, видите ли, не могла спать, когда слышалось негромкое шлепанье литеров по бумаге. Начинала ворочаться, вздрагивать, а потом и совсем просыпалась и, недовольно морщась, и как бы между прочим интересовалась, надолго ли это у меня. Хотелось надерзить, ответить жестко и нелицеприятно, но вместо этого я покорно выключал машинку и укладывался спать, задавая один и тот же вопрос: за что ниспослано мне это испытание? Ответа, само собой, не получал, но постепенно пришел к мысли как разрулить эту довольно нестандартную ситуацию.

Возможно, если бы она с восходом солнца уходила на этюды, где вволю намалевавшись, поймала несколько сладостных образов, получив от этого удовольствие, может, тогда она и спала бы крепко, как солдат после битвы. А пока что утренние часы пропадали даром за никчемными разговорами о том, как счастливо могли бы жить два творческих человека под одной крышей… Как к нам съедутся друзья, а вслед за ними прогнавшие о необычном творческом союзе пожалуют телевизионщики, журналисты… И мы сообща станем радоваться нашей идиллии. В ответ мне хотелось послать ее саму в эту самую идиллию, где можно жить без работы и без потребности к ней. Увы, но это не для меня. И само словечко «идиллия» больше похоже на вычурное ругательство.

Мне же нравилось, когда из машинки через определенный интервал вываливался очередной листочек, покореженный и пробитый почти насквозь слишком мощными шлепками электрощупалец мерно рокочущего умного устройства. То был мой труд, и смотрел я на него примерно, как крестьянин смотрел на смолотое зерно, сыплющееся из-под жерновов мельницы в пропитанные мучной пылью мешки. Не только работа, но возможность почувствовать себя просто мужиком, пахарем, которому не стыдно глянуть в глаза окружающих. Пусть даже самому себе сказать вечером: «Тяжела наша работенка, да без нее никак…»

Кабачковая кабала

Кроме сложностей при общении, на которые можно глянуть итак и этак, острее всего стояла проблема питания. Все, что было в моих возможностях— это предложить ей пару свежих почти созревших кабачков, которые в то лето удались на славу. Похожие на кабанчиков светло-зеленые тушки лежали чуть ли не под каждым кустом, куда я наудачу в свое время бросил их семена, пожертвованные кем-то из соседей. Но вся беда заключалась в том, что жарить их было не на чем из-за отсутствия подсолнечного или иного масла. Закончилась и прошлогодняя картошка, опять же заимствованная у сердобольных соседей, а свежая, посаженная моими руками на собственном огороде, почему-то поспевать не спешила. Меня просто распирало изнутри, до того хотелось порадовать ее какими-то там яствами. Принялся изобретать немыслимые для моего небогатого кулинарного опыта блюда из подсобных продуктов, сосредоточив свое творчество все на тех же кабачках. Раздобыл у соседей полбутылки прошлогоднего масла, которое оказалось как никогда кстати. Я томил разрезанные на дольки кабачки в русской печи в глиняном горшочке, запекал в тесте на сковороде, стряпал пирожки, делал пюре, сушил, вялил и регулярно подавал свои кабачковые творения на обед, завтрак и ужин.

Гостья молчала… И не было случая, чтоб сделала замечание по поводу моих творческих изысков: обязательно отщипывала хоть кусочек от приготовленного очередного кулинарного шедевра, широко открывала рот, зажмурив при этом глаза и, словно предписанное врачом лекарство, клала его внутрь, потом также осторожно рот закрывала… Не знаю, что она делала стем куском дальше, потому как характерных жевательных движений не наблюдалось. Через некоторое время она заканчивала трапезу и выходила во двор. Вполне возможно, именно там с невыносимыми муками она заставляла себя проглотить кусок дежурного блюда, а может, элементарно выплевывала его подальше, дабы не оскорбить самолюбие хозяина-кулинара.

С одной стороны, мне было глубоко все равно, как она поступает с изготовленным мной самолично продуктом, с другой — такое чувство, как совесть, являющаяся не таким уж тайником души, поскольку регулярно проявляет себя в самые неподходящие моменты, давала о себе знать. И мне было просто стыдно за свое нищенское положение, когда не то что конфетки или печеньица к столу подать не мог, а даже краюхи свежего хлеба. Вспомнил, что не так давно пастух Леша подкинул мне мешок муки, предназначенной колхозом для подкормки телят, лишив их части требуемого рациона. Поначалу, открыв мешок, забраковал отсыревшую серую массу, годившуюся к использованию разве что в качестве клейстера для наклейки обоев. Но деваться было некуда, извлек тот мешок на свет из амбара и после долгой консультации с местными домохозяйками замесил по всем правилам квашню, используя вместо дрожжей перебродивший сок все тех же кабачков. Вопреки всем ожиданиям квашня за ночь поднялась. Вывалил ее на стол, размял как положено, переложил на здоровенную сковороду и засунул ее в протопленную печь. Через какое-то время оттуда пошел непередаваемый хлебный аромат, на моем первом в жизни каравае появилась коричневая корочка и, еще подождав несколько томительных минут, с помощью ухвата извлек его из печи. Не веря своим глазам, осторожно проткнул хлеб щепочкой, чтоб убедиться, что он пропекся полностью. Нет, все было в порядке. Как заправский пекарь накинул на него полотенце и выложил на подстеленную по такому случаю газету. После того как разрезал каравай на краюхи, решился испытать его на вкус. Он получался вполне съедобный! Более того, гораздо вкуснее хлеба покупного, рассыпавшегося на мельчайшие частицы, стоило только нарезать его на куски. Так что от голода мы не должны были помереть. Но, что характерно, квартирантка моя и словечком не обмолвилась по этому поводу. А ведь если разобраться, то хлеб в российских деревнях испокон века пекли не иначе как женщины. Только вот… где они теперь…

Иногда Леха привозил из своих личных запасов немного картошки и огурцов. Соль была. Вместо чая использовал наросты чаги и особую траву, название которой таки не запомнил, но в заваренном виде она очень походила если не на цейлонский, то уж на грузинский чай точно. О сахаре мечтать не приходилось, хотя иногда и позволял себе, экономя на чем-то другом, покупать небольшой кулек со сладким сыпучим веществом слегка серого цвета. Но он удивительно быстро заканчивался, и мне даже вспоминались рассказы старшего поколения, как когда-то принято было пить чай «вприглядку», подвесив кусок рафинада на веревочке к потолку. А что делать, в те времена большинство жителей нашего чудного государства питались вприглядку не только сахаром…

Но постепенно мне надоело проявлять чудеса кулинарной изобретательности, жил ведь до этого вполне сносно, пока не занесло на постой эту самую квартирантку. Стал уже подумывать, не предложить ли ей поездку в город, что называется, в один конец, как однажды она вдруг предложила написать мой портрет. Да, не скрою, мне это польстило. Я такой же смертный со всеми вытекающими отсюда последствиями. Лишь поинтересовался с легкой иронией:

— Писать меня станешь с кабачками под мышкой?

Но она иронии не приняла, поскольку, как мне казалось, вообще была обделена природой всем, что относится к юмору, смеху, иронии. Скривив капризно губы и покачав головой, повелительно указала взглядом на машинку. Выходит, с сегодняшнего дня мне уготовлена роль натурщика?! Всю жизнь только и мечтал о подобном счастье. Извольте, чего не сделаешь ради высокого искусства.

Чтоб не обострять и так уже довольно напряженную обстановку, загнал в машинку чистый лист бумаги и принял деловую позу человека, ушедшего с головой в работу. Однако оказалось, что сел не так, как того требует творческий замысел художницы. А для того, чтоб сидеть «так», необходимо поднять и растопырить плечи на их возможную ширину; голову тоже следовало поднять строго по вертикали и смотреть прямо на свою повелительницу по возможности ласково и с вызывающей улыбкой. Печатать же оказалось совсем не обязательно.

Первый наш сеанс продолжался около часа. Потом она тщательно прикрыла свой незаконченный шедевр и заявила, что устала, и без всякого перехода поинтересовалась, скоро ли будем обедать.

Здрасте вам! Обедать! А кто его готовил обед тот? Я позировал, она чудодействовала, а кабачки требовалось помыть, почистить, нарезать, сложить в кастрюлю и поставить в предварительно растопленную печку. Пока занимался всем этим, непризнанная общественностью живописка таращилась от нечего делать в открытое окно.

На другой день действие вершилось без малейших изменений по раз и навсегда утвержденному сценарию. И на следующий день точно так же. И еще. В конце концов, я сбился со счета, сколько раз мне приходилось застывать в дурацкой позе с отсутствующим видом и, сдерживая зевоту, терпеливо высиживать этот самый «сеанс», который мне лично был не только не нужен, но осточертел до колик в печени. Единственное, что утешало— мне будет явлен и, надеюсь, подарен портрет моей персоны, который потом можно будет использовать в разных там изданиях с соответствующей подписью: «Писатель обдумывает сюжет очередного романа…» Или что-то более емкое и оригинальное. Главное, чтоб портрет состоялся и работа над ним закончилась побыстрее.

А время шло, и примерно этак через неделю она заявила, что работа наполовину закончена… Я был потрясен! Неделю псу под хвост, а конца-краю мытарствам моим не видно! Впору было предъявлять счетза съеденные кабачки, сидение в позе роденовского мраморного мужика, а самое главное — потраченные нервы и потерянное время, времечко, времище…

Время — тетка еще более жестокая, чем Искусство, и, подозреваю, находится с ней в прямом родстве и даже неком соревновании, кто из них круче. Обе они могут спокойнехонько подставить ножку любому зарвавшемуся в своих мечтах деятелю, возмечтавшему о всемирной известности. И чтобы добиться расположения дамы по имени Искусство, поначалу следует наладить если не интимные, то хотя бы дружеские отношения с другой сударыней, известной нам как Время. От ее расположения к вашей персоне зависит многое, точно вам говорю. И кто не очень уверен в себе, держитесь подальше от этих дам. Тогда и проживете дольше и времени свободного будет во стократ больше. Тысячу раз был прав классик: только счастливые часов не наблюдают. А всем, кто дорожит каждой минутой и по-иному жить не умеет, не видать счастья как своих собственных ушей.

Мне же, наоборот, очень хотелось быть счастливым и пить счастье отнюдь не медицинскими мензурками, а кружками, ведрами, бочками, купаться в нем. Но вот парадокс: чем больше мы о нем думаем, тем дальше оно отстоит от нас. Перестаем думать — и уже от одного этого, находясь в неге и покое, испытываем ни с чем несравнимое чувство благости. И кто первый заявил, будто бы за счастье необходимо бороться? Чей изощренный ум предложил отрабатывать душевный покой слезами и страданиями? Не знаете? Тогда я вам отвечу: змий-искуситель, подтолкнувший прародителей наших отведать запретный плод познания. И все. Пошло-поехало. А чем было плохо жить в садах эдемских без всяческих забот и тревог, не беспокоясь о часах и минутах? Нет, теперь, чтоб доказать себе самому, что ты счастлив, нужно день-деньской пахать или там вкалывать и, лишь свалившись от усталости, улыбнуться непонятно кому, помыслив: вот оно истинное счастье!

Так вот, о времени и о лете, когда день долог, а ночи коротки и почти незаметны. Лето русскому мужику отпущено для труда, для свершений, которые зимой теряют всяческий смысл. И у меня на этот счет хоть и не было нужды ставить сено для собственной скотинки, которой так и не обзавелся, несмотря на Лехин совет. Или перекрывать протекающую крышу, ехать куда-то там на заработки, но свои мыслишки на этот счет водились.

Прежде всего, требовалось разделаться с повестью, а потом хотелось засесть за новую работу, герои которой жили рядом и бесконечно напоминали о себе разными там способами. Но… ни строчки не легло на лист, заправленный в изрядно пропылившуюся от безделья машинку. Часы, проведенные в качестве натурщика, разговоры, мечтания, кулинарные хлопоты с кабачковыми изделиями складывались в сутки, в недели, а летняя пора близилась к своему пику, не оставляя мне выбора. Потому оно осталось в моей памяти именно как кабачковое. С тех самых пор во мне живет стойкое отвращение не только ко всему, связанному с кабачками и их производному, но и к особам женского пола с кистью в руке и панамкой на затылке тоже…

Perpetuum без mobile

Ничто так воспламеняюще не действует на мужчину, как разговоры о будущем… В них он видит себя если не героем, то хотя бы благополучным хозяином, удачно женатым и имеющим кучу веселых

и послушных детишек, а еще и красавицу жену, занятую приятными домашними хлопотами. Подобные мечтания так могут возбудить нашего брата, что мы готовы горы свернуть ради ускользающей мечты. Но для этого нужна самая малость — наличие объекта мечтаний и желательно его близкое присутствие рядом, да так, чтоб можно было рукой достать, ощутить нежность кожи, увидеть томный блеск глаз и все такое. Одним словом, далеко не самое совершенное существо женского пола вполне земного происхождения способно своим присутствием разжечь в нас такой огонь, что никакой Прометей не нужен. Это и есть вечный двигатель творческого процесса для любого художника, а тем паче сочинителя. И стоит ли объяснять мою первоначальную радость скорого осуществления чего-то несбыточного, когда порог моей обители переступила этакая нимфа с этюдником на плече. Казалось бы, вот оно счастье, протяни руку и иди следом за ним. Но сбыться тем прекрасным мечтаниям, увы, было не суждено…

Не лишена оказалась мечтательской страсти и явившаяся в образе художницы сероокая нимфа. Но не более того. На деле все оказалось далеко не так. Буквально через пару дней меж нами сгустилась вязкая неопределенность, разогнать, развеять которую моих сил просто не хватало. Представьте себе такую картину: моя гостья, сидя у мирно горящей закопченной вековым слоем сажи печки, строит планы о том, как здорово было бы жить вместе писателю и художнице… Естественно, сердце мое при этом таяло как сливочное масло под лучами солнца. Чего еще нужно?! Все, свершилось, пора приступать к выполнению сказанного и начинать действительно жить. Не мечтами, а реальной жизнью. Но… оказалось, между словом и делом простиралась огромная пропасть, переправиться через которую не так-то просто.

Поясню для непонятливых? Я не оставил своих попыток пробудить в ней вполне земные чувства, которые бы легли в основу нашего союза, о котором она мне все уши прожужжала. Какой же это союз, когда спать и то приходится отдельно. Иногда позволял себе дать небольшую волю рукам и чуть погладить ее по волосам, подкравшись сзади. Она моментально вздрагивала и уклонялась в сторону. А стоило мне положить руку на плечо и попытаться привлечь ее к себе, как она тут же вскакивала и отходила от меня на безопасное расстояние. Мои неоднократные попытки заговорить с ней на тему отношений между мужчиной и женщиной заканчивались безрезультатно. И что мне оставалось делать? Видимо, она относилась к категории тех женщин, которые вполне серьезно считают, будто бы дети появляются на свет

после первых невинных поцелуев. До поцелуев наши отношения так и не дошли. И до всего остального тоже…

И все же сейчас я благодарен ей за наивность. Пойди все обычным путем, как это бывает меж мужчиной и женщиной, когда через определенный срок на свет появляется прелестное дитя, то мне, вероятно, всю оставшуюся жизнь пришлось бы питаться кабачками и есть хлеб, уворованный из телячьих запасов. Этого не случилось. И слава богу. Уже за одно это я должен всю жизнь поминать ее имя уважительно и благодарить судьбу, что провела меня без потерь мимо Сциллы и Харибды.

У меня даже возникла мысль о ее, так сказать, неверной ориентации или как она на их языке называется? Би? Пусть «би» или «ку», или любое другое название, но данный факт, если он действительно имел место, никак не приближал исполнения моих мечтаний. Так что, предприняв еще несколько попыток сближения и окончательно убедившись в их полной бесперспективности, стал искать варианты достойного выхода из непростой ситуации.

С одной стороны, было смешно даже представить, как все это нелепо выглядело со стороны при ближайшем рассмотрении. С другой, продолжать эту игру не только не хотелось, но было даже противно. Потому не нашел ничего лучшего, как заявить, что с завтрашнего дня перестаю служить кухонным комбайном по приготовлению пищи и мытью посуды. Отныне наступает эра самообслуживания: кто что приготовил, тот тем и питается. Она встретила это известие с ледяным молчанием, а потом, изобразив презрительную гримасу, заявила, что Кришна завещал вообще не думать о хлебе насущном.

Что-то подобное слышать мне уже приходилось. Хорошо не думать, когда тебе три раза в день подают что-то там вкусненькое и аппетитненькое. А зная, что в доме ничего кроме сырых кабачков и затхлой муки нет, то стоит всерьез напрячь мозг относительно дальнейшего существования в подобных условиях.

Неожиданно мне пришла в голову совершенно простая мысль, узнать, кто для нее готовил, когда она жила дома.

«Мама», — последовал незамедлительный ответ.

«А папа чем занимался?» — спросил на всякий случай, чтоб хоть что-то спросить.

«Папа у меня монах», — ничуть не смущаясь выдала она.

«И тоже кришнаит?» — видимо, глаза мои увеличились до размеров необыкновенных, потому что она неожиданно рассмеялась и вполне миролюбиво ответила:

«Да нет, обычный. Православный монах…»

«А как же он…» — начал я говорить, но она опередила:

«В монахи он ушел, когда я на свет появилась…»

«И жил вместе с вами?!»

«Нет, уехал куда-то… Потом объявился… Монашество свое бросил и теперь батюшкой служит».

Да, с дочерью монаха я беседовал впервые. Может, и комплексы ее оттого повылазили, что сложилось все как-то не по-людски. Но менять свой приказ о самообслуживании все одно не стал. Даже если бы она оказалась царской дочерью и привыкла, что все ее прихоти исполняют две дюжины слуг, прежде чем покинуть родительский кров, следовало изучить азы самостоятельного существования. А совместное проживание требует общего приложения cил. Мне казалось, что весь ее выпендреж происходит назло мне и она во что бы то ни стало хочет достать, разозлить и унизить меня. В этом еще предстояло разобраться. Любой роман, как известно, требует не только завязки, но и постепенного развития фабулы, разрешения сложившегося конфликта и всего остального, предписанного классическими законами не только литературы, но и всего жизненного процесса.

…На другой день cпециально пошел в лес зачем-то там, чтоб не подвергать себя искушению приготовить хоть что-нибудь из еды для удовлетворения собственного организма. Когда вернулся обратно, то ее в доме не оказалось. Наскоро испек несколько лепешек на стареньком примусе и принялся уплетать их, хорошо понимая насколько подло поступаю. Она вошла неслышно и пожелала приятного аппетита. Поперхнувшись, поблагодарил и протянул остатки своей трапезы. Но она лишь покачала головой и высыпала из своей панамки на стол ягоды малины.

«Вот, насобирала, — пояснила она, — угощайся».

Панамка слегка порозовела изнутри, от чего сама стала казаться половинкой здоровенной ягоды, вывернутой наружу, и в доме моментально распространился тонкий аромат из далекого детства. Так пахнет во всех лесных избушках, где ночуют грибники и ягодники. В избушках охотничьих запах совсем другой — там в воздухе обычно витает неистребимый запах крови, шерсти, кожи и пороха.

«Прямо как в международной политике, — подумалось мне, — одни страны благоухают женской косметикой, сливочным маслом, фруктами, а другие — ружейной смазкой». Продолжать сравнение не хотелось, поскольку оно было не в пользу страны, в которой имел счастье проживать. Но и менять ее на другую тоже не было большого желания, потому мне давно уже было абсолютно все равно, какой запах имеет моя родина. Может, поэтому русский народ так легко привыкает к любым запахам, не особо задумываясь, как их воспринимают приезжающие в гости люди из других стран. В Африке, говорят, запахи еще более кошмарны, но вон сколько людей там живет и ничего…

С этого дня в наших взаимоотношениях с нимфой-художницей наметился окончательный разлад. Примерно как между Каином и Авелем. Но это, конечно, слишком громко заявлено, мысль о смертоубийстве меня не посещала. Все свелось к простому разделению труда по обеспечению себя любимого пропитанием: мне выпала не самая горькая доля, как и раньше, питался имеющимися в запасе продуктами с огорода и свежеиспеченным хлебом из муки с отрубями. А она с утра уходила в лес и возвращалась оттуда вся перемазанная ягодным соком. При этом частенько притаскивала с собой пучки каких-то неизвестных мне трав, часть которых складывала на печку. Но что самое интересное, после моего отказа и дальше выполнять обязанности домработницы она вообще перестала брать в руки этюдник. К слову сказать, вследствие этого и портрет мой остался в стадии полнейшей незавершенности, и увидеть его мне ни разочка не удалось. Зато у меня появилась возможность хоть на полдня запускать машинку и что-то там печатать. На этом наш так удачно спланированный перпетуум-мобиле приказал долго жить. Хотя жизненные импульсы продолжали давать знать о себе, но о вечной любви уже никто не помышлял. До порога вечности было еще далековато…

О былях и небылях

Именно тогда стал незримо воспринимать (другого слова просто не подберу) недовольство так и не попавших на бумагу героев, у которых, если подойти к этому вопросу предельно внимательно, должно было скопиться против замыслившего их автора довольно серьезное негодование. Земляничный запах куда-то улетучился, и в избе стало явственно попахивать серой. Назревал мятеж, допустить который было никак нельзя.

Придется сделать еще одно незначительное отступление, чтоб читатель понял, что за персонажи роились в моем сочинительском воображении и чем была чревата как дружба, так и противостояние с ними.

Начнем с того, что в русском народе, принявшем крещение более тысячи лет назад, до сих пор живут всяческие байки и былички, связанные с нечистой силой. Если у официальной православной церкви все силы небесные расписаны строго по ранжиру: херувимы, серафимы и прочее и прочее, то с силами темными дело обстоит несколько иначе. Там главный предводитель Сатана, он же товарищ Дьявол, а все остальные его сподвижники покрыты мраком, как и положено тайным агентам, таящимся в засаде супротив всего честного люда. Когда случится Армагеддон и грянет последний и решительный бой, то эти силы сойдутся в непримиримом поединке. Небесное воинство обязательно победит, и со всеми остальными врагами рода человеческого будет навсегда покончено. Так написано в соответствующем месте книги, называемой Библией.

Но кроме них имеются разные там мелкие проказники, типа водяного, лешего, домового, банницы и множество разных персонажей, скажем так, местных аборигенов. Во времена оные русский мужик не перекрестившись и через порог не переступал. Верили во всю эту нечисть истово примерно так же, как мы верим в предписание врачей и силу чудотворных лекарств. А потому боялись. Более того, всячески задабривали и, можно сказать, уважали. Вот на этот счет сложилось множество различных баек и быличек. Но в коммунистические времена заявили вполне определенно, мол, Бога нет и быть не может. А раз нет Бога, то нет и противников его, то есть нечистой силы. Всех упразднили за ненадобностью. Не стало ни леших, ни домовых, будто их никогда и не было…

Только далеко не все в то упразднение поверили, а очень многие остались при своем мнении. Но вот где попало об этом откровенничать перестали. Зачем, коль в ответ смешки услышать можно. Или того хуже, выставят на партсобрании и начнут задавать всяческие вопросы. А кому это надо? Вот и стал народ помалкивать при посторонних. Но меж своими, когда вдруг корова в лесу заплутает или иная напасть приключится, тотчас находился знаток, который все растолкует и объяснит, кто тут всему виной, то ли леший, то ли еще кто балуется. Да всех случаев и не перескажешь.

А куда вся нечисть могла подеваться? Как жила рядом с людьми, так и осталась. Иной раз девка какая с речки прибежит и про русалку расскажет, на берегу ночью увиденную. От леших иной год и вовсе проходу не было. А кто особо неверующий, пускай ночью в лесную чащобу сунется да и послушает, как лешие воют и хохочут в укромных местах. После того вряд ли смельчак этот сомневаться станет, есть ли нечистая сила на земле или умерла вся, будто ее химикатом каким специальным посыпали.

В прежние времена деды наши знали, как с той нечистью совладать, тем более что большого зла она сроду не творила, а требовала к себе лишь уважительного отношения. Домовому в специальную посудинку молочка парного наливали, кусочек ситного клали, а он за это дом берег, мог и предупредить, если пожар вдруг затеется или иная беда. Банницы, говорят, бесстыжих варнаков пугали, когда те к девкам в баню лезли, хозяйку нерадивую, что в бане порядок не держала, могли головней обжечь или иное что с ней вытворить. Им за это ключевой водицы наливали, баньку саму содержали в чистоте, грязь не разводили, опасались получить за то по заслугам. А в речках, где русалки водились, сроду никто купаться не мог, чтоб воду не замутить, зато рыбу там добывали отменную.

И с лешими православный народ общий язык находил. Выборный пастух с весны с ними договор заключал, чтоб скотину в урман не заманивали, в болотину не засаживали, медведей придерживали, воли им не давали. А за это девки в нужные дни ходили на опушки лесные хороводы водить, песни пели задушевные. А тем горемыкам что еще надо? Тоже, поди, порадоваться не против, на девок поглазеть. Так и жили по-соседски без особой вражды, а коль чужак какой в лес сунется, обязательно заплутает и не скоро обратную дорогу найдет. Его потом калачом не заманишь в чужие угодья зверя или птицу искать, так его леший ухайдакает, что никакой добыче не рад будет.

…Когда перебрался в деревеньку и стал беседы заводить с местными жителями, то те, кто посмелее, начали мне пересказывать какие дела тут раньше творились и как народ местный с нечистью общий язык находил. Правда, рассказы те были как бы ненароком сказанные, со стеснением да с приговором, мол, люди говорят, а я все с их слов пересказываю. Будто сами и ни при чем вовсе. Первый раз, когда такую историю услышал, подумал, в книге где-то вычитали и мне пересказывают. Начал выяснять, что да почему. Нет, похоже, не по- книжному пересказ ведут, а сами от родных или соседей слышали про случаи разные. Стал думать, как относиться к россказням этим. Можно вид сделать, будто бы мне все их сказки до лампочки. А можно и попробовать разобраться, откуда взялись те сказы, поискать, как говорится, где и кем собака зарыта.

И так и эдак думал и решил, не зря мне эти истории попались и очень даже вовремя. То, что до меня никто об этих случаях не писал, уже здорово. Целый кладезь историй, народом сочиненный и никому особо неизвестный. Можно сказать, на золотую жилу наткнулся, и грех не написать обо всем этом, отдельной книгой выпустить. Только одна беда, былички те были все раскиданы, разбросаны, как горох по полу рассыпан, ни единого тебе стержня, ни сюжета. А собрать их вместе, на то у меня умения пока еще не было. И так и эдак примерялся, с какого конца начать и куда дальше идти. А тут кришнаитка эта все портила, сосредоточиться не давала и сама бездельничала и у меня башка совсем другим занята. Потому на душе было в ту пору как-то особенно неспокойно, постоянно, словно в паровом котле, нарастало внутреннее напряжение и рано или поздно легко мог случиться взрыв.

Рассуждение второе. Крамольно-спорное… все на ту же тему — о душе…

Отвлекусь в очередной раз, чтоб закончить «душевную» тему и обмолвиться по поводу всех сопутствующих тому факторов. Высказав чуть раньше свое мнение о душе как таковой, следует рассмотреть некоторые аспекты, связанные с воздействием на нее различных внешних и внутренних сил и как сей факт сказывается непосредственно на самом человеке. И главное: можно ли достичь душевного равновесия.

Еще в ветхозаветные времена стало ясно, поведение человека, совершаемые им те или иные поступки тесно связаны и определенным образом влияют на состояние его души. Собственно, десять заповедей, сообщенных Моисею на Синайской горе, получивших название Завета, есть первый свод законов, исполнение которых гарантировало душевное благополучие. Правда, напрямую об этом в Завете не упоминается, но и без этого ясно, его невыполнение ставило нарушителя вне общества, принявшего эти заповеди, а, следовательно, ни о каком душевном равновесии и речи быть не может. Но это лишь первый этап регламентации поведения человека, дошедший до нас в письменном виде.

Другой столь же важный момент — Нагорная проповедь. В ней уже можно увидеть рекомендации, как мы должны вести себя, чтоб достичь душевной гармонии. Само слово «гармония» там не употребляется, в переводе оно звучит как «блаженство». К примеру: «Блаженны плачущие, ибо они утешатся». Не станем заниматься объяснением этой заповеди, она лежит на поверхности. Для нас важно другое, человечество получило ориентир, как достичь душевной гармонии, блаженства духа или, говоря современным языком, счастья.

По В. Далю, «счастье» трактуется как случайность, желанная неожиданность, удача. Если разбить слово на две части, получим: «сей» и «час». То есть небольшой временной промежуток, во время которого мы ощущаем себя счастливыми.

Зато слово «блаженство» рассматривается в более широком смысле слова: это и «высшая степень духовного наслаждения» и «счастье», и в том числе «блажь», «блажить», иначе говоря, «дурь», «упрямство», «своенравие»! Поди поспорь с русским народом, который блаженными наряду со святыми признает и людей своевольных, дурных, кого и в церковь порой пускать отказывались.

Да и счастливыми у нас чаще всего называют умалишенных, которым абсолютно все равно, что с ними происходит. И нет никаких питающих их разум возвышенных чувств. Итак, смею отметить, русский народ воспринимает заповеди блаженства несколько иначе, чем это происходит в других странах, а что вследствие этого происходит, судить вам, читатель.

Думаю, никто не будет оспаривать утверждение, что главным орудием, позволяющем всем нам двигаться по жизни, не нарушая упомянутых заповедей, является разум. Его можно назвать универсальным инструментом по восприятию и познанию окружающего мира. Но он, как любой инструмент, может служить как созиданию, так и стать орудием преступления, в зависимости от того, на что он будет направлен. Разум, несомненно, воздействует на душу так же, как топор на неотесанное бревно: он может придать ей нужную форму и совершенство, а может искривить, истончить, привести в полную негодность. При этом разум питается за счет окружающих нас знаний, без особого отбора пропуская всю информацию, получаемую человеком. Занимаясь сбором знаний, мы не сразу понимаем, насколько и зачем они нужны нам. И лишь потом, когда они пройдут через определенный фильтр, происходит их отбор и анализ.

Между душой и разумом существует посредник, называемый нами совестью. Иначе говоря, это производная от слова «весть» или «ведать», то есть обладать какими-то знаниями. Вспомним, «не ведает, что творит». А если бы знал бы, так вряд ли поступил. Совесть есть в некотором роде критерий совершаемых нами поступков, она их оценивает, о чем мы тут же получаем информацию. Если поступок кажется нам безнравственным, то у большинства людей возникает эмоциональное переживание, известное нам как «угрызение совести».

Еще в старину существовали различные методики, каким образом можно уберечь свою душу от различных неприятностей. Например, в известной сказке про Кощея Бессмертного говорится, как он попытался сберечь свою душу и тем самым избежать смерти. Для этой цели он предпринял довольно оригинальное решение: душу свою поместил на кончике иглы, иглу — в яйцо, а яйцо — в утку! Утка каким-то таинственным способом обитала в зайце, а тот — в сундуке, висящем на вершине дуба. Но не спасла Кощея подобная хитрость, и нашелся тот, кто нашел способ добраться до его спрятанной души и сгубить Бессмертного.

Получается, души наши от всеядного и не особо разборчивого разума защищает механизм, названный Совестью, который формируется на основе полученных знаний. Именно совесть не позволяет нам углубиться в дебри безнравственности, из которых затем трудно найти выход. И когда у человека не особо спокойно на душе, то следует искать причину, которая чаще всего кроется в его поступках.

Антипастораль отравительно-беспощадная

Так и в моем случае, ясно вырисовывалась череда событий, приведших меня в неустойчивое душевное состояние, вслед за чем возникло и раздражение на самого себя. Но как все исправить и достойно выйти из непростой ситуации, не имел ни малейшего представления. И кто был невидимый автор сценария, согласно которому очень последовательно происходили все действия в пределах моей деревеньки? Об этом догадывался, но вслух сказать пока что остерегался…

Не обнаружив способа обретения былого душевного равновесия, махнул на это дело рукой и стал жить так, как получится, решив, что жизнь все расставит по своим местам. А мне лучше не вмешиваться. Так и вышло. Но обо всем по порядку.

Прошло уже несколько дней, как мужская часть населения нашей избушки не захотела жить по-старому, а женская оказалась не готова к давно напрашивающимся переменам. Потому наши отношения с квартиранткой развивались в стиле заявления Льва Давидовича Троцкого, сделанного им при подписании печально известного Брестского мира, который нет-нет да и встретишь где-нибудь на просторах нашей самой лозунговой и принципиальной родины: «ни мира, ни войны».

До войны у нас правда дело не дошло, но миром всю эту непростую ситуацию тоже никак нельзя было назвать: она занималась чем ей пожелается, а я делал вид, будто бы со всеми ее поступками заранее согласен. Не знаю, сколь долго продолжалось бы наше молчаливое противостояние, если бы не случай, который, как понимаю, произошел не сам по себе, а через посредничество тех самых моих героев, о которых неоднократно упоминал.

В один из дней, когда солнце уже перевалило через полуденный рубеж, глянув на мирно тикающие ходики, удивился, что лесная нимфа в это время обычно возвращается из леса, а тут ее почему-то до сих пор нет. Всполошился, естественно, кинулся в лес, примерно представляя, где она может находиться. Довольно быстро добрался до полянки, на которой в изобилии росли кусты лесной малины, полагая, что именно вблизи них наверняка промышляет моя квартирантка. Так и есть, еще издали заметил ее давно не стиранную ветровку, выделяющуюся жухлым пятном на фоне сочной травы. Судя по всему, она просто спала, но тут же услышал легкое постанывание, и в нос ударил неприятный рвотный запах. Перевернул ее на спину и увидел, что глаза закатились, а на губах выступила пена, нащупал пульс и успокоился, вроде жива.

Поинтересовался, что она умудрилась слопать на сей раз. В ответ она лишь кивнула на горсть ягод, лежавших у нее в панамке. Хоть и не считаю себя крупным специалистом в ботанике, но отличить ту же черемуху от бузины вполне могу. А в ее головном уборе лежали ягоды, именуемые в народе «волчьими». Вот их-то и употребила в качестве пищи насущной искательница лесных даров, и реакция организма не заставила себя долго ждать. Ее нужно было срочно везти в больницу, чтоб там сделали промывание желудка. Мог бы и сам поставить ей обычную клизму, но хорошо представил, как она отнесется к любым моим поползновениям снять с нее одежду, и тут же отказался от врачебной практики, в которой к тому же был не очень силен.

Вскинул ее вялое тело на плечо, притащил в дом, второпях налил трехлитровую банку чистой воды и опустил туда несколько кристалликов марганцовки. В те времена это вещество еще не считалось взрывоопасным и находилось практически в каждой домашней аптечке. Несмотря на ее вопли и мотание головой, влил в нее почти половину банки, больше принять она не могла и активно сопротивлялась, и велел засунуть два пальца как можно глубже в рот. Она отказалось под предлогом, что стесняется. Пришлось делать это самому, слегка придавив ее к стене и подставив к голове старый цинковый тазик. Она уже практически не сопротивлялась. Но мог ли я быть уверен в положительном результате? Конечно нет, а потому велел ей срочно собираться в больницу. Это почти полсотни верст до города, и даже если нам удастся поймать попутку, то не менее часа езды. Пешком… Нет, об этом даже и думать не хотелось.

Не знаю, какие уж силы помогли нам на сей раз, но при подходе к ближайшему селу из леса вынырнул УАЗ с грибниками и они без разговоров потеснились, освободив необходимое пространство для бледной как простыня нимфы. Для меня места уже не было. Но мужики пообещали, что пренепременно доставят в больницу мою натуралистку, а я смогу подъехать туда завтра. На том и расстались. Не было ни жарких объятий, ни клятв, ни излишних благодарностей. Она уехала, а я остался со своими героями, кабачками и русской печкой, скрашивающей мой быт отшельника.

Подходя к дому, заметил целую стаю сидевших на дровяной поленнице о чем-то трещащих сорок. Они явно обсуждали последние новости, случившиеся в их владениях, и заодно обследовали двор на предмет выброшенных по ненадобности отходов. Я бы и сам с радостью занялся обследованием чьего-нибудь особо хлебосольного двора, но такового среди моих редких соседей просто не было.

В домишке моем было пусто, не прибрано и… словно чего-то не хватало. Включил машинку, она радостно отозвалась утробным урчанием, являя готовность к действию. И тут из меня вдруг полезла черная злоба. Нет, ни на кого-то или что-то там отвлеченно-отдаленное, а на самого себя, такого милого и хорошего. Спрашивается, какого черта почти столько времени выписывал кренделя перед залетной дивой, которой до тебя, судя по всему, и дела-то никакого нет. Может, у нее задание такое: основать здесь общину кришнаитскую и вовлечь как можно больше адептов или как там они называются в своих сетях?! Не запросто же так она объявилась в этих краях?! Художница, от слова «худо», как любила повторять моя бабушка. Два раза этюдник раскрыла — и на тебе — уже и художница. Я могу точно так же бегать с телескопом под мышкой и называться астрономом. Мало ли за последнее время появилось вокруг всяческих самозванцев, именующих себя не иначе как «гуру», которым только того и нужно, как заполучить очередную нестойкую русскую душу.

«А почему именно русскую? сам собой возник вопрос. — Да потому, что русская душа самая что ни на есть доверчивая, чистая и ко всяким авантюрам готовая», — ответил сам же себе и чуть не рассмеялся. Правда, одно умозаключение исключало другое: человек с чистой душой вряд ли полезет в авантюру, душа она всегда подскажет, где правда, а где кривда. Нет, топтаться вокруг извечного «русского вопроса» бессмысленно. Тут и не такие зубры себе зубы пообломали. Не в этом дело.

Собственно говоря, откуда вдруг появились основания считать ее агентом секты или чего другого? Может, она просто искала (вполне честно!) близкого ей по складу человека и душа ее почище многих будет? Ну, бездельница, если подходить с позиций крестьянской общины, тунеядка — уже по социалистическим меркам, но никуда не пыталась меня завлечь, кроме разве что разных романтичных мечтаний о творческом союзе (двух бездельников! — подсказал мне будто кто-то со стороны) и счастливом их бытии.

Но воспротивился тому прочно усвоенный мной опыт предков, которые не представляли себе жизнь без работы, без службы, без помощи тем, кто живет рядом. И как бы отнеслись бывшие хозяева этой избы, очутись они сейчас рядом с нами? Хорошо, если бы только высмеяли… А могли бы, явившись с сенокоса или там с пахоты, поинтересоваться, а что нами содеяно за день? Щи сварили? Скотинку накормили? А может, дровишек привезли из ближайшего леса? И что бы я ответил им? А нечего отвечать, потому как лодырь, бездельник, лоботряс, и много еще у русского народа имеется названий для тех, кто изображает из себя труженика великого, а сам только и думает как бы кусок пожирнее из общего котла урвать.

Неожиданно вспомнил о собственном портрете, который должна была подарить безвременно покинувшая меня квартирантка. Не испытывая угрызений совести, смело вскрыл этюдник, вынул оттуда стопку в большинстве своем чистых листов полуватмана и отыскал требуемое. То был профиль мужчины, пройденный карандашом и кое-где расцвеченный красками, но до его завершения было еще ох как далеко. Особой схожести с самим собой не обнаружил. Разве что борода и свитер говорили о том, что это мог быть именно тот человек, который высиживал в качестве натурщика несколько дней подряд и непонятно во имя чего. Лицо у мужика на портрете оказалось донельзя мрачным и едва ли не озлобленным. Мне он показался похожим на рентгеновский снимок, где все сокрытое от человеческих глаз становится явным.

На заднем фоне помещался зев русской печи с языками пламени, вырывающимися наружу и чуть ли не обжигающими фигуру на портрете. А на щербатом крестьянском столе красовалась почему-то черная, как офицерский сапог, пишущая машинка с частью поднятых вверх регистров, на конце которых просматривались малюсенькие буквицы. Слегка прищурившись, без труда разобрал и слово, которое складывалось из них: «ЛЮБЛЮ». И восклицательный знак рядом. Вот именно это «люблю» окончательно и доконало меня.

Да что она понимает в любви и все, что с ней связано?! Она, которая, судя по всему, и не целовалась даже ни разочка в жизни и вдруг… люблю. И кто ей дал право таким образом заявлять о собственных чувствах? Или это всего лишь насмешка, таящая в себе какой-то иной скрытый смысл?!

Достало меня это столь простое и понятное слово до самых печенок и глубже. Хотя куда уже глубже-то… Если бы она была сейчас здесь, рядом, устроил бы ей допрос с пристрастием и душу бы вытряс, но дознался о какой-такой любви она намекает. Потом, чуть остыв и поразмышляв, пришел к совершенно парадоксальному выводу… До меня дошло совершенно очевидное, что и должно было сразу прийти в голову любому адекватно-нормальному мужику: человек, сидящий у машинки, любит прежде всего самого себя. Себя и только себя. И только!!! И никто тебе в любви признаваться не собирается! Вот вам и весь ребус и кроссворд иже с ним…

Получается, и кришнаитка со своей неприкаянной душой залетела ко мне по воле случая, испытала на прочность и так же тихо исчезла, растворилась за пределами моей деревеньки и вряд ли уже вернется обратно, оставив мне на память свои невоплощенные мечты вместе с опостылевшими кабачками, скушав при этом изрядный кусок времени, затраченный на нее. Именно тогда и посетила меня шальная мысль отплатить ей той же монетой, сделав героиней одного из своих рассказов.

«Ну, хорошо. Посоревнуемся… Ты мне рисунок, а я тебе рассказик… Вот и будем квиты…» — пришел к такому заключению, и на душе чуть полегчало. Дело было за малым — сочинить такой рассказ, но слово от дела порой ох как далеко лежит…

Ремесло соительства

Итак, решение было принято: написать нечто такое, чтоб и самому было приятно, и люди с интересом читали. То есть совершить соитие реального с вымышленным и так, чтоб комар носа не подточил. Не нужно воспринимать соитие лишь как форму полового акта. Вполне допустимо его употребление в смысле соития не только тел, но и родственных душ, мечтаний, помыслов и так далее. Разъясняю это, потому как далее приведу свои собственные размышления о возможности подобного процесса.

Раздражение и злость, явившиеся тогда во мне, напоминали обиду ребенка, которому взрослые что-то пообещали, а потом забыли за своей взрослой занятостью. Все мы чуть-чуть дети и ждем от жизни своих подарков, не сомневаясь, заслуживаем ли их. А наибольший подарок из всех мне известных — это любовь. И понимание. Скажу откровенно, когда на моем пороге появилась юная нимфа с этюдником на плече, воспринял это именно как подарок, ниспосланный мне за прошлые страдания. Как тут не вспомнить известный роман о Мастере, к которому по вечерам в подвал входила его возлюбленная. Днем он занимался сочинительством, а вечерами читал ей вслух написанное. Это ли не высшее счастье для человека творящего?! О подобном можно только мечтать, верить и — ждать. Вот и ко мне явилась моя Маргарита, а в действительности… Что помешало нам стать единым целым и дарить друг другу исключительно радость и понимание? И чья в том вина? Разве я не старался обеспечить ее всем необходимым, ничего не требуя взамен?

«Так уж и не требуя?» — задал сам себе вопрос.

«Да что я мог у нее потребовать? Бессмертную душу? Она даже за пальчик не дала себя подержать, не говоря о большем…»

Во мне словно разговаривали два разных человека: один обвинял бедную нимфу, которой сейчас было и без того плохо, а другой, наоборот, выискивал негативные стороны в моих поступках.

«Не слишком ли многого хотелось тебе от хрупкой девушки, которая еще и жить-то не пробовала, — пытался унять мой пыл голос- защитник. — Она доверилась человеку более мудрому и опытному. Предупредила о своей неготовности с первых дней стать твоей любовницей. Все по-честному. Какие могут быть претензии?»

«Не этого я ждал…»

«А чего же? Что она бросится тебе на шею и вы тут же займетесь любовью? Разве не так? Вспомни, сколько ты делал попыток, пытаясь ее соблазнить. Что? Стыдно?»

«Это ей должно быть стыдно. Знала с самого начала куда шла…»

«И что с того? Неужели ты тянешь в постель всех женщин, оказавшихся рядом с тобой? Она не скрывала, что не желает стать твоей любовницей…»

«На роль музы она тоже не потянула», — слишком поспешно возразил голосу-защитнику и тут же пожалел об этом.

«Выходит, ты знаешь, какие они музы? Может, тебе справка нужна, о том, что она и есть муза?»

«Да при чем здесь справка… — я уже не рад был, что затеял диалог сам с собой, — и без нее видно, вдохновения во мне не прибавилось ни на грамм…»

«А ты его проверял? Взвешивал? Куда тебе! Был слишком занят своей персоной, а до других тебе просто дела не было. Правильно, она указала — ты влюблен в самого себя по уши. Есть такая болезнь или мания, и называется она — нарциссизм. Был такой мифический персонаж по имени Нарцисс, отвергший любовь прекрасной нимфы. Не его ли кровь течет в тебе самом?»

«Замолчи, сам разберусь», — цыкнул на самого себя и пошел проведать загнанных Лехой на ночь телят, которым совсем не уделял внимания, пока возился с юной художницей. Самобичевание, как известно, процесс полезный, но до известного предела.

Телочки мирно стояли возле ограды загона и неизвестно о чем мечтали. Во всяком случае, так мне показалось, стойло лишь глянуть на их загадочно наморщенные лобики. Почти у всех к середине лета повылазили небольшие рожки, но до настоящих рогов было еще ох как далеко. Просунул руку между жердей, и тут же чей-то шершавый язычок обмусолил мои пальцы. Хотел погладить ближайшую из них, но она испуганно шарахнулась прочь.

«И вы дружеского отношения никак не принимаете, — усмехнулся про себя, — не доверяете малознакомому человеку. И правильно делаете. Не заслужил того. Правильно… Вот я поверил постороннему человеку, в дом ее пустил, да что там в дом! — в душу свою! — и в результате получил унизительный рисунок на память. Фигу в мольберте!!!»

Несколько телочек что-то дружно промычали в ответ, то ли соглашаясь со мной, то ли, наоборот, осуждающе. Не такой я специалист, чтоб понимать их мыканье, и повернувшись пошей обратно к дому.

Там снова глянул на раскрытый этюдник, где лежал традиционный набор красок, растворителей, тряпка неопределенного цвета с разводами высохшей краски и несколько кистей различной величины. Ничего сверхинтересного, После этого, чуть поколебавшись, перешел к изучению стопки рисунков, заткнутых в другой половине отсека. Ожидал увидеть пейзажи милой моему сердцу деревеньки, но… ожиданиям моим сбыться было не суждено. Увидел же я нечто трудно поддающееся описанию. Там был целый набор сказочных героев, чем-то похожих на картинки с карт Таро, где миф переплетен с реальностью и в сюжете не так-то легко разобраться. Мне эти рисунки почему-то показались забавными с налётом детской наивности и какими-то трогательно жалкими. Но в то же время они непонятным образом перекликались с героями, много дней будоражившими мое воображение. Каким образом она могла, догадаться об этом и воспроизвести пусть на свой манер невоплощенные пока сюжеты? Мне захотелось прямо сейчас кинуться в город и задать ей этот вопрос. Но, увы, желание то было невыполнимо. Так и осталась эта загадка для меня неразрешимой. А может, это лишь игра моего пылкого воображения, не имеющая под собой никакой реальной основы? На то она и игра, что чем-то похожа на реальную жизнь и все-то в ней вроде ненастоящее, но порой трудно отличимое от действительности.

Вот ответьте мне, почему дети, подрастая, перестают играть? Считается, будто бы игры эти им становятся скучны и не интересны. А как же взрослые с футболом, хоккеем или теми же шахматами? Тут все не так просто, как пытаются объяснить этот факт уважаемые педагоги и психологи. Если во времена моей юности чуть ли не все поголовно стреляли из деревянных автоматов, а следующее поколение — уже из пластиковых пистолетов, то теперь в так называемых ролевых играх оружие близко к настоящему. Компьютерные игры создают эффект реальности происходящего. Играя, ты можешь безнаказанно убить человека, разбомбить город, захватить целую страну, создать собственное государство. Люди не перестали играть! Но их игры стали очень близки к реальности. Отбросим игры спортивные, где почти все замешано на деньгах, рекордах и достижениях, что опять же приносит реальные деньги. Игры остались, и популярность их растет. В человеке стала развиваться фантазия, которую он раньше использовал для изобретения орудий труда, оружия или чего-то иного, необходимого для выживания и улучшения условий существования. Теперь же, когда вопрос пропитания для большинства из нас не стоит так остро, взрослые дяди заняты рыбалкой, охотой, совершенно не нуждаясь в той добыче, что они привозят домой. Но процесс, как известно, не может замереть и остановиться на какой-то мертвой точке. Он будет развиваться и дальше. И в какую сторону он пойдет — одному Богу известно.

Зачастую взрослым дядям да и тетям тоже очень нравится, как бы играючи ощущать себя именно писателями, позволю в данном случае употребить это слово. Ведь именно писателями создаются новые, не похожие на иные миры, где есть свобода полету фантазии для самого изощренного ума. Недаром многие из них играли со смертью, ставя на кон свою собственную жизнь, иные спускали в рулетку или карты всю наличность. Большинство же играют своей судьбой, круто меняя ее, уходя из семьи, бросая детей и строя новую «ячейку общества». Это можно назвать болезнью, безумием, страстью, но прежде всего это есть неукротимое любопытство, соперничество с судьбой и Богом, когда хочется испробовать все на свете.

Поэтому мир меняется на глазах, когда реальная жизнь постепенно вытесняется игрой и забавой. Так было несколько веков назад при королевских и царских дворах, где во время карнавалов позволялось делать все, что ты пожелаешь. Театры и оперы заменили храмы и церкви, а достаточно богатые люди могли позволить себе устраивать многотысячные представления в своих усадьбах, где держали дрессированных зверей, запускали грандиозные фейерверки, и вся их жизнь постепенно становилась игрой с очень жестокими иногда правилами, а чаще и вовсе без них,

Видимо, и моя гостья, приняв идеи кришнаитов за этакую игру, восприняв от них лишь экзотическую сторону, сама того не замечая, сделалась фатом, актрисой по жизни, нимало не задумываясь, чего это ей может стоить. Все ее поведение можно назвать игрой, и об этом мне сказали ее рисунки, которые она постеснялась мне показать, заранее представляя, с какой иронией отнесусь к ним.

Посмотрите вокруг, людей, увлеченных кроссвордами, лотереями, участвующих в различных представлениях и состязаниях, с каждым днем становится все больше. Мы по своим запросам приближаемся к древним римлянам, для которых гладиаторские бои, где судьба побежденного была в их руках, стали потребностью. Приятно осознавать себя богом, дарящим или забирающим чужую жизнь. К тому же теперь можно, не выходя из дома, следить за всем происходящим на экране телевизора и воевать, сидя перед, монитором компьютера. Человечество стало незаметно молодеть, пусть не телом, а своими фантазиями, а они предела не знают.

Может быть, моя беда как раз в том, что слишком серьезно ко всему отношусь и порой воспринимаю вымысел за чистую монету? Но иначе и быть не может, когда остаешься один на один с дикой природой. Тогда разные там сказочные существа воспринимаются вполне реально и сам порой путаешь собственный вымысел с живыми людьми. Тут уже не до игр и представлений, а начинаешь думать, как бы выжить, не потерять самого себя. Нет, жизнь не игра, для того, кто живет полноценно и ждет заката солнца с единственной мыслью перевести дух от дневных забот, забыться до завтрашнего утра — не до карнавалов!

Но если разобраться, то и мое проживание в сельской глуши не более чем фарс. Я никогда не стану своим для людей, занятых исключительно трудом физическим и терпеливо несущих свой скорбный крест. Недаром слово «крестьянин» есть производное от «креста». Их ноша неимоверно труднее и ответственней, нежели мое бряцанье по клавишам электронной машинки. И вряд ли когда-то думы мои совпадут, сольются с кем-то мне близким по духу, ибо дух всегда одинок и витает сам по себе.

Этюд притчевый

Утром намеревался отвезти в город этюдник с неисполненными замыслами кришнаитки-неудачницы и заодно поинтересоваться ее самочувствием. Не сомневался, кроме проблем с несварением желудка, ничего особенного с ней случиться не должно было. Да и пришла пора попрощаться. Даже представил, как это сделаю: сухо, по-деловому, не вступая ни в какие пререкания. Меня уже не интересовала ее судьба, как, впрочем, и она не проявила интереса к моей. Вот и славненько. Коль встречи были без любви… а что дальше — известно каждому.

Но когда ранним утром раздвинул ситцевые шторки на тусклых своих оконцах, то увидел мерно стекающие по ставням потоки дождя и раскисшую тропинку, ведущую к дороге. Можно себе представить, какова сама дорога в таком случае. Дождь для наших краев примерно то же самое, что цунами для тихоокеанского побережья: жизнь останавливается. Непродолжительный, но обильный дождь за какой-то час размывает грунтовку, как принято называть здесь дорогу без асфальтового покрытия, и обычным видом транспорта попасть в отдаленные деревеньки страны Сибири становится практически невозможно. А вся эта страна и состоит из очень и очень удаленных уголков, где позаботиться о благополучном перемещении ее жителей, даже на самые незначительные расстояния наземным транспортом до сих пор никто не удосужился. Этакая страна Болотия, где каждый в силу природных обстоятельств накрепко привязан к месту своего обитания.

Автобусные маршруты существуют более номинально, чем реально. Так что перспектива моя попасть в больницу к сраженной плодами природы квартирантке как бы сама собой отодвинулась на неопределенный срок. Дождь, судя по вздымавшимся пузырям из успевших скопиться в низменных местах лужиц, обещал быть затяжным, и спорить с этой народной приметой не стоило и пытаться. Видно, не угодна оказалось провидению моя прощальная встреча с художницей.

В город сумел выбраться лишь через неделю и с этюдником на плече заявился в районную больницу, где пожилая медсестра, позевывая, спокойно сообщила мне: «Девку твою на другой день выписали. Таблеток дали… Клизму для верности поставили и айда, гуляй дальше. Пусть только впредь умнее будет и не тянет в рот какую попало гадость».

В тот же день вместе со злосчастным этюдником вернулся обратно в деревню, закинул его на оставшиеся еще от хозяев полати и попытался смодулировать возникшее на этот раз внутри меня непонятное чувство: то ли досады, то ли раздражения. А может, обычной человеческой радости, когда человек чудесным образом освобождается от кучи забот и обязанностей. Но так уж мы устроены, что нам и без дела скучновато, а найдя какое-нибудь себе занятие, поначалу радуемся, а потом и она, работа эта, осточертеет и уже совсем не в радость, а в тягость, только думаем, как бы сбыть ее поскорее и вновь стать свободным. Бывало мужик русский урвет себе правдами-неправдами солидный кусок землицы. Заготовит леса с десяток возов да и начнет строительство. Год строит, другой, а работе его конца-краю не видно. Меж тем семья на глазах растет, жена каждый год новых ребятишек рожает, глядь, а их уже чуть не дюжина. И тут навалится на мужика того грусть великая и все — ни к чему душа не лежит, хоть в омут головой, ничто не мило.

«А подумает-подумает, — да зачем мне все это? Для кого строить, спину гнуть, когда рано ли, поздно ли все одно помирать придется, а на тот свет добро с собой не возьмешь, не утянешь». И сидит он у окна день-деньской, не зная, как горю своему помочь. А сам того и ждет, когда баба отвернется, чтоб к дружку-соседу сбежать и там хапнуть пару кружек браги, в надежде, что жизнь от того веселей пойдет и земля быстрее крутиться начнет.

Есть такая народная притча, когда один мужик, доведенный до полного умопомрачения выпавшими на его долю заботами, явился к батюшке и попросил у того благословления на самоубийство. Батюшка выслушал его и, как ни странно, особо отговаривать не стал… Раз тот настроен так серьезно, никакие увещевания не проймут.

И говорит ему: «Ты, сын мой, послушай меня, а коль не поможет, то поступай как хочешь».

«Все выполню, чего ни скажешь, отец мой духовный, — тот ему в ответ, — только скажи, как поступить, чтоб горю моему помочь».

«Да просьба моя совсем мало-мальская, — батюшка ему ответствует. — Козла где держишь?»

«Знамо дело где — в хлеву, где же еще…»

«А ты его в дом введи, пусть поживет в избе некоторый срок».

Мужик спорить не стал, и как батюшка велел, так и сделал. Ввел козла в жилую избу. Через неделю в храм приходит и чуть не плачет, жалуется: мол, козел проклятущий дерется пребольно, все половицы копытами поистыкал, гадит где попало, шерсть из него лезет, кругом клочки от нее. А уж вонь такая стоит, хоть совсем в дом не заходи.

«Терпи, сын мой, — батюшка, значит, ему спокойно так говорит, — Христос терпел и не такое и нам терпение то завещал. Что же ты за мужик, коль козлиных рогов испугался. Вот, ежели ты с собой покончить собрался, на том свете обязательно в ад попадешь, а там у чертей рога покрепче и вони побольше. Так что терпи, привыкай, как тебе после смерти обитать-то придется…»

Делать нечего, вернулся мужик домой, терпел еще неделю, а в воскресный день опять бегом в храм и бухнулся в ноги к батюшке, уже слез не сдерживает, а бьется, словно в падучей, просит снять с него зарок, разрешить козла из дома выгнать.

«Нет, — говорит поп ему, — не пришел еще срок, терпи столько, сколько положено православному человеку терпеть. Иногда и всю жизнь приходится, но твой срок уже близехонек, совсем чуть осталось».

Пришел мужик через неделю, морда вся в синяках и ссадинах, от самого несет козлятиной и еще чем-то непотребным, постеснялся даже в храм заходить, стоит у двери уличной. Батюшка его приметил, сам подошел, спрашивает:

«Ну, как тебе живется нынче, сын мой духовный? Как можется?»

Мужик только головой трясет и слово сказать не может, бьет его лихоманка и зубами стучит, как от озноба сильного, Батюшка перекрестил его и шепнул:

«Все, кончился твой срок, выводи скотину из избы, запирай обратно в хлев, где ему и жить положено… Кончились твои мучения…»

Мужик ног не чуя кинулся к дому своему, выволок козлищу во двор, прут подхватил, перепоясал того поперек спины, чтоб больно не упирался, и прямиком в хлев затолкал. Баба с детьми от радости чуть с ума не сошли, прибрали все быстрехонько, помыли, порядок навели, баню протопили, помылись, сидят радостные, словно родились заново. Вечером мужик специально в дом поповский пошел, поклонился тому в ноги и говорит ласково:

«Спасибо, отец родной, что показал, каково на свете бывает, когда малой радости ценить не умеешь. Эта скотина научила меня уму-разуму, теперь вижу, что жизнь может и такой быть и этакой, как сам пожелаешь. Хорошо, оказывается, жить на свете, коль лишнего поперек своей же дороги не навалишь». С тем и ушел и дожил до лет преклонных и не роптал уже никогда на судьбу свою.

Вспомнилась мне эта притча народная и смешно стало: что же ты так, человек хороший, расстроился от того, что девку слабую к себе в дом пустил, помог ей в трудный час, как среди всех добрых людей положено. А стоило ей чуть пожить лишнего, сразу и в панику ударился. Вот, теперь вновь свободен и волен во всех своих желаниях. Так больше нравится? Ну и живи как пожелаешь — хоть в пляс иди, хоть песни пой, хоть дрыхни круглые сутки. Только сам знаешь, свобода, она ведь до добра не доводит. Коню и тому узда нужна, а человеку и подавно. Свобода, что вино — стакан выпил — мало, еще вроде как терпимо, а там и не заметишь, как хмель в башку ударит, и такого натворишь, что век не отмоешься.

Вот эти мысли о свободе и навели меня на рассуждения, которые для меня оказались неразрешимыми. С позволения читателя позволю себе изложить их в том виде, как сумел записать

Очередное авторское рассуждение, кажется третье, о сути бытия, воле и свободе, зачем-то нам данной…

Первоначально хотелось бы задать самому себе совсем невинный вопрос: а есть ли она на этом свете — СВОБОДА? Не будет ли самообманом верить в ее существование? А если даже она существует, то на фиг она нам нужна? Думается, жили люди когда-то и без нее преспокойно, не особо задумываясь, в чем ее смысл заключается.

Тот же Христос в заповедях своих, обещая блаженство, ни про волю, ни тем более про свободу не упомянул ни разочка. Выходит, пошли мы иным путем, не придерживаясь заветов Спасителя, незаметно подменив слово «блаженство» другим, возмечтавши стать свободными? И существует ли вообще в каком-то уголке планеты другое такое понятие, за которое целые народы воюют, гибнут, любовно выписывают это слово на знаменах и готовы пожертвовать жизнью во имя обретения ее?

Представляете, как бы звучал лозунг, выдвинутый восставшим народом какого-то там государства: «Блаженство или смерть!!!» Согласен, довольно нелепо. А вот: «Свобода или смерть» звучит довольно революционно и, говоря сегодняшним слогом, креативненько.

То, что требуется. За это и умереть вроде не грех, доблесть даже… Подвиг… Жертва…

Но, если разобраться, в старые времена мечтал народ наш о чем-то другом, а именно — о ВОЛЕ!!! Так, может, попытаемся выяснить, что было вначале: яйцо или курица? Воля или свобода?

Думается, ВОЛЯ — слово, более привычное русскому уху и древнее по возрасту, если можно так выразиться. Оно широко, как степной простор, дремуче, словно вековые нехоженые леса, стекает с языка нежно и мягко, будто капли настоявшейся браги, и пьянит уже одним звучанием своим, вызывая приятную истому в теле и душе, будоража разум. На волю, на простор, куда-то в неизведанное, исконно рвалась русская душа, не боясь погибели и забвения среди более осторожных и не таких мечтательных народов, обретающихся по соседству. Сидя на берегу реки или на вершине древнего кургана, русский человек подставлял лицо вольному ветру, мечтал так же вот умчаться, улететь неизвестно куда, чтоб навсегда забыть семью, родню, ежедневный труд и стать вольным, словно птица небесная, живущая как ей заблагорассудится. А может, это извечное стремление любой и каждой человеческой души — увидеть мир, разочароваться в его несовершенстве и вознестись на небеса, где нет унижения, рабства, болезней?

Но стремление к воле, ее обретение ой как часто бросает нестойкого человека из одной крайности к другой. Недаром же родилось слово «своеволие» и такая вот поговорка: «Своя воля страшней неволи». Или: «Жить на воле — умереть в поле». Все-то народ предусмотрел, предвидел, насколько искусительна воля, толкающая человека под жернова невзгод и тяжких испытаний, обещая взамен вольготное житье.

В старину «вольницей» звали воровские шайки, которые не могли найти себе иного пропитания, кроме как в грабеже и разбое. Вот и выбирай между волей и неволей, когда ни то, ни другое не ведет к земной радости, а каждое одинаково тяжко — одно трудом ежедневным, а другое нарушением заповедей божьих и потерей всяческих жизненных ориентиров. Вдумайтесь в смысл народной мудрости: «Вольному воля, спасенному рай». Вот и думай, что тебе больше по душе.

Но так случилось, что безудержную «волю» вытеснила понятие более цивилизованное — «свобода», понятие в чем-то расплывчатое, многогранное и универсальное. А некогда разудалое и бескрайнее «воля» утратило былую разбойную суть и приобрело совсем иную направленность: «сила воли», «волевой человек» или уж совсем неопределенное — «волей случая».

Но есть еще и такое выражение, как «воля Божья»! А в чем она, поди разберись. Но значит есть, коль народ о ней говорит, а как проявится, сразу поймешь и спрашивать не станешь — почему да отчего.

А что же со своей собственной волей? С ней как быть? Смешной кажется фраза: я борюсь за свою волю! Вот за свободу, то вроде как нормально звучит, к месту А волю, оказывается, надо воспитывать, принуждать себя делать так, как желательно семье, обществу, начальству. А это все гораздо ближе к категориям христианским и очень далеко от разбойного корня, когда каждый считал себя вольным в своем выборе. Поменялось время, а с ним и люди, и значения слов. Человечество вроде бы как спустилось на другой этаж, где все регламентировано, партикулярно и прописано.

Если когда-то пресловутый витязь, доехавший до камня-указателя на очередном перепутье, руководствовался совсем незначительным выбором для дальнейшего продвижения, то теперь можно всю жизнь потратить, прежде чем разберешься что именно выбрать и куда податься.

Зато в наличии свобода выбора. А еще свобода слова и печати, вероисповедания, сексуальных меньшинств, угнетенных некогда народов и еще много-много разных там свобод. Но начисто исчезла простая и однозначная ВОЛЯ!!!Была и нет, как корова языком слизала. Вместо этого ты теперь должен закалять и тренировать ее примерно как культурист свое тело. Да, еще можно демонстрировать добрую волю, держа бронепоезд на запасном пути, вежливо и цивилизованно улыбаясь при том:

Так что же случилось с волей нашей? Где мы ее потеряли, утратили, в каком омуте утопили? Ни за что не поверю, будто отказался русский человек от былых вольностей, променял на демократически- либеральную свободу, забыл, как его предки искали волю-волюшку в Сибири урманной, в горах Забайкалья, сплавлялись по рекам, плыли через моря не ради прибытка, а тем более выгоды какой, а лишь затем, чтоб обрести хоть на миг независимость от иной, чужой воли. Да нет, жива она в нас, пусть слегка, но теплится, только обращена внутрь себя, поскольку края света русский человек давно достиг и убедился — от власти и законов не убежать… Все одно догонят, достанут, обложат как волка флажками и не нытьем, так катаньем будут загонять в общины, дружины, колхозы ли и заставлять жить по законам, кем-то там наверху придуманным.

Вот и стал русский человек работать на себя: одни землю пахали, другие золото мыли, а кто начальственной руки над собой не терпел, по чужим законам жить не захотел, по тюрьмам, каторгам пошел. Разве согласится иной человек променять вольность свою на ограниченную нравственными рамками свободу? Вкусившему волю никогда не быть свободным, ибо воля есть понятие космическое, а свобода — всего лишь планетарное, приземленное, таящее в себе горький вкус законности, обычаев и приличий, присущих любому сообществу.

Но не долог век такого своевольника, и за свою краткосрочную радость платит он чаще всего жизнью. Так вольный ветер, взявши разбег на морских просторах, несется во всю силу свою до тех пор, пока не столкнется со скалой или более мощным потоком, отчего вмиг потеряется, сникнет и пропадет вовсе. Так и вольный человек, тот же странник, живет по своим собственным законам и волен в любом поступке, пока не окажется среди себе подобных, которые наверняка предъявят ему свои правила. Иначе прощай, мил человек, живи как хочешь, но только в ином месте. Может, потому вольный человек чаще всего изгой, одиночка, отшельник, которому нет места среди людей законопослушных, и чужаков признающий неохотно.

Только прошли те времена, кончился век одиночек, для которых весь мир был домом родным. Все меньше земли необжитой, все труднее прокормиться одному. Волки и те в студеное время в стаи сбиваются, хотя каждый готов другого в клочья порвать. Но не перевелись пока чудаки-странники, что на одном месте прижиться никак не могут и колесят из конца в конец по всему земному шарику, словно птицы перелетные, не обзаводясь ни пожитками, ни хозяйством, ни верными подругами. Им хорошо в своем одиночестве, как иному в семейном кругу. Теплится пока еще в душах их воля, данная нам зачем-то… То ли ради спасения, а может, и для искушения. Как знать…

Не хочу быть пророком и предрекать, что станет с нами дальше, но микроб, зовущийся ВОЛЕЙ, неистребим и никакой власти с ним не справиться, деньгами не задобрить, вином не споить. Через второе, третье поколение, а выйдет он наружу и покажет миру, на что способен русский человек, испробовавший вольной жизни. Он ее ни на что променять не пожелает.

Комбинация сюжетно-фабульная

Понимаю, не всякий читатель согласится с моей точкой зрения на отношение русского народа к столь сложной категории, как свобода. Что ж, каждый имеет право на собственный взгляд, но мои размышления подкреплены на долгом наблюдении за разными людьми, большинство из которых меж собой мало схожи. И, как ни крути, а каждое явление, событие, даже мелкое происшествие, есть единая цепь, ведущая нас к одной-единственной цели, предугадать которую не так-то просто.

Поясню. Сочинительское ремесло в том и заключается, чтоб как бы нечаянно, от случая к случаю ненавязчиво напоминать, что может случиться, если герой поступит так-то и так-то. Для этого существуют: завязка; кульминация; и логическое завершение повествования. Все по законам жанра, но подложка, основа, держится на отношении автора к излагаемому им событию. Стоит копнуть поглубже любой текст, и увидишь притаившуюся где-то между строками согбенную фигуру автора-сочинителя.

В моей ситуации предстояло придумать не только соответствующий сюжет, но и ввести в него в качестве героини эту самую нимфу- художницу. И сделать это достаточно ловко, чтоб никто не догадался, будто это она и есть та самая девушка, заявившаяся ко мне в гости этим летом. Кроме того, требовалось найти не только сам сюжетный ход, но и героев, участвующих во всем происходящем. А где тех героев взять? Да вот они, который месяц не дают мне покоя, просятся наружу. Осталось лишь найти среди них место для моей новой героини — и полдела сделано.

Повторюсь в очередной раз, впечатления и сюжеты, роившиеся в моем воображении, достигли критической массы и готовы были взорвать мою несчастную голову, если только сей момент не выпустить их наружу. Даже почувствовал, как возликовали они, дождавшиеся своего часа и начала осуществления авторского замысла. Мне показалось, будто между ними возник нешуточный спор о том, кто первый в очереди для воплощения на бумаге. Они толкались, шумели, вопили и даже угрожали мне разными там карами, коль прямо сейчас не включу машинку и не начну печатать о их непростом житье-бытье. Признаюсь, такой хамский подход меня слегка озадачил и даже немного напутал. Раньше и на ум не приходило о такой степени их агрессивности. Впору задуматься о своем психическом здоровье. Если я что-нибудь понимаю в этом вопросе, то у меня не иначе как раздвоение личности, а то и чего похуже.

Это открытие на какое-то время расстроило меня, и ни о какой работе не могло быть и речи. Чуть прикрыл глаза и попытался понять, что за странные существа поселились в моем мозгу. Тут же перед моим мысленным взором замельтешили какие-то бородатые чудики, тетки с зелеными чешуйчатыми хвостами; появлялись и исчезали змеи необыкновенной толщины, глотавшие моющихся в деревенской бане баб и девок; а из глубины заросшего тиной пруда, очень похожего на наш деревенский, вынырнуло пресмешное чудище с головой в виде коряги и громко захохотало. Но самое необычное заключалось в том, что я реально присутствовал и даже участвовал в происходящем, словно режиссер на съемочной площадке. В моих силах было убрать любого из них, заменить кем-то другим, а то и вовсе кышкнуть на них и приказать исчезнуть.

Ничего подобного со мной раньше и близко не происходило, а потому не знал — радоваться ли своему новому качеству или, наоборот, опасаться, что оно может стать началом чего-то непонятно-трагического и необратимого. Примерно тоже чувство испытываешь во время полетов во сне, когда тебя переполняет неистовое желание взлетать еще и еще выше, пока земля не начнет казаться мутным размытым пятном, куда нет никакого желания возвращаться, а хочется лететь еще и еще, пока хватит сил. Но одновременно при этом испытываешь вполне понятный страх остаться высоко-высоко вверху в полном одиночестве и уже никогда не вернуться к земле, людям, утреннему солнцу. Так и завладевшие моим воображением существа не оставили малейшей возможности думать о чем-то другом, кроме как о них и только о них.

Наконец пришел в себя и решил, что процесс этот вполне управляем и нет нужды пугаться его, а тем более поддаваться панике. После недолгого раздумья включил печатную машинку. Пальцы послушно побежали по клавишам, а те в свою очередь привели в движение тонкие щупальца с буковками на концах, и пошел дробный перестук по всему дому, замелькала влево и вправо самодвижущаяся каретка, медленно стала выползать бумага, на которой запечатлевались слова и предложения. Герои мои несколько успокоились, ожидая своей очереди для участия в разворачивающемся повествовании.

Сюжет, замысленный мной, был довольно прост, если не примитивен. Заключался он в следующем. Моя героиня тихо-смирно жила в глухой деревеньке и благодаря стараниям местной колдуньи оказалась заколдованной. А чтоб она не сбежала куда или там в церковь не заявилась, были к ней приставлены всякие там существа, рожденные моей фантазией, не позволяющие ей сделать это.

Но это лишь первая интрига, узелок для дальнейшего повествования. Теперь следовало показать, как колдовство меняет судьбу человека. Коль героиня — девушка, она должна мечтать о женихах, свадьбе и всем таком, чего ждут обычно барышни ее возраста. «Хорошо, — сказал сам себе, — пусть будет свадьба, но с необычным концом…» Но в чем его необычность? Видимо, в том, что брак ее вскоре расстроится, в чем и будут проявляться последствия колдовства. А что потом? Вечные страдания? Нет, нужно что-то другое необычное, из ряда вон выходящее.

После недолгих размышлений нашел выход и из этого положения. Представим себе, что свадебку сыграли, гости на ней погуляли, а потом, как и положено, молодых проводили в спаленку, где невесте предстояло потерять свою девичью невинность. Вот тут начинается самый кульминационный момент, после чего все поймут: с нашей невестой что-то неладно. Невеста сбегает от своего суженого-ряженого обратно в родительский дом, но не из-под венца, как это изображается довольно часто самыми разными авторами, а с брачного ложа, не пожелавши расстаться со своей девичьей сущностью. Скандал на всю округу! А что с женихом? Покончил с собой от стыда! Что еще ему оставалось?.. На мой взгляд, именно так колдовские силы могли воздействовать на прекрасную девушку, не дав ей жить по общепринятым правилам;

Собрал разбросанные по столу листки с текстом, прочел свое собственное сочинение и чуть не выбросил его в находящийся рядом печной зев. Гадость, а не рассказ получился, аж самому противно. Не то!!! Несмотря на все старания, героиня моя оказалась особой неприятной, вечно чем-то недовольной. Одним словом — грымза, ни больше ни меньше. Но почему? А фиг ее знает. Не в ту сторону меня повело: или моего авторского опыта не хватало, или иное что, но вот такая непростая ситуация вышла, и нужно было как-то ее исправлять, менять героиню на более-менее привлекательную.

Стал искать объяснение, пытаясь понять, почему меня занесло не туда, куда хотел. И тут дошло: такой вижу ее, как автор. Гордячкой, озабоченной лишь своей собственной особой, а на других людей ей просто наплевать и растереть. Такая она есть и ничего с ней не сделать.

Ладно, решил, гордая значит. Будем лечить гордыню известным дедовским способом — отпаривать под всякие там наговоры и народные снадобья в обычной деревенской баньке. А что? Простуду там лечат, спину вправляют, дурь и то изгоняют, по словам знахарок, с которыми мне пусть и не часто, но приходилось иметь дело. Попробуем и с гордыней справиться.

Набросал довольно легко сценку ее похода в баню с одной такой знахаркой, где та чего-то шептала, на каменку воду плескала и девку ту лечила одной ей известным способом. Перечитал. Мура чистейшей воды! Все реплики словно со страниц центральных газет позаимствованы, диалоги детские и наивные, а сам сюжет оказался настолько картонным, ходульным и не живым — самому противно. И, самое главное, не верится во все написанное!

Грустно мне стало. Впору не только руки опустить, но и голову класть на ближайший чурбанчик и не поднимать ее оттуда, пока не наступит просветление. А чего делать, как быть — никто и не подскажет.

И тут мне вспомнилось, как писал свою первую повестушку, вспомнил образ той, первой героини, в которую, кажется, был даже тайно влюблен. Может, любовью то чувство можно назвать с большой натяжкой, но какое-то брожение чувств и фантазий точно происходило. И тут до меня окончательно дошло: героиню или там героя, не важно, но нужно, прежде всего, любить, лелеять, холить и пылинки с него сдувать, пускай ты его хоть в самую преисподню спускаешь. Но с любовью, черт тебя подери, автор долбаный!!!

Слов нет, та моя героиня тоже заговорила своим собственным голосом не с первых строк, чуть посопротивлялась. Но потом-то дело пошло и еще как! Она и вести себя начала соответственно действу и даже подсказывала мне нужные словечки, свойственные только ей и именно ей. Не шучу, но ее помощь и соучастие и позволили мне добраться до заветного слова КОНЕЦ.

А вот сейчас никакой любви к новоявленной кришнаитке автор не испытывал, козел его забодай, автора этого. Никакого чувства в наличии не оказалось. Обычное серое равнодушие и желание чего-то там сотворить, смастерить, вылепить. А вот и нет, шалишь, парниша, не пойдет, не получится, поскольку живым в этом мире может быть лишь то, что сделано с любовью. И не тебе сей вечный закон опровергать, переиначивать. Или бросай это безнадежное дело или… ищи способ как полюбить свою героиню.

И тогда осознал окончательно — своего героя нужно не только желать духовно и телесно, но, самое главное, относиться как к своему родному ребенку, рожденному в любви и согласии. И опять же — любить! Как любят сердобольные родители детей. Жалеть, страдать вместе с ним, когда он шишку набьет или температура там у него вдруг подскочит. А это, братец ты мой, дано далеко не каждому автору, будь он втрое, впятеро гениальней всех известных миру мудрецов. И это есть аксиома всего и всея творчества, как таблица умножения в математике. Ничего другого пока что в наличии у Творца нашего нет и вряд ли когда появится.

Нет, есть еще и ненависть, обратная сторона любви. И можно привести массу примеров, когда она становилась движущей силой авторского процесса, помогая ему вытягивать против течения баржу тяжелющих воспоминаний, унижений и отрицания всего доброго. После прочтения такого текста хочется если не напиться, то долго-долго не брать в руки никакие печатные издания, боясь заразиться той самой бациллой злобы, брюзжания и прагматизма. Чего греха таить, можно, не особо напрягая память, назвать пару десятков имен достаточно популярных авторов, чья нелюбовь к действительности или, что еще смешнее, к прошлому запряжена в тачанку отнюдь не созидательного словоблудия. И писарь тот, нещадно нахлестывая злобных своих рысаков, мнит себя пророком, разящим ангелом, чье слово жжет не глаголом, а печальной фактологией криминальных сводок, и жаждет он не любви, но крови, вызывая тем самым понимание и поддержку среди таких же, как он, люмпен-маргиналов.

Но об этом стоит поговорить отдельно и не грузить читателя лишний раз своими, не во всем правильными доводами, превращаясь в лектора времен столь часто упоминаемого социалистического прошлого, которому все ясно-понятно и сомнений на его чистом челе не разглядишь через самый мощный окуляр. Он знает, как и куда нужно вести народ, и для него все способы на том пути хороши. Но то не мой путь… И на этом остановимся…

Промежуточное размышление о любви как таковой

В связи с вышеизложенными событиями следует пояснить, что автор понимает под словом ЛЮБОВЬ. Какими бы банальными наши рассуждения ни оказались, но без них в сочинительском деле и шага не сделаешь. И нужны они не только читателю, а ничуть не меньше и самому автору, чтоб для себя прописать, извините за тавтологию, прописные любовные истины.

Самое простое определение, приходящее в голову, любовь есть чувственный бунт, не поддающийся контролю со стороны сознания, мозга и всех прочих самоограничительных человеческих качеств. Но бунт, возникающий в душе художника или иного творческого человека, вряд ли может сыграть на руку своему хозяину. И надо помнить, любой бунт есть разрушение чего-то старого, застоявшегося, очищение душевной заскорузлости, но никак не созидание. Оно, вероятно, наступает позже, когда внутри возникает тихая грусть по пережитому и несостоявшемуся. Вот тогда самое время взять в руки перо или кисть и передать свои еще не до конца остывшие чувства в словах, в красках, в звуках музыки. Это одновременно и лечебная процедура, обладающая замечательным свойством самоочищения и покаяния.

Спросим себя: как рождается любовное чувство внутри нас? Какие катализаторы необходимы для его возникновения? И еще. Если это чувство чисто биологическое, значит, нужно отбросить духовную основу, иначе говоря, именно плоть наша жаждет любви. Тогда ее можно сопоставить с чувством голода, жаждой или чего-то подобного, сигнализирующего нам о приближении опасности, когда человек перестает чувствовать себя комфортно.

Но как же тогда известная евангелистская фраза: «Бог есть любовь»? На ее основе следует, что любовь несут нам некие божественные силы. В виде чего? Каких-то икс-лучей, природа которых никогда не будет установлена?

Но сейчас для нас это не так важно. Лично мне, прежде всего, нужно осознать, как можно полюбить другого человека, если, к примеру, ты его никогда не видел. Или еще конкретнее: как полюбить придуманный тобой образ, героя сочиненного повествования. Может, это происходит как бы автоматически? Большинство женщин утверждают, что мать, родившая на свет первенца, начинает воспринимать его как свое дитя и, соответственно, проявлять к нему материнские чувства после того, как покормит его. А как быть автору? Чем он должен накормить своего героя-ребенка, чтоб он стал для него не просто родным, но любимым, обожаемым, наилучшим. Особенно когда героев достаточно много. Одним словом, сплошные вопросы и ноль ответов.

И еще. Чувство любви рождается вместе с появлением на свет человека или возникает лишь много позже? На мой взгляд, это такое же качество, как ответственность, чувство стыда, благодарности, пробуждающееся в человеке вместе с обретением собственного социального статуса, у одних раньше, у других позже и все зависит от того, в каком обществе рос и воспитывался человек.

Интересно и то, что кровное родство далеко не всегда несет с собой, казалось бы, насущное в этом случае чувство любви. Вспомним опять же хотя бы пример братьев Авеля и Каина. И даже между детьми и родителями оно не всегда присутствует. Об этом говорит одна из заповедей, врученных Моисею, где сообщается о необходимости уважения детьми своих родителей. Подчеркну, уважению. Вообще в самих заповедях слово «любовь» не упоминается ни разу, в большинстве своем там говорится лишь о социальных и духовных запретах: нельзя делать то-то и то-то. О любви заговорил лишь Христос. Не следует ли из этого, что с этим вопросом у людей той эпохи было довольно напряженно? Не могу утверждать, но лишний раз стоит задуматься.

Таким образом, чувство любви есть категория нравственная. Оно может быть выращено и развито практически в каждом, если человек сам захочет достичь совершенства в этом вопросе. И не надо путать физиологические проявления организма с чувственными. Мы уже говорили, человек есть в том числе существо духовное и обязан соблюдать некий баланс, где бы и то и другое качество лишь дополняли одно другое.

И напоследок приведу довольно хулиганский расчет известной нам формулы «Бог есть любовь» по известным со школьной скамьи математическим правилам. Предупреждаю, не стоит принимать всерьез мои «вычисления», поскольку вряд ли мудрость жизни может быть подвергнута каким-то расчетам и тем более арифметический вычислениям.

Итак, заменяем слово «есть» знаком равенства, легко получая элементарное тождество:

Бог = Любовь

Предположим, что Вова любит Таню, следовательно:

Вова + Таня = Любовь

Производим замену в правой части равенства:

Вова + Таня = Бог

Именно так: сложение двух любящих душ уподобляет их божественному восприятию мира. Отсутствия Бога не может быть и по той простой причине, что если вместо него мы попробуем подставить ноль, то получается абсурдное решение:

Вова + Таня = 0,тогда

Вова = — Таня — со знаком минуса, что невозможно.

Но вернемся к первоначальному уравнению:

Вова + Таня = Бог

Допустим, исчезнет Таня (совсем не обязательно, что она умрет). Тогда:

Вова = Бог!

Получается, один человек считает себя ни больше ни меньше, как Богом, когда в нем нет ЛЮБВИ!

Узелок сюжетно-лирический

…На том и остановимся, любовь столь же непреложное оружие творца, как его собственные мысли, жизненный опыт, набор словесных выражений и прочее и прочее. А без этого любой талант слеп и беспомощен.

Если теоретическая часть вопроса была мной как-то решена, то оставалась самая малость — совместить теоретическую часть с практической! Та еще задачка. Вроде все ясно и понятно: героя надо любить… Любить… Любить… Любить… Это тебе не на турнике подтянуться — старайся, пока не получится. Тут нужно что-то другое, и как этого можно добиться, не знал, хоть убейте.

Но решил все же попробовать провести над собой небольшой эксперимент, хотя опыта в том не имел никакого. Для начала напрягся весь, улыбку изобразил, пусть и постную, но все же. Повторил как заклинание: люблю, люблю, люблю!!! Не помогает!

Играть в любовь, сидя за столом, и вот так ни с того ни с сего начать обожать своего героя или там героиню, задача, на мой взгляд, немыслимая. То на театральных подмостках или там перед камерой, будучи профессионалом и закончив какой-никакой театральный ликбез, можно страсть изображать неземную, а вы попробуйте сделать это в реальных условиях. Ага, не выходит? Этому, оказывается, тоже учиться надо или хотя бы какие-то свои приемчики изобрести, выдумать. А так мои чувства буксовали как КамАЗ, увязший в канаве: грязь, брызги летят во все стороны, а сам — ни с места.

Аж взмок от мысленного напряга! И чем помочь самому себе, не представлял, а подсказать и вовсе некому. Давно бы пора ученым придумать для творческих людей что-то сильно действующее на авторское сознание. Чтоб воображение резко менялось с помощью чего-то там… Ну, к примеру, микроскоп. Всего-то набор из нескольких линз, и ты уже в микромире. Не говоря уже о телескопе. Нашли вон способ создания стереозвука, объемного эффекта. Даже состояние невесомости можно воспроизвести на земле. А вот до нашего брата сочинителя руки у них пока не дошли. Приходится самим выкарабкиваться из общей неразберихи собственных творческих мыслей и настраиваться на требуемое состояние. Просто знать, что хочешь сказать и зачем, а остальное — приложится. И любить… Во что бы то ни стало, но любить! Только как заставить себя это сделать? Да хоть под наркозом, главное, чтоб привыкание следом не подкралось.

В такой ситуации оставалось единственное — помечтать о несбыточном. Представить, что героиня моя живет вот здесь, рядом со мной, проходит мимо, задевая мое плечо, как бы нечаянно рукавчиком своего ситцевого платьишка… А на ее руке видна у самого локотка небольшая родинка, которую почему-то вдруг захотелось поцеловать, ощутить ее девичью кожу, покатость плеч, притянуть к себе, прижать крепко-крепко и что-то прошептать в прикрытое прядью русых волос ушко. Как-то она отреагирует на это? Да нормально отреагирует, как все девушки ее возраста, которым так не хватает нежных слов и ласковых прикосновений.

Размечтавшись, почувствовал, как мощная волна желания прокатилась внутри меня и кровь прилила к голове. Сквозь полупрозрачную дымку увидел ее глаза: сияющие и счастливые, но длилось это ровно мгновение, а потом видение исчезло столь же внезапно, как и появилось. Но в воздухе остался неуловимый аромат полевых цветов, речной воды и еще что-то неописуемо-приятное, трепетно-неуловимое, как она сама. Наверное, надежда. Именно она обостряет все чувства и заставляет верить в несбыточное.

Встряхнул головой и оглядел свое жилище. Пусто. Никого. А что это было? Наваждение? Или какая-нибудь там мудреная телепортация? Не так и важно, но я вроде как почувствовал ее, ощутил по- настоящему, как живую, и она сделалась для меня близкой, желанной, а это уже что-то…

И тут я услышал ее голос… Где-то совсем близко, будто бы за стеной моего дома. Она говорила, чуть картавя, и не совсем правильно ставила ударение в словах. Но что именно она говорила, разобрать не мог. Так обычно слышатся звуки из-за реки в туманную ночь, которые, отражаясь от водной поверхности, слегка искажаются и долетают до тебя, словно чужая незнакомая речь.

Прикрыл глаза, и опять, как в первый раз, меня окутала пелена, а потом в стене будто бы открылось какое-то заветное оконце. Нет, не телевизионный экран, хотя отдаленное сходство и было, а именно окошко со ставенкой, за которым разглядел деревенскую улицу, рубленные из свежей, янтарного цвета сосны дома, покрытые тесовыми крышами, с резными ставнями и тяжелыми, закрытыми наглухо воротами. По улочке, вздымая пыль босыми ногами, бабы шли за водой с большими обмотанными холстиной коромыслами на плечах. И сами они были закутаны чуть ли не до глаз в цветастые платки. Проехала телега, груженная мешками с зерном, сыпавшимся через разошедшуюся старую рогожу.

…А вот и моя героиня промчалась босая с туеском в руках, из которого высыпались спелые земляничные ягоды. Мне захотелось окликнуть ее, но сдержался. Пока не время. И тут почувствовал — улыбаюсь! Непонятно чему и с какой стати, но улыбка сама вползла мне на лицо, расправила морщинки, расширилась грудь от могучего вздоха и понял: внутри меня зародилось что-то похожее на чувство к этой самой девушке, моей героине. Оказывается, как мало нужно, чтоб увидеть человека иначе, как бы со стороны, и он уже не безучастен тебе.

Тогда я решился на большее и негромко позвал ее. Она оглянулась, пошла на зов и ненадолго остановилась возле двери моего дома, а потом решительно вошла внутрь, держа в одной руке берестяной туесок, а другой смахивая пот с веснушчатого лба. Но дальше порога не пошла, лишь насмешливо оглядела меня, фыркнула, будто ей смешинка в рот попала, и звонко засмеялась.

Мне стало неловко за свое жалкое убранство и беспорядок и, чтоб как-то скрыть смущение, о чем-то спросил ее. Она ответила. И мы заговорили. Не помню о чем. То ли о хорошей погоде, то ли какой сон ей приснился, или о поспевшей малине в соседнем буераке, а может, и вовсе на другие темы. До меня не совсем доходил смысл ее ответов, но я соглашался, кивал головой и беспрестанно улыбался и даже смеялся над чем-то, чувствуя себя счастливым, как никогда в жизни. Она окончательно околдовала меня и, не выдержав, решился обнять ее, притянуть к себе, но… она тут же исчезла… Я же остался в нелепой позе просителя подаяния с протянутой рукой и все с той же глупой улыбкой на лице.

«Нет, красавица, шалишь, я в эти игры баловаться не намерен, — заявил сам себе решительно, воображая, будто бы она меня непременно слышит, — Сейчас поглядим, кто в доме хозяин…» — и решительно сел к машинке.

Теперь во мне бурлили и рвались на волю самые смешанные чувства — от любви до ненависти. Я мог задушить ее собственными руками, а потом рыдать над бездыханным телом. Так, кажется, писали в далеком девятнадцатом веке, Красиво звучит: над бездыханным телом! Я действительно испытал колдовское чувство, пытаясь вдохнуть в нее душу и тем самым оживить придуманный сию минуту образ. Готов был поверить в рассказы очевидцев спиритических сеансов, где они якобы вызывали души умерших и беседовали с ними. Только что я испытал нечто подобное, и мне хотелось проделать это еще и еще раз, и так до бесконечности. Не знаю, если бы не мерный рокот включенной машинки и уже часть напечатанного текста, то, может быть, так и поступил. Но работа отвлекла и тем самым спасла меня от вхождения в спиритический экстаз. И повествование мое начало разворачиваться стремительно и почти самопроизвольно.

…То, что мне представилась, а потом и ожило, выглядело примерно так. Героиня моя сидела на лавке с низко опущенной головой в небольшой опрятной комнате, а рядом стояла пожилая женщина, судя по всему, ее мать, и ласково гладила ту по лицу своей старческой ладошкой. Но вот дверь в избу открылась, и появились новые герои: еще две женщины среднего возраста, видно, родственники, а вслед за ними вошел хромой старик с посохом, как у странника в руках. Они отошли в угол и стали о чем-то шептаться так, что слов было не разобрать. Потом старик, волоча свою покалеченную ноту, подошел к двери, открыл ее и кого-то позвал. Вошла похожая на ведьму старуха в черном платке, из-под которого выбивались седые пряди волос. Она властно подошла к девушке и потянула ее за руку к выходу. Та слабо сопротивлялась, но, видимо, ей было даже интересно участвовать в этой новой для нее игре, и она покорно пошла. Я едва успевал сновать пальцами по клавишам, воспроизводя на бумаге слова и поступки. Теперь уже можно было не смотреть в оконце, и без того находился как бы непосредственно в центре событий, но, как гоголевский Хома Брут был невидим всем остальным, словно вокруг меня тоже был очерчен некий круг, через который они не могли переступить.

С одной стороны, мне было немного не по себе, хотя слово «страшно» не очень подходило к тому, что творилось со мной. Сердце бешено колотилось, и волнение я испытывал неимоверное, будто бы приходилось участвовать в необычном представлении, где на меня возложили роль суфлера, а может, даже и режиссера-постановщика и нужно следить за каждой репликой, поступками действующих героев. И странное дело, все они словно по команде произносили фразы, рождающиеся в моем мозгу, хотя временами в их речи вдруг проскакивали такие словечки, значение которых до меня доходило не сразу.

И я действительно почувствовал себя творящим некое действо, руководящим всем и вся вокруг, где каждый из присутствующих беспрекословно повиновался и моментально исполнял все мои желания. При этом я мог остановить действие одним движением руки, выключив машинку, но не решался, понимая, подобная ситуация второй раз может и не повториться, и потому печатал, печатал и печатал.

А действие продолжалось. Старуха, чуть опустив голову вниз, вся в черном, что делало ее похожей на огромную ворону, вела девушку в баню, расположенную на краю огорода у самого спуска к небольшой речушке. Введя ее внутрь, она принялась что-то шептать и постепенно стягивать с нее одежду, обрызгивая при этом каким-то снадобьем из пузырька зеленого стекла. Моя героиня вела себя на удивление покорно и исполняла все, что от нее требовали, словно находилась под гипнозом. Естественно, от увиденного зрелища, созданного мной же самим, тут же появилось желание участвовать во всем этом, но трудно предположить, чем бы тот мой поступок обернулся.

Когда старуха сняла с девушки всю одежду и усадила ее на лавку, а сама вышла куда-то, случилось нечто совершенно непредвиденное: появился герой, которого я никак не ждал!!! И возник он помимо моей воли. В авторском замысле его просто не было, и откуда он взялся, ума не приложу. Я попробовал кышкнуть на него, мол, пошел вон, безобразник этакий. Не тут-то было. Он вел себя как хозяин, и ничего с ним поделать мне, как автору, не удавалось. А, будь что будет, только и оставалось мне сказать и наблюдать далее за уже неуправляемым действом.

Новоявленного героя трудно описать, но все же попробую. То был не человек, хотя очень на него походил. Его можно было назвать и карликом, и циклопом одновременно, потому что при своем малом росте он к тому же имел один-единственный глаз и то на затылке. Подобных мифологических персонажей мне в наших палестинах встречать никогда не приходилось. Но могу точно сказать, что свое происхождение он вел скорее от древних эллинов или от иной сходной с ними народности, почитающей культ мужчины и его главный символ, наряду с другими божествами, которым они поклонялись. Их каменные изваяния и сейчас еще встречаются на далеких берегах теплого Эгейского моря. А вот с какой стати этот циклоп-карлик очутился вдруг среди русских водяных, русалок и банниц, и не представляю. Хотя… кой-какие предположения на этот счет у меня имелись, и весьма скоро убедился, не беспочвенные. Тем временем этот проходимец стал вести себя самым бесстыжим образом и прыгать по бане, все ближе приближаясь к нагой девушке. Она же, ничем не прикрыв свое бесстыдство, сидела на лавке в расслабленной позе и никак не пыталась (это меня возмущало более всего!) прервать его похабные движения, а лишь тяжело дышала и кончиками пальцев проводила по грудям, на короткое мгновение останавливаясь на своих вмиг набухших сосках.

И это меня взбесило, даже вывело из себя.

«Где твоя нравственность?! Целомудрие?» — хотелось мне закричать, схватить кочергу и отходить обоих.

«Пока ты жила у меня под крышей, то даже разговоров не допускала на подобную тему, а теперь? Знаешь, как это называется и кто ты после этого?! А такую недотрогу из себя изображала…»

Но фразы лишь рождались в мозгу и не хотели преобразовываться в звуки. Так что я в любом случае утратил контроль за происходящим, оказавшись сторонним наблюдателем. Когда до меня дошел этот факт и осознал, что нахожусь в роли соглядатая то стал даже противен сам себе.

«Вот, значит, каков ты, автор! И мысли твои все об одном и том же, — принялся отчитывать сам себя. — Не удалось по-доброму добиться признания квартирантки, даже доброго словечка в ее адрес не сказал, а туда же… Пригласил этого урода, чтоб он сделал за тебя то, на что сам оказался неспособен. Эх ты, а еще мужиком себя считаешь…»

Все происходящее со мной напоминало некое раздвоение личности, когда человек находился одновременно и у себя дома, и в чьей-то там бане и твердо не может ответить: что есть явь, а где вымысел. Чувства мои обострились, как нюх у гончей, идущей по следу, и теперь уже торопил это мерзкое и гадкое существо, желая знать, видеть, что случится дальше. Но в какой-то момент здравый смысл приказал мне остановиться и не участвовать в том, что сам организовал, режиссировал и был автором всех творящихся непристойностей. Но при этом понимал: если остановить все происходящее, то рассказ мой останется незаконченным и тогда все мои усилия пойдут насмарку.

Единственное, что я мог сделать — это выскочить из проклятой бани и оставаться какое-то время снаружи, слушая неистовые вопли, завывания, словно там, в бане, творилась сатанинская оргия, и печатать, печатать, печатать…

А из бани действительно неслись звуки самые непристойные, каких прежде слышать мне и в жизни не приходилось. Аж морозец пробежал по коже. И самое удивительное, меня неудержимо влекло внутрь, чтоб увидеть все своими глазами, а может, даже и поучаствовать, и тоже безудержно орать, выть, стонать, реветь диким зверем. Но неожиданно все прекратилось… Едва слушающимися пальцами смог закончить рассказ, после чего повалился прямо головой на машинку, на измятые листы бумаги и… заплакал. Что это было? Слезы жалости к своей героине? Или раскаянье автора, сотворившего жуткий сюжет и тем самым отомстившего, хоть таким образом той, что появилась в его жизни на короткий срок, заставила поверить в несбыточное, а потом исчезла, тем самым словно в душу плюнула.

Тогда я не знал, что сотворил — добро или зло, написав тот самый первый рассказ. После него пошли другие, а потом собралась и целая книга с мистическими сюжетами, собранными в один сборник. Уже не помню, торжествовал ли или роились в душе некие сомнения в правильности поступка. Значительно позже, слегка поумнев, заметив кое-какую связь между тем, что ты создаешь, пишешь, выпускаешь в свет, и судьбами людей, ставших прообразом твоих литературных героев. И вот что я вам скажу совершенно откровенно: теперь я боюсь делать это, поскольку связь между человеком живым и героем литературным, с него списанным, несомненно, прослеживалась.

Развязка внесюжетная, но неизбежная

…Уже через много лет встретил в другом городе, где оказался по каким-то своим делам, совершенно случайно свою героиню-кришнаитку и едва узнал. Она медленно брела в стороне от шумного людского потока, опустив вниз глаза, словно что-то потеряла на многолюдной улице и никак не может найти. На ее плече висел точно такой же, как оставленный у меня, этюдник, поблекший и обшарпанный, как любая вещь, к которой относятся без должного уважения. И что поразительно — она стала чем-то напоминать ту самую старуху, которая в моем повествовании тащила в баню похожую на художницу героиню. У нее был тот же крючковатый нос, поджатая до крайности нижняя губа, как у человека, лишенного передних зубов, и довершали картину глаза, утратившие былой жизненный блеск и интерес к жизни.

Окликнул ее, и мы недолго поговорили. Из разговора понял, что она все так же одинока, ищет работу. В нескольких местах ей что-то там обещали, а потом неожиданно заявили, что приняли другого человека. Живет у друзей-кришнаитов, где и получает пропитание. Иногда удается продать несколько этюдов заезжим иностранцам или торговцам на рынке. Замуж не собирается и даже не обзавелась другом. Почему? А зачем он ей?

«Меня словно подменили, после того, как побывала в твоей деревне, — тихо призналась она, — словно кто душу вынул. Врачи говорят, будто бы сильно отравилась теми ягодами и затронуты какие-то там рецепторы, но я не верю. Тут что-то другое…» — и она испытующе поглядела на меня.

От ее взгляда мне сделалось не по себе и, сославшись на занятость, поспешил исчезнуть. А когда отошел, оглянулся. Она стояла на том самом месте, где я ее остановил, и что-то беззвучно шептала, как мне показалось, какие-то заклинания, а потом достала из кармана небольшой бронзовый колокольчик, поднесла его к уху и так, позванивая скорее для себя, чем для окружающих, неспешно пошла дальше.

Вот именно в тот момент меня, дурака, невежду, вообразившего себя вершителем судеб, осенило: а ведь та моя литературная героиня после визита в ту чертову баньку тоже, можно сказать, тронулась умом и сделалась посмешищем всей деревни. То была моя компенсация за нанесенную незаслуженно (?) мне обиду. За ее обещания, точнее, мечты принести в мой несуразный домик счастье и малые радости, разделить кров, стол и все, что в таких случаях судьбой положено. Хотела она того или нет, но мечты эти оказались чистейшей воды обманом, и, как подозреваю, она сама даже не верила ни на йоту в возможность предлагаемых ей перспектив совместной жизни, но обещала, дразнила, разжигала огонек надежды. И все это любой нормальный мужик назовет одним подходящим словом — обманом! И никак иначе.

Но в то же время не верилось, будто бы делала она это сознательно, как опытные аферисты разводят вокзального лоха. Что она получила взамен? Чувство удовлетворения? Вряд ли. Скорее всего, не оказалось в ней веры в собственные силы и в возможность осуществить задуманное, довести до конца. А в результате печальное для нас обоих расставание.

«Но тем самым она наказала саму себя, — подумалось мне, — оставшись без веры и близких ей людей, став вечной странницей среди пустых и ненужных, ей же придуманных образов, взятых напрокат из прочитанных в детстве романов. Не пожелав воспринять предназначенную ей участь обыкновенной женщины, полную чаще всего лишений, страданий и потерь, но озаренную малыми радостями и редкими свершениями желаемого. Она решилась обойти житейскую пучину и в результате ушла совсем в иную сторону, страну грез, где нет ничего живого, а лишь тени, которые рассыпаются и исчезают, когда начинается реальная жизнь».

Так думал я тогда, расставшись со своей героиней или с живым и печальным ее прообразом, пытаясь разобраться, что помешало ей найти свою собственную тропинку в этом мире, где миллионы и миллиарды людей живут, как и она, многолетней надеждой достичь вершины собственного счастья и процветания. Большинство не задается вопросом, есть ли в них талант, отличающий от всех других, ради чего лишь по их твердому убеждению и стоит жить, а просто живут и радуются жизни. Так кто же мешает всем на свете жить именно так? Талант? Гордыня? Искушение? Но что-то мешает, коль такие люди не часто, но встречаются.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ИСКУСИТЕЛЬНАЯ

Искус первый

После расставания с художницей-кришнаиткой меня, далеко не святого человека, ждало еще одно искушение. Словно кто-то настойчиво хотел разрушить мирок автора-отшельника, вбившего себе в мозг идею заняться творчеством чистой воды без всяких побочных примесей. Хотя, может, оно и к лучшему, коль тебя вот так испытывают на прочность, не позволяя расслабиться и мчаться впереди паровоза к намеченной раз и навсегда цели. А цель та заключалась в одном-единственном слове — писать! Во имя чего? Не знаю. Для кого? Опять не знаю. О чем? Тут предмет для вожделения имелся и требовал его добротной обработки и крепкой усидчивости. Может потому избранный мной способ существования в деревенской глуши и тиши потихоньку приносил свои результаты: после первого рассказа появился второй, а там и третий… Работа мало-помалу налаживалась. Надеюсь, меня поймет каждый уединившийся для интимно-творческих дел человек, когда вся авторская энергетика тратилась на воплощение и удержание образов моих разлюбезных героев, не давая им разбежаться и исчезнуть навсегда. Других объектов для обожания в поле зрения просто не было и быть не могло. Потому все иные природные чувства, пробуждаемые в любом молодом здоровом организме, преспокойно отдыхали как медведь в берлоге, а в памяти лишь время от времени оживали былые победы, но в гораздо большем числе многочисленные неудачи.

И подозреваю, отвлекись, начни я в ту пору самую малую интрижку, и драгоценные образы из прелестной и трепетной мозаики, собранной в кропотливейшей работе и душевном напряге, описывать который уже пытался, рассыплются на такие осколки, что ни один реставратор не возьмется за их восстановление. Не в похвальбу самому себе будет сказано, но работа и впрямь была нешуточной.

Однако враг рода человеческого не дремал и, желая испытать меня во второй раз за то лето, подослал, кого бы вы думали? Правильно, женщину! Пусть не особо броской наружности, он, видимо, решил не тратиться на поп-звезд или там фотомоделей. Но… Появившаяся на моем пороге очередная искусительница имела в запасе кое-что более весомое, чем изящные формы и греческий профиль, заключающиеся в ее многочисленных хозяйских познаниях и умениях.

В отличие от исчезнувшей не так давно при самых нелепых обстоятельствах кришнаитки эта дама, как принято говорить в таких случаях, была личностью вполне состоявшейся и обладающей непоколебимой уверенностью в познании мира и душ человеческих. Говорю так потому, что меня она раскусила словно орех, не приложив к тому больших усилий. Да я и не собирался выдавать себя за этакого непризнанного гения, чьи рукописи рано или поздно войдут в фонд мировой беллетристики. Изображать из себя гения, как и сошедшего с ума человека, задача невыполнимая, потому как надо обладать определенным талантом, чтоб сыграть такую роль, не зная, как будешь воспринят присутствующими при том зрителями. И какой смысл рядиться в чужие одежды, коль и своих предостаточно.

Да, чуть не забыл пояснить, мы познакомились с той дамой случайно, по переписке. Она где-то там прочла одну из моих публикаций и написала. А я, как водится, ответил. И через какой-то срок мы уже знали друг о друге довольно много, причем все изложенные письменно факты были, разумеется, положительного свойства. Ведь какой дурак будет писать о себе один негатив? Для этого и впрямь нужно с ума сойти и не отличать, где право, где лево, если сообщать из своего прошлого препакостнейшие вещи, которых сам-то стыдишься и стараешься вообще вычеркнуть их из памяти.

В письмах такого рода чаще всего (уж поверьте мне) пишут об одиночестве, жизненных тяготах и страданиях. Хорошо, если все это будет сдобрено известной долей юмора в свой же адрес, тогда тебя воспримут не только как страдальца и непонятую окружающими личность, но и как человека самокритичного, готового на определенные исправления в своем характере и образе жизни. Обычно такая переписка заканчивается ничем, то есть прекращается, как бы сама по себе благодаря нерешительности обеих сторон. Ибо решительные люди при их инициативности, хваткости давно уже обзавелись семьей и все у них хорошо и прекрасно. Или нам со стороны кажется, будто бы они в полном шоколаде. Но в авантюры подобного рода они ввязываются довольно редко и совсем с иной целью. А на поиск родственных душ пускаются те, кому не удалось сделать это в свое время, наивно полагая, будто бы среди их корреспондентов объявится принц благородных кровей или личность приличная и добротная во всех отношениях, случайно незамеченная их предшественницами.

Нет, дорогие мои, в девяноста девяти случаях из ста вас ждет разочарование. Одиноким человек может стать лишь благодаря своему несносному характеру и иным не лучшим качествам. А вам это надо? Если же он достаточно долго ведет отшельнический образ жизни, значит, тому есть веская причина, докапываться до которой не следует. Так будет лучше для всех. Легче выиграть автомобиль в лотерею, чем отыскать в зрелом возрасте по переписке человека, устраивающего тебя во всех отношениях. И моя персона является тому лишним подтверждением, говорю об этом открыто, если вы сами не успели в том убедиться.

Преодоление искушения. О гостях и хозяевах

Но вернемся к моей неожиданной гостье. Не могу сказать, чтоб она с первых своих шагов проявила ко мне какие-то чувства или тем более страсть как к особи мужского пола. Не обозначилась страсть с ее стороны и через несколько дней пребывания с хозяином дома под одной крышей. Она оставалась равнодушно-нейтральной, словно жила рядом с близким родственником. Но жила в ней страсть иного рода. А именно создать и обустроить свой собственный мир, в чем мы с ней даже были немного похожи. Только мой мир был невидимый, нереальный и населен скорее духами, чем живыми людьми, а она мечтала о крепкой и, уж само собой, дружной семье, где бы каждый был на своем месте и совместная жизнь текла чинно и пристойно. Одним словом, все как у людей. Но обо всем по порядку.

Начну с того, что нагрянула она совершенно неожиданно, без предупреждения, чем поставила меня не только в неловкое положение, но и вызвала некое смятение чувств. Во-первых, потому, что мне еще требовалось время для доработки своих мистических сюжетов и их окончательной вычитки. Во-вторых, мне, как хозяину, было неловко за беспорядок, опять же убогость жилища и полное отсутствие продовольственных запасов. Словно предвидя издержки одинокого мужского бытия, она захватила две огромных сумки, нагруженных всяческой снедью от маринованных огурчиков и заканчивая огромным пакетом с сухофруктами, принявшись выгружать все это богатство на стол, едва только переступила порог, не обращани малейшего внимания на мою заторможенность и смущение, чем еще больше ввергла меня в полный ступор. Примерно так ведут себя жены и подруги тех, кто находится длительное время в заключении, отвозя туда по возможности продукты питания, дабы мужики их раньше времени не померли голодной смертью.

Как ни странно, но ее хлебосольство обратилось в первый кирпичик, на котором впоследствии выросла изрядной толщины и высоты непробиваемая стена отчуждения. Но обо всем по порядку. Тщательно пытаясь скрыть свое смущение и неловкость от выпавших на мою долю даров и подношений, торопливо опробовал все по очереди, но на душе от этого нечаянного пиршества не помягчало. Стало еще более неловко, что не могу чем-то отблагодарить ее за привезенные за много верст дары, предназначавшиеся исключительно моей скромной персоне.

Понятно, быт мой и изба, давно пережившая отпущенный ей срок, не вызывали особой уверенности в моем блестящем будущем, но и не давали повода видеть во мне одного из персонажей пролетарских классиков, рисовавших беспросветную жизнь разных там челкашей и сатиных. И хотя она напрямую не высказывала суждений на этот счет, но в глазах ее читалось если не раздражение, то осуждение всего, что для меня давно стало привычным и почти родным. Она не принимала все это! С плохо скрываемой брезгливостью брала в руки прокопченную кастрюлю с плиты, треснувшую чашку, засаленное полотенце, а садясь на диван или лавку, незаметно пробовала их на прочность.

Во мне же в ответ рождалось непонятное злорадство: если ты не принимаешь мой образ жизни, то почему я должен соглашаться с этим и без раздумий отказываться от всего, что мне близко и дорого? Да, она определенно привыкла к основательности и обустроенности быта. Согласен. Но меня вполне устраивало собственное существование, где благоустройство и стабильность несовместимы с душевными метаниями и потугами, в плену которых, сам того не желая, оказался, стоило лишь заняться избранным мной ремеслом. Тут впору задуматься, что важнее: быт или сочинительство, когда каждый оставляет за собой право выбора.

А вот уверенность движений, манера говорить моей гостьи говорили как раз об обратном. Ее ладно скроенная, налитая нерастраченной мощью и даже немалой женской силой фигура, непоколебимость интонаций, непререкаемость задуманного не оставляли места для рассуждений и каких-либо мечтаний. Такая не только коня, а целый табун остановит, не задумываясь легко закинет на плечо подвыпившего муженька и одним лишь взглядом пригвоздит его к месту… Чем больше я смотрел на нее, тем сильнее напрашивалась непонятно откуда взявшаяся ассоциация с известным символом советского государства: серпом и молотом. Кроме всего прочего в ней ощущался ни больше ни меньше как дух Афины-Победительницы, не знающей поражений и в чьей защите не нуждающейся. Такая вполне сама за себя постоит. Только одно было непонятно: какова моя роль при столь значительном образе? На Зевса или там Геракла я явно не тянул…

От радушия до равнодушия

Когда она немного освоилась и убедилась, что я перепробовал по очереди все привезенные ей продукты, то по-хозяйски уселась на лавке и поинтересовалась «над чем я работаю». Лучше бы она не произносила этой расхожей фразы! На меня она оказывала примерно такое же действие, как брошенная быку красная тряпка. Издевка, не более того. Что тут можно ответить? Пишу? Сочиняю? Но это то же самое как сказать: дышу. Или — думаю… Никому не советую задавать подобный вопрос человеку, занявшемуся сочинительством, если вы не хотите, чтоб ваши отношения тут же разладились. Видимо, она этого не знала, чем и без того усугубила довольно напряженную атмосферу, непонятным образом установившуюся меж нами.

К тому же любой, кто пожелает проникнуть в ход ваших мыслей, рискует одним неверным словом смешать их, а то и вовсе уничтожить, стереть из памяти много дней вынашиваемый замысел. Чужое вмешательство подобно радиоактивному излучению, исподволь уничтожающему все живое, оказавшееся поблизости. Уж так мы устроены и ничего с этим не поделаешь. Так что своей фразой она еще более усугубила непростую ситуацию сближения. Возникший внутри меня неосознанный протест, скрываемый до поры, зрел и неудержимо рвался наружу как пробка от шампанского. Но первые несколько часов хватило сил и терпения обуздать его и не перейти к открытому конфликту. Видимо, и она это почувствовала, потому как выражение ее лица уже к вечеру поменялось из радушно-веселого на напряженно-выжидательное, а потом и вовсе стало равнодушным и даже отчужденным, будто бы не я, а она терпит тут присутствие постороннего человека, не решаясь высказать все ему в лицо.

Да, чуть не забыл сообщить об одной из главных причин, сопутствующих нашему знакомству. По ее словам, она тоже была причастна к сочинительству, поскольку окончила филологический факультет, работала в школе, а потом перебралась в редакцию какого-то местного журнала. И успела опубликовать в том журнале несколько своих собственных рассказов. Это меня и сразило если не наповал, то снесло крышу основательно. Правда, с собой она их почему-то не захватила (стеснительная!), однако обещала предъявить при первом удобном случае. Увы, но случай тот так и не представился и до сих пор пребываю в неведении, есть ли такой автор на свете или все ей рассказанное, ну, пусть не обман, но изрядное преувеличение. Да и так ли это теперь важно? Было, не было, а она вот сидела напротив и преспокойно разглядывала меня, словно оценщик товар, и щелкала при том жаренные на постном масле семечки, аккуратно складывая кожурки в кулечек, свернутый из черновика моей рукописи.

Кто бы знал, как мне не нравятся люди, грызущие семечки в моем присутствии! И запах, наполнявший избу, был совершенно чуждый и непривычный. Но не мог же я запретить гостье заниматься тем, что она считала нужным. И что в том необыкновенного? Ну, щелкает себе семечки, так ведь не сорит на пол, все чинно и пристойно. Не самая худшая привычка, если разобраться…

Мне же хотелось поговорить с собратом, извините, сестрой по перу на темы литературные, любовно поглаживая при том свою тощую папочку с незаконченными рассказами, небрежно обронив, мол, глянь, что тут у меня получилось! Да пусть она хоть грецкие орехи начала у себя на лбу колоть, я бы и это стерпел, если бы услышал от нее слова одобрительные о тех рассказиках! Мне просто не хватало общения с людьми, прошедшими хоть какой-то отрезок по крутой литературной тропе, которые бы могли хоть что-то рассказать о поджидающих новичка опасностях. И кто бы, окажись на моем месте, отказался обсудить свои замыслы с таким же, как он, автором-сочинителем, постучавшимся к нему в незакрытую дверь. Уверен, среди начинающих и блуждающих во тьме собственных замыслов людей творящих, вряд ли такие обнаружатся.

Меж тем, расправившись с первой порцией семечек, она плотно завернула кожурки от них в бумажный кулечек бывшего моего черновика и глазами поискала мусорное ведро, но не найдя, сунула его в карман своего платья. Я же с интересом наблюдал за ее действиями и не стал объяснять, что роль мусоропровода с незапамятных времен отведена в крестьянских избах обычным печкам, куда попадали все бытовые отходы, годные для предания огню. Почему-то не хотелось проходить с ней курс молодого бойца и разъяснять прописные истины. Если человеку нужно, он сам научится хозяйским обычаям и привычкам, а если нет, то к чему тратить зря время.

Процесс взаимного изучения шел своим чередом. Интересно, приглядываясь к новому человеку, постепенно выявлять у него те или иные черты, реакцию на твои слова, поступки, чтоб затем постепенно составить о нем собственное представление, которое словно посмертная маска останется в памяти на долгие годы. Понимаю, насколько эти впечатления неверны и ошибочны, но, если разобраться, весь окружающий нас мир населен некими нереальными образами, а потому смешно требовать от каждого из нас создания точного психологического портрета всех, с кем мы встречаемся, знакомимся, дружим. Зачастую портреты те субъективны, а то и вовсе ошибочны. Поэтому и не претендую на истину в последней инстанции — это всего лишь мои личные умозаключения и не более того.

Так вот, о психологическом портрете моей гостьи. Более всего настораживала ее абсолютная уверенность во всем, касалось то ее высказываний в мой адрес или конкретных поступков. Так себя ведут обычно люди недалекие и ограниченные, у которых нет и тени сомнения в своих поступках. Но при переписке у меня сформировался образ человека чуткого, мыслящего и знавшего о жизни намного больше, чем ее сибирский корреспондент.

Я ли один или вся наша нация воспитаны в духе возвеличивания незнакомца, только что переступившего наш порог. И это отнюдь не пресловутое гостеприимство, которым так славятся братские кавказские народы. Тут заложено что-то большее. Можно вспомнить и о пророках, не воспринимаемых в собственном отечестве. Или о древних странниках, каликах перехожих, желанных гостях в каждом доме. Но все эти примеры вряд ли могут объяснить нашу извечную тягу и поклонение перед зваными да и незваными гостями. Мы верим им на слово и лишь потом, разобравшись, начинаем стучать себя по лбу, бить кулаком в грудь, мол, кто ж знал, кто он таков на самом деле. И дело не в том, что все мы простаки и олухи царя небесного, которых можно легко купить, соблазнить обещаниями, а потом одурачить. Не в этом дело. Русский народ давно привык, что все новшества принимаются правителями нашими не иначе как извне, когда с Запада, а когда и с Востока. Потому и почитание всего чужеземного вошло в плоть и кровь, стало неотъемлемой частью культуры и ничем его уже не изжить. Если даже азбуку нам привнесли извне и религию, и строй государственный, не говоря об одежде, иноязычных словах и обычаях, не от того ли возникло наше подобострастное отношение к любому приезжему из чужих краев человеку, в котором видим если не Миссию, то не иначе как очередного пророка.

…Когда стемнело и разговоры наши как-то сами собой иссякли, возник самый критический момент финальной сцены первого дня знакомства. Как бы шутя, предложил ей расправлять постель, надеясь ускорить развязку затянувшегося спектакля, но она холодно глянула на меня и отвернулась.

«Что-то не так?» — спросил ее, предлагая, пока не поздно, сделать выбор если не на всю жизнь, то хотя бы на несколько ближайших дней.

«И где мне ложиться?» — спросила она.

«Да где пожелаешь, выбор невелик…» — ответил с радушной улыбкой, обведя невеликое пространство своего пристанища.

Но она и не думала подыгрывать, чуть ли не враждебно поинтересовалась, где я ночую. Естественно, на кровати, а не на коврике, как какой-нибудь приблудный пес. В ответ на это признание меня попросили выйти на улицу, пока она не совершит отход ко сну.

Все ясно. С подобным разделом сфер влияния уже сталкивался, и ничем хорошим та ситуация, как помнит читатель, не закончилась. Потому, не желая осложнять ситуацию, вышел на улицу, послушал с крыльца возню запертых в загоне телушек, выкурил сигарету и через некоторое время, медленно приоткрыв дверь, пролез в нее бочком и, не глядя в сторону гостевого диванчика, прошел к своей, стоящей в противоположном углу кровати. Краем глаза, однако, заметил, что она уже легла, натянув одеяло до самого подбородка, и демонстративно отвернулась лицом к стене. Воспринял подобное проявление сдержанности как вызов, близкий к объявлению военных действий. И меня это слегка задело. Не злодей же какой в самом деле, заманивший к себе очередную жертву, чтоб надругаться над ней, а потом лишить жизни и запечь в русской печи.

И тогда у меня родилось неистребимое желание совершить небольшую проверочную провокацию, а там поглядим, на чью сторону отклонятся судьбоносные чаши весов. Тем более еще днем заметил, что она время от времени как бы оценивающе бросала взгляды в мою сторону, и в тех взглядах присутствовал неподдельный интерес одинокой женщины к мужчине, к которому она смело заявилась в дом, хорошо понимая, чем рискует. Может быть, она ждала от меня решительного шага, проявления воли, чувств или чего-то иного, положенного в подобных случаях. Но что-то мешало мне тогда сделать этот самый шаг, приблизиться к ней и провести рукой по коротко подстриженным волосам, свидетельствовавшим о занятости их хозяйки делами более важными, чем собственный облик. В то же время при всей ее, казалось бы, внешней открытости и расположенности к общению и даже некоторой игривости выражений и задорному блеску больших серых глаз появлялся в них иногда неуловимый холодок расчетливости, паучьей целеустремленности завладеть объектом своего внимания, стать полновластной хозяйкой не только тела, но и души намеченной жертвы, не дав той ни малейшего шанса на побег и спасение.

Вполне возможно, то были лишь мои лишенные почвы предположения, но совсем не хотелось, чтоб они подтвердились на деле. Потому решил устроить ей небольшую проверку и окончательно определиться в вопросе наших взаимоотношений. Не пожелав ей спокойной ночи, разобрал свою постель, снял верхнюю одежду и прямиком потопал к диванчику, где и присел с краешку, положив руку ей на плечо. Она промолчала и не произвела не единого движения. Подождал немного в надежде, что рано или поздно в ней проявится женское начало. Даже через одеяло ко мне просачивался жар и мощь женского тела, рано лишившегося мужской ласки и утешения, но не единым движением она не желала проявить свои чувства, если они были. Скорее даже закаменела, напряглась, ощутив мое присутствие, чем и вовсе поставила меня в глупейшее положение. Тогда решительно нырнул к ней под одеяло и попытался прижаться, надеясь на проявление хоть какой-то взаимной симпатии. Не тут-то было! Она ловко двинула своими мощными ягодицами в мою сторону, отчего я в тот же миг оказался на полу, даже не поняв, как это произошло. Видимо, приемчик был давно отрепетирован и опробован на прежних претендентах на ее руку или тело, не знаю как сказать правильнее. Поднявшись, придержал закипающую внутри злость и спросил:

«Ты фригидна или присутствует что другое?»

«Присутствует, — даже не соблаговолив повернуться ко мне лицом, отвечала она, — вернее отсутствует — признания в любви не слышала…»

Вон оно что значит… Любовь ей подавай и никак не меньше! Ну надо же какие мы серьезные и крутые. Без любви вступить в интимные отношения с мужиком, к которому зачем-то ехала через всю страну, она, оказывается, никак не может. А откуда ей, любви-то, взяться? От сырости?

«Так я и предлагаю ей заняться», — попробовал сострить без малейшей надежды на успех и тут же услышал:

«Это называется случкой, а не любовью… Мне это не нужно. Иди лучше спать».

«Ну извини», — только и оставалось мне промямлить.

На этом наш диалог закончился. Не желая обременяться новыми неприятностями, покорно отправился в свой угол и проспал без сновидений до самого утра.

Искушение очистительное

…Проснулся от звуков переставляемой посуды и каких-то кулинарных ароматов, давно не присутствующих в моей избе. То был знакомый мне с детства запах пирожков. Выходит, жизнь поворачивалась ко мне другой стороной, заманивая в свои дебри семейным уютом и благополучием. Оч-чень интересно!

Завтракали молча, а потом началось то, что в порядочных домах называется наведением порядка. Но поскольку я подозревал, что в моих хоромах сделать такое просто немыслимо, то тут больше подошло бы другое определение. Например, полная эвакуация с последующей ликвидацией всего, что не поглянулось моей гостье. Именно так проводят шмон в армейских казармах перед приездом высокого начальства.

В сени, на крыльцо, а то и просто во двор полетели вещи, не вызывавшие симпатии у моей временной домоправительницы. То были старые чугуны, которыми я весьма гордился и держал как предмет антиквариата; сапоги всех мастей, неизвестно как прижившиеся у меня с незапамятных времен, пустые банки, треснувшие чашки, плотницкий инструмент и даже неработающий последние несколько лет приемник «Балтика», через который когда-то мой отец, а потом и я сам некогда слушали вражеские «голоса», во многом поспособствовавшие развалу «процветающего социализма». Не стало могущественного строя, а вместе с ним и выполнивших свою роль «голосов», после чего прибалтийское чудо технической мысли неожиданно отказалось служить дальше, и потихоньку светящийся в ночной темноте изумрудный глаз радиоприемника угас, скорее всего, навсегда. Но у меня рука не поднималась выбросить вон друга моей юности, которому был обязан в значительной доле полученной за время своего отрочества информации.

Не желая расставаться с юношескими воспоминаниями, выскользнул во двор, поднял приемник и втащил на чердак, водрузив его полированный под орех корпус рядом с древним ткацким станком и укрыл подвернувшейся под руку мешковиной. Они неплохо сочетались один подле другого: посредством ткацкого станка большая часть населения страны имела возможность изготовить себе холст для одежды, а через приемник сердобольные зарубежные соседи популярно объясняли нам несчастным, отчего мы дошли до жизни такой. Сейчас оба помощника человечества остались без работы, поскольку ткать мы давно разучились, а почему жить стало ничуть не лучше, вряд ли мог объяснить самый продвинутый политолог.

А уборка тем временем продолжалась и велась с немыслимым грохотом от передвижки стола, лавки и всего прочего, что попадалось на пути теперешней властительнице, но отнюдь не квартирантке моего жизненного пространства. При этом каждый ее шаг сопровождался одной и той же репликой: «А это что за гадость?!» И с печной лежанки летели вниз овчины, в воздух поднимались столбы пыли и недоуменно скрипели половицы под тяжеловесными шагами взявшей меня под свое хозяйское шефство дамы.

Ее вмешательство в мой быт носило ярко выраженный оккупационный оттенок, и оставалось лишь ждать, в каком размере контрибуцию будет предложено выплатить. Пришлось несколько раз сходить на речку за водой, наломать по дороге березовых прутьев для веника, а потом еще и порвать для использования в качестве половой тряпки старую отцовскую тельняшку, бережно и многократно заштопанную бабушкиной рукой. Никакие мои доводы, что та или иная вещь мне ничуть не мешают, не встречали ни малейшего сочувствия с ее стороны. Выходя во двор, она бросала неприязненные взгляды на недавно посаженную мной подле крыльца березу, качала головой и каждый раз спрашивала, зачем она здесь растет. Понятно, ей хотелось видеть на ее месте яблоньку или там грушу, но для меня белоствольное деревце было гораздо ближе и милее. Но разве это можно объяснить человеку, видевшему во всем лишь утилитарную сторону.

Когда к концу дня уборка оказалась доведенной до логического завершения и протерта даже лавка с обратной стороны и подушка на моей кровати заняла конусообразное положение, хозяину позволено было переступить порог своего жилища. Стоит ли говорить, что наступившая там чистота и едва ли не стерильность не только не порадовала меня, но вызывала уныние и сильнейшее раздражение. Все усугублялось еще и тем, что не стало многих вещей, пусть и не очень нужных, но привычно стоящих на своих местах и тем самым создающих какую-никакую, а гармонию, соответствующую именно

моим, а не чьим-то иным представлениям о ней. Теперь я попал совсем в иной мир, пустой и бездушный, начисто лишенный былых его прелестей и очарования.

К тому же последовало заявление, что с этой самой минуты курить мне придется не в доме, а во дворе и не так часто, чтоб не таскать в жилое помещение лишнюю грязь на обуви. Менторский тон и введение аптечно-медицинских правил общежития подействовали на меня сногсшибательно, и я тут же закурил, не сняв при этом сапог. Она промолчала и демонстративно повернулась ко мне спиной. Не выдержав, вышел во двор и с тоской поглядел на стоящий напротив дома сарай. Если бы не дырявая крыша и не комары, то не задумываясь перебрался бы туда, лишь бы не видеть, как у меня на глазах рушат и перестраивают ставший привычным пусть не мир, но мирок, в котором ощущал себя вполне уютно и комфортно.

«Но это не конец света, — попытался успокоить себя, — и она приехала не на веки вечные. Уедет, верну все на свои места… Придется малость потерпеть…»

Однако что-то подсказывало, что разрушена не только внешняя сторона моего мирка, но и что-то гораздо большее, и рано или поздно мне придется ощутить это.

Вечером, забравшись с ногами на гостевой диванчик, к которому у меня и мыслей не было приблизиться повторно хотя бы на шаг, она завела разговор о заработке хлеба насущного литературным трудом. Ее доводы сводились к одному-единственному аргументу — рентабельности, словно речь шла о выращивании свиней и затратах на их содержание. Она терпеливо как по нотам более часа разъясняла, насколько сложно и даже неразумно заниматься сочинительством, надеяться лишь на писательские гонорары. «Да на них не сможет прожить ни один уважающий себя человек!» — запомнилась мне одна из ее реплик на этот счет. И хотя мы были примерно одного возраста, но создавалось впечатление, будто бы она прожила по крайней мере лет двести и знает все наперед.

Отчасти я был согласен с ее доводами. Не надо иметь экономического образования, чтоб понять: писать книги не рентабельно. Мало того, человек, занятый сочинительством, не защищен от иных бед, в число которых входит зависть, таких же как он, литераторов, зависимость от благоволения властей и, наконец, непонимание родными и близкими, которым, как пирог из печи, подавай популярность, известность и регулярный выход в свет твоих скоропалительно написанных шедевров. И даже если тебя вдруг издадут, признают и благодарная общественность начнет приглашать на различные там встречи и собрания чаще всего в качестве свадебного генерала, то долго переносить все это нормальный человек вряд ли сможет. Хотя есть и такие, кто привыкает быть всегда и везде в центре внимания, горделиво поднимая вверх быстро лысеющую от тяжких дум головку и многозначительно оттопыривая при том губы. Это уже диагноз. Никому еще не удавалось пройти без потерь те самые «медные трубы». Уж лучше оставаться безвестным, чем растиражированным автором. Поверьте на слово. Вот и получается, как в той частушке: «Не ходите девки замуж, ничего хорошего…» Литературный жанр коварен, словно дорога через минное поле, и пропасть там столь же легко, сделав лишь один неосторожный шаг. Но разве уменьшается от того число сочинителей? Да нет же. Наоборот, растёт с каждым днем, и объяснить сей феномен не берусь, поскольку сам заражен этой неизлечимой болезнью…

Афино-победительное

Именно так проистекали мои рассуждения в русле ее горячей и убедительной речи на тему: не ходите дети в Африку гулять! Это опасно для жизни! Я ни разочка не перебил ее и не вставил ни единого словечка. Пусть выскажется и честно выполнит свой долг спасительницы моей заблудшей души. Зачем возражать? Мне совсем не хотелось открывать душу нараспашку и делаться от того еще более беззащитным под мощным напором Афины-победительницы.

Она же подо все подводила сугубо практическую основу, приводя в пример своих знакомых, пробившихся если не наверх, то хотя бы в середку литературного мира, где, как понял, занимались написанием заказных статей для разных ведомств под единым лозунгом: талантом можешь ты не быть, но сытым быть всегда обязан. Да, понятно, отказаться от комфортной и сладкой жизни трудно любому. Хотя кто-то там сказал, будто бы художник должен быть голодным. Как знать, как знать. При излишней пустоте в желудке, по мнению медиков, начинается выделение большого количества желчи, а она вряд ли благоприятно способствует творческому процессу. Мне вот работалось одинаково хорошо и в том и другом состоянии, при условии, если работа по душе и никто не заглядывает через плечо поинтересоваться, мол, чего ты там сочинительствуешь. Это как любовный процесс, который может происходить за деньги, а может происходить и совершенно по другой причине, о чем, извините, не принято говорить в приличном обществе.

Но она видела во всем именно материальную сторону и вряд ли хотела вникать в мои откровения. Постепенно до меня дошло, она приехала не для налаживания творческих контактов или там соавторства. И не в ожидании пылкой и страстной любви, как намекнула вчера. Нет и еще раз нет! Она хорошо знала, что или кто ей требуется. Ей нужен был не автор, а живой человек мужского пола. Хотя одно другому не мешало. Чем плохо, если он еще и какие-то там труды, публикации имеет. Престижно! А уж чего он там будет впоследствии писать и вообще будет ли, на ее собственную жизнь влиять никак не должно. А любовь? Любовь придет. Не может не прийти, когда вокруг мужика будет развернуто полное его обслуживание и почти материнская забота. Куда ему деваться — не захочет, а полюбит. А не сумеет, ему же хуже. Пусть катится на все четыре стороны, а вкусненького захочется, мигом приползет обратно, еще и прощения попросит. Видимо, так жили ее родители и родители ее родителей, — свыкнется слюбится, — и она стояла на тех же самых убеждениях, ожидая, что рано или поздно я пойму, от какого счастья отказываюсь. Если у меня хватит сил совершить эту роковую ошибку.

Я посмотрел на нее как бы со стороны, пытаясь увидеть в ней героиню одного из своих будущих рассказов. По всем статьям она вписывалась в образ домовитой хозяйки, которая не побоится с самим чертом в спор вступить и что требуется у рогатого выспорить, а напоследок огреть того ухватом. И муж у нее ходит по одной половице и на другую не глянет, как я сейчас даже не смотрел на гостевой диванчик. Живя подле такой бабы, не пропадешь, всегда будешь сыт, обут, одет, но… О литературных деяниях придется забыть. Ибо и писать придется по ее указке и разумению.

Во всем ее поведении, властности тона, непререкаемости суждений и в то же время плохо скрываемой жизненной наивностью угадывалась жительница небольшого городка, а то и рабочего поселка, хотя на адресе, по которому ей писал, значился крупный республиканский центр на севере Кавказа. В своих письмах она о себе почти ничего не сообщала, мы там все больше рассуждали о литературе и публикациях новоявленных для российского читателя авторах. Да, знал о существовании у нее двух дочек-близняшек школьного возраста и об отсутствии последние несколько лет мужа как такового. Но все это меня тогда как бы не касалось, словно жила она где-то в параллельном мире или на другой планете. А вот теперь сказка стала былью, и я против своего желания сделался одним из ее персонажей. Типа Ивана-царевича. Но только не он ищет по белу свету невесту себе в жены, а невесты приезжают к нему, не подозревая, каким царством он владеет. Интересный поворот событий, только успевай осмысливать все вокруг происходящее.

Терзания авторские

И тем не менее на следующий день, терзаемый муками безделья, предложил ей прогуляться по окрестностям, которые сам считал довольно живописными, на что она охотно согласилась. Действительно, сколько можно сидеть в доме, когда рядом безбрежные поля, чудный хвойный лес и синее небо с будто бы нарисованными облаками над всем этим. О лучшем и мечтать трудно…

Домик мой находился почти у самого леса. В конце огорода, можно сказать на задворках усадьбы, располагалась, как и положено, по деревенским канонам, небольшая банька, а дальше шел спуск к неглубокой речке, скрытой от посторонних глаз густым хвойным массивом. Повел ее напрямик через свой плохо ухоженный огород, густо заросший по всему периметру лопухами и крапивой. Достался он мне от прежних хозяев еще в более плачевном состоянии, простояв несколько лет после их переезда в город без всякой обработки, отданный на откуп сорным травам, которые мне пришлось выдирать, вырубая образовавшийся дерн целыми пластами, чуть ли не полмесяца, чтоб отвоевать место под несколько грядок. Там и произрастали мои замечательные кабачки и еще несколько стандартных огородных культур: лук, морковка, свекла, горох. Зато картофельное поле, несколько раз обработанное старательным трактористом, выглядело образцово-показательно. Буквально на днях закончил окучивать набиравшие силу побеги и ждал к осени добротный урожай, надеясь за счет его обеспечить себе сытое зимнее существование.

Но на гостью мои огородные достижения не произвели никакого впечатления. Скорее наоборот. Она лишь слегка скривила губы и поинтересовалась, к чему мне все это? И тут я чуть не взорвался! Как это «к чему»? За счет вегетарианской диеты с собственного огорода мне удалось более-менее благополучно прожить пол-лета и подкармливать огородными культурами разных там званых и не очень посетителей. Для меня каждая морковка была ценна и желанна. А тут такой вопрос. И она, кажется, поняла собственную бестактность, поскольку постаралась улыбнуться и заговорила о том, какой виноград произрастает в саду ее родителей, сколько по осени яблок они собирают и прочее, прочее. Я же чуть не лишился дара речи: о каких яблоках она говорит? О каком винограде? Мы его видим на своих столах исключительно по праздникам и то не каждый год. И как можно сравнивать благодатные южные земли, где и зимы-то практически не бывает, с нашим северным бытием? Нет, человек просто не понимает, что значит вырастить хоть какой-то урожай в сибирской деревне и сколько сил притом нужно затратить. Она бы еще у чукчей поинтересовалась, почему они виноград не выращивают, а питаются исключительно рыбой и мясом. Они бы ей ответили…

Пока мы шли в сторону ближайшего перелеска через огромное поле, подчистую выщипанное стараниями выпасаемых здесь телушек, до меня начало постепенно доходить, что наше с ней взаимное непонимание кроется не столько в несовместимости характеров, а скорее всего напрямую проистекает от различия культурной среды, в которой мы родились и выросли. Ее казачьи предки находились в постоянном противостоянии с воинственными горцами и должны были совмещать в себе не только качества заботливого хозяина- землепашца, но и воина, защищая свои станицы с оружием в руках. И хотя происходило все это в незапамятные времена, но решительность и воинственность осталась в генах их потомков. Инициатива и неугасаемая деятельность впитывались ими с молоком матери и иного образа жизни они просто не представляли.

Мне приходилось иметь дело с теми, чьи предки носили штаны с лампасами и не расставались с ногайкой, а в седле проводили едва ли не большую часть жизни. Их отличали от прочих буйство характера и вечная неуспокоенность. Задиристость, неуживчивость, азартность приносили им самим массу неприятностей и череду больших и малых конфликтов, возникающих по пустякам. Но в большинстве своем были то люди открытые, не привыкшие держать камень за пазухой и всегда высказывающие в глаза свои обиды и подозрения. Дружили они так же страстно и бескомпромиссно, не жалея для друга ничего и требуя взамен такой же отдачи. За праздничным столом не было лучших певцов, танцоров и заводил. Потому притягивали они к себе прекрасный пол, словно магнит металл. Редко кто мог устоять под их напором и обаянием, но и в этом вопросе они проявляли особую щепетильность. Терять свободу и обзаводиться семьей они не особо спешили, пока не встали на ноги и не обзавелись минимумом жизненных благ. И выбор их был для меня не совсем понятен: из своих сверстниц они выбирали не самых симпатичных и обаятельных, а предпочитали девушек крестьянской наружности, для которых любая работа по плечу и особо никакая дурь в голову не лезет.

Но все, что говорилось выше, касается мужчин, поскольку женщины из той среды выходили совсем другого склада и свободу свою понимали совершенно по-иному. Они обычно проявляли личную инициативу в выборе ухажера, давая понять тому свое расположение, но не отвергали и других из числа ровесников, впрочем, не позволяя ни тем, ни другим при встречах ничего особенного. Главным для них, как и для большинства особ женского пола, являлся законный брак. И выбор свой обычно останавливали на парнях видных, состоятельных, с хорошей профессией. Они не представляли, как можно прожить на нищенскую зарплату и не иметь дюжины платьев на все случаи жизни. И самое поразительное, непонятно, каким образом они умудрялись верховодить в семье, а потому чаще всего мужья их находились под их полным покровительством, и многие откровенно побаивались своих хозяйственных жен, вкладывая каждую копейку в семейный бюджет, не рискуя задержаться лишнюю минуту с друзьями после работы.

Возможно, кто-то оспорит мои скоропалительные выводы и приведет совсем иные примеры, назовет массу других качеств этого замечательного воинственного племени, которого жизнь заставила вести себя именно так, спорить не буду.

…Вскоре мы добрались до опушки леса, ограниченного с одной стороны кромкой колхозного ноля, тянувшегося вдоль русла небольшой речушки, к которой вел крутой спуск, густо заросший сосняком, елями с мшистыми стволами вперемежку с пихтами, застенчиво прикрывающими наготу своими нежными мягкотелыми ветвями. Здесь, возле хвойного массива, даже воздух отличался своей насыщенностью и ароматом и вызывал легкое головокружение у людей, не часто выезжающих за город. Невольно хотелось задрать голову и разглядеть верхушки деревьев, увенчанных низкими слоистыми облаками. Но на мою спутницу сказочная картина лесных красот не произвела, как мне показалось, ни малейшего впечатления. Даже наоборот, она как-то напряглась, сосредоточилась и, что уж совсем невероятно, слегка прижалась ко мне. Лес пугал ее своей неизвестностью, и мое предложение спуститься вниз к речке не вызвало никакого воодушевления.

«А медведи здесь водятся?» — спросила она свистящим шепотом.

«Конечно, — пояснил я небрежно, — даже к моему дому близко подходят».

«Как близко?!»— с трудом выдохнула она, словно кто приставил ей дуло пистолета к виску.

«Насколько близко? — переспросил ее. — Вернемся обратно, покажу следы медведя на огороде. Он где-то метров десять до дома не дошел. Молодой, наверное, любопытный…»

Действительно, медведи, обитавшие в тех местах, в то лето вели себя довольно раскованно и бесцеремонно, пользуясь безнаказанностью, подходили к самым домам, оставляя следы своего присутствия на огородных грядках. Вот кто-то из косолапых посетил и мою территорию, любопытствуя, что там есть интересного, но ничего не обнаружив, ушел обратно.

От этих слов ей сделалось совсем дурно, и она беспомощно развела руками, как это делает человек, зайдя в воду, потом круто развернулась и со всей решительностью пошагала обратно. Я не знал, как поступить в подобной ситуации: то ли дать ей возможность прийти в себя, оставшись одной, то ли догнать и попытаться хотя как-то успокоить. И не думал, что у нее аллергия на наших безобидных мишек!.. Да еще так ярко выраженная. И все же благоразумие пересилило и быстро пошел следом, а то еще уйдет не в ту сторону, тогда точно наткнется на что-нибудь неприятное. Не на медведя, так на осиное гнездо или, не приведи господи, заблудится вдруг. Мне хватило случая с недавним отравлением художницы-кришнаитки. Боялся, повторится что-то подобное, окончательно расшатаю свою нервную систему и ни о каком творчестве тогда мечтать не придется.

Но моя беглянка вела себя вполне предсказуемо и, дойдя до дома, поднялась на крыльцо и вошла внутрь. Теперь можно было не беспокоиться за ее здоровье, и я присел перекурить на лежащее возле забора бревно. Заходить в дом просто не хотелось. Кажется, за пару дней мы изрядно надоели друг другу и пора опускать занавес после очередного акта. Не успел об этом подумать, как чья-то решительная рука смело поменяла декорации на наших деревенских подмостках: совершенно неожиданно в чистом небе появилось облачко, и из него полились тонкие струи дождя. Я даже рассмеялся и погрозил невидимому режиссеру пальцем, восхищаясь продуманности сценария. И не стал противиться небесному волеизъявлению, покорно вошел в дом.

Диванные страдания

То, что я увидел, меня не обрадовало, хотя, если честно, не особо и удивило. Моя гостья сидела на диванчике, плотно прижавшись спиной к оклеенной выцветшими обоями стене, и двумя руками по очереди вытирала слезы, капающие из глаз. Благодаря трагичности позы она как-то уменьшилась в размерах и поблекла. Из нее будто бы выпустили воздух, и от вчерашней Афины-Победительницы не осталось и следа. Передо мной находилась несчастная женщина, у которой что-то надломилось внутри, и теперь она не знала, как жить дальше. Возможно, у нее просто пропала надежда на благоприятный исход нашей встречи, которая какое-то время еще теплилась, а вот теперь все, исчезла окончательно. И, надо полагать, не только медведи тому виной, а нечто гораздо большее. Наш таежный край пришелся ей не по вкусу. Все вокруг казалось чужим, загадочным и враждебно-пугающим. Она была здесь чужой. Мой мир не желал принимать ее…

Собственно говоря, почему Сибири страшится большинство людей? Какая тайна таится в ее немереных просторах? И что за необходимость гнала русского человека в эту глухомань, где выжить способен далеко не каждый? Свобода? Независимость? Обилие зверя и рыбы? Или что-то иное? А может быть, мечта изменить на новом месте свою судьбу? Для меня эта страна дорога за ее крутой нрав и женскую непредсказуемость. Несмотря на свою кажущуюся угрюмость и мощь, она легкоранима и добра к каждому, кто сможет полюбить ее, не нанесет ущерба, не причинит боли. Скольких бродяг она укрывала в своих чащобах. Сколько несчастных, изгнанных со своей родины скитальцев нашли в ней убежище и выжили благодаря открытости и гостеприимству тех, кто пришел сюда задолго до них.

Лично мне дорога и понятна она потому, что здесь живут вольные люди, не привыкшие подчиняться чужой воле. Природа, словно резец скульптора, убирала с пришедших сюда переселенцев те черты характера, которые не нужны для выживания в этой стране. Пришедшие в Сибирь русские мужики постепенно воспринимали непривычный им уклад жизни, приучались существовать в ладу с матерью-природой, не брать от нее лишнего, жить неспешно, без напряга и суетных мечтаний, шаг за шагом отвоевывая каждую пядь земли.

Сибирских кержаков всегда отличали практичность, особая сметка, запасливость, разумное спокойствие, больше похожее на восточную леность, но именно эти качества и спасали их, помогали переносить природные капризы и отчужденность власти. Каждый из вновь поставленных управителей требовал к себе не только внимания и почтения, но и вспомоществования от опекаемого им народа на собственные немалые нужды. Потому к любым переменам в Сибири

относились всегда неодобрительно: старый начальник уже прикормлен, приголублен и знаешь, чего от него ждать. А придет другой на его место обязательно голодный, а потому злющий и еще хуже, коль честный. Этот станет не для себя стараться, а за всю Русь-матушку сразу, и сколько ему ни вези, всех голодных никогда не накормишь.

Но и под них находили подход, а если надо, то и управу. Честный, он что слепой — к чему его подведут, тому и поверит. Без поводыря никак не может. Только среди тех поводырей-приказчиков, малых по чину, но важных по положению, всегда находился тот, который за малую толику готов тоже слепым сделаться и закрыть глаза на то, что видеть ему не положено.

Короче говоря, научила сибиряков жизнь решать задачки всяческие, чтоб не дать себя в обиду, не позволять начальству ездить на собственной шее, но жить с ним в ладу и согласии. Редкий тип человеческой натуры получился в результате: с одной стороны, сибиряк доброжелателен ко всему и покладист в решении дел, но как только начинает замечать, что завлекают, затягивают его не туда, куда надобно, упрется, на дыбки встанет и бесполезно, с места не сдвинешь. Умрет, но до конца на своем стоять будет. Иначе не только он сам, а дети и внуки за один неосторожный его шаг расплачиваться до конца дней своим горбом станут.

Легковерные в этом краю долго не жили, и если погнался кто за легким заработком, то возвращался обратно с великим во всем организме надрывом, а то и вовсе исчезал на необозримых сибирских просторах. Постепенно у сибирских посельников выработался стойкий иммунитет к труду на сильных мира сего, и жить старался каждый сам по себе, пусть некорыстно, зато по-своему собственному разумению.

В гиблые революционные годы сибирский народ не поверил большевистским агиткам и жил, не шелохнувшись, не признав новой власти, пока комиссары не начали выгребать из домов и амбаров все подряд, а самих гнать еще дальше на север. Вся Сибирь поднялась от края до края против новоявленных грабителей, да куда ж им было против регулярных армейских частей. Согнули, обольшевичили, окоммуниздили. Только память крови убить не смогли, хоть малую капельку ее, но оставили. И совсем народ перестал верить чьим-то там обещаниям, обходясь малым, но своим.

Вот и мне сейчас предстояло сделать выбор: или довериться моей хозяйственной гостье, приехавшей не просто так, а с целью оказания гуманитарной помощи одинокому сочинителю, перебивающемуся с хлеба на воду. Стоит только сказать, милая, хочу быть рядом с тобой! Ты такая заботливая, домовитая, не уезжай! Оставайся! И ответит она мне: поедем вместе ко мне в теплые края, и совью тебе там уютное гнездышко, будем жить, а не выживать, и все-то будет хорошо…

Вот в том и загвоздка… Не хотелось мне в теплые края, а еще больше боялся расслабляющего уюта, где забудешь обо всем на свете. Но больше всего не хотелось расставаться со своими героями, которые явно к переезду не готовы и, прожив здесь не один век, вряд ли поспешат куда-то вслед за мной. Но как мне сказать все это ей, чтоб не обидеть, не выглядеть неблагодарным хамом? Но нужно было разговор тот начинать, не откладывая еще на день, а то и на больший срок. Время вещь неуловимая, и никто еще не научился управлять им, а уж я и подавно.

Расставания беспечальные

Видимо, почувствовав мою нерешительность, она начала разговор первой, быстренько вытерев остатки мгновенно высохших слез. Будто их совсем и не было. И сообщила, что успела минувшей ночью, пока я спал, проглядеть мои рукописи. Для меня это был удар ниже пояса. Кто позволил ей ковыряться в моих сочинениях, которые сам-то брал в руки с осторожностью и, можно сказать, с придыханием. Потому как все это труд далеко не законченный, словно не родившийся на свет ребенок и относиться к нему следует бережно, а то… Да разве ей это объяснишь…

Попроси она, сам бы показал и даже зачитал некоторые места. Но вот так тайком, без спроса… И потому стало мне особенно нехорошо и тоскливо. Понял окончательно: ни о каком совместном житье и сосуществовании речи быть не может. Она сама поставила жирную точку и спасибо ей за это великое! Но промолчал и стал ждать, что она заявит по поводу моих творческих потуг.

Оказывается, некоторые моменты ей даже понравились! Дескать, язык своеобразный, образы интересные. Но она совершенно не поняла, почему мне пришло в голову избрать в качестве героев разных там домовых, русалок, банниц. Неужели верю во все это? А если так, то убеди ее, покажи что-то необыкновенное, чего она еще не видела.

«Ага, — подумал, — сейчас, вызову домового и представлю тебя ему. Жди! Не так-то все просто, как тебе думается…» Но возражать не стал. Зачем? Не тот она человек. Не верит — и ладно. И почему вообще я должен чего-то там доказывать? Так и сидел насупившись, словно двоечник, вызванный в кабинет к завучу.

Она же, уловив шаткость моих позиций, не преминула закатить целую лекцию о русских сказках. По ее мнению, русский народ сочинял их просто ради развлечения. От нечего делать, так сказать. И воспринимать их всерьез не станет ни один здравомыслящий человек. А от моих быличек тем более за версту несет нездоровым вымыслом и надуманностью. Потому вряд ли когда они будут пользоваться хоть каким-то спросом у читателя. В конце она, как истинная учительница, сделала соответствующий вывод: мои сказания никуда не годятся, но вот опыт работы с текстами у меня имеется, а потому можно смело выходить на привычную схему: товар — деньги — товар. То есть заняться написанием заказных статей. То есть идти в журналистику и брать заказы от богатеньких организаций, руководство которых спит и видит, как бы прославить самих себя на страницах печатных изданий.

Робко поинтересовался, где мне найти подобных руководителей? Ответ последовал незамедлительно. Да, она знает несколько таких организаций, где мой труд будет востребован. Но они находятся у нее на родине.

После этого наступила долгая пауза. Я попал в затруднительное положение, не зная, как более тактично ответить. Просто сказать «нет» почему-то язык не поворачивался. Получится, отталкиваю дружески протянутую мне руку. А вымолвить «да» тем более не мог. Это означало не просто переезд хотя бы на первых порах на ее полное иждивение, что, видимо, подразумевалось как само собой разумеющееся событие, но гораздо большее. И причин тому было множество.

Главное, мне никак не хотелось покидать обжитое место, после чего волей-неволей окажусь в прямой или косвенной зависимости у Афины-Победительницы. Она же, слегка распалившись от произносимой речи, опять приняла победоносный вид, и следа недавних слез не осталось на ее сосредоточенном лице, четче обозначились волевые складки у подбородка и руки лежали на коленях, сжатые в кулаки.

Нет, союз с ней был невозможен уже по той причине, что, заключивши его, тут же окажусь в роли побежденного. Которому если и позволят высказать личное мнение, то лишь о том, будет ли завтра дождик и стоит ли брать с собой зонт. Все остальное станет решаться без моего участия, но непременно мне во благо. Что наверняка при каждом удобном случае не раз подчеркнет моя благодетельница. При всей своей наивности хорошо понимал, чем обернется моя капитуляция. Сдавши свои позиции один раз, вынужден буду поступать так и в дальнейшем и, наконец, дождусь момента, когда станут попрекать куском хлеба и лишней съеденной ложкой супа.

Невольно представилось жаркое южное солнце, где нет ни холодов, ни многомесячных стуж и в садах на ветвях ухоженных хозяйской рукой деревьев зреют эдемские фрукты. И в том саду на фоне гор со снеговыми шапками на вершинах стоит крепкий кирпичный домик за высокой оградой с решетками на окнах. Там у окна буду сидеть я возле печатной машинки и печатать, печатать, печатать… Тексты, которые мне совершенно не по душе, но их нужно выдавать по десятку страниц каждый день, чтоб обеспечить себе сытую жизнь и достаток. Вечером мне будет позволено спускаться в сад и прогуливаться там под зорким взглядом женщины, привыкшей побеждать, и знать, чего она хочет от жизни.

«Что угодно, но только не это!» — хотелось мне закричать, но почему-то слова застряли в горле, стоило мне взглянуть на нее, сидящую напротив и пристально сверлящую меня всепроникающим взглядом серых глаз.

И вместо этого робко промямлил, мол, хорошо, подумаю. Пока что не готов… Сколько раз ругал потом себя за эту самую робость, но со временем стал понимать правильность собственного ответа. Если бы я тогда отказался категорически и наотрез от ее предложения, то она наверняка бы усилила натиск и нашла с десяток причин, по которым мне следовало ехать с ней прямо сейчас, не мешкая ни минуты. Мало ли способов у женщин повлиять на мужика, не определившегося с собственной судьбой и призванием. Да сколько угодно! Была бы причина, а способ всегда найдется.

Ждала ли она иной реакции, близкой к раскаянию и просьбе о помощи? Трудно сказать. Меня тогда это мало интересовало. Важно другое — мне удалось выстоять и не выбросить белый флаг, не подписать акт о безоговорочной капитуляции.

До сих пор не понимаю, как удалось преодолеть и это искушение. А ведь мог поддаться на ее уговоры, скомкать рукописи, пустить их на растопку холодного семейного очага, вынести вслед за отжившим свое отцовским радиоприемником, старым чугунам и треснувшим чашкам и орудие своего писательского труда. Хватило ума распознать в ее доводах предвзятость и собственную корысть. Возможно, помогла школа блуждания по лесам, научившая пусть не полной, но все же автономности выживания практически в любых ситуациях. А может, сказался голос предков, которым и не через такие искушения пришлось пройти и себя не потерять.

Чтоб как-то скрасить затянувшуюся паузу, осторожно спросил ее о планах на ближайшие дни. Поняв это как намек на скорый отъезд, она гордо вскинула голову и не задумываясь ответила, что собирается отбыть первым же автобусом в сторону города, а уж дальше она сама сориентируется.

Подавив вздох облегчения, пообещал проводить ее к автобусу до соседней деревни. Таким образом, все темы для разговоров оказались исчерпаны и оставалось лишь дождаться завтрашнего утра. Она тут же начала сборы в дорогу, не произнося при этом ни слова. А что оставалось делать мне? Ждать, когда закончится очередное действие, увы, не моего сценария, опустится долгожданный занавес, и я наконец-то останусь один. Нет, не один, а с моими героями, что сейчас подавали таинственные знаки из темных углов моей избушки.

…Ярким солнечным утром я нес ее опустевшие сумки к автобусной остановке, находящейся в нескольких километрах от моей деревеньки, и вспоминал, как еще совсем недавно проходил по этой же дороге, согреваемый ее письмами, полученными на деревенской почте. В них мне почему-то читалось и виделось скрытое обещание помощи и поддержки, хотя ничего подобного она не писала. Постепенно я так привык к тем письмам, что они стали для меня не просто желанными, а сделались столь же привычными и необходимыми, как кружка чая по утрам. В своих посланиях она умело перемежала русские слова латынью, добавляла афоризмы, явно списанные из каких-то популярных журналов, и заканчивала обязательно каким- нибудь серьезным изречением из классиков литературы, отчего казалась мне ужасно умной, образованной и самой, самой, самой интересной женщиной в мире…

Почему письма, мысли в них, некая недоговоренность гораздо важнее, чем нормальное человеческое общение, думалось мне. Мы все реальные люди и рождены от реальных родителей, которые вряд ли мечтали о чем-то ином, чем наше сытое и безбедное существование в этом мире. И присутствуй они сейчас рядом со мной, наверняка бы осудили за необдуманный поступок. Наверняка бы сказали:

«Чего тебе еще надо? Вот подле тебя идет женщина, рядом с которой ты будешь сыт и защищен ее заботой, очень похожей на любовь. Не отпускай ее вот так! Пообещай, что скоро приедешь! Дурачок, она же тебе добра желает… Оставь ей хоть малую надежду, чего тебе стоит?!»

Но я упорно шел вперед по пыльной дороге, тянувшейся через сумрачный лес, и верхушки, выбившихся из общего древесного строя елей чуть вздрагивали от налетающего изредка ветерка, словно и они прощались с моей спутницей навсегда.

Наконец вдали показалась автобусная остановка с небольшой лавочкой под шиферной крышей. Поставил на нее сумки и сел рядом. Она же, не доходя нескольких шагов, остановилась и сосредоточенно смотрела в сторону раскинувшегося на пологом речном склоне села. Так мы молча и просидели до прихода автобуса, тем более других пассажиров в тот день почему-то не оказалось. И автобус подошел на удивление пустой, словно кто-то по специальному вызову послал его мне на выручку. Наконец она поднялась по ступенькам вовнутрь, махнула мне рукой и в открытое окно сказала тихо и неопределенно: «Пиши…» Автобус уехал, а я стоял и думал, в чем заключался смысл ее последней фразы… Да и так ли это важно… Главное, что теперь я свободен! свободен! свободен!

Обратно вернулся почти бегом и едва ли не впервые в жизни перекрестился, словно освободился от неких сил, мешавших мне жить, решивши раз и навсегда, что больше всяческих обольстительниц на своей территории не потерплю. Пусть хоть манну небесную вокруг сыплют и вечное земное блаженство обещают. То не мое. Главное — быть свободным от всяких там обязательств и радужных мечтаний. Но вот запретить самому себе мечтать как раз самое трудное, почти невыполнимое. Мечтать можно, но… с большой осторожностью, чтоб не начать путать мечту и реальность. Так и свобода трудноотличима от воли, но далеко не то же самое. К тому же меня все еще не оставляла шальная мысль найти ответ на непростой вопрос: как можно стать свободным и независимым от общества. А потому рискну продолжить свои спорные рассуждения на эту тему. Но предупреждаю, кому станет скучно, пусть перевернет несколько страниц и читает дальше. Честно говоря, я и сам еще не во всем разобрался и готовых рецептов не обещаю.

Контрапункт о свободе и обо всем, что с ней связано

Итак, по моему глубокому убеждению, — свобода есть понятие универсальное, коллективное и применимо почти к любой сфере человеческого бытия. Мы уже видели, как трудно дать ей точное определение или согласиться со словарной интерпретацией, тем общепринятым каноном, который меняется если и не ежегодно, то хотя бы раз в десятилетие, в зависимости от изменений в обществе и его морально-идеологических критериев.

Кстати говоря, русские философы, которых их противники социалисты называли ортодоксами, касаясь темы свободы, даже не пытались дать ее определение. Они шли по проторенному пути древних эллинов, которые в подобных случаях дробили понятие по внешним его свойствам и признакам и низводили до молекулярного уровня, в результате чего забывалась и сама суть вопроса.

По их примеру и наши философы поделили свободу на «внешнюю» и «внутреннюю» и приравняли ее к такому понятию, как «дух» (?). Но позвольте, тут совсем один шаг до понятия веры. А о ней можно рассуждать достаточно долго, ничем себя не затрудняя и не обязывая.

Но если мы все же примерим к свободе такую категорию, как «дух», то получится, что свобода есть некое состояние души, сравнимое с легким ароматом изысканных духов. Подул ветерок в другую сторону и нет аромата, а в памяти осталось лишь зыбкое воспоминание чего-то призрачного и не настоящего, сравнимое с ощущением от наркотического кайфа. С другой стороны, дух невидим, и мы лишь подозреваем о его существовании, воспринимаем на веру. Значит, и свобода понятие эфемерное, и она присутствует где-то совершенно независимо от нас. Ее можно обрести, но можно и потерять. Главное, что свободный человек способен делать выбор, куда ему идти и чем заняться. Так что же требуется для того, чтоб хотя бы ощутить себя в известных рамках свободным человеком?

На мой взгляд, человек, пожелавший стать свободным, должен прежде всего быть свободным физически, то есть не находиться в заключении, в армии и тому подобное. Далее. Не являться чьим-то рабом. Не состоять на службе. Не быть обремененным обязательствами перед кем бы то ни было и не иметь долгов. Не быть преследуемым за преступление. Не должен быть правителем или начальником над людьми. Не быть человеком известным и узнаваемым. Не состоять в браке. Не иметь детей. И, наконец, не влюбляться, поскольку нет более обременительного состояния человеческой души, а затем и тела, нежели узы любовные.

И вот теперь скажите, много ли найдется людей, которые не обременены, не гонимы, не любимы, не наделены властью? Вряд ли отыщется тот, кто способен обойтись без всего этого. Получается, для обретения свободы нужно, прежде всего, уйти от людей, от общества и скитаться одному, сознательно став отверженным. Можно ли назвать это свободой, когда ты будешь лишен радости бытия и общения с себе подобными? Кто из вас согласится добровольно выбрать путь изгоя, отщепенца, откажется от привычных благ и соблазнов, пусть он сто, тысячу раз зависим и унижен, но, став свободным, он потеряет и ту малость, которую имел, и вскоре осознает ничтожность своего жалкого существования. Такая свобода хуже и страшней любого рабства, когда, освободившись от всего, ты ощутишь себя ни к одному делу не востребованным, никем не любимым, а попросту говоря, несчастным!

Так что же получается? Сам собой напрашивается непростой вывод: если страна, государство, общество, где мы живем, может быть свободным, то человек вне общества — никогда?! Но и будучи существом общественным — тем более! И сколь ни парадоксально мое заключение, но свобода, воля или что-то им подобное недостижимы для нормального индивида, пока он остается жителем планеты, зовущейся Земля. А как там на небе? Да кто его знает, ответил мудрец, — видимо, очень даже неплохо, коль никто еще оттуда не возвращался…

Размышление на тему эгоцентризма и прочих факторов риска

Но этот вывод окажется неполным, если не вспомнить, что есть люди, умудряющиеся жить в обществе и оставаться как бы вне него. Нет, деньги здесь абсолютно не служат доминирующим фактором, поскольку обладатель солидного капитала является самым несвободным человеком в нашем мире. Он вынужден следить за процентами, акциями, дивидендами, платить налоги, кого-то нанимать для их умножения и автоматически становится несвободным. Мы же хотим выяснить, как умудряется кто-то там чувствовать себя свободным и независимым хотя бы от общества.

Согласитесь, любой человек в какие-то временные периоды ощущает самого себя свободным! А коль так, то где и откуда берет он это сладостное чувство свободы? За счет чего возникает самообман, который не угасает и греет его весь долгий или не очень век? Попробуем выяснить, какие именно необходимы условия для этого.

Исключим людей с неустойчивой психикой, а тем паче душевнобольных. Не станем рассматривать детский и подростковый возраст, начав с периода, когда человек становится вполне сознательным и самостоятельным индивидуумом.

Но начать придется все же именно с детства, точнее, с момента рождения человека. Попав в реальный мир из материнской утробы, младенец начинает познавать законы общества, в котором ему предстоит жить и при этом черпать от общества необходимую ин-

формацию, включающую в себя правила поведения, законы самосохранения, опыт и знания предшествующих поколений, то есть всю доступную для него информацию. На первых порах она достаточно мала. Но затем начинается длительный процесс обучения, во время которого он поглощает огромное количество знаний, не предполагая, что из них может ему пригодиться в дальнейшем, а что так и останется в кладовых памяти невостребованным.

И тут возникает очередной вопрос: до какой степени возможен период накопления различной информации, которую мы привыкли по старинке называть знаниями? Многие из нас ответят, он может длиться бесконечно. Но позволю себе не согласиться с этим умозаключением. Для большинства людей он заканчивается после окончания школьного курса. Для некоторых продолжается в высшем учебном заведении, аспирантуре и тому подобном. Однако с какого-то момента наступает процесс трансформации, согласно которому в меру зрелый субъект из поглотителя становится излучателем (производителем) не только физических продуктов своего труда, но из-под его пера рождаются рукописные тексты, музыкальные пассажи, юридические нормативы и даже законы естествознания. Не только общественные, но и природные установки направлены на подобную, назовем ее классической, форму развития и видоизменения человека.

Однако наряду с тем существуют и некие исключения из классических правил, согласно которым отдельная личность может бесконечно долго лишь поглощать общественные блага, а вместе с ними и поток различного рода информации, не преобразуя и не выплескивая ее из себя. Потребительство его не лимитировано. Оно безгранично и безостановочно и может прекратиться лишь после определенной стадии пресыщения или естественной смерти этого безостановочного поглотителя всего и вся.

Не ставя своей задачей моральную оценку подобных исключений, отметим, что индивид-поглотитель тем самым обосабливается от каждодневной деятельности во имя и во благо воспроизводившей его формации, а работает исключительно сам на себя. Он как бы уходит в эгоцентрическую автономность и, оставаясь жить внутри общества, не испытывая зависимости от него. С обществом он связан лишь территориально в определенных хронологических рамках, поскольку накопленные им знания не востребованы по той или иной причине. Сам же индивид в таком случае достигает определенной степени свободы и независимости, которую он рассматривает как некое личностное благо и освобождение от неумолимых общественных стандартов.

Но со временем происходит изменение его моральных установок и принципов, вызванных собственной невостребованностью. И в нем рождается подобный ядерному взрыву, который, как известно, происходит при резком увеличении критической массы энергоемкого вещества, неосознанный протест. И направлен он прежде всего против общества, не принявшего его, позволившего данному индивиду жить замкнуто, закрыто и существовать именно так, как он хочет.

Все это может привести при определенных обстоятельствах к непредсказуемым последствиям. К примеру, ущемленная гордыня объекта нашего изучения, назовем его эгоцентристом, может подтолкнуть его на осуществление террористического акта исключительно ради доказательства своей силы и незаурядности. Можно найти массу случаев, когда такой эгоцентрист, не решаясь на преступление, рождает теорию разрушения общества изнутри, что может привести в дальнейшем к еще большему количеству жертв и человеческих трагедий, благодаря крушению одного общественного строя и рождению чего-то иного, нового, ведущего к столкновению различных групп или слоев населения. Будь то новое религиозное учение или какое-то очередное социальное преобразование.

Как же бороться с эгоцентристами? И возможна ли борьба с ними? Ограничить или запретить познание не разумно и практически недостижимо. Потому гораздо важнее найти применение каждому такому эгоцентристу и не упустить момент, когда он, напитавшись новыми идеями, решится перейти к агрессии. Для этого прежде всего необходимо загрузить его конкретной работой и не оставить в полном одиночестве. Но это уже прямая задача государственных структур, главная цель которых как раз и заключается в сохранении покоя и жизни сограждан.

А мы попробуем проанализировать, к чему ведет или может привести подобное уклонительство в личную автономность и эгоцентричность лично для самого индивидуума. Вот что происходит с ним в процессе поглощения многочисленных информационных потоков. Храня и вбирая в себя огромнейшее количество разного рода знаний, не преобразуя и не изливая их наружу, он все больше становится похожим на вселенскую «черную дыру», поглощающую все, что в нее попадает. Тем самым эгоцентрист рискует настолько уйти в свой внутренний мир, беспрестанно эксплуатируя мозг, что рано или поздно разум его померкнет и он станет вполне востребованным пациентом психиатрического лечебного заведения. Но какое-то время, пока он в состоянии бороться с постепенно одолевающим недугом, в его возбужденном и насыщенном всевозможной информацией сознании рождаются фантастические картины иного мира, абсолютно не связанного с миром, в котором он сам находится. Рожденный им мир будет лишен каких-либо координат без начальной или конечной точки отсчета. Но каждому творцу чего-то нового непременно желается, чтоб результаты его труда оказались востребованными, и он находит себе союзников, таких же изгоев, не ощущающих своей связи с обществом. С какого-то момента эти мыслители превращаются в заговорщиков, и в случае воплощения их планов человечество содрогнется от неминуемого коллапса. Какого именно? А хотя бы от очередного переустройства мира или чего-то подобного.

Нужно учесть, государство отчасти само виновато в создании условий для подобных заговоров, не будучи особо заинтересованным в реализации скрытого потенциала эгоцентристов. Потому эта самоизолирующаяся группа людей стоит перед выбором: объединения с себе подобными и создания оппозиции госструктурам; или начать противостояние друг с другом, что грозит ничуть не меньшими бедами для окружающих. Это не бандиты, думающие о собственном обогащении и лидирующем положении среди сограждан. Эгоцентристов деньги как таковые мало интересуют, им важно всеобщее признание их заслуг, оценка способностей. Совершив просчет лишь однажды, а потом, неоднократно множа ошибки, они подобно Колумбу рискуют приплыть в мыслях своих совершенно к иному материку, крича, будто это и есть Земля Обетованная. При этом себя они будут считать не иначе как первооткрывателями совершенно нового, неординарного пути в светлое будущее.

Сами же эгоцентристы никогда не осознают ненужности и даже вредности своих открытий. Уйдя в автономное плавание в безбрежный океан идей и мечтаний, они будут все дальше отдаляться от человечества, пока окончательно не заблудятся в своем иррациональном мире. Не имея возможности увидеть себя как бы со стороны, они станут жить с искаженным представлением о собственной значимости, ведущей к обычному самообману, к гиперболизации собственных личностей и полному уничтожению защитной самокритики, хранящей любого из нас от неминуемых бед и ошибок.

Причем в эпоху внедрения новейших информационных технологий число эгоцентристов умножится многократно. Ничто уже не может помешать им возомнить себя небожителями, в чьих руках знания всего мира и масса способов воздействия на человечество, распространяя собственные теории и лжесвидетельства. Сотни, если не тысячи пророков пытаются закабалить души ближних и научить всех нас жить правильно.

Не будем брать в расчет лжецов и мошенников, нас интересуют те, кто верит в свои возможности и пророчества, ничуть не сомневаясь в собственной избранности. Если провести параллель с временами стародавними, то у каждого народа были свои пророки: и в древнем Израиле, Индии, Китае и конечно же в европейских странах. Кто-то объединял народы общей идеей, но большинство из них лишь способствовало созданию новых сект и закрытых обществ.

Исключением из их числа, на мой взгляд, являются шаманы, не ставившие целью рождение чего-то нового, а базирующиеся на взглядах традиционных, в чем-то даже меркантильных, а потому сплачивающих ту общность людей, где они жили. Они тоже путешествовали в иных мирах, недоступных мирскому восприятию, но всегда возвращались обратно к людям, и главной их целью оставалась забота о соплеменниках. Эгоцентрист же уходит в своих поисках и мечтаниях столь далеко, что чаще всего не находит пути назад. Лишь телесная оболочка его пребывает рядом с нами, в то время как индивидуальная сущность витает в неизвестных далях.

Итак, самость человеческая, известная под разными названиями: индивидуализм, эгоизм, эгоцентризм и прочее, есть уклонение от задач и функций, которые возлагаются на нас обществом. Уклонение от них равнозначно нарушению законов уголовных, построенных на принципах морали, которые, в свою очередь, восходят к заповедям Моисеевым. Но если нарушение уголовных норм преследуется и карается непосредственно государственными органами, то обособляющийся от общества человек наказывает себя сам, превращаясь в «адскую машину» с включенными часами, которые остановить без неизбежного взрыва невозможно.

Потому, обретя как бы свободу индивидуальную, ты рискуешь превратиться в поглотителя и накопителя информации, которая неизбежно приведет тебя к рождению в твоей голове различного рода идей и теорий, тем самым закрепостив хозяина их весьма надолго, если не навсегда.

Сюжет скотско-пастуший

Такие вот сомнения по поводу обретенной свободы роились в моей голове, еще более все усложняя и запутывая. Вроде бы я был свободен, мог писать дальше, но какой-то ступор внутри мешал делать это так, как оно шло раньше. Видимо, на то были какие-то причины, не зависящие от меня лично, но заложенные в обязательный алгоритм моего деревенского проживания. Невидимый кукловод постоянно выводил меня на новую позицию, заставляя преодолевать то одно, то другое препятствие, как это принято в мифологических сюжетах, где герой добирается до своей цели, совершая по ходу дела различные подвиги и постоянно подвергаясь опасности. Не скажу, чтоб лично мне тогда грозило нечто подобное, но складывалось впечатление, будто бы толкаю перед собой многотонный каток и конца-краю пути моего не видно.

Так оно и вышло, ощущения редко обманывают, если научиться к ним прислушиваться и не отгонять их от себя словно назойливых кровососущих насекомых. Буквально на другое утро ни свет ни заря примчался пастух Леша и со несвойственной ему горячностью сообщил потрясную новость: куда-то делась одна из его любимейших телушек! При этом он внимательно оглядел мое скорбное подворье, может быть, надеясь на невообразимое, а вдруг да телушка выползет сейчас из пустой собачьей конуры или спланирует на двор из давно необитаемого скворечника.

Поспешил развеять его сомнения и даже пригласил в дом, дабы он удостоверился в чистоте моей единственной кастрюли и отсутствии следов надругательства над бедной скотинкой. Но Алексей великодушно отказался обозревать мои владения, а лишь попросил помочь ему в поисках. Не стал ему перечить, поскольку и самому было интересно, куда могла запропаститься злополучная телушка, да к тому же именно на мне висела материальная ответственность за ее сохранность в ночное время, когда я маялся в размышлениях о какой-то там свободе и прочей ерундистике.

…Погода уже много дней стояла чудесная. Еще не набравший полной силы солнечный софит равномерно освещал сияющий первозданной голубизной небесный купол, словно специально кем-то покрашенный в успокаивающий душу цвет наивности и непорочности. И его великолепие не осмеливался омрачить своим появлением ни единый случайно забредший на безбрежную синь небесного пастбища облачный барашек. Верно, пока что они сбивались в стада в иных небесных высях, где копили силы для броска на наши равнины, когда того потребует их верховный пастырь. Казалось, небеса, словно две полупрозрачных ладони, сомкнулись над нами и бережно прикрыли беспечное человечество от бурь и бед, таящихся в космических глубинах. Отчего же мы все, отягощенные своими делами и заботами, так редко вглядываемся ввысь, что никак не удосужимся заметить, сколь много общего между твердью земной и небесным сводом. Недаром жизнь произошла из яйца, из икринки, из молекулы, поскольку только в округлой форме и наше земное яйцо, укрытое небесной оболочкой, наверняка служит первичным эмбрионом для появления чего-то более совершенного и возвышенного. Только инкубационный период земного созревания исчисляется в миллионах, а может, и миллиардах лет, и нам, ныне живущим, не дано догадаться, а тем более присутствовать при рождении иных форм существования, для которых мы ежесекундно прокладываем дорогу. А может, наоборот, тормозим их появление? Потому рано или поздно будем отринуты, низвергнуты, выброшены из этого прекрасного мира, зовущегося Земля.

А пока мы неспешно брели с Лешей мимо моего картофельного поля, на котором уже кое-где обозначились лиловые соцветия колокольчиков, в сторону ближайшего перелеска, где вплотную к березовым стволам топорщилась, словно два сложенных крыла, крыша моей баньки. Рядом с ней находился рукотворный прудок, населенный громкоголосыми лягушками, уютно обитающими в стороне от людской суеты. И ни души кругом. Тем более полное отсутствие следов посещения моих владений кем-то из парнокопытных.

Леха сосредоточенно шагал рядом, ведя за узду своего коня, который успевал на ходу схватывать мягкими губами сочные побеги травы и громко хрумкал ими у нас за спиной. Когда мы дошли до бани, то Алексей приостановился и повел своим чуть удлиненным носом, который постоянно украшали мелкие бисерные капельки пота, принюхался. Чуть постояв, поинтересовался, давно ли топлена баня, словно я мог пригласить туда пропавшую телушку для помыва. Недоуменно пожав плечами, ответил, что больше недели назад. В ответ он согласно кивнул и побрел дальше в сторону ближайшего хвойного массива, уходившего по пологому спуску вниз к текущей по дну оврага речке. При этом у меня складывалось впечатление, будто бы Алексей как некий древний человек руководствовался исключительно обонянием, потому как время от времени он чуть приостанавливался, принюхивался и брел дальше. Так в моем представлении первобытные охотники скрадывали зверя, выслеживая его исключительно по запаху и руководствуясь лишь своим инстинктом.

Вообще Лехин нос мог сказать за хозяина гораздо больше, чем приспособленный для этого его собственный речевой аппарат. Если Леха сидел на коне, чуть скрючившись, скрестив руки на коленях и склонивши нос к самому вороту рубахи, значит, все обстояло хорошо и вполне благополучно: его телушки мирно поглощали траву, а сам он занимался их созерцанием и регулярным подсчетом количества калорий, усваиваемых его подопечными.

Дело в том, что оплата труда пастуха велась по сложной системе, разработанной самыми передовыми финансистами социалистического государства. Первоначально он получал материальное содержание в виде заработной платы, на которую вполне можно приобрести в обычном сельпо ежедневную пачку сигарет без фильтра и буханку ржаного хлеба. В конце сезона скотину загоняли на весы, где каждую особь подвергали принудительному взвешиванию. Затем вычислялась разница между живым весом в начале лета и тем, который она имела на момент взвешивания. За каждый лишний килограмм шла доплата. Получив причитающиеся ему от нагула деньги, Алексей тут же уходил в загул, во время которого он наверняка терял в весе примерно столько же, сколько одна телушка приобретала за сезон. Но до того он обычно ехал в город, покупал там детям новую школьную форму, письменные принадлежности, что-нибудь для жены, а остальную сумму начинал пропивать, едва садился в рейсовый автобус. И добравшись до деревни, продолжал это трудное дело, пока не заканчивались деньги и силы. И тогда Лехин нос, как петушиный гребень, становился багрового цвета и указывал всем окружающим, что с хозяином его лучше не шутить и ни в коем разе не спорить.

Да, для полноты картины добавлю, что самые большие проблемы были у Лехи со словоизъяснением. Без мата он никак не мог объяснить, что дважды два четыре. Или сообщить, мол, сейчас он собирается ехать домой, оставляя своих ненаглядных телок на мое полное попечение. Когда у меня в доме находился кто-то из гостей и в дверном проеме возникала застенчивая Лешина фигура в дождевике с ивовым хлыстиком, засунутым в спешке за голенище, я поспешно выскакивал с ним наружу, где и выслушивал все его короткие наставления, сдабриваемые привычными для него выражениями, воспринять которые был способен далеко не каждый.

В облике Алексея во многом угадывались далекие черты наших пращуров, когда от воли пастуха зависело благополучие каждой деревенской семьи, если он вдруг недосмотрит за вверенным ему стадом. Непременным атрибутом той профессии являлась резная дудочка, под звуки которой пастух и собирал ранним утром своих рогатых подопечных, выводя незамысловатую мелодию, шествуя от дома к дому. Состоял он при этом на полном соцобеспечении жителей селения, вверявших ему своих коровок на весь световой день и надеявшихся на пастуха как на самого себя. Пастьба тогда велась на лесных полянах, поскольку вся остальная земля близ деревень и сел возделывалась под какие-то там культуры. В лесу скот мог подстеречь если не волк, то более грозный хозяин здешних мест. И пастух, не жалея жизни, должен был вступать в единоборство с медведем, спасая хозяйскую скотину от неминучей смерти.

Для этого, как рассказывали старики, он должен был в самом начале сезона на Егорьев день заключить договор с лешим, настоящим хозяином леса, в чьем ведении находились не только деревья, но и живность, в них обитающая, включая хищников. Заключался тот договор тайно от всех в овраге или лощине, куда сгонялось стадо. Пастух вызывал лешего и подносил ему первое пасхальное яйцо, полученное им из рук священника, и брал с того клятвенное заверение в том, что он не загонит коров в болото, не станет высасывать из них молоко и насылать зверей. Самому же пастуху в древности запрещалось собирать любые ягоды, ломать ветки или деревья для костра. Тогда скот все лето находился под покровительством лешего- лесовика и ему ничего не угрожало. Еще старики сказывали, будто бы многие из них видали самого лешего как обычного старика, но только у него нет век на глазах и волосы чуть зеленоватого оттенка.

Но если и случались нападения на стадо со стороны того же медведя, то хозяева задранной скотины высказывали пастуху вполне обоснованные претензии, мол, почему худо расчелся с лешим и не выполнил все, что обещал?! Стандартный ответ пастухов того времени оказывался довольно простым и незамысловатым: на коровку напал чужой медведь из соседнего леса, а свой вот не тронул ни разу. Обычно на этом инцидент считался исчерпанным, но иные хозяева, оставшись без кормилицы, могли подать и на суд всего деревенского общества, а там уже как дело повернется.

…Леха же тем временем как-то незаметно опередил меня и оказался уже на самой опушке леса. Я пошел чуть быстрее и вдруг услышал его сдавленный крик, а затем стандартное матерное восклицание в чей-то адрес. Мне совсем не хотелось воспринимать его на свой счет, тем более особых причин на то не было. Значит, произошло что-то непредвиденное… Внимательно вглядевшись издалека в пастушью фигуру, я понял, он грозит кулаком в гущу леса и без остановки кроет матом кого-то мне невидимого. Впрочем, если вспомнить рассказы стариков, воспроизведенные мной чуть выше, то станет вполне понятно, кого костерит раздосадованный пастух.

Подойдя к нему вплотную, тут же понял причину его сетований. Утерянная телушка лежала на спуске к лесной речке рядом с выпяченными корнями здоровенной ели, положив белокурую головку на ближайший пенек. Поперек ее туловища громоздилось сухая сосенка, невесть как оказавшаяся на ней. Леха же даже снял свою всесезонную шапку с головы, то ли в знак уважения к усопшей, то ли из иных соображений. От его давно немытых, завивающихся на концах волос шел густой пар, и поспешившие к неприкрытому затылку комары совершали на нем ритуальный танец, напоминая группу хиппников, прыгающих в экстазе по сцене. Сам Леша больше походил сейчас на древнего ратника, обнаружившего тело своего князя после завершения кровопролитного сражения и поклявшегося отомстить за его смерть уцелевшим недругам. Но на лежащей без единого движения телушке следы вражеского вмешательство разобрать было невозможно. Я предложил пощупать у нее пульс, на что Алексей презрительно дернул носом в мою сторону и слегка поддел потерянную для его осенней доплаты скотину носком сапога. Та даже не вздрогнула.

Не будучи специалистом в отрасли животноводства, я даже не стал высказывать свое мнение по поводу трагической смерти животного. Хотя некоторые предположения на этот счет у меня возникли. Наверняка телочку приголубил ударом мощной лапы хозяин здешних мест, о котором мы совсем недавно вели беседу с очередной квартиранткой. И хотя внешних следов на шкуре у почившей раньше времени пеструшки не было видно, но они обязательно должны обнаружиться при более внимательном изучении ее останков.

Но Алексей был категорически не согласен с этим и обвинял в нерасторопности свою ныне покойную подопечную, не сумевшую увернуться от рухнувшей на нее лесины. Не стал его в том разубеждать, а про себя решил, что, очевидно, он нарушил какой-то из древних пастушьих заветов, что и стало причиной гибели беззащитной телушки. Леха же, закончив свой матерный монолог в адрес всех и вся и бедной телушки в частности, обратился ко мне с просьбой дать на время нож и топор для свежевания туши околевшей скотинки. Отказать в том я не посмел, и мы побрели обратно к моему дому.

Весь обратный путь Алексей был необычайно грустен и молчалив, да и у меня на душе, что называется, кошки скребли. Выдав ему необходимые патологоанатомические принадлежности, занялся было приготовлением завтрака, но не прошло и десяти минут, как Леха ввалился ко мне с совершенно диким видом и заявил, что путем вскрытия установил причину гибели телушки. Он растопырил свою далеко не маленькую ладонь и показал, какого размера след когтистой лапы обнаружил у нее на спине. Сомнений не оставалось, то действительно был непредвиденный визит хозяина не позднее как во вчерашний вечер. Это можно вполне назвать случайным совпадением, но у меня, как уже говорил, давно укрепилось на все непредвиденные случаи свое собственное мнение.

Алексей же потребовал, чтоб я захватил с собой ружье с полным комплектом боеприпасов, которое у меня как у несостоявшегося охотника-промысловика имелось в наличии, и охранять его от вторичного визита браконьерствующего медведя, пока он окончательно не разделает телячью тушу для сдачи в колхозное правление в качестве оправдания потери общественной собственности. Выстояв на часах положенный срок, едва не заеденный насмерть ненасытными комарами, наслушавшись от Лехи немыслимых угроз в адрес наверняка наблюдающего за нами из таежной чащи медведя, помог взгромоздить телячьи останки, переложенные в мешки на лошадь, и, окончательно обессилев, в который раз несказанно обрадовался, оставшись один.

Сесть за машинку и начать печатать не было никакого желания. И даже не мечталось, какой получится книга с выстраданными на собственной шкуре сюжетами, с непростыми героями и с моим собственным именем на обложке. Лето было в самом разгаре, но уже появились первые признаки скорого прощания с ним. Давала знать о себе накопившаяся от всего пережитого внутренняя усталость, давившая на меня, словно гигантский столб воды на опущенного вниз водолаза. Да и сам себе я казался именно ловцом жемчуга, нырнувшим на дно в поисках таинственных жемчужин-сюжетиков, сокрытых в глубинах народного быта. И сейчас эти необработанные блестки народной мудрости перекочевали с илистого дна услышанных когда-то житейских историй в мой мозг, требуя их окончательного извлечения и обработки.

И, как ни странно, давали себя знать посещения моей обители гостьями с их собственными, несхожими с хозяйскими целями. И, наконец, коварное вмешательство медведя в ход тихой деревенской жизни подействовало совершенно ошеломляюще. Как ни крути, а мной были вызваны некие силы, контролировать которые я не мог, а потому продолжать игру с ними становилось все опаснее.

Но сдаваться я вовсе не собирался и решил еще раз подергать судьбу за хвост, продолжив свое сочинительство, как только поднакоплю сил для предстоящего творческого марш-броска к намеченной цели. Чем я рисковал в тот довольно беззаботный период своей жизни? Да разве что написанием очередной невостребованной, «нетленки», место для которой будет уготовлено в архиве автора. Но, как показали дальнейшие события, у судьбы тоже имелись на этот счет свои собственные воззрения.

Пастораль, не предусмотренная замыслом

Прошло несколько дней после описанного выше эпизода, связанного с трагической гибелью неопытной буренки от лап Михайлы Потапыча. Кстати сказать, оставленные Лехой на взгорке телячьи внутренности уже на другое утро были аккуратно собраны и съедены или перепрятаны возмутителем нашего деревенского спокойствия. И творилось то кровавое пиршество в нескольких минутах ходьбы от моего беспризорного огорода. Так что существовали мы с косолапым хулиганом в очень близком соседстве, соблюдая при том незримые пункты мирного договора.

Алексей тяжело переживал потерю убиенной телушки, словно то была смерть его близкого родственника. Нет, он ни разу не выразил свое отношение к случившемуся словами, но весь его вид и чуть изменившаяся манера поведения говорили сами за себя. Не стало слышно, как это бывало раньше, цветистых выражений, которыми он сопровождал выгон телочек из загона; перестал посвистывать сквозь редкие зубы, подражая весенней песне скворца, а самое главное — нос-флюгер сообщал опытному зрителю, что его хозяин находится в пресквернейшем расположении духа. Понимая это, решил некоторое время выждать, дав возможность Алексею прийти в себя, а там, глядишь, все потечет по-прежнему и встанет на свои места.

Потому чрезвычайно обрадовался, когда Леха сам, без моего приглашения средь бела дня постучался ко мне, в то время как его буренки рассредоточились на громадной поляне, отделяющей мою усадьбу от прочих деревенских строений. На предложение войти в дом Алексей, как обычно, отказался, попросив меня выйти во двор. Он был все так же сумеречен, но прежняя подавленность уже отступила, и он даже пошутил по какому-то незначительному доводу. Но за его напускной веселостью проступала едва заметная печаль или забота о чем-то для меня неясном и малопонятном.

Так оно и оказалось… После пары выкуренных сигарет и долгого сопения Леха наконец-то объяснил, зачем пожаловал. Оказалось, у его родителей, живущих где-то на южной оконечности нашей обширнейшей области, на днях намечается очередной юбилей их счастливого проживания в совместном супружестве. И Леха, как важное свидетельство их далеко не бесплодного брака, должен непременно на том торжестве присутствовать. Но он не знал, на кого оставить своих телушек, поскольку без пригляда за ними те и суток просуществовать не смогут. Потому он чуть ли не слезно просил меня в течение нескольких дней возложить на себя ответственность по надзору за его замечательными телушками! Чего-чего, но подобного предложения даже не ожидал и слегка растерялся, представив себя в роли пастуха. Нет, что угодно, но только не это! И представить не мог, как управлюсь с этим стадом, сворой, отарой или как там их правильно называют.

Естественно, тут же поинтересовался, почему его выбор пал именно на меня, на что он, слегка смущаясь и с детской доверительностью, пояснил, что именно моя персона вызывает у него полное доверие и взаимопонимание. Я был несказанно польщен, но… совершенно не знал, как объяснить ему, что подобный род деятельности в мои планы ну никак не входил. Но Леха ничего и слушать не хотел, а продолжал умолять меня выручить его и понаблюдать несколько дней за телятами. По Лешиным словам, все обстояло довольно просто: с восходом солнца нужно всего лишь выпускать телушек из загона, а потом верхом на коне сопровождать их с пригорка на пригорок. В полдень выбрать тенистое место и дать им с часок отдохнуть. А ближе к вечеру, как положено, вернуть обратно в загон и обязательно пересчитать. Не работа, а сплошной отдых, выходило из его слов.

К тому же мне будет выплачена вполне достойная компенсация за труды, и он назвал, сколько примерно получу в денежном эквиваленте. Признаюсь, именно названная им сумма и повергла меня в недолгие раздумья, ибо она равнялась моему месячному заработку сторожа в качестве стороннего наблюдателя при скотском загоне. Этот аргумент перевесил все другие разумные возражения с моей стороны, и сокрытый внутри каждого из нас вечно голодный потребитель предался мечтам о покупке вожделенных товаров. Но не только денежный аргумент сыграл свою роль в моем решении, трудно отказывать в помощи человеку, с которым пережил несколько щекотливых моментов, находясь под пристальным взглядом пусть и невидимых, но реально существующих медвежьих глаз. Даже совместно съеденный пуд соли не идет ни в какое сравнение с пережитым. Короче говоря, не думая о последствиях, дал я свое согласие на временное замещение пастушьей должности.

Алексей, окрыленный этим, тут же повел меня к стаду и принялся живо, как мелочь в кармане, пересчитывать всех наличествующих там особ женского пола по головам. Их оказалось то ли сто двадцать три, то ли чуть больше, но что-то за сотню. Для меня же легче было извлечь квадратный корень из иррационального числа или сосчитать, сколько деревьев произрастает в ближайшем перелеске, чем, не сбившись ни разу, узнать точное число неотличимых одна от другой рогатых голов непрерывно переходящих с места на место телушек.

Ни к селу ни к городу вспомнилась народная мудрость: «За морем телушка полушка, да перевоз алтын», хотя куда-то перевозить вверенных мне телушек вроде и не предстояло. Не знал я, каким алтыном обернется для меня легкомысленное согласие на перевоплощение в привычную, казалось бы, для любого сельского жителя должность пастуха. Но, назвавшись пастухом, живи со стадом. А к этому нужно приучать себя сызмальства, чего в моей биографии, насыщенной разного плана событиями, до сих пор не наблюдалось. И возможно, дожил бы до седых волос без особых потерь для собственного престижа, но, как говорится, черт или кто иной попутал и надоумил вступить на пастушью тропу, оказавшуюся не самой простой из всех ведомых мне профессий. Но обо всем по порядку.

Закончив смотр четвероногого воинства, Алексей стал пояснять, какой корм дает наибольший привес и сколько раз в день нужно отдыхать выпасаемому поголовью. Я с интересом слушал, но память моя отказывалась воспринимать все пастушьи премудрости телячьего воспитания, а потому остановил его лекцию простым и, как казалось мне, вполне естественным вопросом: почему нельзя эту весьма подвижную живность содержать в загоне или где-то еще, привозя им корма по месту жительства. Леха тут же воззрился на меня с нескрываемым удивлением, словно подобная мысль ему никогда раньше и в голову не приходила, пояснив коротко, мол, все это фигня и досужие вымыслы. Я же, наоборот, готов был затеять диспут на эту тему, но он даже слушать не захотел мои доводы, парировав их непередаваемой в письменном виде тирадой, воспроизвести которую у меня вряд ли когда получится. Но смысл был ясен: не забивай голову разной чепухой, а занимайся тем, что тебе предлагают.

После этого, переполненный серьезностью момента, указал мне рукой в сторону колхозных полей, где буйно колосились всходы каких-то злаковых культур, начинающиеся сразу за деревенскими огородами, и пояснил, подняв вверх указательный палец, что пускать телят на те поля нельзя ни в коем случае и ни под каким предлогом. Иначе… и он вновь ввернул словечко, которое в литературной транскрипции объясняется как конец всему. Признаться, воспринял я тогда этот недвусмысленный запрет столь же легкомысленно, как и остальные Лехины наставления. Подумаешь, поля, а на них колоски. Поди, не тридцать седьмой год, когда за их сбор к стенке ставили, теперь у нас всего вдосталь и никто за теми посевами не следит, делай что хочешь. Так уж устроен городской человек, выросший на полном обеспечении. Зачем забивать и без того обремененную голову какими-то пустяками, совершенно его не касающимися.

Но тут мне стало интересно, с чего это вдруг Алексей, совсем не похожий на записного моралиста, столь пылко печется о чужом добре, до которого нормальному человеку обычно и дела нет. Секрет оказался до банальности прост. Если обнаружится потрава стадом тех самых посевов, то вычеты за него могут перекрыть весь сезонный пастуший заработок. Меня это слегка успокоило, значит, Леха все же нормальный человек, а не какой-то там партийный выжига, создающий видимость заботы о народном добре.

И в завершение Леша представил меня своему коню. Именно представил, а не познакомил, хотя виделись мы с тем гнедым кастратом неоднократно, но имени его, точнее, клички, не знал да особо не жаждал узнать. Нет, я не оговорился, поскольку Леха не коня подвел ко мне, а как раз наоборот и громко назвал тому мое имя. Может, мне показалось, но мерин согласно кивнул своей патлатой башкой, оторвавшись на миг от ощипывания остатков придорожной травы. Я даже хмыкнул, пытаясь хоть самому себе доказать собственное превосходство над этой водовозной клячей с выступающими по хребту, словно пружины в продранном матрасе позвонками, надеясь, что наша краткосрочная связь с ним в дружбу все одно не перерастет.

Для окончательного закрепления знакомства мерина с новым хозяином Леша, торжественно вручив мне поводья, позволил взобраться в седло и сделать несколько кругов верхом по начисто выщипанной телятами поляне. Под седлом конь, а может правильнее назвать его лошадью, не понравился мне еще больше. Подозреваю, я ему тоже. Возможно, невзлюбил он меня за мой несколько избыточный вес, а может, по иной причине, но с первого момента нашего знакомства он вел себя строптиво и неуступчиво. Сам же мерин оказался костляв, с гноящимися глазами вечно недокормленной скотины, чьи мысли только и заняты, где бы ущипнуть очередной клок сочной травы. Если за Лешей он признавал роль хозяина и повелителя, то свое отношение ко мне выразил тем, что во время пробежки по поляне, он слегка расслабился и выпустил пенную струю из своего прожорливого чрева. Уже позже сообразил, что можно было на колхозном дворе поменять эту строптивую скотинку на другую, более упитанную и покладистую. Но, как гласит народная мудрость, сколько дареному коню в зубы не смотри, а другим он не станет.

Несколько забегая вперед, скажу, что поладить с Лешиным мерином мне так и не удалось. Тот отличался на редкость несносным характером и никак не желал исполнять моих команд, не слушался повода и вел себя так, словно его вчера лишь поймали в диких прериях и отдали мне в обучение. Во время езды самым тихим шагом он умудрялся каким-то немыслимым образом втянуть в себя и без того тощий живот и тем самым выставлял чрезвычайно острый хребет наружу. Потому первые же минуты сидение на нем превратилось в истинное мучение. Ощущение было непередаваемое, словно сидишь на кромке забора, который постоянно подпрыгивает под тобой.

Некоторый опыт верховой езды у меня имелся. Еще в детстве приходилось помогать на покосе в подвозе копен сена, а соответственно, поездить верхом. Но это совершенно несравнимые вещи — прокатиться на покладистой лошадке и через несколько метров спрыгнуть с нее и весь день восседать, словно воин в дозоре, приглядывая за резвыми телятами. Все это дошло до меня значительно позже, а тогда, проехавши прогулочным шагом по относительно ровной поляне, я почувствовал себя этаким техасским ковбоем, который чуть ли не в седле родился и вырос. И мой легкомысленный оптимизм дал о себе знать буквально на следующий день.

К тому же родились у меня тогда тайные мысли, как без особых потерь справиться с возложенными на меня обязанностями, но высказывать их вслух в присутствии Алексей я благоразумно не стал. Заключались они в том, что с самого начала решил относиться к своим пастушьим обязанностям без особого фанатизма, наивно надеясь, будто бы пресловутые Лешины телушки вполне могут дождаться своего непосредственного надзирателя, не выходя вон из загона. Терпят же иные люди и день, и неделю полное отсутствие пищи. И телочки-пеструшки не должны особо похудеть, просидев несколько дней взаперти. Ну, сбросят несколько драгоценных кило, но с появлением настоящего пастуха быстрехонько нагуляют недостающий вес на подросшей за время их изоляции лесной травке. Хуже обстояло дело с чувством жажды, но и эту проблему я собирался преодолеть путем прокладки к ним в загон резинового шланга, подсоединенного к водяному насосу, опущенному в прудок. Умереть за столь короткий срок они не должны, твердо решил я.

Ближе к вечеру Леша попрощался и пешком ушел к себе в соседнюю деревню, готовиться к поездке, оставив коня привязанным у моих ворот и на прощанье что-то шепнув тому на ухо. И тот долго с тоской смотрел в сторону удалявшейся сутулой фигуры своего хозяина. И когда он скрылся за последней деревенской избой, то мерин жалобно и призывно заржал, словно предчувствовал что-то недоброе. Я же притащил ему для закрепления пока не устоявшихся дружественных отношений ведро с водой, куда покрошил буханку черствого хлеба, и с чувством исполненного долга отправился спать.

В меру о мерине и остальных четвероногих тварях

Пробуждение мое оказалось достаточно бурным. Даже через закрытые ставни внутрь дома прорывался мощный рев то ли работающего где-то рядом трактора необыкновенной мощи, то ли бурлящие потоки невесть откуда взявшегося в равнинной деревеньке горного водопада, неприятно взрывавшие своим шумом тихое солнечное утро.

Хотя если быть точным, утро еще не наступило, а лишь слабый робкий свет нежно пробивался сквозь парящие клочья уходящего ввысь от земли ночного тумана, и каждый неокрепший лучик, натыкаясь на водяные капельки, преломлялся в них, делясь на радужные оттенки всех цветов. Если бы не звуковая какофония, то в мире пребывала некая первозданность, свойственная всему нетронутому пока энергичной человеческой рукой.

Но мне некогда было любоваться умиротворяющей картиной сельской жизни, а тем более ощутить себя сопричастным к ее гармонии, требовалось срочно выяснить причины надвигающегося Апокалипсиса и в меру сил попытаться приостановить его. Не успел выйти на крыльцо, как в ворота раздался громкий и требовательный стук. На мой вопрос, кому я понадобился в этакую рань, раздалось лишь заунывное ржание, и до меня начало доходить, в чем причина всех испытываемых мной неудобств.

С крыльца мне открывалось зрелище, которое трудно описать в двух словах: вчера еще миролюбивые и ангелоподобные телячьи создания вопили так, что кровь стыла в жилах. Мало того, они дружно бились мощными лбами с только еще проступающими рожками в шаткие жерди загона, а наиболее нетерпеливые пытались еще и перепрыгнуть через него, карабкались на спины соплеменников, поскальзывались, падали, теснили друг друга и орали, орали, орали. Мое счастье, что Алексей наверняка уже покинул пределы своей деревни, а то бы он наверняка услышал призывные крики любимых четвероногих и кинулся к ним на выручку. И мерин его, словно сговорился с запертыми в загоне телками, поддерживал их мощными ударами копыт в мои ворота, где вечером привязал его, дабы был под руками. Таким образом, эти чертеняки не оставили мне выбора, и беснующееся стадо требовалось срочно выпускать наружу, пока оно не разнесло вдребезги весь загон. В результате рушился весь мой хитромудрый план стойлового содержания подрастающего молодняка и, само собой, мое личное время, которое собирался посвятить своим литературным делам. Увы, порой не мы выбираем, а нас выбирают… Как там дальше? Да, точно — привыкаем к несовпаденью! С этим у меня все нормально: полное несовпаденье желаемого с получаемым. На том и стоим!

Злой, без завтрака, не захватив с собой даже сигарет, забрался на тощую лошадиную спину безымянного животного и стукнул по его бокам пятками наспех натянутых сапог, направившись к загону. Пока мы преодолели это незначительное расстояние, конь умудрился с помощью замысловатых движений корпуса сместить меня из седла ближе к тому месту, где росла его забитая репьями грива, и, чуть приостановившись, резко опустил голову вниз. Хорошо, что ноги мои не были вставлены в стремена, и я, словно с горки, соскользнул вниз прямо перед загоном, больно ударившись лбом в его ближайший столб. С другой стороны на меня таращились налитые кровью от испытываемого нетерпения глаза зловредных телок, явно видевших во мне главную причину всех своих мучений. Без раздумий скинул вниз верхнюю доску с ворот, начал вытягивать следующую, но разъяренные особи женского пола едва не сбили меня с ног, выбив ее из рук, и лавиной понеслись на поляну. Мне не оставалось ничего другого, как отступить в сторону и ждать их далеко не торжественного выхода на арену для начинающегося нешуточного сражения.

К счастью, Лешин мерин проявил ко мне некую долю снисходительности и не умчался вслед за ними, а терпеливо стоял чуть в стороне, поводя патлатой башкой, как бы приветствуя и пересчитывая каждую стремглав проносившуюся мимо него телушку. Так же спокойно он позволил мне взобраться в протертое до дыр седло с торчащими из него наружу клочьями старого сопрелого сена, давно превратившегося в обычную труху. На сей раз мои ощущения были достаточно далеки от созерцательных, а приближались по сути своей к тому, что испытывает тореадор, готовясь к бою с разъяренным быком.

Тут я ничуть не преувеличиваю, поскольку отныне все, что относилось к коровам, быкам, а тем более телушкам, приобрело для меня раз и навсегда враждебный окрас, а уж тогда бороться с подрастающим коровьим поколением сделалось печальной необходимостью. В руках же у меня не оказалось не только шпаги, но и кнута, поскольку Алексей им никогда не пользовался, и, как он управлялся со всей непослушной животинкой, ума не приложу. Не оставалось ничего другого, как выломать из ближайшей талины хворостину подлиннее и с ней наперевес устремиться к уже машущему мне хвостами стаду.

Самое удивительное, выпущенные на свободу телушки тут же прямиком рванули к тем самым заповедным посевам, которые мой наставник велел беречь пуще зеницы ока. Врезавшись в их нестройные ряды, я огрел вдоль спины ближайшую ко мне пеструшку, затем другую, еще и еще. Через какое-то время цель была почти достигнута, и раздосадованные скотинки нехотя покинули основательно вытоптанное поле, оставляя там и сям лепешки в качестве визитных карточек пребывания на них. Мне еще подумалось, хорошо бы произвести зачистку этих явных вещественных доказательств моего пастушьего недогляда, присыпав их землей, дабы у Алексея не возникло оснований для волнения. Но тут при очередном ударе хлыст переломился напополам. Попытался выгнать остатки спешно набивавших рты телок с помощью тощего иноходца, с которым, как полагал, мы были заодно, но тот воспротивился исполнять роль тарана и круто повернул в сторону, помчав меня в глубь поля. Когда же наконец удалось его остановить и развернуть в обратную сторону, то мне показалось, будто бы все стадо дружно хохочет над моим неудачным маневром, широко раскрыв свои рты, набитые запрещенными злаковыми побегами.

Пришлось выломать новый прут, а к обеду сменить их не менее десятка, пока стадо наконец послушно направилось по раз и навсегда заданному маршруту: с холма под горку, а там дальше через дорогу на луговину, где, по моим расчетам, можно было хоть слегка перевести дух. Однако на спуске меня ждало новое испытание. По шоссейной дороге двигался груженный бревнами мощный лесовоз. И как только он приблизился к подножию холма, в тот же момент наперерез ему ринулось подгоняемое мной стадо. Задрав вверх новогодними свечками хвосты и вздымая кучи пыли, телушки высыпали на дорогу и встали, с большим интересом разглядывая ранее не виданную ими машину. Лесовоз вынужден был тоже остановиться, дверь кабины приоткрылась, и водитель недвусмысленно выразил свое отношение к происходящему. Не увидев никакой ответной реакции с моей стороны, он тут же принялся нажимать на клаксон и раздраженно посылать прерывистые гудки во всю мощь легких многотонного тягача. Но мои жизнерадостные девушки воспринимали автомобильную трель как призывный рев родственного существа, и вскоре все до одной столпились вокруг автомобиля, а некоторые даже принялись облизывать пыль с капота и бодать чем-то понравившиеся им рубчатые шины колес. Тогда дюжий мужик выскочил на подножку машины и заорал на невинных телок примерно на том же самом языке, хорошо известном мне по выражениям, обычно используемым при разговоре Алексеем. И случилось чудо, те великолепно поняли, чего от них требуют, и, рассыпавшись цепью, побрели в нужном направлении к речной пойме. Мне не оставалось ничего другого, как поблагодарить водителя, небрежно отмахнувшегося от моих признательных выражений, и проследовать вслед за ними.

Теперь моя задача оказалась облегченной до минимума и требовалось лишь обрести устойчивое положение в седле, приняв наиболее удобную позу, и взирать с высоты за мирно пасущимся стадом, что и сделал.

…Речушка, берущая начало из многослойных толщ затерянных в таежной гуще болот, текла возле подошвы песчаного холма, где в свое время очарованный тишиной и живописностью природы я и присмотрел старенький домик, питала не одно столетие жившие здесь когда-то семьи сибирских хлебопашцев. Но, как известно, хлеб требуется не только вырастить, сжать, но еще и превратить его в добротную муку. А для этого нужна мельница. Без нее никак не обойтись. И тогда деревенские умельцы, не мудрствуя лукаво, решили приспособить ближайшую речушку в качестве движущей силы и перегородили ее небольшой плотинкой. Благодаря их стараниям в низине подле холма образовался вместительный пруд, на берегу которого и поставили мельницу.

Думается, далеко не случайно в народных сказаниях кузнецы и мельники слывут колдунами и чародеями. Одни использовали тайну огненных сил, а другие — водяных. Человеку, с теми тайнами незнакомому, многое в их труде и привычках кажется если не чудом, то чем-то таинственным, едва ли не волшебным. И опять же не зря омуты вблизи плотины окружены дурной славой. В них, как считалось, обитают не только русалки и водяные, с которыми лучше не связываться. А с теми, кто ослушается, случались разные там неприятности, описывать которые не стану. От местных жителей мне удалось услышать несколько таких историй, связанных с прудком, на берегу которого и нагуливали необходимый вес и калории рогатые пеструшки. Не скажу, что с большим доверием отнесся к тем россказням, но осадок от них невозможно изжить, сказав себе слово «нет». Человеческая вера в чудеса столь же естественна, как и прочие, живущие в нем чувства. Потому на прудок тот с давно ушедшей в небытие мельницей, проходя мимо, поглядывал с легкой иронией и подзуживал самого себя совершить нечто этакое, что мигом развеяло бы все сомнения и таящиеся где-то в неизведанной глубине страхи.

Но как можно избавиться от собственного страха? Лишь переступив через него. И тут мне пришла в голову неожиданная идея: а почему бы прямо сейчас не искупаться в прудке? Навалившаяся с восходом солнца жара тому только способствовала. И ничего противоестественного в своем намерении тогда не увидел. Оглядев в очередной раз мирно пасущихся телок, не заметил в их поведении ничего предвещающего опасность и слез с коня. Тот, будто прочел мои мысли и словно сказочный былинный персонаж ни с того ни с сего заржал, ударил передней ногой по ближайшей кочке, встряхнул косматой головой. При всей своей легковерности в чудеса и сверхъестественное не увидел в том никакой связи со своим поступком и, скинув одежду, спустился к воде.

Не водись с водой

Из-под ног тут же скакнул на безопасное расстояние обеспокоенный моим вторженьем в его угодья кузнечик, от берега рванула на середину водной глади водомерка, совершив вынужденный слалом при виде неожиданно появившегося здесь человека. Меня здесь явно не ждали, а потому вся мелкая живность всполошилась и пришла в движение, разбегаясь подальше от грозящей им опасности.

Сам же прудок, если оценивать его с художественной стороны, выглядел довольно живописно. Торчащие по краям его кустики тальника создавали подобие короны, украшенной густыми паутинными нитями, и вздымавшие удлиненные сердечки листвы как бы отгораживали водяной мир от всего остального. Само же водяное зеркало отражало бездонную синь неба и казалось огромным глазом, смотрящим на мир из земной глубины. Тогда и прутики тальника можно вполне сравнить с ресницами. Так или иначе, но все созданное природой непередаваемо красиво и, если приглядеться, есть законченное произведение искусства.

Потому не перестаю удивляться, как природа умудряется вмещать в себя столько противоположного по своему предназначению, сведя деревья, листву, траву, кустарники, кочки, водоемы в нечто единое и неделимое. И в то же время каждое существо, обитающее рядом с нами, будь то зверь, птица или муравей, живет своей собственной жизнью, по собственным законам и не пытается вторгаться в чужие владения, словно боится тем самым нарушить мировой баланс сил и интересов. Зато мы, люди, считающие самих себя пупом вселенной, смело нарушаем границы дозволенного, а потом теряемся в догадках, за что и откуда получили ту или иную болячку, а то и вовсе оказались, казалось бы случайно, на краю гибели. И вся-то причина может оказаться в спонтанном и, если разобраться, зряшном, тебе абсолютно ненужном вторжении в чей-то суверенный мирок, охраняемый неизвестными нам силами столь же строго, как государственная граница.

Но эти мысли посетили меня значительно позже. Видно, так мы устроены в отличие от других живых существ, что от рождения получаем лишь самые незначительные навыки, а весь остальной опыт приобретаем едва ли не до преклонных лет. Тут нам никогда не сравняться с тем же кузнечиком или ласточкой, что как раз в тот момент, не обращая на меня ни малейшего внимания, с азартом ловила беззаботную мошкару, пролетая буквально в нескольких сантиметрах от водной глади.

Осторожно войдя по колено в тягучую, даже чуть маслянистую застоявшуюся воду, раздвинул густую осоку, опустился на бок и поплыл вслед за только что убежавшей от меня и не оставившей следа водомеркой. Стоячая вода охватила и охладила тело будто бы тысячи невидимых ладошек, привыкших к повседневной работе врачевателей. Она заигрывала со мной, пробегая нежными струями вдоль тела, щекоча и поддразнивая, призывая расслабиться и не сопротивляться.

Самая коварная в мире сущность наподобие женщин, да и сама она женщина, вода никогда не будет нами до конца понята и изучена. Без нее невозможна жизнь, но она легко лишает нас сознания, а то и жизни, вбирая в себя любого и каждого, как цветок росянки захлопывает свои створки над зазевавшимся насекомым. А не есть ли мы всего лишь насекомые, жужжащие и кружащие над богатствами, доставшимися нам в наследство от иных незнакомых сил, а может, и невидимых существ, живущих или живших где-то поблизости. Недаром древние философы включали водную стихию в качестве одной из главных и незыблемых философских субстанций, служащих основой для построения мира.

Зато мы, люди, пользуемся благами воды, не желая хоть на секунду задуматься, с чего это вдруг нам позволено зачерпывать ее в горсть, в ковш, в ведро, выливать на себя, на землю и считать, будто бы так и должно быть из века в век, из тысячелетие в тысячелетие, и пока мы живы, вода всегда будет к нашим услугам, словно любящая мать. Нет, случается ей становиться и злой мачехой, оставив человека без своей ежедневной заботы, а то и совсем обращается водная стихия в нашего недруга, жестоко мстя за многочисленные обиды и поругания.

И вдруг мое легкое почти без усилий скольжение по водной поверхности было прервано каким-то неописуемо жестким внешним вмешательством, исходящим изнутри пруда. Словно кто-то невидимый попытался втянуть меня в самую его пучину. Заведомо могу сказать, никакого течения там не было и быть не могло, а потому до сих пор не имею ни малейшего представления, что за неведомая сила принялась тянуть меня в водяную толщу. Нежные и прежде мягкие ладошки неожиданно превратились в жесткие щупальца, опутали туловище, словно кокон, тысячами невидимых нитей, не давая сделать малейшего движения.

Не сразу поняв, что происходит, несколько раз дернулся, бултыхнул ногами, думая о забытой кем-то из рыбаков снасти, но вскоре понял, дело в чем-то ином. Не оставалось ничего другого, как мобилизовать весь свой организм и заставить, да, прежде всего, заставить себя верить в благоприятный исход дела. Понимая, что неподвижность моя наступила не от каких-то внешних материальных причин, а через сознание от поступившего в мозг некого сигнала, лишающего возможности к сопротивлению, монотонно убаюкивающему все естество, отсекая постепенно желание плыть, дышать, двигаться. А потому, не желая мириться с происходящим, выкрикнул что-то несуразное и дикое, даже непристойное. И тут же руки принялись молотить воду, как пароходные лопасти, и в несколько гребков я оказался у берега, пополз вверх по склону и обессиленный повалился на траву, не замечая слетевшихся крылатых воздушных кровопийц.

Не знаю, сколько пролежал так, приходя в себя, пока не вспомнил о своих прямых пастушьих обязанностях и поднял голову вверх,

огляделся и не увидел на лугу ни одной из недавно еще резвящихся там телушек. Но меня поразило не только это. День заканчивался! Солнце спешило укрыться за зубчатой гребенкой дальнего леса, посылая мне оттуда световые стрелки, прорвавшиеся сквозь шеренги желтокорых стволов сосен, которые как театральный занавес отделял берег прудка от иного действа где-то там независимо от нас происходящего. Получалось, купание и собственное спасание заняло у меня несколько часов?! Но такого просто не могло быть! И тем не менее приближался вечер, который мне предстояло встретить в полном одиночестве, как неудачному полководцу, потерявшему свое войско на поле сражения. Я же лишился вверенного мне стада в сто с чем-то голов, каждая из которых превышала мое месячное жалованье сторожа. А по совокупности обещало приличный срок в местах, всегда доступных для таких охламонов, как я. И лишь мерин, зацепившись поводом за куст, а потому лишенный способности к передвижению устало отмахивался длиннющим хвостом от кружившей над ним тучи всех видов кровососущих насекомых.

Оделся и вскочил на слабо сопротивляющегося тому мерина, погнал по ближайшим перелескам, надеясь на чудо. Думалось, вот они, телочки мои где-то здесь притаились, решили со мной в прятки поиграть, сейчас вспомнят, что им по расписанию уже обратно в загон положено направляться на отдых. Но нет, чуда, как и положено, явлено мне не было. Хотя там и сям виднелись следы копыт и неизменные визитные карточки в виде круглых лепешек после дневного телячьего пиршества.

Истратив последние силы на бесплодные поиски, повернул обратно к дороге и глазам своим не поверил: мои ненаглядные телочки, как туристы на маршруте, цепочкой степенно вышагивали в сторону деревни! Но прикинув, понял, что их почти в два раза меньше от положенного числа рогатых голов. Рассвирепев, погнал остатки стада рысью в гору, подняв огромнейшее пыльное облако, да так, что пришлось самому спуститься к речке для отмывания начисто запорошенных глаз. Когда поднялся на гору, все мои подопечные уже мирно укрылись в глубине загона, встав головами друг к другу, выставив в мою сторону прутики грязных хвостиков. Для верности закрыл ворота, покрепче привязал к изгороди коня и решил, лучшее из всего, что могу предпринять, это тоже отправиться в свой собственный загон и завалиться спать.

Но какой там сон, когда в голове сидела одна-единственная мысль: что делать? Примерно через час мучительных переживаний услышал протяжное мычание и с фонарем в руках выскочил на крыльцо. В мои ворота уткнулись повинными мордами четверо заблудших подружек, просящихся на ночлег. Отвел их в загон, где они были радостно встречены своими сестрами, пополнив тем самым рекрутские ряды разбежавшегося телячьего войска. Спать мне в ту ночь так и не пришлось, поскольку еще десятка два попытавшихся дезертировать в первый же день моего командования телушек вняли здравому разуму и решили, что лучше встреча с плохим пастухом, чем с хорошим, но голодным медведем. К утру после неоднократных подсчетов, в результате которых число рогатых голов то резко увеличивалось, то уменьшалось наполовину, все же пришел к выводу, что около двух десятков этих самых буйных голов не смогли самостоятельно найти дорогу в родной загон.

Тут передо мной встала очередная проблема: выпускать ли их на волю, тем самым подвергая себя очередной опасности окончательно растерять все, что удалось собрать в злополучный загон; или же скакать по полям в поисках отсутствующих четвероногих? Скажу честно, меня не устраивал ни тот, ни другой вариант, но выхода не было, и пока вразумленные вчерашними скитаниями телушки особо не проявляли желания повторить свои странствия, решил продолжить поиски вообразивших себя партизанами и окончательно потерявших данное им свыше чувство стадности неразумных животных.

Остракизм без абстракции

Печальная реальность ждала меня на другой день в качестве очередной подставы. Верный еще вчера мерин оставил свой пост у изгороди, каким-то хитроумным способом стянув с морды уздечку, которая теперь немым укором свисала с верхней перекладины. И уверен, сделал это он вполне осознанно и злонамеренно, выразив тем самым свое отношение к моему непрофессионализму в качестве пастуха и конечно же никудышного наездника. Если когда-то в древних полисах свое отношение к неудачникам и прочим маргинальным элементам выражали путем их изгнания, то в нынешней ситуации все, что меня окружало, давало понять о своем неприятии ко мне. И отношение свое они выражали не напрямую, а некими намеками в абстрактной форме, истолковать которые можно было как угодно. Но лично мне виделось одно-единственное толкование: «Мы тебя не хотим и не принимаем!»

Вспомнилась не к месту всплывшая из каких-то дальних закромов памяти поговорка: «Узда наборная, да лошадь вздорная». Зато ничего подходящего о горе-хозяине ни реального, ни абстрактного на ум не приходило, а зря, лично о собственной персоне был в тот момент далеко не лучшего мнения. Прихватив с собой затертую и потому скользкую уздечку, двинулся в сторону соседней деревни или, как ее здесь именовали, центральной усадьбы, куда, скорее всего, и рванул не поверивший в доброе к нему отношение Лехин коняга в надежде найти там истинного своего хозяина. Телки с пониманием глядели мне вслед и, возможно, даже сочувствовали, хорошо, что молча.

Деревня, где находилось колхозное правление, магазин, почта и даже присутствовала нормальная телефонная связь через коммутатор, разрослась как на дрожжах в период так называемого укрупнения колхозов. Ранее то была обычная деревенька, хотя и звалась селом, потому как в стародавние времена кто-то из состоятельных граждан срубил там приходскую церковь. Хорошо ли, плохо ли, но в хрущевские времена родилось в хитроумных партийных головах решение об упразднении по всей стране деревенек, названных бесперспективными. И начали тот эксперимент с закрытия медицинских пунктов, школ, магазинов по всей округе, оставив признаки цивилизации лишь в одной из десятка существующих когда-то деревень.

Многие старики поминали ту реорганизацию недобрым словом, называя ее не иначе как вредительством. Не думаю, что кто-то из тех партийцев решил тем самым вытравить жизнь из большей части сельских поселений, вступив в сговор с какими-то там заговорщиками. Скорее всего решили, как всегда, по недомыслию и от лишнего усердия проявить себя перед лицом руководства. Но эксперимент их привел к полной гибели половины, если не больше некогда вполне благополучных мест, веками обжитых трудолюбивым народом.

В результате численность сельских жителей резко сократилась, а вместе с ними и посевные площади, и поголовье скота, и многие кустарные производства потихоньку заглохли, будто их и вовсе не было. Погасли огоньки в окнах миллионов изб и домов. К слову сказать, многие престарелые жители не пожелали уезжать с родной земли, оставшись умирать в обезлюдевших, больше похожих на кладбищенские погосты, чем на человеческое жилье деревнях.

Так и моя деревенька, обреченная на мучительную смерть, как подсеченная, вчера еще налитая соком березка, даже не поняла поначалу, что произошло. Но вскоре очухавшийся народ не выдержал такого изуверства и рванул кто куда: в город, на целину или в разрешенную для продолжения жизни главную усадьбу. А на месте добротных домов остались жалкие остатки заросших крапивой и лебедой огородов и зияющих пустотой овощных ям.

Оговорюсь, почти ко всем оставленным людьми селениям тянулись две алюминиевые жилки, оставленные властями по недоразумению или по простой забывчивости. А может, сил не хватило убирать столбы и провода. Как знать… Все, кто пользовался крохами государственных мощностей, наверняка про себя или вслух благодарили забывчивое руководство, позволившее им не возвращаться к лучинам или вечно коптящим керогазам. И я лично несказанно благодарен тем, кто не позволил нам, выбравшим жизнь вдали от городской суеты, не скатиться до уровня каменного века и не вести свое существование в потемках. Так что, спасибо им огромное за ту не отнятую малость, подаренную почти даром привыкшему и к большим потерям народу.

Главная же усадьба, впитавшая в себя кровь и плоть более десятка поглощенных ей деревень, благополучнее от того не стала. К тому же церковку, доставшуюся им от предков в наследство, они не сберегли, превратили в клуб, а потом и вовсе спалили по пьяному делу. Кстати говоря, в моей деревеньке мужикам и вовсе в голову мысль не пришла храм или часовню поставить. Может, потому и наказал их Господь исходом с мест родных, поскольку не стоит город без праведника, а праведник вне храма редко явиться может.

Да и в самой центральной усадьбе мне не был явлен даже самый захудалый праведник, при виде которого душа моя могла бы прийти в трепет и захотелось самому совершить нечто благостное. Зато встречались там мужики все больше нетрезвого образа жизни, как в большинстве российских деревень, поскольку иного времяпрепровождения нынешние власти предложить им не могли. И бабы были им под стать. Потому и шел я в ту деревню, то бишь село, не особо надеясь на чью-то помощь. И имел единственное желание хоть из-под земли достать Лешкиного мерина, без которого и вовсе стало тяжко. То, что разбежались глупые телки, еще можно как-то пережить, чего с них неразумных взять. А вот утеря коня, точнее, мерина как-то очень серьезно ударила по моему мужскому самолюбию.

Село встретило меня напряженной тишиной, и лишь где-то на окраине жалобно и с большими перерывами натужно гавкал никак не желающий заводиться одряхлевший мотоцикл, а иных звуков или движения не наблюдалось. Зато проходя мимо чуть не круглосуточно открытого магазина, заметил двух зачуханного вида мужичков, кинувшихся навстречу как к давно утерянному родственнику, найти которого они уже давно отчаялись. Как оказалось, еще спозаранку, ожидая открытия магазина, они успешно задержали сбежавшего от меня мерина-предателя, препроводили его в колхозное стойло, где я немедленно могу получить его за соответствующее вознаграждение. Цена тарифа за их отвагу и расторопность была традиционна и устойчиво держалась уже многие десятки лет по всему периметру советской границы, составляя емкость ноль пять литра.

Мои прямые возражения на полное отсутствие наличности на них мало подействовали. Точнее, никак не подействовали. И они великодушно сообщили мне, как вполне мирно разрешить эту проблему, не прибегая к насилию или иному виду экспроприации денежных средств у кого бы то ни было. По их словам, отсутствие денег в сельской местности, где они появляются у населения не так уж часто, не особо актуально. Местная торговля давно бы захирела и народная тропа в сельпо заросла сорной травой при неукоснительном соблюдении законов торговли. А потому мудрые работники прилавка давным-давно перешли на способ отпуска товаров, основанный на полном и неукоснительном доверии к односельчанам. И вот, коль мне хочется приобрести что-то и личность моя хорошо известна продавщице, то она, повздыхав для вида, непременно отпустит мне все, что требуется, записав сумму долга в особую тетрадку. И не встречалось еще случая, чтоб кто-то даже из самых запойных баб или мужиков тот неписаный закон нарушил. Иначе жизнь его омрачится большими неприятностями со стороны тех же самых собутыльников. Потому и для меня не составит особого труда пойти и взять для моих спасителей необходимую для расчета бутылку водки, пообещав расплатиться за нее с ближайшей зарплаты. Тем более, хихикнул один из мужичков, деньги за охрану телячьего загона мне все одно предстоит получать в правлении, где председательствует родной брат продавщицы, а уж он-то непременно напомнит о неоплаченном кредите.

И тут мне в голову пришла спасительная идея, как вернуть в загон разбежавшихся телушек, если привлечь к их поискам этйх самых расторопных мужичков. Не откладывая дело в долгий ящик, как на исповеди, вкратце сообщил им обстоятельства своего неосторожного согласия на выпас Лехиных телок. Мужики схватывали все, что называется, влет. И без долгих раздумий дали свое согласие телок тех найти, вернуть в загон и следить за персональной сохранностью каждой вплоть до прибытия законного их стража, то есть Лехи. За труды свои испросили они сумму, которая, как ни странно, но тютелька в тютельку совпала с вознаграждением за пастушьи труды, обещанным мне Алексеем. Плюс, пояснили они, стартовый допинг за пойманного мерина, который необходим им буквально сей момент.

Мне не оставалось ничего другого, как понуро двинуться в сторону сельпо и попробовать уговорить продавщицу вступить со мной в товарно-денежные отношения при отсутствии одной из главной составляющих этой нехитрой комбинации. Собственно говоря, все мы живем в долг, кто у родителей, большинство нас находится в финансовой зависимости от своих руководителей, но вот диктат торговых работников, или, как их называли во времена дореволюционные, лавочников стал возможен именно в глубинке нашего любимого до слез государства. И не потому, что селянам это по душе, а просто здесь в полной мере проявляют себя финансовые законы, родившиеся еще с момента изобретения предприимчивыми финикийцами самого действенного способа закабаления человека. Если вспомнить известную поговорку о том, что деньги портят человека, то, может, потому самая счастливая и неиспорченная часть моих соотечественников живет в деревнях и селах и ничуть не страдает от их отсутствия.

Войдя в магазин, постарался изобразить на своем лице максимум радушия от вида негостеприимной сухопарой тетки со сдвинутыми у переносья тонко выщипанными бровями. Не знаю, насколько мне удалась подобная мизансцена, но что-то заставило суровую продавщицу смилостивиться, и она тут же подвинула к себе размочаленную тетрадку в коленкоровом переплете, вписала в нее мою фамилию, а может, и должность и брякнула об алюминиевый прилавок донышком столь нужного мне товара.

Мои ангелы-хранители пришли в полный восторг в преддверии предстоящего опохмела и, буквально вырвав бутылку из рук, скрылись за углом сельпо, а вскоре изрядно повеселевшие появились верхом на уже оседланных лошадях. Я оглядел их критически и окончательно убедился, Лехиным телушкам от этих следопытов скрыться не удастся. Эти не то что телок, а самого черта за бороду притащат, коль пообещать им все, чего душа просит. Расспросив, где именно случилась пропажа подведомственного мне колхозного поголовья, дружно закивали головами и направились неспешным шагом в сторону мельничной запруды, которая, собственно, и стала виновницей всего со мной произошедшего. Мне же не оставалось ничего другого, как вернуться обратно в деревню и терпеливо ждать, чем закончатся их поиски. Уже по дороге вспомнил о мерине, из-за которого собственно и совершил свой поход, но отогнал кощунственную мысль хоть на

шаг приблизиться к невзлюбившей меня скотине. Пешим я ощущал себя гораздо уверенней, да и не было никакой надежды на перемену в его характере. В конце концов пешеходы, как известно, составляет большую часть человечества. И от этого на душе у меня наступил долгожданный покой и умиротворение! И вспомнил о своих героях, ждущих меня среди чистых стопок серой канцелярской бумаги, пошел чуть быстрее, даже посвистывая на ходу с подобием улыбки на опечаленном от многочисленных забот лице.

Мужички-спасители безукоризненно справились со своей работой и за два дня отыскали на партизанских тропах рогатых уклонистов. Причем долгое блуждание в чаще, несомненно, пошло им на пользу, и они выглядели не в пример толще и упитаннее, нежели их содержащиеся в стойле сестры. Мне захотелось даже посоветовать Алексею прейти на полное их лесное существование. Но вспомнилась печальная участь одной из телок, почившей навек после незапланированной встречи с грозным хозяином здешних мест. Благо, что за эти несколько дней он не проявил интереса к беззащитным партизанкам, блуждавшим непосредственно в его угодьях. А то бы… Чем бы все это могло закончиться, думать даже не хотелось.

…Алексей, как и обещал, появился в положенный срок приодетый в слегка похрустывающую на сгибах новую телогрейку без единой пока еще заплаты, с сияющей как начищенный самовар физиономией и тут же кинулся пересчитывать ненаглядных телушек. Признаюсь, мне стыдно было осознавать, насколько оказался неправ, наделив в своем воображении этих животных несовершенным разумом и поставив в один ряд с презренными курицами, ссылка на мозги которых стала общепринятой. Может, Лешкины телушки были какой-то другой породы или разум их после перенесенного недавно стресса вдруг просветлел, стал более совершенным, но то, как они вели себя, нужно было видеть!

Я просто застыл от невиданного ранее зрелища в нескольких метрах от загона, завороженно наблюдая за церемонией встречи пастуха со стадом. Это было нечто! Он, ласково что-то бормоча и пришлепывая губами, облокотился локтями о верхнюю перекладину, достал из оттопыренных карманов нарезанную ломтями буханку черного хлеба, потом соль в пакете, посыпал ее на верхний кусок и протянул белоголовой ближайшей к нему телочке. Та, блаженно улыбаясь, вот именно — она улыбалась ему! — нежно потянула краюху языком к себе, слизнула соль, вобрала в рот хлеб и начала жевать, прикрыв свои немыслимо нежно-бирюзовые глазища ажурной паутинкой длинных ресниц. Оказывается, у коров есть ресницы?! — впервые заметил это.

После лобызания хозяйской руки голубоглазая телочка грациозно отступила от своего повелителя, и тут же несколько других столь же симпатичных мордашек потянулись к Лешиным рукам, продолжая выражать ему любовь и признательность за то, что он не бросил их, а наконец-то вернулся, и сейчас каждая готова была облизать его загрубевшие руки шершавым языком, а хлеб… что хлеб — это то же самое как обязательные цветы при свидании с дамой. Когда закончились нарезанные куски, Леша достал из неразлучного рюкзака несколько хлебных буханок и принялся отламывать небольшие куски, поднося каждой своей подопечной хоть небольшую щепоть, но, как мне показалось, ни разу не перепутал всех из ста двадцати с чем-то рогатых голов одну с другой.

Когда процедура была закончена, Алексей стал вдруг серьезен, нежность исчезла с его лица, и он направился ко мне, так и стоявшему поблизости подобно превратившейся в соляной столб жене Лота. Оказалось, он успел всех их пересчитать и сдержанно поблагодарил меня за сохранность. Я смущенно промолчал, разведя на всякий случай руками, мол, чего там, не очень и трудно… Я же очень старался… Пустяки все это…

Но затем настал момент истины. Леша еще более посерьезнел и поманил меня на край колхозного поля. От его цепкого взгляда не ускользнуло и это печальное обстоятельство. Огромный кусок поля оказался начисто потерян как сельхозугодия. И речи не могло быть, чтоб какой-нибудь пусть даже самый никудышный агроном вдруг захотел собрать здесь что-то похожее на урожай. Хотя, на мой взгляд, вряд ли закрома родины, и без того изрядно дырявые, особо пострадают от этой потери, но факт моего разгильдяйства был налицо.

Попробовал как мог пояснить опечаленному пастуху, что не хватило опыта совладать с обезумевшим стадом, которое мчались на колхозные посевы, словно за ним гналась стая волков, не обращая на меня никакого внимания. Но, похоже, Алексей этому мало поверил. Он стоял и с сожалением смотрел на испохабленное поле, тяжело вздыхал, время от времени укоризненно бросая на меня непонимающий взгляд. Мне ответить ему было просто нечего. Так мы и разошлись.

А уже вечером весь покрытый, как мельник мукой, слоем серой пыли, с подтеками пота на худом, даже в чем-то аскетическом лице он вызвал меня из дома. Видимо, мысль о нерадивости моей не давала ему покоя весь день, и он осторожно стал интересоваться, как я осуществлял руководство над вверенным мне стадом. Не мудрствуя лукаво, стал будто диктор сурдоперевода при помощи обеих рук пояснять, как охаживал их хворостиной, кричал, орал, угрожал. Но все мои угрозы они воспринимали как глухой на пешеходном переходе визг тормозов за спиной. Они меня словно не слышали! А удары хворостиной были для них столь же слабы как комариные укусы. Видимо, эти скотинки сразу поняли, что никакой реальной угрозы я для них не представляю, а потому делали все, что им вздумается.

Тогда Алексей, не слезая со своего мерина, напрямую спросил, что именно кричал я в адрес телушек. Недоуменно пожав плечами, перечислил весь свой скудный арсенал ругательств типа цыля, пошли вон, дуры рогатые, и тому подобное. Алексей недоверчиво смотрел на меня сверху вниз, слушал и когда я закончил, то переспросил, а не пробовал ли я вот такой оборот: и он с выкрутасами выдал что-то совершенно неподдающееся переводу и какому-либо осмыслению. Ключевым в его фразе было более-менее знакомое мне словечко «курвы». В тот же момент находящиеся в зоне слышимости несколько телушек, как только до них долетело знакомое словосочетание, дружно подпрыгнули и понеслись прочь с немыслимой скоростью.

С готовностью подтвердил, ничему подобному он меня не учил, а самостоятельно я вряд ли когда догадался, на каком языке требуется изъясняться с милейшими телушками. Алексей тяжело вздохнул и согласился, что здесь его вина, и даже попросил у меня прощения. А потом не попрощавшись поехал прочь. Я же остался на месте, обескураженно пытаясь понять, каким образом он смог научить телок понимать матерный русский язык?! При этом, повторюсь, ни разу не видел в его руках даже подобие кнута или хворостины. Может, между пастухом и стадом существует иная скрытая от остальных людей связь? Или он как-то сумел научить их понимать этот самый непечатный язык, без которого не обходится большая часть наших сограждан? Не знаю. Возможно, когда-нибудь разгадка и будет найдена, недаром в русских селах к пастухам всегда относились не только с уважением, но и опаской. Видать, не зря… Так и Алексей остался в моей памяти как человек загадочный, словно он прибыл совсем из другого неизвестного и непонятного мне мира, который лично меня никак не хотел принимать.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. СОСТРАДАТЕЛЬНАЯ

Громовержение как предупреждение

Казалось бы, теперь уже ничто не могло помешать мне возобновить литературные занятия и наконец-то осилить вчерне набросанные рассказики, чтоб тем самым ознаменовать конец день за днем близившегося к развязке лета. Легко сказать, да трудно начать. Точнее, продолжить. Давно убедился, стоит лишь ненадолго отвлечься от своего занятия и потом возвращаться к нему неимоверно трудно, словно пытаться второй раз новорожденного на свет произвести. Постоянно что-то останавливает, мешает, не дает сосредоточиться. Кто это сказал: все, что начинается хорошо, обычно заканчивается абы как… А все, что начинается плохо, кончается еще хуже! Хотя на этот счет есть и другое высказывание: сделай, что можешь сам, а Бог сделает за тебя все остальное. Эта мысль мне более по душе. Но мыслить — это одно, а жить так, как ты задумал, не у всех получается… У меня, к примеру.

Именно в конце лета ко мне совершенно нежданно нагрянули давние знакомые, которых почему-то вдруг заинтересовала моя отшельническая жизнь. Они, оказывается, тоже, видите ли, решили перебраться из города в деревню и вот приехали ознакомиться что к чему. Ответить с порога отказом, мол, мне не до них, не смог, и день оказался потрачен на пустые разговоры. Потом те самые мужички, выследившие и вернувшие в целости Лехиных телок, привезли из чувства благодарности, как они заявили, машину свежих березовых чурок, естественно, попросив взамен достойную компенсацию. Понимая, что отмазку на мою финансовую несостоятельность они вряд ли воспримут должным образом, подарил им старый магнитофон. Поморщились, но приняли дар, обещав заглянуть еще раз с дружеским визитом, как только я разбогатею. Чурки же требовалось срочно поколоть в преддверии скорой зимы, на что опять же было потрачено несколько дней. Потом мне ни с того ни с сего потребовалось зачем-то ехать в город, а по возвращении приводить в порядок раздрызганные от городского общения мысли и чувства.

Устав от житейских забот и собственной несостоятельности, разозлился донельзя и обругал себя в выражениях, близких к тем, что удалось запомнить из общения с Алексеем. Вроде даже помогло. Все дела и занятия отошли в сторону и спокойно смог усадить себя за машинку и даже напечатал первое предложение… как неожиданно в небе начали собираться тяжелые серые тучи, предвещая скорое начало грозы.

Есть в этом предгрозовом процессе определенные закономерности, происходящие, словно по написанному кем-то сценарию. Поначалу, как положено, исполнялась короткая прелюдия, а вслед за ней следовало само представление с участием всех действующих лиц. Начиналось исполнение грозовой симфонии… Первым по деревне пробегал слабый ветерок, собиравший на своем пути обрывки бумаги, клочья засохшей травы, гроздья колючих созревших плодов на репейнике, как бы расчищая незримой метлой сцену перед выходом главных героев. Зрители, в виде молодых березок, посаженных перед моим домом, начинали вздрагивать, взмахивать ветвистыми ручками с сердцевидными листьями-ладошками и тут же, опасаясь за свой девичий покров, стеснительно прижимали их к стволу, пытаясь прикрыть свою вынужденную наготу. В такт порывам ветра они торопливо наклоняли вершинки, отвешивая во все стороны поклоны, и неистово рукоплескали самим себе, касаясь листьями друг друга, а потом, вдруг застыв на мгновение и распрямив тонкие стволы, напряженно ждали продолжения представления.

Как только ветер убегал куда-то за околицу и там, не найдя обратной дороги на какое-то время терялся, появлялась стайка воздушных танцоров — стрижей или ласточек. Они устремлялись к пруду в центре деревни и, чуть не вспарывая его рябую еще не успевшую успокоиться от порывов ветра поверхность ножничками черных крылышек, отважно проносились в нескольких сантиметрах от водяных гребней, совершая головокружительные виражи и пируэты, словно пытались вызвать из глубины таящихся там водяных духов. И так же стремительно исчезали, чтоб как заправские актеры, вызванные на бис, возвратиться обратно и вновь проделать свои упражнения и, наконец, с первыми струйками дождя покинуть сцену.

В это же самое время на заборах, столбах или в ином открытом месте появлялись вечные спутники человека — галки и вороны, ко- торые, опасаясь быть застигнутыми врасплох, несмотря на все свое любопытство, старались находиться подальше от человеческого жилья. Повадками они походили на сторожей-обходчиков, зорко осматривающих вверенное им добро, постоянно прислушиваясь к каждому постороннему шороху, движению и готовые в любой момент поднять шум в случае появления опасности. В их напряженных позах и нежелании покидать выбранное для наблюдения место угадывалось желание дождаться конца бури, чтоб поживиться плодами принесенных ей разрушений, будь то перевернутое ведро с кормом для скотины или сброшенное с дерева гнездо с птенцами, а может быть, и что-то еще вполне пригодное в пищу.

После короткой паузы по небосклону проскальзывали небольшие тучки-разведчицы, обозревая предстоящее поле битвы между силами небесными и земными. Они недолго барражировали над холмом, где примостилась наша деревенька, и неслись с сообщениями куда-то дальше, где, видимо, и находился их главнокомандующий. Через какой-то срок чуть стороной проходила тяжелющая черная тучища, почти касаясь верхушек пытающихся вспороть ей брюхо елей-защитниц. Из нее иногда выскакивали вспышки очередей- молний, поддерживаемые мощными громовыми раскатами, способными напугать любое живое существо. И, завершив маневр, черное чудище уползало дальше, после чего наступала непродолжительная тишина.

За это время хозяйки должны были успеть снять подсохшее белье, укрыть на грядках хрупкие побеги, загнать под навес копошащихся подле завалинок кур, а потом еще наглухо закрыть ставни. И опытные путники спешили как можно быстрее найти поблизости любое укрытие, хорошо зная по опыту, какое светопреставление вскоре начнется.

После предварительной разведки и артподготовки на землю посылались тонкие стрелы дождя, окончательно разгоняя всю живность, кого в близкую норку, иного в дупло или под навес еловых лап. Сраженными падали вниз полчища насекомых, не пытавшихся подобно другим живым существам избежать гибели от надвигающейся все ближе грозы. Постепенно дождевые потоки нарастали, усиливались и вот, словно кто открыл створки небесных плотин, уже не струи, а сплошной поток шквально сокрушал побеги, смывал скопившуюся на стволах, листиках и лесной хвое грязь, лечил раны, утрамбовывал вспученную кротами землю, ровнял машинные колеи, спеша привести землю в первозданный вид, какой она и была миллионы лет назад.

За всем этим действительно усматривалась целенаправленная профилактическая работа Творца, который наконец-то обратил внимание на все безобразия, творящиеся на не обихоженном им кусочке земли, и спешил навести порядок, показать всему живому, кто истинный здесь хозяин. Когда дождь завершал процедуру, над деревенькой зависала серо-синяя туча-бомбардировщик и какое-то время выцеливала с высоты подходящий объект. Вслед за тем в чреве ее ненадолго открывалось окошко-амбразура и оттуда выстреливал желто-белый разряд молнии и рваной стрелой вонзался в землю. Следующий затем раскат грома можно было принять за эхо взрыва, но мне он почему-то казался грозным хохотом невидимого существа, находившегося за нависшими вверху тучами.

Грозовая рапсодия, творящаяся в дневное время, выглядит не столь красочно и убедительно, нежели ночью. Тогда истинному ценителю батальных сцен есть чем полюбоваться. Небо становится не плоским, каким мы привыкли его видеть, а именно куполообразным, перевернутой вверх дном чашей, в которой земля совершала исцеляющее омовение, принимая с благодарностью эту лечебную терапию. Размягченная и расслабленная от дождевых струй и электрических разрядов, она превращается в разнеженную женщину, ждущую в своем будуаре прихода желанного гостя. Становится даже неловко подглядывать за ее приготовлениями, а потому в смущении отводишь взгляд, чтоб не мешать соитию находящихся вне человеческого понимания сил.

И в этот вечер грозовое представление разыгрывалось как обычно, хотя и с небольшими отклонениями от привычного мне либретто: чаще сыпались молнии, ложась в непосредственной близости от моего дома, и раскаты грома следовали почти без пауз, из чего можно было заключить, что неистовый исполнитель испытывает истинное наслаждение от своего музыкального творчества. Но привыкший к подобной вакханалии я и даже не озаботился принять недвусмысленное предупреждение на свой счет, а лишь с улыбкой подумал, что Илья- пророк не на шутку разъездился на золотой колеснице и чересчур долго кружит над деревней, словно выискивает что-то давно потерянное. В тот же момент раздался сокрушительной силы громовой удар, поблизости послышался треск сухого дерева и погас электрический свет. Через неприкрытое ставнями окно с ужасом увидел, как расщепился напополам ближайший к дому столб, а подведенные к нему электрические провода на мгновение побелели, обуглились и упали на землю. Почти сразу закончилась и гроза, дождь постепенно утих, и могучая туча уползла в сторону болот, откуда вскоре раздались уже затухающие раскаты, больше похожие на хлопки чего-то тяжелого о землю. Гроза покинула наши пределы, лишивши одного из главных завоеваний цивилизации — электричества.

Вечер наступил неожиданно быстро, а оставаться в непривычных потемках было как-то не по себе. Вышел глянуть, что там произошло с системой электропередач, и, пройдя по единственной уцелевшей от всеобщего бегства поселенцев улочке в пять изб, с удивлением обнаружил, что более половины столбов, простоявших нерушимо почти полвека, скорбно лежали на земле, а рядом траурными венками расположились змейки покореженных проводов.

«Так вот что выцеливал сверху Илья-пророк, посылая десятки своих стрел из поднебесья. Выходит, не по душе ему оказался электрический соперник, трудившийся нам во благо, — подумалось мне. — Даже на небе не любят конкуренции и хотят быть единственными монополистами. Расправились как с Прометеем, укравшим огонь для людей…»

Но мифология мифологией, а обходиться без электричества в наше время вряд ли у кого получится. Потому нужно было срочно заниматься восстановительно-реставрационными работами по установке столбов, а это дело артельное, одному просто не справиться. Постучал в один из домов, где, на мое счастье, оказались только что вернувшиеся из города соседи, спросил, как быть, что станем делать. Они тоже не знали, как следует поступать в подобных случаях. На их памяти ничего подобного не случалось. К тому же в силу своего преклонного возраста вряд ли могли в чем-то помочь. Та же реакция ждала меня и среди прочих деревенских долгожителей. Они доходчиво и популярно разъяснили, что со всеми неразрешимыми вопросами принято обращаться в колхозное правление. Вот и весь сказ. Но я заранее знал, как ответят в этом самом правлении, где может, и умеют править той же лошадью, но вот как управлять… То им не дано, пусть они хоть трижды вышли из самой-самой глубинки народной. Скорее всего, отправят в иные инстанции, в чьем ведении находится электрификация всей страны и в том числе нашего скромного места обитания.

Так оно и вышло. После безрезультатного посещения пресловутого правления поехал в город. Там несколько дней без видимого результата стучался во всевозможные кабинеты замов и начальников, просто рядовых электромонтеров с нижайшей просьбой исправления деревенской электросети. Все впустую. Зато узнал довольно много

интересного лично о себе и всех деревенских жителях от начальствующих лиц, разговаривающих так, словно увидели перед своим столом человека, задумавшего совершить полет на Луну или куда подальше. По их словам, все мы сидим на шее у государства как дармовые нахлебники, а ресурсы у них не безграничны, каждый столб стоит немалую сумму, а еще и провода и оплата работы монтеру, шоферам, плюс стоимость бензина, солярки, спецодежды и много чего еще. И так далее, вплоть до того, что обходились люди раньше как-то без электричества и жили очень неплохо, почему бы и нам не попробовать.

Убедившись лишний раз в незыблемости позиций начальства от электрификации, махнул рукой и понял, деревенское мое житие на этом печальном аккорде заканчивается на неопределенный срок. И, чуть пораскинув мозгами, осознал определенную закономерность всего происходящего. Какие-то силы, извините за тавтологию, силой выталкивали меня из деревни. И спорить с ними, а тем более тягаться бесполезно. Даже если построю там собственную гидроэлектростанцию, то найдется иной повод, чтоб выжить меня оттуда. Просто пора перебираться обратно в город. Деревня меня больше не потерпит. Почему? Видимо, нарушил какие-то неизвестные законы или попрал чьи-то права, но все происходящее никак нельзя было назвать цепью случайных совпадений.

Давно убедился, ничего случайного в этом мире не происходит и все события меж собой взаимосвязаны. Если разложить в хронологическом порядке случившееся со мной прошедшим летом, то появление художницы-кришнаитки, а вслед за ней дамы-литераторши можно отнести к попыткам кого-то там свыше любым способом помешать мне или совсем вытянуть, изгнать из деревни. Но они не увенчались успехом. Тогда последовало мое неудачное погружение в пруд, чуть не закончившееся трагически, а когда и это не помогло, то мне просто отказали в энергоснабжении. Нет, я не фаталист, не язычник и не признаю вмешательство потусторонних сил, но противостоять очевидному просто не имеет смысла.

Вот с этим твердым убеждением окончательно оставил мысль о продлении своего деревенского отшельничества. Все, хватит отсиживаться в медвежьем краю и приглядывать за неразумными телушками. Они и без моего не очень-то зоркого пригляда вполне обойдутся. Вопрос в другом, смогу ли я прожить в городе столь же спокойно и вести жизнь, не особо обремененную хлопотами по добыванию денег. А самое главное — не потеряться и не раствориться в мирской сутолоке, не имея хоть мало-мальской независимости как материальной, так и изолированной жилплощади. Эти вполне предвидимые обстоятельства начисто перечеркивали все знаки так называемой судьбы или как ее там ни назови. Но тут произошло вполне заурядное событие, лишний раз подтвердившее все тот же тезис: все предрешено! И тебе остается лишь войти в заранее открытую кем-то дверь и не мучиться в поисках ключа или условного стука, знака, пароля. Нужно лишь толкнуть дверь плечом и переступить порог. И все — ты в домике, как принято кричать в одной детской игре.

В один из дней зряшного хождения по инстанциям совершенно случайно встретил редактора местной газеты, который вдруг ни с того ни с сего предложил мне должность внештатного корреспондента, пообещав оплату ничуть не меньше, чем у сторожа колхозного стада. А в отдельных случаях полагалась даже премия. С ума сойти от такого неожиданно привалившего счастья!

Но это еще не все. Буквально в тот же день словоохотливая соседка по дому, где прошло мое детство и незабываемая юность, вроде как по секрету сообщила, что в нашем старинном, но все еще крепком доме буквально на днях освободилась небольшая комнатушка с отдельным входом. Чего еще можно пожелать, спрашивается?! Но чтоб занять ее, требовалось высокое соизволение главного городского домоуправа, а получить его не так-то просто. При иных обстоятельствах, хорошо зная всеобщую квартирную проблему, и шага бы не сделал в направлении той конторы, где это самое жилье распределялось. Там мне наверняка предложили бы заполнить кучу бланков, собрать разные справки, а то и характеристики с места работы, а потом встать в общую очередь. Все так. Как сказал один мудрый человек, в России надо жить долго, дабы узреть результат труда. А для меня время как никогда было дорого, и тратить его на пустые хлопоты ну совершенно не хотелось. Однако какая-то незримая сила подтолкнула меня к тому, чтобы доехать до той самой конторы и постучать в дверь, где было написано вызывающее уважение одно-единственное слово — «начальник». И что б вы думали? За столом сидел мой старый знакомый, назначенный на эту должность непонятно за какие заслуги не более месяца тому назад. Выслушав меня, он все же предложил написать соответствующее заявление и подождать несколько дней, ничего твердо не пообещав. Но покидая его кабинет, понял, слабая надежда на благополучное решение вопроса имеется. Так и оказалось. На сей раз судьба благоволила ко мне, и уже на другой неделе стал полновластным хозяином той самой вожделенной комнатки. Вот те на! То ни гроша, да вдруг алтын, как говаривали в старину.

Буквально в тот же день выпросил у другого знакомого начальника служебный грузовик и перевез почти весь свой деревенский скарб в необжитую комнатушку, которая с той поры получила громкое наименование кабинета! Начинался новый этап моей творческой одиссей, и был ему несказанно рад, как всякий юнец, которого перевели из одного детского сада в другой, где, на его взгляд, и кормят вкуснее, и воспитательницы не так строги. Оставалось только верить, будто бы новая обитель станет родной и близкой, и ничто не будет препятствовать свершению моих творческих планов. Блажен кто верует… А вера тогда во мне была достаточно крепка, подогреваемая выложенными на стол листочками с набросанными на них разнообразными сюжетами и диалогами живущих пока отдельно от них героев.

Уют уединения

И сейчас не могу ответить, правильно ли поступил, оставив свой деревенский домик на произвол судьбы и окончательно перебравшись в городскую черту оседлости. В течение осени несколько раз наезжал в деревню, чтоб собрать не особо богатый урожай, растапливал печь, сидел у огня, почему-то не приносящего былой радости и уже не так согревавшего. Печь словно сердилась на меня, выбрасывая время от времени густые клубы сизого дыма, и дрова в ней пели на все лады печальную песню, постреливая выскакивающими на пол угольками.

Поначалу думал, мои герои не захотят перебираться в город и останутся на своей деревенской территории, где жили испокон века. Но они вопреки ожиданиям, как выяснилось позже, уютно устроились по углам моего кабинета и напоминали о себе частым появлением в виде незаконченных сюжетиков в моем воображении. Со вздохом садился за машинку, пробуя воплотить их в связное повествование, но оно никак не выстраивалось, выходили какие-то жалкие, рваные обрывки. Обычно подобные попытки прерывались необходимостью посещения редакции, где-теперь состоял в штате. А сюжеты никак не желали выстраиваться в стройные предложения и в таком виде ложиться на бумагу.

Однажды просто запретил себе продолжать замучившие меня рассказы о домовых и русалках и взялся за одну давно интересующую меня тему из местной истории. На удивление работа пошла практически без перерывов и довольно гладко. Давно наступила зима, незаметно промелькнул новый год. Из регионального журнала несколько раз возвращали мою рукопись с просьбой исправить те или иные места, которые, по мнению редактора, были недостаточно прописаны. Работалось легко, без особых перерывов, ушли сомнения. Лишь друзья и знакомые удивлялись, куда это я запропастился, почему так редко захожу к ним в гости. Что я мог ответить, если до сих пор скрывал о своем роде занятий…

Да, если среди ваших друзей кто-то вдруг неожиданно и надолго исчезает, причин к тому может быть множество, начиная от банальной простуды и заканчивая головокружительным романтическим приключением. Но обычно через какой-то срок наступает излечение, а любовные похождения имеют вполне предсказуемую развязку, после чего ваш знакомый, переполненный жизненных сил, дает знать о себе. Но есть ситуации, когда проходит неделя, месяц, а о человеке ни слуху ни духу. Вроде бы никуда не уезжал и по всем параметрам что-то серьезное случиться с ним не могло и даже кто-то случайно видел его на днях в продуктовом магазине вполне трезвым и здоровым, но почему-то чересчур долго на связь он не выходит. Смею вас заверить, бесконечно долго такое затворничество продолжаться не может, и рано или поздно тот знакомец объявится и объяснит причину исчезновения. Ставлю один к десяти, как говорили в старые добрые времена, что виной тому не хандра и не какая-то сверхсрочная работа, а скорее всего…

Причина вполне очевидна для того, кто хоть раз сидел, склонившись над чистым листом бумаги с ручкой в руках, переполненный будоражащими ум замыслами. Да, это сочинительство! А что еще может поразить душу и сердце и всю нервную систему до самого донышка, как ни один из самых распространенных недугов самовыражения? Только он! Особо не верящим советую самим пройти через искушение изложить в письменном виде что-то там с вами приключившееся в юности или совсем недавно. Посмотрю, насколько вам удастся справиться с поставленной задачей. А когда сумеете очнуться, поймете, насколько затягивает сей процесс, не оставляя выбора перед очередным сочинителем-неудачником. И если даже первый опыт окажется на ваш заинтересованный взгляд вполне удачным и миру будет явлена очередная повесть или, не приведи господи, роман, бойтесь, бойтесь этого как неизлечимой заразы! Бросайте все и бегите куда глаза глядят, пока литературный процесс не засосал вас в свою пучину, откуда возврата нет и быть не может!! Закончите один роман, и тут же внутри начнет вызревать замысел следующего!!! И так далее до бесконечности, пока не будут истрачены все физические и духовные силы, и вы ощутите себя старым, унылым и не умеющим ничем иным заниматься инвалидом.

Так смело говорю об этом потому, что на себе испытал все последствия от разлагающего творческого вируса. Он неизлечим. Говорю, потому что знаю. Сам пережил тот период и по жизни встречал сколько угодно своих литературных собратьев с помутненным взглядом, всклокоченными волосами, постоянно порывающихся куда-то бежать и теряющих нить разговора. Жалко и страшно смотреть на них, полуголодных, оборванных, не имеющих стабильного достатка, но не желающих бросить свое занятие. При том без всякого на то основания слепо верящих в свои способности, едва ли не гениальность и, как следствие, скорый успех, а затем и всемирное признание. Могу им только позавидовать и пожелать, чтоб на их пути не встретился человек, который раскроет слепцу глаза на очевидное. Пусть больной тот проживет в своем неведении как можно дольше и не услышит слов правды в свой адрес, так и умрет уверенный в свое предназначение и хотя бы частичное исполнение задуманного. Мне же пришлось столкнуться с мрачной повседневностью сочинительства лицом к лицу, о чем и пытаюсь рассказывать постепенно и доходчиво.

Итак, после перебазирования в городские пределы наступил довольно беспокойный период в моей жизни. А связано это было, как понимаю, с тем, что мне совсем даже не хотелось мимикрировать, иначе говоря, приспосабливаться к окружающей среде и вести образ жизни, который соответствовал раз и навсегда устоявшемуся в умах прочих граждан статусу поведения обычного и вполне заурядного человека. Согласитесь, любое общество не любит непредсказуемости и не терпит в своих рядах оппортунистов, могущих свободно переходить от одного рода занятия к другому, прямо противоположному.

Мне пришлось по приезде в город столкнуться с очевидным отчуждением бывших друзей и приятелей, которым оказалось не по силам понять, с чего это вдруг один из их знакомых вечно чем-то занят, не участвует в традиционных вечерниках и иных дружеских мероприятиях. Мои занятия литературой стали вскоре секретом Полишинеля, и скрывать род моей деятельности просто не имело смысла. Нет, вслух мне никто осуждения не высказывал, хотя некоторые подтрунивания выслушивать время от времени приходилось. Насмешки те походили на подколы человека, переметнувшегося в лагерь сторонников нетрадиционной любви — не особо обидно, в меру по-дружески. Но… в какой-то момент мне стало окончательно неприятно слышать употребляемое во всевозможных формах слово «писатель». И случился постепенный, можно сказать, тихий разрыв с большинством из ранее близких добрых знакомых, не пожелавших воспринять новое мое качество и, соответственно, иной образ жизни. Первоначально расстраивался, а потом просто махнул рукой и решил: будь что будет. Жить по чьим-то там законам не хотелось да и не было надобности. Коль не признают меня, остается единственное — не признавать их. И жизнь пошла дальше своим чередом…

Не скажу, чтоб это решение стало для меня вселенской трагедией, круто изменившей все дальнейшее бытие. Нет, скорее наоборот, испытал даже некоторое облегчение, правда, с изрядным горьким привкусом. Прошел месяц или более того, и стал постепенно успокаиваться. Даже был рад тому, какой подарок сделало мне общество, лишив статуса общественного человека.

Вот так, отгородившись хоть в какой-то мере от внешнего мира, занялся ставшей для меня насущной необходимостью работой. Процесс пошел, как говорится. К весне практически закончил свой исторический опус и решил сделать небольшой перерыв, вспомнил о тех беспокойных героях, сидевших все это время тихо по углам кабинета и ничем не напоминающих о своем существовании. Прочел несколько страничек, взялся за их доработку, и тут в очередной раз герои рассказов показали свой непростой характер, и мой неукротимый авторский пыл оказался охлажден самым варварским способом — вышла из строя ударная комсомольская машинка, отработав, надо полагать, положенный ей срок. Для меня она давно уже стала прямой соучастницей сочинительства, а потому обращался с ней как с живым существом, потакая разным капризам, проявляющимся чаще всего в отказе той или иной клавиши отбивать положенную букву. В подобных случаях приходилось брать в руки отвертку и подкручивать нужный прижимной винт, после чего успевшая отдохнуть буквица оживала, и работа продолжалась до следующей непредвидимой остановки. Но на этот раз авария оказалась гораздо более серьезной, похожая в нашем человеческом понимании на инфаркт, а может, инсульт, проявившийся в полной недвижимости всех механизмов верной спутницы жизни.

Отремонтировать ее оказалось не так-то просто из-за полного отсутствия запчастей в единственной штатной городской мастерской. Там, как выяснилось, специализировались в основном на ремонте всяческой весовой техники и восстановлении утраченной работоспособности бытовых электросчетчиков. Кто-то из мастеров освоил смежную специальность по ремонту пишущих машинок, но поставку требуемых при этом деталей руководство, как обычно, поставило на самотек. А потому многочисленные орудия печатного труда секретарш всех рангов мертвым грузом громоздились на не струганных стеллажах мастерской. Сердобольная приемщица, видя мой потерянный вид, выразила полное свое сочувствие и успокоила, что если бы то были весы или иное торговое оборудование, тогда бы они мигом привели его в божеский вид. А тут… Ну никак…

Пришлось искать кого-то на стороне. Через знакомых вышел на народного умельца, взявшегося за умеренную плату реанимировать мой агрегат и привести его в рабочее состояние. Несказанно обрадованный таким диагнозом даже не спросил о сроках, выложив заранее оговоренный аванс. А зря. Умелец, как всякий знающий себе цену мастеровой из народа, придерживался истинно народных традиций и чуть ли не в тот же день после полученного от меня аванса ушел в глубокий запой. Бороться с ним оказалось бессмысленно и пришлось вернуться к порядком подзабытому способу написания текста с помощью обычной ручки.

А что мне оставалось? Писать как все нормальные люди шариковой ручкой, а потом нести все это кому-то на перепечатку. Так и поступил, положив перед собой несколько листов бумаги и открыв на всякий случай давно ждущий своего часа блокнот. Взял ручку, выдохнул, как перед прыжком с высоты, и начал писать. Это вовсе не трудно, скажу вам откровенно, когда знаешь, что собираешься изложить. Но мой случай оказался непростым в том плане, что автора этих строк мучили постоянные сомнения: так ли излагаются мысли, какова речь моих персонажей и не затягивается ли происходящее действие. Все это требовалось решать моментально, буквально за долю секунды. Иначе… фразы получались какие-то скукоженные, а сюжет запутанным, требующим дополнительных разъяснений. Приходилось постоянно останавливаться, формулировать предложение первоначально в уме, а уж потом переносить на бумагу. Но, перечитав его, хотелось тут же исправить непонравившееся словечко, что-то добавить и тому подобное. Удивительно, но при работе на пишущей машинке со мной ничего подобного не происходило.

Попробовал объяснить эту непонятную для меня метаморфозу и пришел к выводу, что любые почеркушки на бумаге несут в себе временный характер и осознание этого влечет за собой незаконченность сюжетов, слабое написание образов и, как следствие, размытость повествования и картонность речи героев. Удивительное дело, как инструмент может влиять на труд автора. Никому бы не поверил, если б не испытал это на собственной шкуре. Пока размышлял на этот счет, моя пластмассовая ручка с фиолетовым стерженьком внутри умудрилась как бы независимо от ее хозяина совершать непристойные выходки, побуждая авторскую руку перекинуться с текстовых зарисовок на карикатуры каких-то там чертиков, обнаженных женских фигурок с длинными до пят волосами и прочих непристойных изображений. Или вдруг (клянусь, без всякого моего желания и вмешательства!) принималась выводить непонятные словечки, которые через определенный промежуток выстраивались в довольно мерзкие и гадкие выражения.

Получалось, проклятое перо в неустойчивых руках обретало известную степень свободы и вытягивало из меня нечто сокрытое, являя миру мою истинную сущность. Короче говоря, во время самого обычного и, можно сказать, рядового литературного процесса происходят труднообъяснимые явления, истолковать которые может каждый по- своему. Я же воспринял это как очередные каверзные издевательства своих героев, не согласных с авторским изложением их поведения. Вы только вдумайтесь: выдуманные мной герои имели свой собственный взгляд на мое сочинительство! Абсурд да и только…

Оберег от радужных надежд

Устав от многочасового ерзанья над разрисованным всяческими фигурами и двусмысленными фразами листом бумаги, плюнул в сердцах на это бесперспективное занятие. Быстро оделся и вышел на улицу, сохранившую былую первозданность в виде многочисленных ям и колдобин на проезжей части, низкие места которой были обычно залиты водой, талой — по весне, дождевой — в летнюю пору, застывающей гигантскими ледяными линзами с наступлением зимы. Пока искал, как бы половчей перейти через одну из естественных водных преград, увидел, что с противоположной стороны приготовился форсировать то же самое препятствие, слегка поддернув вверх полы черной рясы, пожилой священник, живший с семьей неподалеку. Мы одновременно глянули друг на друга и улыбнулись. Мне при этом подумалось: вот ведь как, церковь и общество всегда разделяют различные преграды, преодолевать которые одним не по силам, а другим просто не хочется этого делать. А может, дело совсем в другом, и церковь всегда должна находиться в некотором отдалении от рядовых граждан? Вот она, дорога, ведущая к высвечивающемуся вдалеке белизной стен храму, а идти по ней, перепрыгивая через лужи, не всегда приятно. Даже если и дойдешь, доберешься, то входить внутрь испачканным и перемазанным как-то даже неловко. Может, потому столько лет стоит большинство церквей полупустыми немым укором нашему безволию.

Умудрившись первым пройти по узкой сухой полоске земли на противоположную сторону, раскланялся с батюшкой, поинтересовался здоровьем, посетовал на неустроенность нашего провинциального быта. Тот ответил шуткой и спросил, далеко ли я собрался, чем занят в самый разгар рабочего дня. Следует сказать, был мой сосед в ту пору уже в солидном возрасте, страдал одышкой, но вместе с тем передвигался легко, не утратив юношескую подвижность, и его обычно широко открытые голубые глаза излучали неугасающий задор и смешливость при улыбке. Наш разговор ненадолго коснулся погодных условий, затем плавно перетек на происходящие в те года изменения в родной отчизне, с чем климатические превратности могли с успехом посоперничать в своей непредсказуемости. Уже начинали потихоньку открывать стоящие долгое время закрытыми храмы, народ шел туда не таясь, хотя трудно было разобрать, кто действительно верил в Бога, а кто просто любопытствовал. Но дело не в этом. Местное духовенство, ранее, как тень, проскальзывавшее по центральным улицам, вдруг приосанилось, расцвело и чинно вышагивало по городу, невзирая на заинтересованные взгляды зевак и сторонящихся их начальственных лиц.

К чести моего знакомого, он ничуть не изменился, а все так же, как в прежние времена, тянул лямку ежедневных служб, крестил младенцев, отпевал усопших, венчал молодоженов. Поскольку жили мы по соседству, то частенько беседовали, временами спрашивал совета по житейским вопросам. Вот и сейчас мне пришла в голову мысль посоветоваться насчет моей непростой ситуации, в которой оказался, и, недолго думая, выложил ему все, как есть, в плане превратностей неподдающегося осознанию процесса сочинительства.

Он выслушал меня, не перебивая и тяжело вздохнув, тихо произнес: «Не туда ты полез в исканиях своих, сосед дорогой». Поинтересовался, что он имел в виду, и услышал буквально следующее: «Прельстился видениями своими, а они тебя заманили в такую бездну, что выбраться из нее ой как трудно будет…»

Внимательно вгляделся в его отдающие уже не синевой небесной, а стальным отблеском немигающие глаза и понял: по-своему он прав и никогда не смирится с тем, чем я занят. Скорее просто не примет мой образ мыслей и далеко отстоящее от него сочинительство. Как не приняли меня сельские обитатели, подвергнув полному остракизму, так и для церковных служителей непонятно, зачем нужно что-то еще выдумывать, выпускать книги, когда все на этой земле давно устроено и вполне может обходиться без моих трудов. И ничегошеньки не произойдет, не изменится, забрось я свои листочки куда подальше. Представления большинства людей обо всем, что вокруг нас творится, по-детски просты и постоянны. В них зло не может преобразоваться в добро и с ним нужно бороться. И наоборот, добро не может сделаться чем-то иным, чем оно есть на самом деле. С таким пониманием проще и безопаснее жить в черно-белой моральной атмосфере бытия.

И бессмысленно спорить с батюшкой, поскольку за ним тысячелетнее учение мудрых и бескомпромиссных людей, раз и навсегда указавших одну-единственную дорогу для всего человечества. К добру, свету, к радостям жизни. И вот мы уже прошли часть пути, но не прибавилось ни счастья, ни радостей, а страдания как были, так и остались. Точнее, к ним прибавились еще и новые, не виданные ранее. Но выбора нет, свернувшему со столбовой дороги даже вослед никто платочком не махнет и руку помощи вряд ли протянет. Каждый в свое время сделал свой личный выбор, заключающийся в том, что жить и мыслить следует сообща. А кто этого не понимает, рискует сам быть непонятым.

Но и мне не хотелось отказываться от своих собственных убеждений, выстраданных не за один день, осмысленных и живущих в мире и согласии с общечеловеческими нормами. Разве несколько тысяч лет назад такие же, как мы, люди не создавали мифы и легенды, согласно собственным представлениям о том мире, где им выпало жить? А мир менялся и меняется ежечасно. Вместе с ним являлись иные образы, причем у каждого народа свои, отличные от других.

В то же время мой собеседник никто иной, как страж, стоящий на защите всех и вся, живущих близ меня, и уж ему ли не знать, чем может обернуться любое инакомыслие. Разве он враг мне? Да нет же. Он пытается уберечь меня от многочисленных невзгод и лишений. И при этом желает мне добра и только добра. Он весьма обеспокоен, чего это вдруг меня занесло черт те в какие умозрительные дебри, откуда, по его словам, выбраться не так-то просто. Учение, проповедуемое им, должно стать оберегом не только моим, но и всех здравомыслящих людей.

Согласен. Сто тысяч раз согласен! Только мой путь неизмеримо дольше и труднее, нежели столбовая дорога, по обочинам которой стоят таблички-указатели с прописными истинами: будь как все! не высовывайся! слушайся старших! иди в ногу со всеми! не задавай лишних вопросов! Так легче выжить. Но это не мой путь… А самое интересное, понятие не имею, где он — мой путь… Но ведь иду… хотя… кто его знает… может, это мне лишь кажется… В таком случае все обогнавшие меня рано или поздно обогнут землю и будут идти мне навстречу. И когда-нибудь мы наверняка встретимся. Хотя бы так…

На том мы и распрощались, причем довольно радушно, и пошли в разные стороны, вполне возможно, навстречу друг другу, и каждый старался не ступить в грязь, обходя стороной многочисленные лужи.

Вирус любовный, часто смертельный

Наконец примерно через пару недель, забрав из рук протрезвевшего умельца вполне исправную машинку, сумел реализовать в меру обдуманные за время вынужденного перерыва сюжеты, воплотив их в небольшие рассказы. И был тому несказанно рад, увидев, как вновь, пусть мучительно, но потекли листочки в недавно еще тонюсенькую папочку, и она обрела уверенные очертания, напыжилась, словно атлет перед очередными соревнованиями.

И все вроде бы хорошо, можно радоваться скорому завершению начатого, однако какая-то глухая стена высилась передо мной, и ощущал почти физически, как непросто будет преодолеть это неизвестно кем воздвигнутое препятствие. Может, это было всего лишь чувство страха, знакомое каждому человеку, рискующему остаться без работы. Да, есть такой синдром безработного, не знающего, чем занять себя, если вдруг однажды ранним утром он поймет, что не нужно вставать и собираться на проклятую работу.

Но это объяснение лишь внешней стороны этого явления, а есть еще и глубинная сторона вопроса, где кроется обычная человеческая неуверенность в себе. И причина вполне очевидна — банальное одиночество. Кто не испытывал его, вряд ли поймет, о чем идет речь. Трудно найти что-то более страшное и разрушительное, чем состояние забытого всеми существа, ушедшего в собственные проблемы и боящегося остаться без их разрешения. Казалось бы, еще чуть, и он выберется из-под нагромождения разных самим же придуманных «надо» и «нужно». Но не тут-то было! Отбросив одну проблемку, он тут же ухватывается за другую, и нет им числа. И нет конца ни дню, ни ночи, посвящаемых решению тех задач. И вот, когда мне осталось допечатать буквально несколько листиков, работа встала. Судя по всему, надолго.

Видимо, и у меня намечался подобный синдром, справиться с которым самостоятельно не хватало ни сил, ни желания. Впустив в себя непредсказуемых мифических героев, настолько привязался к ним, что не представлял, как буду жить, закончив ставший потребностью процесс сочинительства. Так ныряльщик за жемчугом, опустившийся на предельную глубину, боится заработать кессонную болезнь при быстром всплытии на поверхность. Примерно такое же чувство боязни хоть на короткий миг оставить свое занятие жило тогда во мне. Впрочем, догадывался, наверняка есть средство, которое поможет уберечься от этого гнетущего страха, но, каково оно, не мог представить. И тогда мои герои, распознав душевный кризис их создателя, пришли на выручку автору, протянув руку помощи не совсем обычным способом.

Уже начала выбрасывать белые звездочки цветов совсем недавно зияющая голыми стволами черемуха. Аромат ее кружил голову, подталкивал на необдуманные поступки, звал забросить все дела и забыть обо всем обыденном. Но стоило выбраться на улицу, как тут же налетевший с севера холодный и будто чем-то озлобленный ветерок, стал нестерпимо дуть в лицо, трепать волосы, что-то со свистом шептать в уши, словно предупреждая о неминуемых последствиях, наступающих после необдуманных поступков. Не скрою, мне в те дни хотелось куда-то побежать, а то и вовсе уехать навсегда на север или на юг, не так важно куда, лишь бы сорваться с места и идти, бежать, ехать, двигаться, двигаться, непрерывно перемещаться в пространстве. Вот именно в один из тех черемуховых вечеров, пропитанных неистребимым запахом страсти, появилась она, и сразу понял, что готов по первому ее зову идти куда угодно, ни о чем не спрашивая и не понимая, зачем это делаю.

Они появилась в моем тихом кабинетике совершенно неожиданно, когда я совершал очередной круг от одной стены до другой, бросая на ходу укоризненные взгляды в сторону начатого и лишь наполовину покрытого бисером буквиц листа. Тот предательски застыл, словно высунутый язык кривляющегося перед зрителями паяца. Потому раздавшийся стук в двери воспринял как избавление от нескончаемых мук и борьбы с самим собой.

Их было трое. Двое плечистых парней с радостно-удивленным выражением на лицах и невысокая девушка, поглядывающая на меня с насмешливой настороженностью, словно ожидала какого-то подвоха или резкого слова в ее адрес. Из-под ее серенькой вязаной шапочки местами выбивались волосы цвета спелой пшеницы. Едва она переступила порог, как резким движением руки сдернула свой головной убор, и волосы буйным потоком хлынули ей на плечи и спину, отчего ее фигура приняла необычную воздушность и очарование. На меня их струящиеся пряди подействовали завораживающе и оказали ничуть не меньшее впечатление, чем на любопытствующего туриста открывшийся вид многометрового водопада. Скажу больше, в ней самой таилась скрытая сила водяного потока, и синие, как васильки, широко посаженные глазища делали и вовсе похожей на водяную богиню, которым поклонялись древние наши предки.

Лиц парней почти не запомнил, хотя именно они пришли с просьбой подработать их сырые песенные тексты для какого-то сценического действа на предстоящем выступлении в местном вузе. Адрес подсказал им один мой знакомый, знающий о моем нешуточном уклоне в сторону сочинительства. Робея и смущаясь, один из них протянул скомканные и помятые тетрадные листочки в крупную клетку, на которых вкривь и вкось располагалось несколько куплетов. Не разобрав слов, попросил ребят прочесть текст. В ответ они едва заметно обменялись взглядами и пояснили, что это не просто стихи, а слова песни. Музыку они тоже сочинили сами. Развел руками, мол, песня так песня. И что с того? Но они истолковали мой жест как призыв к действию, согласно кивнули, достали бережно упрятанную в чехол гитару, быстро извлекли ее и передали девушке.

Та широко как-то очень по-русски улыбнулась, при этом почти незаметно горделиво поведя плечиком, и легко скинула защитного цвета стройотрядовскую курточку с многочисленными надписями. Из-под куртки моему заинтересованному взору была явлена стройная фигура в черном без рукавов платье на молнии, имевшая округлые, вполне женские формы, хотя на вид девушке можно было дать не больше двадцати лет. Не по возрасту были и ее уверенные, полные грациозности и женственности движения. Поведением своим она способна была заворожить любого, оказавшегося рядом с ней мужчину, и, судя по всему, ловко тем пользовалась, осознавая всесокрушающую мощь своего очарования. Гитара оказалась для нее немного великовата, но она чуть наклонила верхнюю часть инструмента к себе и легко пробежала пальцами по струнам, кивнув парням. Те, встав поближе друг к другу, солидно откашлявшись, запели нечто лирико-романтичное, не всегда попадая в такт музыкальному сопровождению.

Их исполнение меня не особо вдохновило, да и голоса были так себе. Зато задорный блеск глаз, широченные улыбки наверняка действовали на любого слушателя гораздо успешнее, чем музыка. И во мне моментально всплеснулась недолгая радость, быстро сменившаяся неожиданной грустью и даже завистью к молодости и беспричинному веселью горланящих свои собственные песенки ребят. А чем я хуже, подумалось. Ну, постарше, зато поопытней, песенок не пою, зато могу тексты к ним придумывать. Так почему эта прекрасная водяная богиня сейчас уйдет с ними, а мне останутся лишь бумажки с неумело зарифмованными строчками? Где справедливость?

И словно в ответ на мои не совсем благородные мысли она снова приветливо и открыто улыбнулась. Но на этот раз было понятно: улыбка ее предназначалась мне одному и никому другому. В ней было столько жизненной силы, радости, ожидания чего-то пока не случившегося! Не мог не ответить ей точно такой же улыбкой, забыв о присутствии в комнате ее спутников. Для меня они просто не существовали. Исчезли куда-то и мои герои, забылись много дней подряд не желающие выстраиваться сюжеты и прочие заботы, чем все это время заполнял свое одиночество. Ее улыбка отогнала их, и не стало ничего вокруг, кроме лучезарных глаз и рассыпанных по плечам шелковистых волос.

В тот же момент солнечный диск, прежде закрытый густыми тягучими облаками, вдруг прорвал серый их полог и ворвался, вкатился в мой кабинетик, затопив малое его пространство ярко-желтым светом, высветив каждый уголок, предмет, пылинку на заваленном бумагами столе. При солнечном свете вся моя работа показалась такой смешной и ненужной, будто бы все это время провел в детской песочнице, где занимался постройкой небывалого сооружения, рухнувшего при первом порыве слабого ветерка. Лишь она, девушка из иного неизвестного мира, войти в который боялся, хотя подозревал о его существовании, сидела передо мной. Казалось, она насмешливо наблюдала, как совсем недавно уверенный в себе и собственной исключительности хозяин давно неубранной комнаты растерянно оглядывает владения, где собирался в полном одиночестве провести большую часть своей жизни.

Она чем-то походила на золотую рыбку, а точнее, русалку, не только благодаря стекающим на грудь и спину локонам светло- русых волос, но и манерой сидеть, чуть наклоняя сдвинутые вместе колени, развернув в сторону ступни. Скорее всего подобные мои впечатления возникали вследствие долгого общения с мифическими персонажами, до поры до времени не дающими о себе знать. Пока же они просто затаились и наверняка внимательно наблюдали за всем происходящим со стороны, перемигиваясь при том и даже и радуясь за своего хозяина. Может быть, каким-то непостижимым образом она уловила, почувствовала что-то неладное, творящееся внутри меня, и взгляд ее сделался напряженным и более внимательным, отчего мне показалось, будто бы ей передались все мои мысли и сомнения. Захотелось верить в целительную силу ее глаз, несущих оберег для всех находящихся поблизости.

Тут же подумалось: «Вот она, моя Берегиня, которой могу доверить все самое сокровенное, и в ответ она подарит надежду и любовь, вернет радость жизни, поведет в светлый мир, где мы станем жить беззаботно, не думая о завтрашнем дне…» Так думалось мне, но герои, жившие все это время рядом, имели на этот счет собственное представление.

Она пришла и на другой день. Одна и беззащитна. Чтоб забрать оставленную накануне гитару. Но забрала меня. Точнее, мою душу и все, что к ней прилагается: чувства, надежды, понятие о добре и зле. И я все отдал ей без остатка. Точнее, подарил.

В тот день мы ни о чем не говорили. Она просто пела. Грустную песню о замерзающем в глухой степи ямщике. О деревеньке, затерявшейся меж высоких хлебов, и об одинокой неприкаянной душе покончившего с собой горемыки. О сраженном вражеской пулей казаке. О капитане в белом кителе, в которого без памяти влюбилась юная девушка. И были все ее песни необычайно грустны, как и свет, лившийся из неистово синих глаз, окутывающий наши фигуры призрачной дымкой настолько плотно, что прикосновение его ощущалось и назавтра. Песенной грустью омывалась душа, из нее вытекала копившаяся годами горечь поражений и разочарований, без которых вряд ли возможно осознать, какое счастье ты приобрел, имея возможность слушать под гитару простые незамысловатые песни, которые пели люди за много лет до нашего появления на свет.

Потом она приходила каждый день. Мы шли с ней на реку, а то и переправлялись на пароме на другой берег, где можно было вдали от любопытных глаз вести себя легко и свободно, ни о чем не думая, бегать по песку почти голышом, залазить на склоненные к воде деревья и прыгать с них в илистые омуты. Можно было разжечь небольшой костерок и сидеть рядом, прижавшись мокрыми телами, вороша прутиком охваченный огнем валежник.

То были одни из лучших дней в моей жизни, когда ни о чем не хотелось думать. Отпала необходимость часами слоняться по комнате в преддверии начала сочинительского процесса, а потом кидаться к машинке, чтоб напечатать несколько пришедших на ум фраз. И так каждый день без всякой перспективы окончания тобой самим придуманной каторги. Пришло желание просто жить сегодняшним днем, и не более того. Но жить рядом с ней, в ожидании ее прихода и думать только о ней, как и она, казалось, думала только обо мне.

Но при всей взаимности наших дум и желаний оставалась какая-то полоса отчужденности, переступать через которую я даже не пытался. Прежде всего — она не желала говорить о будущем. Даже на мой вопрос, когда мы встретимся с ней завтра, отвечала неопределенно, словно не принадлежала самой себе. Может, так оно и было. Есть люди, которым не суждено жить для себя лично, и их предназначение заключается совсем в другом: им не дано иметь детей, даже своего угла они лишены, а потому вынуждены блуждать по земле как некие странники, неся с собой радость для случайных встречных. Но мне тогда казалось, что она должна принадлежать мне и только мне, и переубедить меня вряд ли кто мог. Она же обычно со смехом отвечала на все вопросы относительно будущего, а то и вовсе начинала что-то петь или громко смеяться, давая тем самым понять бессмысленность моих мечтаний.

Наступило наконец-то долгожданное событие: по почте прислали региональный журнальчик, отпечатанный на бумаге сомнительного качества. Там среди массы всевозможных стихов несколько кособоко, но гордо примостилась и моя повестушка с фотографией автора в самом начале. Удивительно, но великой радости от свершившегося не пережил… Была радость во время ее написания, во время отправки серых канцелярских конвертов. Затем шла полоса долгого ожидания. Запомнилась радостная вспышка при получении согласия редакции на публикацию. Казалось бы, именно сейчас есть повод возликовать, начать ходить с гордо поднятой головой. Нет. Мое отношение к тому радостному факту можно сравнить со встречей с когда-то любимой, но давно забытой женщиной. Даже какой-то стыд обозначился после беглого просмотра корявого местами текста. Понял, что после появления повести в печатном варианте ее уже не исправить, и я ей совершенно не нужен. Дальше она станет жить без участия автора. Сама по себе. Оставалось лишь, положив журнальчик в карман куртки, ходить по знакомым и как бы между прочим выкладывать его перед собой на стол, озадачивая хозяев. Однако вскоре, всех почти посетив, выложил порядком замызганный журнал из куртки, а потом и вовсе убрал на полку, поставив тем самым жирную точку на своем первенце.

Да, моя Берегиня в меру порадовалась появлению первой повести ее друга, как она иногда меня именовала. По какой-то причине она почти не называла меня по имени, объясняя это тем, что таких имен много, а друг всегда один. Прочесть же саму повестушку не попросила. Да я не особо на том настаивал. Зато она иногда подсовывала мне альбомные листы, на которых предпочитала писать собственные стихи. То была обычная проба пера, и показывать их человеку постороннему не стоило. Но я для нее не был посторонним, коль назывался «другом», и в мои обязанности входила дежурная похвала ее стишат, произносимая не всегда с достаточной искренностью. Иногда она просила уточнить, какой именно стихотворный оборот или удачная рифма произвели на меня наиболее сильное впечатление. Приходилось пускаться в литературоведческие изыски, в чем не был достаточно силен, дабы обезопасить себя от поджатых губок и вынужденного долгого молчания при плохо скрываемой обиде.

Потом вдруг стихи перестали вручаться мне как штатному рецензенту с неминуемым положительным отзывом. Истолковал сей факт по-своему, думая, что скоро все наладится и пойдет дальше своим чередом. Чтоб окончательно прояснить этот вопрос, намеревался при случае объяснить ей, что поэзия, впрочем, как и проза, далеко не каждому по плечу и заниматься ею следует с большой осторожностью. Но разговор на эту тему так и не состоялся.

Когда появился журнал с моей повестушкой, услышал несколько довольно критических высказываний о разных прочитанных ею ранее произведениях доморощенных авторов. Не стал уточнять, почему она так невзлюбила именно местных авторов, поскольку сам во многом был с ней согласен. Но ощутил болезненность укола, хотя он напрямую и не был направлен в мою сторону. А потом и вовсе прекратились наши с ней разговоры на тему сочинительства. Пропали не только альбомные листочки, но и сама она могла подолгу не заглядывать ко мне, заставляя мучиться в ожидании и строить разные предположения по поводу ее времяпрепровождения. И она ни разочка не обмолвилась по этому поводу, чтоб хотя бы для вида снять напряжение и рассказать, с кем встречалась и чем была занята. Прекратились наши совместные поездки к реке. Обычно, посидев с полчасика напротив меня, она легко вспархивала и опять надолго исчезала. В один из таких кратких визитов она как о чем-то малозначительном обмолвилась, что завтра уезжает со стройотрядом до конца лета. Я не знал, что сказать, и даже не пытался остановить или отговорить ее, понимая, насколько это бесполезно. И после этого мы больше не виделись.

Осенью мне рассказали, что она поехала с такими же молодыми и безбашенными ровесниками на одну из строек нашей необъятной отчизны, где вечерами выступала с небольшими концертами, читала свои стихи, пела песенки, одним словом, нашла то, чего была лишена здесь, в нашем тихом городке. У нее появились поклонники, и вряд ли она хоть разок вспомнила обо мне, гуляя с кем-то из них до утра и даря свою любовь. Ее она была готова преподнести в дар любому, если считала нужным хоть так помочь своему очередному другу. А потом случилось непредвиденное: она влюбилось искренне, как все, с кем сталкивалась. Но тот человек не принял ее любви, чего пережить она не смогла.

Не знаю, сколько времени она жила в ожидании, а потом не выдержала и поднялась ночью вместе с неразлучной гитарой на крышу дома своего избранника. Там, исписав несколько листочков, аккуратно свернула их и вложила под гитарные струны. Что в них было написано, даже не пытался узнать. Вряд ли они были адресованы мне лично. Иначе бы она просто не уехала, а осталась рядом. Может быть, она все же в последний миг произнесла вслух мое имя, перед тем как прыгнуть вниз. Мне сообщили, что она практически не пострадала при падении. И хочется думать: умерла в своем коротком и безрассудном полете, обретя навечно свободу.

Такой она и осталась в моей памяти. Дарящей любовь. И ничего не просившей взамен. С тех пор во мне начало жить иное чувство, называемое виной, избавиться от которого вряд ли когда сумею…

Свобода без выбора

Удивительно, но смерть девушки с гитарой придала мне сил и заставила вновь сесть за работу, чтоб хоть как-то оправдать свое существование. А может, просто вспыхнувшая и нерастраченная до конца любовь помогла забыть все прочие дела и терпеливо довести до конца начатое. В результате непрестанной и где-то даже злой работы к концу лета сборник мистических рассказов был готов. Некоторые из них уже вполне обдуманно и взвешенно разослал в известные мне журналы. И даже почти не удивился, когда начал получать за их публикацию пусть небольшие, но авторские гонорары. Это можно было считать почти победой. Не только над самим собой, но и теми силами, что не давали прежде это сделать.

За прошедший год или два, пока скрывался в деревенской обители, а потом сутками сидел над рукописями, как-то и не заметил изменений, происходящих вокруг. Прежде всего, ниоткуда вдруг возникли люди, жившие ни, как прежде, на зарплату, а на прибыль от оборота. В короткий срок некоторые из моих знакомых стали вдруг вполне состоятельными людьми, причем по старинке скрывая этот факт. Но наличие денег, как и процесс полового созревания, следы которого явственно видны на юношеских физиономиях, отрицать невозможно. Об их богатстве говорили и зажатые в руках толстенные барсетки, крикливая форма одежды, да и манера вести разговор. Но, самое главное, все новоявленные дельцы просто не знали, что делать со своими доходами. Они, как и раньше, пытались сдерживать себя от их траты, но давалось это с трудом, и потому скупалось все, что попадало под руку — от дамских украшений до престижных машин.

Как-то встретившись с одним из таких успешных предпринимателей, узнал от него с удивлением, что он собрался издавать собственный литературный альманах, где станут публиковаться местные авторы. Мой собеседник был когда-то журналистом, а потом поддался всеобщему искушению сделаться богатым в рекордно короткий срок, уволился из газеты, собрал собственную команду и начал торговать ширпотребом. Через полгода он уже переехал из хрущевской двушки в престижную квартиру, в два раза превосходящую прежнюю, полученную им за десять лет честной и беспорочной службы.

Оглядевшись, он решился показать своему бывшему главному редактору, о чем нужно писать, путем издания личного альманаха. Но дефицит времени, требующая огромного приложения сил коммерция оказались несовместимы с его благими просветительскими затеями. Поэтому, когда он узнал, что мной уже опубликована повесть и готов к изданию сборник рассказов, то, не раздумывая предложил выпустить его за свой счет. Грех было отказываться, хотя и понимал, волновали его отнюдь не проблемы провинциальных авторов, а самоутверждение в качестве издателя и благодетеля. Но иных предложений у меня тогда просто не было, потому согласился. Да, немаловажный момент, сумму гонорара по взаимному согласию решили обсудить уже после выхода книги. Так хотелось верить в чистое и светлое будущее, что никакие подводные камни и тернии просто не учитывались. Оба мы были в ту пору изумительно наивны.

Недаром сказано: каждая книга имеет свою судьбу. Так что если говорить о судьбе будущей моей книги, где собраны ох какие непростые герои, просто по определению не могла она оказаться гладкой и ровной. Хотя поначалу все пошло довольно легко. Даже чересчур легко, что само по себе должно было вызвать некоторые подозрения с моей стороны. Оформлять книгу согласился профессиональный и, на мой дилетантский взгляд, очень талантливый художник, который за несколько месяцев подготовил иллюстрации, обложку и все, что в таких случаях положено. Мой благодетель выдал ему аванс и обещал расплатиться окончательно после завершения работы. Вскоре мы были приглашены для ознакомления с эскизами, а потом нашим взорам предстали иллюстрации в их конечном виде. Результат превзошел все ожидания! С такими рисунками книгу можно было выставлять на любую международную ярмарку, и она бы там не потерялась среди признанных мастеров книжной графики. Даже не верилось, что мои герои оказались вдруг столь живописуемы и узнаваемы.

Совершенно случайно вышел на одно из столичных издательств, куда после небольших переговоров и согласований, не тратя времени, отвез рисунки и рукопись своего многострадального сборника. В издательстве выписали довольно солидный счет, и дело осталось за малым — оплатить его. Но тут против моего спонсора-издателя возбудили вполне реальное уголовное дело за какие-то там коммерческие грехи, и на этом его издательская деятельность приостановилась. Мне не оставалось ничего другого, как ждать. Время от времени звонил в издательство, где со мной сперва разговаривали довольно вежливо, а потом и совсем перестали отвечать. Их вполне можно было понять, поскольку занятие коммерческой деятельностью подразумевает в первую очередь получение прибыли и им абсолютно все равно, как все это сказывается на самочувствии автора, а тем более героев его книги.

И даже не знаю, герои ли мои взбунтовались, не желая участвовать в процессе издания книги, или лично мне за грехи многие отказано было в празднике, в ожидании которого пребывал последние месяцы. И тогда я по-настоящему растерялся, не зная, где и у кого просить защиты, к кому обратиться за помощью. Но, чуть поразмышляв, понял: все отпущенные судьбой ресурсы исчерпаны и истрачены безрезультатно. Других подарков уже не будет. Забрал из издательства рукопись и на какой-то срок постарался забыть о ней, взялся за иные, не столь опасные сюжеты.

Удалось ли тем самым обмануть судьбу, или другим рукописям была уготовлена иная участь, но они оказались изданными и нашли своего читателя. Число книг росло, а та рукопись все лежала в самом верхнем ящике стола, готовая в любой момент выпрыгнуть из него и лечь на печатный станок.

От мистерии до истерии

Каламбурить на свой собственный счет мне пришлось достаточно долго — этак нескольких довольно сумбурных и быстро промелькнувших лет. Писать книги вошло, как бы это точнее сказать, в привычку, что ли… Удалось найти и более-менее оплачиваемую работу, но уже не сторожем при телячьем загоне, а при местном отделении культуры — занять ставку штатного сотрудника, не обремененного большой ответственностью. Главное, мог и дальше сочинять и печатать свои рукописи.

Осмелев от роста на моем столе папочек с тесемочками, где хранились разные повествования, в один прекрасный день постучался в двери областного писательского союза, где был встречен не то чтоб радушно, но, по крайней мере, никто не предложил закрыть двери с обратной стороны. Оставил несколько своих рукописей, которые должны были прочесть и обсудить мэтры нашей региональной прозы. Обсуждение прошло достаточно бурно и, если не вдаваться в подробности, то никто дурного слова в мой адрес не сказал, отметив, впрочем, как водится, «отдельные недостатки». Потом мне уже стало ясно, что вряд ли кто-то особо вчитывался в мои тексты, поскольку вскоре и самому пришлось участвовать в этом процессе уже в качестве рецензента и так же высказываться об огрехах других авторов.

После принятия в овеянный былой славой творческий союз не испытал особых изменений в своей быстротекущей жизни. Мои рукописи так и остались в своих папочках, а папочки заняли свои места на полках все в том же кабинете. Хотя, сознаюсь, первоначально по наивности думал: вот сейчас мне, как члену единого и нерушимого союза, какое-нибудь центральное издательство не сегодня, так завтра обязательно предложит опубликовать у них что-нибудь этакое. Увы, в двери мои никто не стучал, не звонил и не сдал телеграмм с предложениями о сотрудничестве. Лишь тогда до меня дошло, насколько просто стать автором пишущим и как непросто перейти в категорию авторов издаваемых. Пришлось пройти и через эти испытания. Иного пути просто не существовало. Не знаю, стоит ли описывать все мытарства на этом не менее тернистом пути о моем просачивании на литературную арену, пик которого пришелся на то самое время, когда коммунистическая идеология буквально трещала по швам и ее место занимало нечто, совсем пока непонятное.

Но чтоб хоть вкратце объяснить, на что у меня ушла довольно значительная часть лет, отведенных на земное существование, поясню. Понятно, что все начиналось с рождения сюжета, а затем воплощения его на бумаге. В скором времени это стало возможно делать, используя диск компьютера. А вот потом начиналось самое утомительное и изнурительное занятие — поиск способов издания рукописи в виде книги. Где-то мне довелось услышать поговорку: «За чернильницу денег не платят». Если ее продолжить, платят за бумажный экземпляр. Да и не в деньгах, как говорится, призвание авторское. В воплощении твоих мыслей и идей в печатном экземпляре. Именно в нем! И только в нем! Чтоб безмерно тобой любимая дама — Фабула Фабуловна, произведя на свет многочисленное потомство, не сокрушалась в тиши авторского кабинета о вынужденном прозябании в ящиках письменного стола детушек наших общих. Кто, как не их собственный папаша, должен позаботиться о будущем чад своих, вывести всех до единого в свет, чтоб затем наблюдать за их дальнейшей судьбой. Потому не оставалось ничего другого, как смириться со своей участью и начать жить по принципу: мало написать, пытайся издать. И постепенно настолько втянулся в этот процесс, что он перестал мне казаться чем-то тягостным и обременительным. Появились даже азарт и увлеченность. Казалось, еще чуть — и родится новое кентавроподобное существо — автор-издатель, которому любые проблемы по фиг, стоит только разумно подойти к их разрешению. Но однажды и этот род занятий вдруг показался мне унылым и скучным.

«А как же тот сборничек с мифическими персонажами, о котором было столько сказано?» — спросит любознательный читатель. Прошу прощения, увлекшись описанием различных жизненных перипетий, не уделил его судьбе должного внимания. Пришла и его очередь. Нашлись добрые люди, поучаствовали в его издании, и в один прекрасный день мной был подписан с солидной типографией договор и даже произведен расчет за его печать. Но… вы наверняка ждете счастливого хэппи-энда? Как бы не так! В самый ответственный момент персонажи мои показали свой характер, когда макет будущей книги находился на типографском станке и дело было за малым — нажать на кнопку и ждать, когда по валикам умной машины заскользят готовые листы, пока еще не соединенные в единый книжный объем. Вот тут-то и произошла очередная закавыка с моими героями. И не столько с ними, как с самим станком. Он вдруг ни с того ни с сего остановился, словно норовистый конь в середине забега. И не желал реагировать на манипуляции мастеров-настройщиков над его электронным чревом.

Меня давно занимало мистическое таинство перехода от текста рукописного в книжную продукцию, доступную каждому в меру грамотному человеку. Попав первый раз в жизни в плохо освещенные цеха небольшой служебной типографии, был буквально заворожен происходящим чудодействием набора буквиц в слоги, в слова, а потом и в отдельные кассеты, предназначаемые для печати. Только что не было даже отдаленного намека на полновесный текст, и вот прямо на твоих глазах устало выползал бумажный лист, за ним другой и так до бесконечности, пока их стопка не уплывала для дальнейшей обработки. Было некое мистическое начало за всем этим, схожее с древними обрядами. Нечто похожее должно происходить при превращении воды в вино, когда одна субстанция подменяет другую, имея те же внешние признаки, но отличающиеся по сути. Потому отношение мое к чуду печати сугубо уважительное и, узнав о непредвиденной остановке типографского станка, даже не особо удивился. А как бы они хотели? Значит, что-то не так в их типографском королевстве, коль станок взял да и сам по себе остановился. Но благоразумно промолчал, чувствуя и некоторую свою вину в произошедшем.

Пришлось руководству вызывать столичных спецов, а, пока они не прибудут, на какой-то срок закрыть типографию, рабочим же предоставить внеочередной отпуск. И все бы ничего, но в те дни велась агитация за какого-то там кандидата на высокую депутатскую должность, рекламные проспекты которого были размещены в той самой типографии. Будущий депутат оказался со связями и грозил всяческими карами бедным типографам, а те лишь беспомощно разводили руками, обещая все исправить и выпустить рекламные агитки в самый короткий срок. Но не успели. Столичные мастера, как всегда, прибыли с опозданием, и депутатство прошло мимо уповавшего на силу бумажной продукции несостоявшегося избранника. Он подал в суд на типографию. Был громкий процесс, на котором неожиданно выяснились не только любопытные подробности из биографии истца, но особо подчеркивались его прошлые заслуги в качестве партийного босса по идеологии. И где бы вы думали? Правильно, в наших краях, где в свое время он вел непримиримую борьбу с инакомыслием, не забывая воздать должное скромным посетителям церковных служб, повелев число их ограничить, а по возможности и вовсе упразднить. Тем и запомнился после отбытия в иные более высокие и перспективные служебные инстанции.

«Стоп! — сказал себе, узнав обо всем этом. — При чем здесь мои беспартийные герои и разборки с верующими? Может, им просто не хотелось, чтоб об их существовании узнали после выхода книги? Это куда более правдоподобное объяснение…»

Может, и так, но, зная не понаслышке об их строптивости и умении вмешиваться во все вокруг происходящее, совершенно не удивлюсь, если свою месть они осуществили посредством аккуратно подставленной подножки в чем-то провинившемуся и перед ними бывшему секретарю по идеологии. Потом уже узнал о дальнейшей судьбе незадачливого партийца, без пяти минут депутата. На него так нешуточно подействовала промашка с избранием, что он возненавидел всю без исключения печатную продукцию. Потихоньку начал скупать в огромных количествах все попадавшиеся под руку газеты и журналы, считая, будто бы в них сокрыто главное мировое зло. Незаметно от окружающих вез их к себе на дачу, разводил костер и прыгал вокруг него, насколько сил хватало, истерически выкрикивая при этом проклятия в адрес издателей и типографов. Родственникам пришлось прибегнуть к услугам медиков, нашедших у того редкую форму заболевания, название которого не берусь воспроизвести.

Можно ли этот факт расценить как месть мифических персонажей в чем-то обидевшему их человеку? Да ни в коем случае! Совершенно фантастическое предположение, не имеющее под собой никакой основы. Этак любую аварию следует рассматривать с точки зрения злого рока и темных сил, а ни чьего-то разгильдяйства. Бывший партийный босс сам избрал свой путь и после блистательного взлета никак не ожидал краха своих честолюбивых замыслов. Подвела расшатанная от чрезмерного напряжения психика, но никак не книжные персонажи, в существование которых он к тому же не верил. А потому не следует обвинять моих героев во всех смертных грехах и искать соринку в чужом глазу. Им и без наших домыслов несладко живется…

Как бы то ни было, но через какой-то срок типографский станок ожил и книгу напечатали. Нисколечко бы не удивился, если бы ее тираж, пока он лежал на складе, оказался вдруг затоплен в результате прорыва центрального отопления. Или же там начался пожар от удара молнии. Или вдруг, перепутав накладные, весь тираж отправили в кругосветное плавание. Да мало ли что могло случиться с книгами в наше неспокойное время… Однако они благополучно поступили в продажу и столь же спокойно были распроданы. Казалось бы и все. Можно ставить точку и сворачивать наше повествование. Но не будем спешить. Сюжет не всегда заканчивается там, где автор увидел его логическое завершение. Вспомните, было обещано рассказать, как книжные персонажи могут повлиять на судьбу своего прародителя. Вот об этом и поговорим…

Заблуждение виртуальное

…Жизнь порой напоминает поездку в железнодорожном экспрессе, идущем без остановок до конечной станции. В вагоне мы с удовольствием наблюдаем через окно за мелькающими мимо пейзажами, бытовыми сценками, слушаем разговоры соседей, чем-то занимаемся сами, находясь в постоянном ожидании конечной точки маршрута. Думается, вот, приеду, тогда и займусь настоящим делом. При этом хочется, чтоб поездка побыстрее подошла к концу и можно будет уверенно ступить на твердую землю. Но в то же время есть что-то притягательное в каждом подобном путешествии, отвлекающее от обыденности, несущее в себе радость изменений и ожидание чего-то нового, неожиданного.

Однако в жизни многое происходит иначе. И хотя человеческий путь даже по своему смыслу уподобляют дороге, путешествию, но завершение его отличается хотя бы тем, что в обратную сторону билет купить невозможно. Разве что в собственных мечтах. Может, потому, услышав скрип тормозов перед остановкой экспресса жизни, многие надеются на продолжение поездки хоть на день, хоть на час, хоть на минуту. Способов множество, и один из них — затаиться где-то в уголке, делать вид, будто бы то не твоя станция, закрыть глаза и долго-долго их не открывать…

Наверное, и я стал со временем походить на того напуганного остановкой пассажира, спрятавшегося в своем купе от недремлющих контролеров, надеющегося хоть таким образом продлить свое пребывание в привычном мире. Пусть никуда не ехать, но просто присутствовать и ждать: а вдруг это не моя конечная станция. Даже не выглядывая в окно рабочего кабинета по уменьшившимся в последнее время стопкам бумаг на столе можно было сделать вывод о приближении конечной станции. Интересная пора… Можно подводить итоги или предаваться воспоминаниям, а то и вовсе заниматься черт те чем, лишь бы убить нескончаемый поток времени, ставшего единственным врагом все продолжающегося путешествия.

Приближался очередной уже не доставляющий былой радости праздник с неизменным прицепом каникулярных дней, обещающих еще большую тоску и уныние. И вслед за ними обычно следовало повторение приближающегося страха одиночества, ненужности, невостребованности, собственной никчемности. Но и это в который раз следовало пережить, загрузив себя любой работой и ожиданием вслед за тем чего-то необыкновенного и непредвиденного. Как ни странно, но на этот раз ожидание не обмануло меня и повлекло вслед за собой длинную, растянувшуюся на несколько месяцев череду сплошных ожиданий и следующих вслед за тем переживаний, уже не оставлявших времени на осмысление одиночества и ненужности. Закономерная замена одного губительно отравляющего душу состояния другим, еще более болезненным, но несущим в себе сладость и одновременно горечь надежды.

…Был первый день Рождества, когда негромкий звоночек известил о появлении в моей электронной почте одного-единственного письма. Значит, кому-то еще нужен. Уже наступил поздний вечер, почти ночь, и не особо хотелось затевать просмотр очередного рекламного предложения, как стать еще счастливей, обзаведясь каким-нибудь чудом техники по выведению буйной растительности на теле или приобретя уникальный шланг, призванный массировать струями воды тело. Хотя после проведения нехитрых профилактических мероприятий против спама число неурочных посланий сократилось до минимума, потому без всяких опасений подсел к компьютеру ознакомиться с содержанием письма. Может быть, не стоило это делать…

Письмо оказалось любовным, что, с одной стороны, обрадовало, но в то же время не принесло мне особой радости, поскольку неизвестная дама признавалась в любви, только не смейтесь, тем самым моим мифологическим персонажам, а точнее, сборнику рассказов, автором которого имел честь быть. Девушка оказалась весьма юного возраста, к тому же в меру начитанная и обладающая острым язычком и, что немаловажно, большим специалистом по употреблению молодежного сленга. Иногда некоторые ее словечки буквально ставили меня в тупик, поскольку толковать их можно было не только двусмысленно, но и… как бы помягче, несколько фривольно, что ли.

Да, совершенно забыл, она просила выслать за деньги, разумеется, несколько экземпляров моей книги. Экземпляров тех давно не было, о чем ей тут же и сообщил. Она в нескольких предложениях высказала благодарность за ответ, умело оставив некоторое свободное поле для продолжения переписки. Слово за слово, и обмен электронками пошел полным ходом, нарастая как снежный ком до нескольких десятков коротеньких посланий за один присеет. Постепенно перешли на «ты».

Не успел оглянуться, как пролетела неделя, хотя затрудняюсь сказать точно, сколько именно дней прошло. Да и так ли это важно. С тех самых пор вообще перестал вести счет времени и пребывал в состоянии, порой сомневаясь, принадлежу ли самому себе. Однажды, глянув на ходу в зеркало, обнаружил там широко улыбающуюся самодовольную физиономию. Таким не видел себя лет эдак несколько. Даже растерялся от поразившего меня открытия. А переписка неслась дальше по бесконечной виртуальной целине, словно тройка добрых коней, яростно направляемая безжалостной рукой разудалого ямщика. Однако, потеряв счет дням, все чаще вспоминал о собственном возрасте и каждый раз мрачнел от осознания, что разница в датах рождения между нами никак не меньше ширины Берингова пролива, навечно разделившего два великих материка.

Постепенно смирился с унизительным и нелепым для человека моего возраста положением. День мой начинался с того, что, едва проснувшись, шел проверять наличие писем, эсэмэсок, набирал без всякой перспективы на ответ номер ее сотового, который она обычно предусмотрительно отключала, а потом и совсем запретила мне звонить. Не обнаружив ничего среди электронных посланий, смиренно ждал, когда же брякнет очередной звоночек в компьютерном динамике и на экране монитора, словно чертик из табакерки, выскочит изображение почтового конвертика. В первом послании она обычно интересовалась, чем сегодня занимался, какие планы и тому подобными пустяками. Тут же отвечал ей, описывал несуществующие планы и свершения, и практически каждое письмо заканчивал одним и тем же вопросом: когда мы с ней увидимся? Этот момент интересовал меня более всего. Однако она как умелый полководец, уклонялась от конкретных ответов, обещая подумать. Но и такие обещания давали возможность мечтать и ощущать себя почти счастливым.

Уверен, мои герои, благодаря которым началась наша переписка, от души потешались над своим автором. Но к концу следующей недели после начала виртуальной интрижки во мне начало вызревать непонятно откуда возникшее раздражение, будто бы в моем организме образовалась и начала размножаться едкая плесень, вгрызавшаяся в мозг, душу, мешая нормально воспринимать действительность. Объяснить это можно было только реакцией на собственное безволие, переходящее в прямую зависимость от каждодневного интернет- общения. Находясь еще в состоянии самостоятельно принимать решения, в одно прекрасное утро, прошедшее в пустом ожидании посланий от моей визави, в приступе скопившейся на самого себя злости и даже презрения, решил одним махом прекратить выходящее за рамки приличия безумие. Скрежеща зубами написал ей резкое письмо и отключил связь. Попытался чем-то заняться, но все валилось из рук, а мысли были прикованы только к одному: как она там? А вдруг уже отправила мне весточку?

Моей силы воли хватило ровно до обеда. После чего сел писать покаянное послание, испугавшись навсегда прекратить порядком надоевшую, едва ли не телепатическую связь и вновь вернуться в свое полудремотное состояние. Был прощен и даже обласкан, а безудержная электронная скачка продолжалась в прежнем ритме. И опять понеслись коротенькие фразы со скобочками и подвешенными на веревочках мерзкими желтушными, непонятно чему ухмыляющимися колобками-смайликами. Если буквально несколько дней назад не мог себе представить, что буду писать точно такие же коротенькие письма в одно-два предложения, сдобренные огромным количеством скобочек и иных царапающих глаз иероглифов, то теперь настолько привык к ним, что стал сам вставлять всяческие закорючки, где только можно.

Хотя во время нашего почти непрерывного общения мы обсуждали самые разнообразные вопросы и беседовали, можно сказать, обо всем на свете, но толком даже не знал, кто она по профессии. Единственное, о чем она сообщила в самом начале переписки, что не так давно окончила университет по специальности журналистики и жила в одном из северных городков, возникшем в таежной глуши в период бурного освоения нефтегазовых богатств Крайнего Севера. Но потом, словно почуяв опасность, затаилась, и мне никак не удавалось выжать из нее хоть каплю полезной информации. Для себя решил, что она наверняка работает в какой-нибудь редакции, а потому счел род наших занятий родственным и предложил написать что-нибудь сообща. Высмеяла, как могла, и больше возвращаться к этой теме не рискнул.

Не буду лукавить, она стала для меня практически родным и живущим рядом со мной человеком, самой-самой дорогой, лучшей, ласковой и при том самой непутевой девчонкой из всех, с кем когда-либо имел дело. Каким-то непонятным образом она сумела разжечь во мне не только давно угасший огонек страсти, но заставила заново ощутить вкус к жизни, совсем не думать о чем-то другом, кроме желания во что бы то ни стало встретиться с ней. В ее письмах наряду с необязательностью и искрометным юморком уживались еще и задиристость, напор, стремление расшевелить меня. Потому всерьез и надолго обижаться на нее просто не мог.

И в то же время все происходящее можно было назвать одним единственным точным словом — наваждением… В точности даже не знал, существует ли она на самом деле в реальности… Может быть, это вообще чей-то злой розыгрыш, и меня развела какая-то взбалмошная девчонка, которая потом хохочет, рассказывая обо всем подругам. Иногда, отвлекшись от непрерывного обмена рваными текстами, представлялось, будто бы участвую в каком-то китайском театре теней, где только и можно угадать контур движущихся на белом фоне актеров, а он так обманчив. И сам себя порой ощущал лишь тенью, образом, летящим в виртуальном пространстве.

Зато теперь мое ранее ничем не заполненное время стало насыщено перепиской и долгими размышлениями обо всем, что со мной происходит. Как-то, внимательно вчитавшись в наши послания, терпеливо собранные мной в один файл, даже испугался их убогости и однобокости используемых выражений. Одно дело, когда на странице излагаешь свое отношение к человеку, терпеливо подбирая слова. Там есть место логике, чувствам, мыслям, если хотите. А здесь, при обмене чаще всего пустыми фразами: «как ты?», «чем занят?», «привет», «пока», «давай», происходит подмена живой речи каким-то птичьим языком. Иначе как фразоблудием не назвать. Но что особенно важно: при подобном общении в течение нескольких часов без перерыва кровь в голове закипает, и ты готов забыть обо всем на свете, бросая и ловя мячики слов, торопливо отсылая обрывки фраз. Отключившись, ощущаешь полную пустоту не только в голове, но и в душе.

Едва ли не каждый день стал просыпаться с раздражением от сложившейся ситуации. И начал подспудно ожидать момента, когда вновь произойдет небольшой, но ощутимый взрыв скопившегося недовольства самим собой. А поводов для того было предостаточно. Прежде всего, полная непредсказуемость моей абонентки. Но с другой стороны, женщине, к тому же молодой и прелестной, все позволено. (Естественно, заочно она представлялась мне первой красавицей на всем земном шаре!) А уж такие пустяки, как непредсказуемость и необязательность, вполне простительны и служат чуть ли не обязательной составляющей в ее обаятельном облике.

Попытался здраво проанализировать свое совершенно новое и двусмысленное состояние. Почему она не разрешает мне звонить? Она объясняла это своей неготовностью к разговору и обещала восполнить все во время встречи. Сей странный факт должен был насторожить любого здравомыслящего человека, но не меня, ничему не научившемуся за предыдущие годы. Один раз, когда она неожиданно позвонила, растерялся, а потом принялся открытым текстом говорить ей, словно оправдываясь, что не могу дальше так вот жить, пока не встречусь с ней, не увижу, не обниму, не почувствую запах волос. Она прощебетала звонким контральто, мол, пока рано, время не пришло и надо ждать, когда мы для того достаточно созреем. В ответ хотелось крикнуть, что не только созрел, но даже перезрел в своих тщетных ожиданиях! Но… мои призывы и стенания даже не долетели до ее, и разговор закончился обычными шутками и пожеланиями взбодриться.

Больше всего в те дни меня беспокоил вопрос о бесперебойном наличии телефонной или иной связи. Даже страшно было представить, что произойдет, если вдруг по каким-то техническим причинам прервется наше общение. В то же время безумно хотелось верить, будто бы я даже без телефонов и компьютеров могу общаться с ней, улавливать ее мысли, передавать свои. Иначе чем вхождением в состояние, близкое к телепатическому, трудно объяснить ход моих тогдашних мыслей. Реальный мир все дальше отделялся от меня, делаясь все более призрачным, а я и не замечал этого. В редкие моменты просветления мне более всего хотелось увидеть ее хотя бы одним глазком, прикоснуться к руке, услышать стук сердца, ощутить нежную кожу, дыхание и слиться с ней навсегда, навеки…

Страдальные странности

Промучившись еще какое-то время и понимая, что вскоре действительно могу легко перебраться из этого мира в иной, откуда навряд ли быстро найду обратную дорогу. Поэтому в одно прекрасное утро решительно отправился на автовокзал и взял билет до того самого северного городка, откуда моя виртуалочка исправно слала послания, сводившие с ума бедного сочинителя.

Уже через каких-то полста километров природа стала постепенно меняться, демонстрируя свою первозданную суровость. Невольно думалось о далеком прошлом этих слабозаселенных мест, когда по берегам сибирских рек бродили дикие племена. И, казалось, будто и я сейчас перемещаюсь не просто в северном направлении, а неудержимо погружаюсь в седую древность. Чем глубже врезался потрепанный сибирскими ветрами некогда комфортабельный автобус в толщу временных напластований, по которым тысячи лет назад неслись варварские полчища покорителей древних цивилизаций, тем острее воспринималась сопричастность к ним. Как для всех завоевателей, для них не существовало ни границ, ни законов, кроме закона сильной руки. Там, где они проходили, надолго замирала жизнь, местные жители убегали в глубь лесов, на болота, лишь бы не быть застигнутыми неудержимо катившейся лавиной. А уцелевшие после нашествия невольно передавали потомкам приобретенный ген страха перед чужим и опасным миром, надолго изменившим их тихое существование.

Не так ли случилось и со мной, когда тихой зимней ночью один- единственный звоночек взорвал мой устоявшийся уклад, перечеркнув все связи с прошлым, тонким лучиком обозначив призрачный путь к чему-то дальнему и зыбкому.

Вместе с плотно впрессованными в сиденья сумрачными пассажирами ощущал себя космическим путешественником в капсуле для межзвездных перелетов. Семафорно подмигивали дорожные знаки, налетал тонкий дымок из придорожных чайных, полувоенным строем двигались тягачи с разноцветными надписями на щекастых бортах, черными жукоподобными существами проносились иномарки. И сам вдруг стал ощущать себя шариком в рулетке, мечущимся в поисках лунки. Но принесет ли мне это хоть какое-то успокоение, не говоря о выигрыше, того не мог пообещать никто.

В нужный мне городок прибыли поздним вечером, и тут же немедленно позвонил. На этот раз она почти сразу ответила, словно угадала мое близкое присутствие, но долго не верила, что осмелился заявиться без особого на то приглашения. И все же, понимая, что встреча неизбежна, согласилась через час заглянуть ко мне в гостиницу. Не стану описывать свои волнения, сомнения в правильности поступка и полную сумятицу, в которой пребывал, готовясь к встрече. Войдя, она даже не обратила внимания на привезенные мной чуть увядшие в дороге белые астры, стоявшие в литровой банке, — все, что могла выделить для меня горничная. Отказалась и от остывшего кофе, отодвинула раскрытую коробку с конфетами и прошла в угол комнаты, где застыла на какое-то время и разговаривала вполоборота,

не сводя глаз с окна, за которым сумеречно угадывались контуры близкого леса.

Долго не решалась заговорить, но, наконец, пересилив себя, попросила прощения. И все-то мне стало ясно. И вспомнилась читанная когда-то давным-давно «Дама с собачкой», где нечто подобное уже было описано. Она замужем. Детей нет. И, по ее словам, несчастна. Потому и вступила в переписку со мной, надеясь хоть как-то скрасить свое одиночество. Даже не думала, что она может перерасти во что-то иное, чем обмен коротенькими посланиями. Несколько раз хотела прекратить ее, поскольку муж начал интересоваться, почему она так долго сидит за компьютером. Ей так не хочется его огорчать. Нет, разводиться с ним она не желает. Зачем? Есть хоть кто-то живой рядом. Может, все еще образуется. Насчет моей скромной персоны дала понять, что все так же останусь для нее автором любимой книги… И стать кем-то другим вряд ли смогу. Да и представляла она меня совсем другим. Хотя… так ли это важно…

Что я мог ответить? О разрушительных свойствах грез и мечтаний? Она не поверила бы мне. Сказать, что являюсь обладателем необитаемого пока острова, где могу принять ее вместе со всеми мечтами и заботами… Но то была явная ложь. Ни желания, ни готовности принять кого-то постороннего на свой клочок суши у меня не было. Скорее наоборот, ступи она на него, мы неминуемо погрузимся в хаос житейских забот и уже никогда не сможем выбраться из них, а потом и совсем возненавидим себя самих и все кругом. Потому почувствовал себя оккупантом на чужой, никогда мне не принадлежащей территории. Сделалось стыдно за свой порыв и желание изменить жизнь совершенно незнакомого мне человека. Какое я имел на это право?!

Потом она заплакала. Беззвучно, как плачут лишь очень уставшие от долгого ожидания люди. Кинулся к ней, надеясь воспользоваться ее слабостью и беззащитностью. Но она испуганно замотала головой и выставила вперед обе ладони, давая понять, что не примет от меня помощь. Опустив глаза, двинулась к двери и вышла, не попрощавшись, не сказав ни единого утешительного, дающего возможность на дальнейшие наши отношения слова. И мне вдруг стало легче, словно избавился от давно мучившей болезни, и даже радостно, потому что теперь не нужно будет сидеть подолгу перед монитором в ожидании очередных посланий или бежать стремглав к телефону, боясь: вдруг прервется долгожданный звонок. Со мной останутся мои сюжеты, герои, требующие к себе постоянного внимания и заботы. Вот с ними и стану беседовать, а то и вести переписку, оставаясь независимым от иных внешних воздействий. Они опять помогли мне сделать свой выбор в пользу свободы и… одиночества.

А на другой день я уже ехал обратно в том же самом, еще более постаревшем за ночь автобусе, оставив на тумбочке увядать белые астры в банке из-под маринованных огурчиков. Была мысль захватить с собой на память о встрече хотя бы один цветочек из букета, как это было принято в незапамятные романтические времена, засушить его и положить перед собой как напоминание о прошлых иллюзиях. Но тут же представил, насколько смешно и нелепо будет выглядеть мой поступок, и даже смутился своего романтического порыва. В моем положении проще жить совсем без воспоминаний, поскольку они неизбежно подталкивают нас повторить ушедшее, а такие попытки добром не кончаются. И это тоже был мой выбор, надеюсь правильный.

Пигмалионство авторское

Вернувшись домой, первым делом отправился принимать душ, чтоб смыть с себя обман и ложь, напрасные надежды, копившиеся на мне весь этот период затянувшихся виртуальных отношений. Это образование вполне можно было назвать панцирем. Под первыми струями воды он необычайно легко растворился, и тело начало дышать легко и свободно. Выйдя из душа, вдруг увидел мир иными глазами. Как тот рыбак, оставшийся рядом со своей старухой и разбитым корытом, решил: а все не так уж плохо. Пусть едва не потерял голову, зато на всю оставшуюся жизнь получил прививку от виртуальных соблазнов. А это дорогого стоит. Могло быть и хуже…

Или, тьфу-тьфу, представил, что бы произошло, если бы она вдруг оставила своего мужа и заявилась ко мне со-своими слезами и проблемами. «И обманом», — добавил тут же. Как ни крути, а мужа она обманывала, ввязавшись в обмен посланиями с неизвестным мужчиной. «Да и меня тоже», — добавил, подумав, как бы оправдывая собственное участие в эксперименте под названием «Любовь по Интернету». Зато получилось, как у той изнасилованной монахини: и досыта, и без греха. Не знаю насчет греха, а что досыта, это точно. И даже без насилия…

Пора делать выводы. Мне было так одиноко, что заставил себя поверить в реальность выдуманной собеседницы. Для меня она стала воплощением женского совершенства. Хорошо, если бы на этом вовремя остановился, воссоздав ее на бумаге, сделав очередным персонажем своих сочинений. Все было бы замечательно и даже пристойненько. Но мне захотелось, чтоб такой человек действительно существовал! А подобное еще никому не удавалось, разве что Пигмалиону, который с помощью Афродиты превратил статую в живую женщину. А кто я такой, собственно говоря? Всего лишь самовлюбленный сочинитель, не заметивший, как заполучил тяжкий недуг, и достаточно за это наказанный. За любое самовыражение нужно рано или поздно платить, как и за свои мечты, тем более, если желаешь их воплотить.

Неожиданно вспомнился рассказ одного столичного знакомого, изучающего народный фольклор кочевых народов. Он поведал мне любопытные подробности из их жизни. Был когда-то среди них бедный пастух-акын, знающий наизусть бессчетное количество песен, которые он мастерски исполнял, аккомпанируя на самодельном инструменте. Везде он был желанным гостем, получая за свое мастерство бесплатное угощение. Отказаться от приглашения по обычаям степи он не мог, а потому ехал туда, где его ждали. И все бы хорошо, если бы те праздники не затягивались на неделю, а то и на больший срок. Все это время акын развлекал гостей. Когда праздник подходил к концу, он ехал обратно в свою юрту. Проходил какой-то срок, и акына вновь приглашали на очередное празднование. Его желанием никто не интересовался. Как врач должен явиться к больному незамедлительно, так и акын тут же отправлялся туда, где его ждали. И так из года в год.

И какая женщина согласилась бы выйти замуж за человека, редко появляющегося у семейного очага? Вся забота о детях и стаде легла бы на ее плечи. А кто защитит ее в случае нападения? Потому чаще всего те степные певцы-самородки не занимались хозяйством, оставались без семьи и жили сами по себе. Может, так распорядилась природа, чтоб у одаренных людей не было потомства. Возможно, человеку, пользующемуся покровительством богов, не нужна помощь людей. Он избранник, а потому должен оставаться один.

Вспомнившийся рассказ о бедном пастухе нисколько не утешил меня. Да и как-то невежливо причислять самого себя к небожителям. Скорее это исключение из правил. Тот, кто вступил на эту дорожку, невольно отдаляется от общества, и, случись что, вряд ли следует ждать помощи от единомышленников. Тогда понятна и моя участь. Если у того акына все состояние составляли его песни, то у меня в таком случае — мои герои. Они и члены семьи, и друзья, и главные утешители. Они не терпят, если кто-то вторгается в мои владения, пусть даже мысленно или через виртуал. Мстят пришельцу и, само собой, сотворившему их автору, да так, что мало не покажется.

Последнее знакомство чуть не лишило меня возможности оставаться наедине с любимыми персонажами. Теперь просто не имею права бросать их вплоть до самой смерти, а потому обречен жить с ними в неразрывной связи. Иначе… Ответ прост — незамедлительное наказание. Какое? Об этом нужно поинтересоваться у них. Но вряд ли получу вразумительный ответ. Став их прародителем, уже не вправе менять судьбы своих героев. И еще. Уверен, им заранее известны все мои мысли, поскольку они живут всегда рядом, затаившись, подобно засушенные цветы меж книжных страниц.

Шаманизм сочинительства

Глянул с ненавистью на полку с книгами, где за разноцветными обложками тихонько замерли в ожидании, словно почуяв недоброе, рожденные в долгих муках многочисленные дети мои. Впрочем, а почему только мои? А как же незабвенная Фабула Фабуловна, когда-то проявившая интерес и долю снисхождения к безвестному литературному гастарбайтеру? Неужели ее лояльность к моей ставшей в определенных кругах известной персоне перешла в устойчивое безразличие? В чем провинился перед ней после долгих лет супружеской верности? Добропорядочные жены предъявляют хоть какие-то требования-претензии, прежде чем навсегда исчезнуть.

Как ни крути, а отпрыски у нас общие. Почему же вся ответственность за их дальнейшее существование плюхнулась лишь на мои плечи? А как же закон об охране материнских прав? Кроме прав есть еще и обязанности. В какой приют их сдать, чтоб не являлись по ночам, отпугивая редких посетителей моей холостяцкой квартирки? И где государственное пособие для отца-одиночки? Трудодни, скопившиеся на авторском счету не подлежат обмену ни на одну из валют мира. Какой толк от выставивших свои потертые корешки книг, если они давно прочитаны, а настырный читатель требует новые и только новые. Моя квартира заполнена всего лишь бумажным мусором, давно превратилась в лавку старьевщика, куда может заглянуть лишь очень большой любитель древностей. Все! Пора подводить итог затянувшегося многоактового действа без долгожданного хэппи-энда, общепринятого в подобных случаях. «Кина не будет — кинщик заболел!» — как говорили во времена моей далекой молодости. А точнее, он состарился и близок к уходу в мир иной, если уже не занес ногу над пропастью в вечность.

Вечность… Страшно оказаться в ее объятиях, но хорошо понимаешь, как она неизбежна. Но есть же, черт побери, способ балансирования на грани между бытием и проклятущей вечностью, которую мы боимся до онемения конечностей. За что? А если вдуматься, то даже приятно, подобно каменному командору шагнуть туда, где не нужно бороться за каждый кусок хлеба, каждый глоток воздуха и стакан родниковой воды. Там мы будем свободны хотя бы от этого. Но вряд ли кто знает способ, как вернуться оттуда обратно. Разве что шаманы, свободно посещающие Верхний и Нижний миры мертвых. Делают это они с помощью бубна, называя его то «конем», то «оленем». Он разгоняет их до скорости, близкой к световой, позволяя преодолевать космические расстояния. И время жизни шамана исчислялось не годами, а количеством бубнов, служивших ему. О шаманах говорят: «Он прожил два бубна…» Или семь бубнов… Но не более девяти. После этого магического числа силы шамана покидали. И что особенно интересно, шаман каким-то образом знает, когда именно он исчерпает свои силы.

Может быть, и число лет сочинителя следует исчислять по количеству написанных рукописей. Пока он работает, он живет, а потом… наступает забвение, и так ли важно, когда явится за ним старушка с косой. Последняя моя электронная героиня надорвала и испортила мой последний бубен, держа в руках который еще можно было иметь связь с иными мирами и вызывать оттуда новых героев, общаться с рожденными ранее.

Тут меня словно что-то подкинуло вверх и бросило к полкам с книгами. Схватил первую попавшуюся, попытался разорвать ее пополам. Не вышло. Корешок оказался сработан на славу. Тогда стал вырывать листы по нескольку штук, а то и по одному, швырять их в камин, растопленный этим вечером, пока в руке не осталась лишь обтянутая дерматином обложка. Бросил ее на пол и принялся за следующее свое детище.

Не знаю, сколько времени ушло у меня, чтоб разорвать в клочья собственное несостоявшееся собрание сочинений. Огонь быстро поглощал листы, пугливо сворачивающиеся в трубочки при его приближении, как древние свитки, и даже пытавшиеся откатиться от пламени. Но ничего не помогало, через несколько мгновений они приобретали сперва желтоватый оттенок, потом насыщенный белый цвет и, наконец, превращались в серую золу, рассыпались кучкой пепла. А я все продолжал исступленно свою кровавую работу, пока книжная полка окончательно не опустела. Только тогда заметил, как на стене мелькали чьи-то тени, устремляясь к потолку, натыкались на оконное стекло, будто бы стая невидимых птиц носилась по комнате в поисках выхода на свободу. Первоначально не понял, что бы это могло быть, а потом догадался: то мои герои, таящиеся прежде между страниц, спешили покинуть место казни, и от души расхохотался.

«Ага, наконец-то вы оставите меня в покое! У меня больше нет сил исполнять ваши прихоти и оставаться бесплодным евнухом при гареме! Вы лишили меня всего на свете, потому выметайтесь вон и летите куда желаете! Прочь! Прочь от меня!» — кричал им в приступе безумия.

Услышав за спиной скрип, схватил кочергу и резко повернулся назад, готовый отразить появление новых нежданных гостей. Но то, что увидел, чуть не лишило меня дара речи… Сами собой раскрылись створки окна, и в них просунулась наглая морда Лешиного мерина. Он хищно смотрел на меня, а потом вдруг спросил хриплым голосом своего хозяина: «Ты пересчитывал сегодня телушек? Сколько их? Не знаешь? Не хватает пяти штук… Зачем ты снял с них шкуры? Чтоб сделать обложки для своих ненужных никому книг?» — и вслед за тем последовал непередаваемый матерный оборот, отчего у меня окончательно помутилось в голове. Глянул в соседнее окно и явственно увидел головы тычущихся в стекло телушек, облизывающих его своими розовыми языками.

В это время возле стены раздался грохот чего-то тяжелого, испуганно шарахнулся в сторону и разглядел в полутьме, что на пол упал оставленный когда-то художницей-кришнаиткой этюдник. От падения он раскрылся, и из него выкатился лист ватмана с моим недописанным портретом. Осторожно поднял его и сунул в камин, где еще подрагивали язычки пламени. Не сразу, но и он занялся слабым огоньком, а потом вспыхнул, вспучился вверх и через мгновение обрушился вниз, увеличив тем самым кучку пепла, в которой находились годы моего труда и неисполненных ожиданий.

В открытое окно потянуло слабым ветерком, из камина пахнуло гарью, как это бывает, когда на углях жаришь мясо. Может, некоторые мои персонажи не успели выскочить из своего убежища и заживо сгорели? Хотя слово «заживо» тут не совсем подходит… Впрочем, уже трудно сказать, кто из нас живой, а кто не очень. В соседней комнате послышались осторожные шажки, шуршание одежды и явственно запахло серой. Открыл дверь и осторожно всмотрелся в полумрак

спальни, но никого не обнаружил. Показалось? Может быть. Начатое мной книжное аутодафе привело в движение какие-то неведомые силы, и, что от них ждать, трудно даже предположить. Во всяком случае, ничего доброго. Чего не испытывал, так это страха. Всего лишь раздражение на самого себя. И не более того.

Собрал с пола пустые книжные обложки и без особых раздумий поставил обратно на полку. Пусть служат декорациями моего многолетнего шаманства — полетов с планеты людей в мифическую галактику. Зачем, спрашивается, привез их оттуда и оставил навечно, как чернокожих рабов, существовать подле себя? Неужели не смог бы тихо и мирно прожить без них, сам по себе? Что мне теперь с ними делать? Как поступить? Обратно их уже не вернуть, но и здесь, рядом, они стали в тягость своему автору. Нужно было принимать какое-то решение, пока его не принял за меня кто-то другой.

Остатки вечера и всю ночь просидел в кресле, несколько раз выходил на улицу подышать свежим воздухом, чтоб взбодриться, но что-то путное в голову не приходило. Перебрал множество вариантов, среди которых было намерение перевести свои опусы на языки народов мира… Но где взять переводчика и кто будет читать мои сочинения, к примеру, на чувашском языке? Можно было переделать некоторые из них в детские сказки. Нанять художников и заказать им написать галерею моих героев… Только вот где найти тех художников и кто будет оплачивать их скорбный труд?! К тому же, если собрать всех персонажей, ими можно заселить целый город, а поднатужиться, то и целую страну. И тут у меня в мозгу словно что-то щелкнуло, будто бы включилось какое-то реле, через которое электрический поток побежал по другой цепи и высветил прежде не запитанные лампочки.

Мне увиделся свой собственный город, никогда ранее не существовавший. Причем это была столица довольно большой страны, которая называлась… Какое же у нее должно быть название?

«Фабуляндия! — услужливо подсказал кто-то. — По имени твоей возлюбленной Фабулы».

«А еще точнее, не Фабуляндия, а Фабляндия! — подправил сам себя. — И звучно и красиво! И люди, которые будут там жить, станут именоваться фаблянцами».

«Как же назвать столицу этого замечательного государства?» — задал себе очередной вопрос.

«Прозоград? — произнес первое, что пришло в голову. — А почему бы и нет. И главный проспект в нем будет называться Концептуальный с примыкающими к нему улицами: Романтической, Сюжетной,

Печатной, Алфавитной, Гласной и Согласной. И переулки под стать главным улицам: Творческий, Басенный, Комедийный, Пофигистский, Ямбовый… Нет, это название не для моего Прозограда. Как-то не вписывается. Впрочем, почему бы и нет: поэты и прозаики вскормлены одной матерью!»

И мои рассуждения понеслись дальше.

«А расположен Прозоград будет на реке Конфликтной с бурным течением и обрывистыми берегами. На набережной выстроим Дворец имени Полного Собрания Сочинений (ПСС). Моих, разумеется. Там же будут происходить концерты, посвященные различным юбилейным датам Автора. Разместится выставка со скульптурами и полотнами на эпическо-лирические сюжеты. Музей личных вещей и рукописей. В будние дни во Дворце имени ПССА (автора) будут работать кружки и секции, встречи с почетными гостями и гражданами Прозограда.

Но не ограничивать же себя одной лишь столицей. Нужно основывать и другие города, а им уже будут присваиваться названия по мере их строительства и роста: Повестухин, Сюжетный, Очерковск, Драмагорск и так далее».

На этом мое воображение останавливаться не желало и услужливо подкидывало мне все новые и новые идеи по укреплению престижа вновь создаваемого государства:

«Прежде всего нужен герб Фабляндии. Его уместно изобразить в виде скрещенных кистей двух рук с известной комбинацией из трех пальцев. Тогда флаг должен состоять из тридцати трех черно-белых полос, по числу букв нашего алфавита, и треугольника в центре, откуда будет смотреть проницательный и всевидящий глаз Автора. Дело оставалось за малым: написать гимн новой страны и утвердить его в Организации Объединенных Наций. Начинаться он должен примерно так:

Славься, Фабляндия наша сюжетная,

Слогов и звуков прародина-мать.

В песнях и гимнах поэтов воспетая,

Новых героев сумевшая дать…»

Дальнейшие мои наброски контуров страны Фабляндии развивались примерно в таком плане.

«Всех моих героев требуется не только расселить, но и зарегистрировать, прописать по месту проживания, найти им жилье и работу, за которую они будут получать заработную плату. С нее будут отчисляться проценты в пенсионный фонд и подоходный налог, который нужно будет сделать самым малым, а потому и самым привлекательным в мире. Эти налоги станут поступать в Авторский банк, и из него выдаваться ссуды, займы, как это принято в цивилизованном сообществе. Нужно узаконить собственную валюту, то есть деньги. Их можно назвать, к примеру, фабами. Всем, кто пожелает поселиться в моем государстве, придется внести определенный взнос в любом эквиваленте, за что они станут обладателями определенной суммы фабов, имеющих хождение внутри страны.

Все это можно сделать прямо сейчас, не выходя из дома, посредством интернета. Наверняка найдутся единомышленники, которых можно будет привлечь и в дальнейшем провести выборы в Авторский Совет, основать Парламент, а затем и Совет министров. Жаль, что невозможно объявить выборы президента Фабляндии, поскольку имя его известно заранее и вряд ли кто иной, кроме Автора, станет претендовать на этот высокий пост».

ЭПИЛОГ ФАБУЛЬНЫЙ

Что можно сказать в эпилоге моего многофабульного повествования? Все вышло совсем не так, как предполагал в самом начале своей сочинительской карьеры. Не добившись особого успеха среди «бумажных» авторов, вдруг получил признание в виртуальной печати, где, что очень важно и существенно, регулярно проводятся различные конкурсы, а лауреаты награждаются неплохими денежными премиями. Все это позволило мне окончательно перебраться на жительство в ту самую деревеньку, где когда-то началось наше повествование. Там мне удалось выстроить новый дом с бассейном и сауной и зажить вполне цивилизованно. Правда, там давно никто не пасет телят, зато число посетителей моей резиденции растет с каждым годом благодаря процветанию самодержавной Фабляндии, занявшей устойчивое положение в виртуальном сообществе. Мои герои заняли в ней ведущие посты и уже управляли королевством без моего контроля, предоставив Автору жить свободно и независимо. Только тогда по-настоящему ощутил вкус свободы, в существовании которой прежде сомневался. Оказывается, она есть! И совсем даже не вымышленная, а реальная. Потому смею утверждать: ты свободен, пока есть выбор. Даже если это выбор между жизнью и смертью…

Тобольск. 2010–2012 гг.

МОЯ СОБАКА ВСЕГДА ПЕРЕХОДИТ ДОРОГУ ТОЛЬКО НА ЗЕЛЕНЫЙ СВЕТ…

Любовь покинула наш мир…

Чжуан-цзы (IV в. до н. э.)

1

Абзац первый

Да, моя собака, а точнее, пес по кличке Джой, все делает правильно. Уж такой он уродился. Ни более и ни менее — правильный. Для нас, людей, такой расклад большая редкость, а вот у четвероногих друзей нет-нет да и встречается. Так вот, подходя к зебре пешеходного перехода, он садится прямо на асфальт тротуара и терпеливо ждет, когда светофор подморгнет глазком цвета спелого лопуха и машины нехотя затормозят у жирной белой гусеницы, создавая видимость уважения к жалкой группе спешащих, словно за последней в жизни зарплатой, пешеходов. Тогда и Джой чинно пристраивается в центре неимущих граждан и всеми четырьмя лапами семенит по неубиваемой зебре на другую сторону, где у него свои собачьи дела, знать о которых нам, людям, совсем не обязательно.

Это все фигня, будто собаки видят мир исключительно в сером цвете. То результаты экспериментов разных недоделанных живодеров-любителей, что наверняка сами дальтоники от рождения. И потому я им не верю. Вот не верю и все тут! Может, собаки не хотят открывать свои тайны, поскольку им нравится вводить нас в заблуждение. Этакий протест против собачьего неравноправия. Они наверняка знают, что мы, люди, думаем о них. А мы думаем, будто бы мы для них серые. Как мыши. И даже петухи, в хорошем смысле этого слова, и павлины, в любом смысле, все одно — серые! Им, собакам, нравится, что мы так считаем и ладно. Так и живем: каждый при своем мнении.

Даже не представляю себе, как можно жить без собаки. Друзья приходят и уходят, а собака остается рядом с тобой. Скажу по секрету, многие из наших четвероногих друзей гораздо умнее своих хозяев. Возможно, и мой тоже. Но они тщательно это скрывают от нас. Иначе бы их давно отправили служить, работать и добывать хлеб насущный не только для самих себя, но и для хозяина. На это у нас ума хватит.

Вот взять хотя бы моего Джоя. Мне даже не пришлось учить его переходить дорогу там, где положено и когда положено. Он все понял с первого раза и промахов на этот счет не допускал. Не то что мои дети. Их сколько ни учи, они все делают наоборот: не на тех женятся, не тем делом занимаются, не так воспитывают своих детей, то есть моих внуков. У меня их много — внуков и внучек. Но некоторых я даже в глаза не видел, впрочем, как и детенышей Джоя, которые наверняка у него тоже есть и, надо думать, в избытке, поскольку отказать такому красавцу вряд ли посмеет даже самая занудная сучка в период очередного загула.

В этом вопросе мой пес большой спец и чует, где и в каком квартале появилась еще одна желающая быть оплодотворенной от кобеля королевских кровей. Поскольку, если верить тем бумагам, что меня снабдили хозяева щенка при его покупке, предки пса жили при королевских дворах Европы и имели исключительные права охотиться на благородных оленей, когда те еще посещали те благодатные места. Так что мое генеалогическое древо в сравнении с его, Джоевым, выглядит, как кустик полыни перед баобабом — веточки и разные там отростки, шишечки есть, но… человечество к ним относится почему-то без должного уважения, морщась при слове «полынь». А вот баобаб — это баобаб! С ним не поспоришь.

Кстати говоря, подозреваю, самому Джою хорошо известна его собственная родословная, поскольку порой он ведет себя, словно герцог какой-нибудь! Я же для него не более чем конюх, не вовремя оседлавший для выезда лошадь, тоже не хилой породы. Имел бы он желание и возможность, наверняка давно уволил своего нынешнего хозяина, а то еще и выпороть на конюшне приказал. Но до этого, слава те господи, пока не дошло…

Так вот, он у меня очень правильный пес и все делает правильно в отличие от своего хозяина: не женится каждый раз, как только его партнерша по этому самому делу объявляет, что наверняка скоро кого-нибудь родит. Не носится сломя голову в поисках случайных заработков, когда в доме заканчивается еда и даже не на что заправить машину. Он попросту подходит к пустой миске и переворачивает ее вверх дном. Попробовал бы я перевернуть пустую кастрюлю или надеть ее на голову очередной мамочке воспитываемых мной детей. Думается, это стало бы последней для меня публичной демонстрацией своего волеизъявления. Дальше мне пришлось бы проявлять свои эмоции в полном одиночестве перед по-прежнему пустой кастрюлей. Если бы только мне ее кто оставил на память о счастливейших годах нашего совместного прозябания. Но кастрюли сейчас резко пошли в гору в цене и под гору в своем качестве. Если что мне обычно оставляют, то разве что дырявый таз и ржавое корыто. И не более того. Прав классик, времена меняются, а бабы остаются все теми же…

У Джоя в этом плане все не так. Если его не накормить в урочный час, то он устроит такой вой, того и гляди заявится с проверкой какая-нибудь служба защиты животных и заберет пса под свою опеку. Этакая собачья ювенальная юстиция. Им пустую кастрюлю на голову не наденешь… Они, доблестные защитники детей и животных, способны припаять тебе статью, о которой ты ранее всуе прожитых десятилетий и слыхом не слыхивал.

Короче, лафа, а не жизнь у братьев наших меньших. Думается, им скоро отдельные пешеходные дорожки выделят и еще какие-нибудь привилегии припишут, как всякому опекаемому властью меньшинству: одним родовые угодья, другим — престижные бары. А вот мы, которых большинство, можем и без выкрутасов разных прожить. Тогда как меньшинства надо беречь.

Пишу вот себе, то есть печатаю, и думаю — а может быть, зря я эти самые меньшинства походя лягнул без особой на то причины? Будет читать эти строки кто-нибудь из их числа, скривится, мол, гомофоб автор этот или хуже того словечко придумает. Нет, я совсем даже не против вас, ребята, живите и размножайтесь, как можете и умеете. Да хоть вверх ногами переходите по зебре, наверняка все водители сразу обратят внимание на такого трюкача и, если успеют, то затормозят, а нет… На нет, как известно, и суда нет. Ходите правильно — и весь сказ.

Абзац второй

О другом сказать хотел… Зря мы, когда ни попадя, строим из себя людей чутких и донельзя сердобольных, бросаемся, забыв обо всем на свете, утешать и сострадать разным обиженным-униженным. Разве они, обиженные Богом и жизнью, когда-нибудь обиды свои попрячут и о нас вспомнят? Пожалеют? Осыплют голову пеплом? Черта с два! Наши с вами нормальные людские заботы как были, так и останутся на нашей совести, и вряд ли стоит ждать помощи хоть с юга, хоть с севера, тем более от тех, кто противостоит всем прочим.

Вот, к слову сказать, жили когда-то такие ребята — народники. И от нечего делать взялись они думать и сострадать ни больше ни меньше как сразу за весь русский и остальной тоже народ. Переживали, как это крестьянство в темноте и невежестве живет. Мол, надо научить их правильно жить. И айда просвещать тех крестьян, от работы отрывать, уму-разуму учить. Не помогло. Видно, на разных языках говорили и не все их умные речи понимали. Для крестьян они все одно барами остались, что от жиру бесятся. Слушать, может, и слушали, но при том свою думку думали, как бы тех радетелей подальше сплавить, и без них забот полный рот. А потому от греха подальше тихо-мирно сдали их полиции, пущай там разбираются, чего они хотят, призывая народ жить иначе.

Тогда те народники, видя, что крестьянина добрым словом не проймешь, научились делать бомбы и взорвали великое множество разных начальственных людей. А потом и самого царя укокошили. Это чтоб опять же народу глаза открыть на его бесправие. Может, при этом походя шлепнули пару подлецов, но кто ж знает — подлецом тот убиенный был или только им, революционерам, таковым казался. Ну, народец-то русский в конце концов проснулся, понял-таки свое бесправное положение и смел последнего царя с царицей и детьми малолетними. Вроде добились своего, ан нет, другая власть за них взялась, пожутчей прежней оказалась. И начала та власть такие дела творить, лучше не вспоминать… И бедных, и богатых в узел завязали, а кто в защиту их слово вякнул, передавили, словно клопов, под каблук солдатского сапога попавших. Вот и сейчас, боюсь, начнем спасать меньшинство и… как бы вся эта история не повторилась да против нас самих и не обернулась. Вот я о чем…

Но что-то я маху дал, круголя, как говорят в наших краях. И понесло меня по кочкам через меньшинства, угнетенный народ, революционеров, о ком написано столько, читай, не перечитаешь, а все одно не понять, в чем правда и нужно ли вообще читать это все. А хотел написать всего лишь о своей правильной собаке, всегда переходящей улицу в положенном месте: по зебре, и исключительно на зеленый свет. О ней вот пока никто не писал. Так что обязуюсь впредь нить повествования своего не терять, и времена прошлые более не затрагивать.

Речь же пойдет о том, как однажды мой пес жестоко пострадал, несмотря на неукоснительное соблюдение им правил дорожного движения. Какой-то разгильдяй-водила сшиб его прямо на разрисованном под зебру переходе. Слава богу, не насмерть. Но зацепил крепко и раскроил ему правую переднюю лапу от подмышки до самой собачьей кисти. Джой, оставляя кровавый след, чудом доковылял до дома, прилег на крыльцо и принялся зализывать рваную рану, надеясь остановить кровь. Я же, на счастье, оказался дома и, сообразив, дело серьезное, с грехом пополам перевязал его, донес до машины и прямиком к ветеринару. Тот, понятное дело, вкатил Джою несколько кубиков обезболивающего, отчего тот блаженно закатил свои выразительные глазища, а потом поручил мне на всякий случай держать пса покрепче и зашил бедолаге суровой ниткой располосованную до кости лапу. Совместно наложили тугую повязку, после чего мне было велено каждый день делать пострадавшему перевязки. Короче, вплоть до полного выздоровления пациента.

Легко сказать каждый день. Самостоятельно и без посторонней помощи… Особо когда рассчитывать на чью-то добровольную и чистосердечную поддержку мне никак не приходилось. К тому же лето было в полном разгаре и у меня скопилось разных работ и забот выше крыши. Дело в том, что обычно на все лето уезжаю в относительно недалекую от города деревню. И у меня там дом. Так себе домик, не большой и не маленький, но со всеми удобствами, включая сотовую связь. При полном отсутствии прочих цивилизационных благ. Одним словом, глушь, где можно, «уединяясь от суетного мира», скрыться, как считал поэт, и от «усыпителя глупца и от пробудителя нахала», которые и в наш бурный век переводиться не желают.

О глупцах просто умолчу, а вот число побудителей чего-то там замутить, в последнее время возросло многократно. Однако в деревне достать меня они даже не пытались. Поскольку знали, у меня там забот полон рот, могу и их зарядить на физический труд до седьмого пота. Пробовали приезжать, типа истопить баньку, в гамаке понежиться. Не отказывал… Некоторые, набравшись смелости оторваться от дежурств, офисов и других видов служебной деятельности, приезжали. Но надолго их не хватало. Часок-другой и обратно. То ли банька моя для них чересчур жаркая, то ли деревенские комары больно кусачие. Чайку попьют, побродят по пустым окрестностям, природу похвалят, чистого воздуха глотнут вволю и быстрей в авто. Отвык народ от первозданной обыденной жизни, подавай им асфальт, вай-фай и круглосуточный супермаркет через дорогу. А я и не уговаривал. К чему? Друзья и близкие родичи хороши, когда находятся в некоторой географической отдаленности. На том и дружба держится…

Так что без долгих раздумий решил везти Джоя в деревню, а там как сложится. Загрузил его полусонного в машину, завернул в аптеку, набрал там бинтов, перекиси, разных мазей целебных и прямиком в деревню, в глушь, подальше от перекрестков, светофоров и предательских пешеходных переходов. В город я вырывался раз-другой в неделю и к вечеру непременно возвращался обратно. Джой, только завидит мои сборы — и сразу к машине. Сядет у дверцы и терпеливо ждет, когда приглашу его запрыгнуть на заднее сиденье. Пробовал оставлять одного, но он этому категорически противился. Непременно хотел быть участником путешествия. Одиночество ему, видите ли, в тягость! А может, просто по выработанной за зиму привычке успевал, пока я сидел у домашнего компьютера, обежать с проверкой на зрелость хоть часть своих подружек. Меня он в свои интимные дела, как истинный джентльмен, не посвящал.

Вот и в этот раз выпустил его в городе на прогулку, зная, через час он вернется обратно, и вот чем все закончилось. А переждал бы меня в деревне, глядишь, не было бы нынешних мучений, а для меня угрызений совести, что не доглядел. Теперь что говорить, кайся не кайся, хоть прощения у него на коленях проси, этим его не вылечишь. Правда, думаю, организм у него молодой, крепкий, постепенно оклемается и через пару недель встанет-таки на все четыре лапы…

Абзац третий

Пока ехали, Джой тихонько повизгивал, приходил в себя после пережитого, а уж когда внес его в дом и уложил на подстилку, тут он дал полную волю своим чувствам, и тихие постанывания сменились монотонным стоном. Стою рядом с ним, сочувствую, как умею, а сам думаю: как же так пес пострадал? По моей ли глупости, что не лишал его свободы, а научил всему, что сам умею, и разрешил жить по его собачьим законам. Или планида у него такая, как у всех шибко правильных — сколько ни берегись, а судьба-злодейка обязательно подкараулит и свою козью морду тебе явит. А может, дело совсем в другом: за мою дурную и неправедную жизнь пострадало ближнее и ни в чем не повинное существо? Короче, сплошной кавардак в башке сделался, переживаю… Философия дурная одолевает, и куда от нее деться, не знаю.

…Жизнь собачья, она, как известно, мало чем от человечьей отличается. Какая разница, на скольких лапах ты ходишь? Джою вот после аварии наверняка придется долго, а то и до конца дней передвигаться на трех лапах. И вряд ли он воспримет это с должным терпением и покорностью. Наверняка у него резко поменяется характер и он вмиг превратится из жизнерадостного пса в угрюмое, капризное существо, вечно чем-то недовольное и совсем иначе воспринимающее всех вокруг, и меня в том числе.

Хотя, если честно признаться, то за последний десяток лет и мой характер тоже претерпел разные там изменения после того, как стали одна за другой вылазить всяческого рода болячки, о существовании которых прежде даже не подозревал. Так что неважно, кем ты рожден: человеком, собакой или там морской свинкой, но банальная заноза, вонзившаяся в твою ягодицу, может испортить самый ангельский характер и превратить завзятого оптимиста в ужасного зануду. А если заноз много? И ты приобретаешь их регулярно и непонятно откуда? И, самое главное, — за что, Господи?!

Уж, коль мы заговорили о разного рода недомогах и перемогах, смею предположить, все мы воспринимаем их по-разному. Так, у женщин главное недомогание заключается в том, что они несчастны, когда их никто не домогается. А у, мужчин все наоборот — они страдают, коль их никто не любит, то есть, говоря по-простому, не отвечает на их домогания. Если же совсем примитивно, мужчина перестает ощущать себя мужчиной, если в течение недели ему не удается кого-то там соблазнить. И неважно как, физически, морально или самым изощренным виртуальным способом. Так что оба пола мечтают об одном и том же, но умело скрывают этот факт друг от дружки. А вдруг да не так поймут и назовут каким-нибудь нехорошим словом? У нас это запросто…

Джой, чей интеллект не позволял пока что пользоваться услугами социальных сетей, удовлетворял свои мужеские потребности древним и вполне естественным способом поиска готовой ответить взаимностью самки. Без всяких гаджетов и айподов он выходил на ближайший перекресток и втягивал своим коричневым носом воздух. А это тот еще компьютер, собачий нос, различает до трехсот оттенков всяческих запахов и ароматов. После чего, попав на нужную волну, прямиком отправлялся в том направлении, где скромно прогуливается загулявшая сучка, переполненная радостью предстоящей случки. И все! Никаких цветов, нежных слов и обещаний о любви по гроб жизни. Он честно и откровенно исполнял свой мужской долг, а дама получала его жизненно важные гормоны для продолжения рода. И все довольны. И без обмана…

А вот мы, люди, зачем-то все опошлили и усложнили: встречи, проводы до подъезда, нежные поцелуи, бурные сцены ревности… А в конечном итоге по прошествии нескольких дней, месяцев, а то и лет в большинстве случаев все заканчивается долгожданным расставанием. Причем с испорченными литрами плохо восстанавливаемой крови и многочисленными душевными ранами, иногда незаживающими до конца жизни.

И все до одной женщины, иных просто не встречал, мечтают о законных брачных узах, резонно полагая, будто бы их самец, извините, муж, будет отныне изливать водопад чувств на жертвенный алтарь ее наидостойнейшей персоны. Отныне и навсегда. Вот она, привычка идти только на зеленый судьбоносный свет, как предписывается в общечеловеческих ПДД, узаконенных со времен зарождения цивилизации.

А тем, кто их нарушает, полагается штраф в виде смертного греха. Наш Главный Постовой молча взирает на многочисленные нарушения, но штрафную квитанцию не забывает направить каждому, стоит только заглянуть в почтовый ящик, называемый человеческой душой. При желании можно воспроизвести и фотофиксацию собственного огреха в виде оживающих время от времени воспоминаний.

Еще бы знать, в какой форме придется расплачиваться за содеянное. Может, если мы всепланетарно и непреложно начнем выполнять эти самые ПДД, то исчезнут грипп, язва желудка и прочие неприятные на слух болячки? Насколько мне помнится, прародители наши, жившие в идеальных условиях Эдема, вообще не знали, что такое боль и болезни. Увы, довольно короткий срок. Что было потом, общеизвестно, и не стоит лишний раз повторять хрестоматийную историю нашего грехопадения. Так что изобретение светофора, пусть не в материальном его воплощении, я бы перенес к самому началу сотворения мира. Без него никак, иначе полный хаос и неразбериха.

А что же Джой, пес вполне законопослушный, как и, смею добавить, его хозяин? Почему он оказался в роли наказуемого при соблюдении им всех ПДД, придуманных как для людей, так и для домашней скотины?

Ой боюсь не каждому и не сразу дано понять суть проблемы. Может, кому-то случившееся покажется весьма показательным и очевидным, дескать, поплатился он за свою неуемную страсть к продолжению рода. Может и так. Но, смею заверить, даже пес, прирученный и живущий рядом с нами, неизбежно подпадает не только под пресловутые ПДД, но и прочие ветхо- и новозаветные законы. Будь он, как его давние предки — зверем, другое дело. Но коль он вписался в наш высокоразвитый социум, не взыщи и получи по полной. Поскольку на этой ступени развития института правоведения — права хозяина и его подопечного почти по всем параметрам равные! Значит, и ответственность одинакова?!

Это как с малыми детьми: ребенок разбил стекло, отвечают родители. Пес покусал прохожего… Кто ответ несет? Правильно, хозяин. Не зря один француз-воздухоплаватель обронил фразу об ответственности за нами прирученных. А перед кем ответственен? Перед людьми! И, как ни крути… перед Богом тоже. Может, кто с моим заключением и не согласится, его дело. Но перед Богом все равны… А далее рассуждайте сами…

Абзац четвертый

Но вернемся к постели, то есть подстилке нашего больного. Судя по всему, пса мучила жуткая боль от полученной травмы, а потому он непрестанно скулил, давая понять, насколько эта боль нестерпима. Не зная, что делать в таких случаях, дал ему таблетку болеутоляющего, а затем, чуть выждав и видя, что пес все так же жалобно скулит, добавил полтаблетки снотворного. На всякий случай.

Вскоре стоны утихли, но тут мне стало страшно: а как собачий организм воспримет эту гадость и не случится ли, что он вдруг совсем не проснется? Кинулся проверять. Нет, глаза полузакрыты, хотя не спит, и все тело сотрясает мелкая дрожь. Вернулся в свою комнату и так почти до утра вскакивал каждый раз, как только Джой затихал, боясь страшного. Подходил, слушал пульс, прерывистое дыхание, щупал нос, пододвигал миску с водой, но он не сделал ни глотка. Тогда насильно влил ему полкружки воды в рот, читая при том в его выразительных глазах немой вопрос: «За что мне это?» А может, и что-то другое — мольбу о помощи или об элементарном сострадании: ведь ты, человек, все можешь, забери у меня эту боль… Я бы с радостью, но не умел, да и вряд ли когда научусь…

И все же, чтоб как-то реабилитироваться перед ним, шептал самые нежные слова, которые далеко не каждой девушке готов повторить. Хотя вряд ли они предназначались только ему, скорее сам перед собой выказывал собственную к себе жалость. Если не душой, то хотя бы словами.

…Ночь оказалась на удивление душной, ни ветерка, лишь комариный гул за дверью, монотонное гудение электросчетчика над головой и отражавшиеся в песьих глазах спирали висящей в прихожей лампочки. На всякий случай, чтоб снять жар, намочил полотенце и укрыл им Джоя. Он даже не шелохнулся. Под утро немного задремал и мигом проснулся, услышав тихое подвывание.

Мысленно обратился к нему: «Ну что мне с тобой делать? Как помочь? Терпи, друг. Другого способа не знаю…» Как в свое время посоветовал в ответ на мои жалобы один многоопытный хирург: «Привыкайте жить с болью…» Я, может быть, и привыкну, но хуже, если боль привыкнет жить в моем перегруженном мозгу. Она тоже ответственна за тех, кого приручила…

Уверен, Джой каким-то образом прочел мои мысли и затих, опустил свою до изумления красивую башку на здоровую лапу, так ничего мне и не ответив. Хотя молчание тоже о чем-то да говорит, а оно ему обычно дается с трудом.

Поясню, пес мой относится к породе легашей, ставшей ныне довольно редкой, как, к примеру, амурский тигр или там серый стерх. Правильно говорить — легавые. И предназначаются они в основном для охоты на пернатую дичь. Иначе говоря, на водоплавающую и прочую птицу. Хотя, может, и за зайчиком или еще кем увязаться. В связи с этим имеет порода легашей свой особый характер, несравнимый ни с одной из известных мне разновидностей четвероногих друзей человечества. На берегу реки или в поле бегут они впереди охотника и постоянно информируют его о том, кто там, в траве или под кустиком притаился. Сообщают о том, что дичь рядом, застывая на полушаге, вытянув вперед морду. Иначе говоря, делают стойку в ожидании выстрела. С них в этот момент хоть картину пиши, сказочно красивы!

И даже находясь в квартире, легаши постоянно обследуют все имеющиеся в их распоряжении закоулки, следуя известной поговорке: каждый охотник желает знать, где сидит фазан! Да, от прихожей и до самого темного угла за шкафом. Но особенность моего пса заключалась в том, что при этом он еще, как правило, издавал неповторимые звуки, никак не похожие на обычное потявкивание или повизгивание. Звуки эти какого-то трубного происхождения от самых низких и до высоких ноток с многочисленными оттенками.

Так мы с ним обычно и общаемся: он на своем собачьем языке пытается рассказать мне о чем-то там, а я, не зная как ответить на его призывы, лишь повторяю: «Молодец, Джой, ой какой ты у меня молодец! Ищи! Ищи!» И он старательно обыскивает все кругом, надеясь найти несуществующую дичь если не под кроватью, то за шторой или, на худой конец, в мусорном ведре. А если еще принять во внимание винтообразное вращение купированного хвостика и подбрасывание носом хозяйской руки, легкое прихватывание зубами штанины, подпрыгивание и поворот головы в нужную сторону, то впору составлять азбуку или там алфавит для общения со своим питомцем. Боюсь признаться, но овладел пока лишь частью его речевой и двигательной лексики, а потому, вполне возможно, не всегда понимаю все его желания и хотения.

Совсем иное дело овчарки или спаниельки, которых держал в разное время. Спаниели, на мой взгляд, слишком суетны и постоянно находятся в стрессовом состоянии и едва ли не ежеминутно пытаются выказать свою преданность, устраиваясь возле кресла, а то и вовсе взбираются к хозяину на колени.

Зато овчарки обычно держатся от человека на почтительном расстоянии и как бы наблюдают за тобой, контролируя каждый шаг. В квартире они находят такое место, обычно возле входных дверей, пройти мимо которого незамеченным не может ни один вошедший с улицы человек. Не стану останавливаться на боксерах, болонках и разных мопсах, хоть и принадлежащих к собачьему роду, но предназначенных более всего для игр и бесцельных прогулок по квартире. Похоже, они вообще не знают, для чего появились на свет, и ждут любого повода для игры, прогулок, ласк. Я уж не говорю о доге больше похожем на ожившего сфинкса, способного служить исключительно украшением квартирного интерьера и своим псевдогрозным видом отпугивать привидения из мультфильмов.

Слов нет, все они по-своему красивы и в каждого из них можно влюбиться, забыв о всех присущих им дурных привычках и наклонностях. Но недаром в стародавние времена, когда охотой занималось исключительно дворянское сословие, то держали они в большинстве своем или гончих, или легавых собак. А вот немцы умудрились вывести породу, которая объединила в себе качества тех и других: может гнать зверя и выслеживать птицу. На то они и немцы с их утилитарным подходом ко всему на свете. Так появилась новая собачья порода, названная курцхаарами. Именно ее достойным представителем и был мой непоседливый Джой, поплатившийся за свою пронырливость и излишнее рвение к противоположному полу.

Сейчас ему было тяжело вдвойне, ибо на охоте он ощущает себя не просто разведчиком и главным организатором поиска дичи, ее выгона на стрелка, но наверняка чувствовал себя не иначе как главнокомандующим, от чьей воли зависело, раздается долгожданный выстрел или будет лишь напрасно потрачено время и, как принято говорить, «убиты лишь ноги» охотника. Его стихия — простор и полет от прыжка к прыжку над земным покровом. Ему не нужны крылья, их заменяют мощные лапы бегуна-марафонца. Своими очертаниями он близок к рекордсмену-спринтеру — гепарду. Не берусь утверждать, но вполне возможно, и повадками они схожи, хотя вряд ли о том подозревают.

И вот теперь этот красавец-генералиссимус потерпел свое первое в жизни поражение и находился в полнейшей панике, не зная, как себя вести, оказавшись на положении калеки-инвалида. Не хотелось бы мне хоть на минуту оказаться на его месте. Я бы не только запаниковал, мог и на людей бросаться, обвиняя всех и каждого в собственном огрехе. (Интересно, а животные могут считать себя виноватыми в чем-то или они начисто лишены подобного?)

Абзац пятый

…Меж тем с моим несостоявшимся генералиссимусом нужно было что-то делать. Для начала осмотреть рану… И тут заметил кучку сорванных бинтов, разбросанных там и сям по прихожей. Оказывается, он во время моего кратковременного сна умудрился сорвать с себя повязку и добрался до самой раны. Включил свет и обнаружил самое худшее из возможного: он уничтожил все следы вмешательства ветеринара, начисто вырвав швы, стягивающие рану. Теперь уже мне впору было впасть в панику.

— Дурья башка! — крикнул на него, но он молча отвернулся, не желая смотреть мне в глаза, тем более выслушивать мои ругательства.

Нет, он точно считает себя идеалом творения и вины за собой никакой не ощущает. И правильно. Виноват опять же хозяин. То есть ваш покорный слуга. Могу согласиться и с этим незаслуженным упреком. Только Джою от того легче не станет.

— И что мне с тобой делать? Штопать заново? Так я не умею шить по живому… — с укоризной в голосе спросил его.

Но он лишь высокомерно глянул в ответ, что можно было понимать как: «Ты хозяин, тебе и решать… А я всего лишь больной… Думай сам… Подсказок не будет…»

Присел перед ним на корточки, слегка отодвинул больную лапу, чтоб осмотреть рану. Ее рваные края обильно источали кровь, которой пропиталась вся подстилка, и с боков образовалась твердая, как на запеченном хлебе, корка. Джой терпеливо снес осмотр и лишь время от времени совсем по-детски всхлипывал и тут же принимался зализывать больное место. Нужно было иди срочно везти его обратно в город на очередной прием к их собачьему врачевателю или попытаться самому наложить тугую повязку.

Насколько мне известно, второй раз швы обычно не накладывают. И вчера ветеринар несколько раз повторил, что кожа у пса совсем тонюсенькая и легко рвется под иглой. Да и сам больной будет не рад вторичному зашиванию. Это не человек, тому сказали: «надо, Федя», и он, стиснув зубы, будет терпеть. А этого придется усыплять, чего делать совсем не хотелось. Наркоз он и есть наркоз. Чуть не рассчитал дозу и… пациент из сонного незаметно перейдет в летальное состояние. Да и не особо доверял я этим Айболитам, требующим немыслимые суммы за элементарный осмотр животного. Все, что делается за деньги, находится в противоборстве с совестью. Пусть не всегда, но зачастую…

На всякий случай набрал айболитовский номер, изложил суть дела. Но внятного ответа не получил. Дали понять, вердикт свой они могут вынести лишь после осмотра. Понял, скорее всего сделают перевязку и не более того.

Тогда одной заботой меньше, потому как транспортировать больного пса задача не из легких. Сам он до машины, может, и доковыляет, но забраться внутрь точно не сможет, а то и не захочет. Давно убедился в безошибочном умении Джоя угадывать мои мысли. Вот и сейчас он весь сжался и забился в угол, выказывая тем самым свое нежелание к любым перемещениям. И в этом я с ним был солидарен. Покой для него сейчас важнее. Еще набегается. Коль выкарабкается. А для этого нужен уход. И снова уход…

Решился сделать перевязку самостоятельно. Где наша не пропадала! Делов-то всего, бинтиком лапку замотать. Принес скамеечку, на которой разложил бинты, ножницы, вату и водрузил флакон с перекисью. Но если после нескольких попыток с грехом пополам продезинфицировать ранку удалось, то перевязку — никак. Пес выл, кусался, дергал пораненной лапой, одним словом, все мои попытки закончились самым печальным образом. Результат нулевой. Одному не справиться. Вспомнил, действительно, вчера ему воткнули десяток обезболивающих уколов и лишь потом крепко держал его, пока зашивали рану и делали перевязку. И то пришлось связывать задние лапы и заклеивать морду скотчем. Видимо, и сейчас он ожидал от меня подобного применения силы и видел во мне очередного мучителя, а потому всячески противился предстоящему лечению.

Но и оставлять как есть тоже было нельзя. Нужен помощник. Хотя бы один. В моей практически необитаемой деревеньке нечего было и мечтать найти такого: или пьют, или заняты огородными делами, а то и вовсе на стук дверь не откроют. Нужно звать кого-то постороннего. А ехать из города полста километров ради моей прихоти тоже мало желающих найдется. И все же, не особо веря в удачу, вновь набрал ветлечебницу, надеясь найти там хоть капельку сочувствия и участия.

Увы, все мои доводы были жестко отклонены одной фразой: «На вызова (!) в сельскую местность не выезжаем». И отбой. Прибивайтесь или пробивайтесь сами куда хотите и как хотите. А скорой помощи для братьев меньших пока не придумано…

Позвонил в справочную в надежде найти кого-то более мобильного. Дали еще один номер. Набрал. Решил чуть схитрить и сообщил, что нужен помощник по уходу за животными. Хотя бы на время. Как оказалось, и эти лекари не обременяют себя поездками, зато подсказали телефончик некой Сабрины, что охотно выезжает к кошкам и собакам. И добавили: «Она грумер». А мне то что, хоть Грумер, хоть Груберг или там Гольденберг. Как раньше шутили: интеллигентный человек должен отличать Бабеля от Бебеля, Бебеля от Гегеля, а Гегеля от Гоголя и Гоголя от кобеля. Мне абсолютно все равно, кто из них приедет: Гегель, Гоголь или Грумер. Да хоть все вместе. Главное, чтоб кто-то да приехал.

Без особой надежды набрал телефон этой самой Сабрины Грумер. Ответил жизнерадостный женский голос, и, не задавая лишних вопросов, меня попросили назвать адрес. Объяснил, как доехать. Недолгое молчание, потом, кашлянув, поинтересовалась, будет ли доплата за излишки расхода бензина. Деревня это тебе не город. Вынужден был торопливо согласиться. Теперь даже в гости стараются ходить или к соседям или к себе виновника торжества приглашать, дабы не впадать в лишние расходы. Как-то на глазах люди сделались суперэкономными и супер нечуткими. Что к чужим радостям, что к горестям. Правильно, ох правильно считали предки наши: деньги человека портят. И я с ними в том солидарен. Именно так. Чем больше бабок, тем ты ленивее. Но это все на данный момент к моему псу не имело ни малейшего отношения. Главное, Сабрина пообещала быть через часик. Чем он болен, не поинтересовалась, а я, в свою очередь, не счел нужным вдаваться в подробности. В деталях, как известно, чаще всего черт и скрывается.

Абзац шестой

«Хороша дамочка, — подумал на ходу, пытаясь навести относительный порядок в своих загородных владениях, — ни черта не боится и ведь наверняка без охраны. За охрану платить надо, а она явно экономна, коль о доплате за бензин попросила».

«Может, она при себе оружие какое имеет? Тоже вряд ли, бывалый рецидивист отберет его на счет раз-два-три и ее же из него ухлопает. Нет, тут что-то другое: или корысть непомерная, или дурь обычная, мол, чего со мной сделается», — продолжал размышлять, заталкивая в диван одеяло и смятые после ночных бдений простыни.

«Да, — пришла мне в голову вполне банальная фраза, — есть женщины в русских селениях…» Вот только не припомню подобных строчек о мужиках. Может, оттого, что мужик он и должен быть мужиком, значит, иметь смелость и отвагу. Чего ж тогда в войну женские батальоны набирали? Они не сдавались и не драпали рысью в тыл с передовой. Может, потому как смелости и отваги имели они совсем чуток. Зато было важно для нас, мужиков, иное определение: мужская гордость называется. И честь. Хотя, если всерьез разобраться, то честь имели дореволюционные офицеры. С этим соглашусь. Так и представлялись при знакомстве: «Честь имею… такой-то…» А советская власть эту самую честь у них серпом тщательно отчекрыжила и молотом сверху прихлопнула. И вместо тех старых, добрых людских качеств и понятий вошел в человека страх. За жизнь собственную. За семью. И войну одолели страхом, но только не честью. Ежели дальше так пойдет, то лет эдак через сто низведут наш мужской пол до уровня нынешних меньшинств и скажут что-нибудь этакое типа «вот были раньше мужики, да все и вышли».

А сегодня гендерный вопрос уже не стоит столь злободневно, поскольку бабы перещеголяли нас по всем статьям. И говорить хоть об относительном равенстве не имеет никакого смысла. Просто мы не хотим себе в том признаваться. Бизнес-вумен заявили о себе в постсоветскую эпоху в полный голос, точнее, дружным и мощным хором. Причем начали они не со слов, не с демонстраций, как суфражистки на Западе, а с дерзких поступков. Начали с челноков, стояния в жар и стужу на рынках со своим эксклюзивным турецким товаром. Потом киоски, магазинчики, а дальше пошло-поехало — отели, гостевые домики, рестораны, турагентства, автомойки и даже станции СТО, зажав мужиков-ремонтников наманикюренными пальчиками нищенской получкой. Не говоря о разных там салонах красоты и здоровья и швейных мастерских, где конкуренции у них попросту не было.

А большинство мужичков в те перестроечные времена ждали по своей извечной привычке теплых должностей и местечек, просиживали у телеэкранов, наблюдая за дебатами депутатов, перебивались случайными заработками, таксичили и, заработав чуть больше привычной выручки за день, немедленно пропивали. Более стойкие все же пошли в гору, сели президентами банков и строительных фирм. Но сколько их по всей России, пересчитать труда не составит. И видится мне, придет день, когда Ивановых и Петровых заменят, ехидно улыбнувшись, не кто иной, как Ивановны и Петровны. И никто им в том помешать будет не в состоянии. Они уже и в президентские кресла прорвались. Вот так вот: выходила на берег Катюша, а возвращалась домой хозяйкой сухогруза или сети речных перевозок. Не иначе как какая-то темная сила нашим бабонькам в том помогает. Не Господь же Бог, определивший им в свое время место под нумером два!

А ведь до пресловутой перестройки такого не было. Почему, спрашивается, началось все после свержения советской власти? Как бы ни парадоксально это звучало, но безбожная советская система, отучившая мужиков работать сознательно и самостоятельно; уничтожившая русское крестьянство; наплодившая блатных и тунеядцев; облагодетельствовавшая тупых и кичливых партократов. Она же отношением своим низвела женский статус ниже плинтуса, не позволяя оттуда и мизинчик высовывать. Киндер, кирхен, кухен! — дети, церковь, кухня! — провозгласили когда-то немецкие бюргеры. И советские вожди молчанием своим соглашались с тем. Впрочем, умело заменив церковь клубом. Разве могла рядовая, одаренная и деловитая девчушка на третьем десятке лет подняться до начальницы отдела? Да никогда в жизни! Лишь в предпенсионном возрасте единицам из них давали возможность сесть в кресло главного бухгалтера. И то ненадолго.

Хочешь жить сытно и красиво? Иди в продавцы, официантки и поварихи. Не довешивай, не докладывай, обсчитывай и все будет как у начальствующих лиц: и доход, и еда, и одежонка приличная. Смазливых брали горничными в престижные гостиницы, стюардессами в лайнеры, курсирующие в загранку. Кому не повезло, шли в швеи, парикмахерши, в воспитательницы в детские сады и детдомы. И конечно, в учителя. Мужчины там долго не выдерживали, уж лучше идти в слесари или кочегары, нервы не портить. И опять же на самом верху все решали мужчины. За весь народ и за женщин в частности. Зачем им быть начальницами? Мозги не те! Это как в Китае женщинам когда-то подворачивали пальцы на ногах, якобы для красоты и грации, так и у нас женщины жили с вывернутыми наизнанку мозгами: это можно, а вот там уже не ваша прерогатива, не моги!

Абзац седьмой

…Джой меж тем неведомо как ощутил, что хозяин задумал какую-то очередную каверзу на его счет и вжался в угол, беспомощно прижал больную лапу к себе и, тяжело дыша, смотрел на меня с невысказанной укоризной, словно упрекал в чем-то нехорошем. На полу рядом с ним стояла наполненная еще вечером миска с водой. Такого раньше с ним никогда не бывало, пил много и охотно. Вроде бы должен и сейчас, будучи больным, пить даже чаще, чем обычно, но вот почему-то к воде не прикоснулся. И тут до меня дошло: он элементарно не мог достать мордой до миски, поскольку просто не в состоянии поддерживать равновесие, опираясь лишь на одну лапу. Взял миску в руку и поднес вплотную к его морде. И он тут же начал жадно лакать, быстро-быстро слизывая воду языком.

Понял, кроме прочих обязанностей, мне придется теперь стать еще и собачьим кормящим отцом. Слава богу, не грудью. Участь незавидная, но, увы, других вариантов попросту не предвиделось. И что прикажите теперь делать? Радоваться жизни? Козликом прыгать? Уже допрыгался. И все за грехи наши, как говорили древние киевляне, увидев орды Батыя возле своих ворот. Жаль, сейчас они несколько изменили свою прежнюю точку зрения.

Жизнь она вообще вещь непонятная, и пока что ни один мудрец не сумел объяснить, за что и когда ты получишь очередную маковую росинку радости. Но, знай наверняка, вслед за тем бочка дегтя уже летит в твою сторону. И не сегодня, так завтра непременно окатит, выкрасит тебя с головы до ног цветом траура, смыв нечаянную радость, дарованную, видать, по чьему-то недосмотру и недоразумению. Собаки, несомненно, правы, давая нам понять, что мир в целом сер и хмур. Но мы существа упрямые и привыкли доверять только себе. А вот если верить чьему-то там высказыванию насчет полосатости жизни нашей, то следует добавить, черных полосок в ней в десятки раз больше, а белых… ой вряд ли сумеет их кто-то подсчитать, но их в десятки, ежели не в сотни раз меньше, И главное: они такие узенькие, едва ли не прозрачные, что порой и заметить невооруженным взглядом их совсем невозможно. Но верьте — они есть!

Да, да, несомненно, есть, а кто не разглядел, значит, они заляпаны грязью. Стоит чуть потереть в искомом месте, и вы их там наверняка обнаружите. Ту самую пешеходную зебру, затертую до серости тысячами ног и автопокрышек. Да, да, да — мы точно так топчем свою жизнь, а потом вдруг не видим в ней, где они там беленькие полоски?! Нет их. А ведь были, должны быть, но куда-то вот делись.

Так кто в том виноват, как не мы сами? Президент? Дорожная служба? А может, Господь, не сделавший за нас грязную работу? Вряд ли найдется человек, обнаруживший подобную безалаберность, что кинется домой за водой и шваброй, а потом отмоет уляпанную зебру и лишь после того с чувством собственного достоинства ступит на нее. Именно так и можно ощутить собственное достоинство, протерев начисто все, чего ты касаешься не только ногами, взглядом, но и сердцем, душой. Лишь после того в тебе пробудится гордость за свое дело и себя в нем.

Затем, коль ты исполнишь задуманное честно и бескорыстно, то есть не за деньги, не за чертовы бабки, грязное бабло, отчего вряд ли когда отмоешься, ты сможешь думать о собственной чести. И если позволит совесть, лишь тогда сказать: «Честь имею». До тех пор, пока вновь не ступишь на заляпанную тобой или кем иным пешеходную зебру.

Стоит ли после того сетовать, коль несущийся по своим сверхсрочным делам таксист собьет тебя или твоего пса на обшарпанном переходе. Да, он неправ, но и ты и все близкие тебе существа такие же участники свершившейся катастрофы, ибо двинулись в иной мир, в будущее, не позаботившись о собственной безопасности. А живущий по чести и совести уже обезопасил себя. По крайней мере, перед Богом. А все остальное зависит лишь от воли Его.

Абзац восьмой

Только вот что мне непонятно: если мы, люди, ходим под Богом и поклоняемся Ему, то как у животных на этот счет? Ну, отставим диких кабанов, медведей, волков и прочую лесную живность вместе с рыбами и птицами. Хотя тут же вспоминается притча о том, как Христос загнал бесов в свиней, а тех отправил тонуть в море. Правда, вряд ли бесы от того исчезли раз и навсегда. Зато хозяева тех свиней вряд ли оценили Его благодеяние. Или известный ветхозаветный сюжет об Ионе, жившем в чреве кита. Явно кит обладал хоть каким-то разумом, когда спасал несчастного из пучины морской. Все случилось по воле Всевышнего. А где разум, там и воля, и душа, послушная Господу.

Интересно, что разные там животные в Библии упоминаются сплошь и рядом. И оно понятно, без них человеку попросту не выжить. Но вот почему для ветхозаветных авторов они служили как бы фоном людских судеб и поступков, а сами своего волеизлияния никак не проявляли? Разве что Валаамова ослица вдруг возроптала на неразумного хозяина, когда хозяин в очередной раз замахнулся на нее. А весь остальной ветхозаветный животный мир, насколько мне известно, оставался немым и безмолвным, аки камень.

То ли дело русские сказки! Там целый звериный пантеон, и все они сказочным героям хоть чем-то да помогают. И изъясняются на нашем родном наречии почище любого записного вещуна или оратора. Но вот чего не могу понять — куда они попадают после смерти? Мы, люди, то есть наши души, понятное дело, кто в ад, кто в рай. Тут без вопросов. Но где-то должно быть прибежище для душ братьев наших меньших. И почему его нет? Это по меньшей мере не справедливо! Или их души продолжают страдать на грешной земле? Неужели у Создателя не нашлось уголка, чтоб поместить там их пристанище? Опять же, окажись они рядом с нашими людскими душами, глядишь, нам бы захотелось обратно на землю, что не положено по замыслу Божьему. Вот буддисты с одинаковым пиететом относятся ко всему живому, будь то трудно различимые глазом букашки или громадный слон. Для них все мы одной крови.

У одних моих очень толерантных знакомых дети воспитывались как раз по таким канонам, а потому не носили кожаную обувь, не ели мясо, а идя в лес, брали метёлку, чтоб ненароком не раздавить спешащего по своим делам муравьишку или не успевшего убраться прочь червячка. И даже став людьми взрослыми, невзирая на насмешки друзей и знакомых, сохранили в себе лишь окрепшее и до конца сформировавшееся отношение к миру живых существ. Мне до них далеко, иначе воспитан, и переобуваться на ходу не имеет смысла. Но вот с некоторых пор неясно, почему потерял к охоте всяческий интерес. И теперь считаю более приятным провожать курлычущий клин проплывающих ввыси птиц, нежели пулять в них из засады. Так и не приняв до конца буддистские устои, нашел свой взгляд и подход к тем, что живут рядом, стараясь осознанно не причинять им особых бед и не создавать непреодолимых препятствий. Ведь Бог зачем-то поселил их там же, где выпал удел существовать человеку. Тут не поспоришь, мы с ними одной крови, а любая невинно пролитая кровь рано или поздно обернется против нас отмщением.

Вот сейчас мой пес нешуточно страдает. За что, спрашивается? Если весь мир, включая животный, сотворен Богом, то и на них распространяются те же правила, что на людей. Или их лишили возможности к раскаянию и исправлению и все ответственность берем на себя мы, их хозяева?. Но нам и своих грехов предостаточно, а когда ты становишься хозяином кота или пса и через какое-то время они перенимают твой характер, привычки, разные там склонности, короче говоря, становятся твоим продолжением, практически детьми, то и грехи, и благодеяния должны делиться поровну. Нет, с этой головоломкой разобраться мне было явно не по зубам. А спросить тем более не у кого…

2

Абзац первый

В этот самый момент мою философско-нравственную дискуссию с самим собой вовремя прервал автомобильный сигнал. Бросился к калитке и увидел остановившуюся напротив дома красную иномарку, из которой, озираясь по сторонам, вышла довольно молодая и одетая как на праздник женщина средних лет с небольшим чемоданчиком в руке. Сперва она придирчиво оглядела свой лимузин, щедро покрытый серой пылью, вечной спутницей деревенских дорог, что-то неразборчиво пробурчала скорее всего в адрес моего неудачного, на ее взгляд, местожительства и лишь потом перевела взгляд своих больших чуть раскосых серых глаз на меня. Я постарался выдавить из себя изрядную порцию дежурного радушия, сделал неопределенный жест руками и… застыл на месте, чтоб раньше времени не вспугнуть потенциальную помощницу неосторожно сказанным словом. И она в ответ вполне профессионально улыбнулась как человек, привыкший иметь дело с самыми разными клиентами. Мол, я вам рада, но и вы ответьте мне взаимностью в денежной сумме, эквивалентной моим ожиданиям. Сделав несколько шагов, она вдруг остановилась, я уже было подумал, в нерешительности, но нет, всего лишь для того, чтоб поправить свободной рукой пышную гриву чуть подкрашенных волос, сбитых на одну сторону. Но потом уже пошла, решительно ступая по кочковатой тропинке, ведущей к моему дому. Я же невольно подумал, если бы меня взялся лечить такой вот врач, то выздоровление мое ускорилось бы вдвое, а то и втрое.

— Это вы мне звонили? — наконец спросила она, подойдя чуть ближе.

— Все верно, звонил, — кивнул согласно в ответ, — очень благодарен, что не отказали, больной вас ждет…

— А кто болен? — Она остановилась, не дойдя до дома буквально нескольких шагов — и у меня все сжалось внутри. Вдруг она сейчас повернет обратно — и мне придется и дальше одному бинтовать Джоя, кормить, поить, выслушивая при том его стоны и визги. И дело даже не в помощи, глядишь, худо-бедно, сам как-нибудь да справился. Но сейчас мне, не говоря о Джое, нам обоим, нужно было присутствие такой благожелательной, улыбчивой женщины, рискнувшей приехать в чертову глухомань, а потому наверняка умевшей постоять за себя. И, главное, в ней была вера в людей, в жизнь, во что-то доброе и отпускать ее казалось мне тем же самым, что отказаться от помощи с рыбацкой лодки, случайно проплывающей мимо треснувшей под тобой льдины.

— Мой пес, — честно признался я, — его вчера сбила машина, и нужно сделать перевязку. Все отказались ехать сюда, а самому мне его везти в город тяжело, боюсь, не справлюсь…

— Но я не ветеринар, — ответила она, что, впрочем, меня несказанно порадовало. Предыдущий собачий эскулап не вызвал у меня такого оптимизма, как эта решительная и расторопная дама. Тем более, судя по всему, возвращаться к машине она явно не собиралась.

— Так ведь вы Сабрина? А фамилия ваша, — я замялся, пытаясь вспомнить мудреную фамилию, а она тем временем с готовностью подтвердила.

— Да, я Сабрина, но свою фамилию вам вроде бы не называла…

— Грумберг! — ляпнул наобум и для верности хлопнул ладонью себя по лбу. — Правильно?

И тут она расхохоталась. Да так заразительно и открыто, что окончательно расположила меня к себе.

— Вы, наверное, хотели сказать: грумер. Это моя профессия. Я стригу собак, кошек, мою их, делаю укладку, завязываю ленточки, вывожу блох и много еще чего по желанию владельцев. Иначе говоря, чтоб было понятней, собачий парикмахер. Кошек стричь случается редко. Здесь мои инструменты, — она встряхнула чемоданчиком и там точно что-то брякнуло.

— Ясно, — выдавил из себя опустошенно, понимая, что в очередной раз крепко облажался, а сейчас мне еще придется платить за вызов. — Извините за неосведомленность… А я так надеялся…

— Да ничего, я привыкла, моя профессия пока что для многих в новинку, я на весь город одна такая… Бедовая, — добавила она через паузу и широко улыбнулась, но на этот раз не дежурной, а вполне человеческой обворожительной улыбкой. — Но уж коль приехала, то хоть чайком угостите, заодно и на песика вашего гляну. Я собачница со стажем, всякого насмотрелась…

Сказать, что я обрадовался, это ничего не сказать. Во мне словно лампочку зажгли в тысячу ватт, от которой и домик мой несуразный засветился иным светом, и листья на березке возле ограды стали не просто зелеными, а изумрудными, и вода в бочке заиграла как-то необыкновенно, будто родник там на самом дне образовался, и голоса птичьи услышал: чистые, радостные, звонкие.

— Пойдемте, пойдемте, — распахнул перед ней калитку и хотел взять ее чемоданчик, но она вежливо отвела мою руку и опять с улыбкой покачала головой, дав понять, что она не желает с ним расставаться.

В прихожей было темно, а потому пришлось включить свет, пусть не в тысячу ватт, а всего лишь в сто, но он вполне достаточно осветил унылую морду Джоя, жалобно глядевшего на Сабрину со своей подстилки.

Абзац второй

Увидев нового человека, он с трудом поднялся и на трех лапах, неуверенно, словно чувствуя, сейчас ему помогут, сделал несколько шагов, а точнее, прыжков, вперед. Вслед за тем он издал то ли стон, то ли жалобный вопль и, меняя тональность, принялся поскуливать, повизгивать в течение нескольких минут, не отрывая при этом взгляд от Сабрины. Можно было подумать, будто он пытался рассказать ей о своем незавидном положении, не сомневаясь, что она его непременно поймет, пожалеет и вылечит.

— Он жалуется, что ли, на вас? — спросила она в изумлении. — Это не вы случаем его так изуродовали? — При этом она присела и внимательно осмотрела рану.

Понимая, оправдываться не имеет смысла, погладил пса по голове, притянул к себе. Но Джой на мой миролюбивый жест никак не прореагировал, а тянулся мордой к Сабрине. Решил свести все к шутке:

— Вот, учу его английскому, но никак не справлюсь с произношением. Хотя иногда он говорит вполне внятно.

Сабрина изумленно распахнула глаза, кинув на меня взгляд снизу вверх, причем, как заметил, кончики ее густо накрашенных ресниц едва не коснулись бровей.

— Да ну вас! Я профессиональная собачница и легко могу понять по их поведению, — кивок в сторону Джоя, — что они просят и на что жалуются.

— Ну, тогда поясните…

— Ему не хватает общества. И… как это ни странно звучит, обычной женской ласки.

— Легко сказать, всем мужикам не хватает как раз ласки. Причем женской. Разные там отклонения в счет не беру. А от себя добавлю, не хватает добрых слов, внимательных глаз и… да вы и без меня все знаете и понимаете. Это же не бином Ньютона, что тут объяснять…

Сабрина не ответила, никак не поддержала мой неумелый намек на возникновение более близкого контакта, а лишь спросила:

— Откуда у него такая кошмарная рана? Кто его так?

Пришлось подробно рассказать о тайных похождениях Джоя и умении уходить в отрыв от хозяина во время наших совместных прогулок. Признался, раз понаблюдав за ним, когда он квалифицированно преодолел переход через улицу на зеленый сигнал светофора и строго по зебре и был поражен его навыкам завзятого пешехода, делающего все правильно. Даже порадовался за пса и решил не наказывать его за побег. Он по-своему понял мое попустительство на этот счет, но, как выяснилось позже, принял его как вседозволенность. После чего бороться с его собачьей самостью просто не имело смысла. И я решил больше не воспрепятствовать его прогулкам. Мы как бы заключили джентльменский договор: я не вмешиваюсь в его дела, а он в мои.

— А не пробовали гулять с ним на поводке? — перебила мои откровения Сабрина, успевшая к тому времени присесть на маленькую табуреточку, стоящую здесь же возле собачьей подстилки. При этом она смотрела на меня как на человека, не умевшего пользоваться во время обеда столовыми приборами.

Поняв, какого она обо мне мнения, решил обострить ситуацию. Терять мне было нечего. Или мы сейчас найдем общий язык, или… Или я останусь один на один с больной собакой. Но мне нужен был не просто помощник, настроенный критически ко мне и ко всему, чем я занимаюсь, а человек, хотя бы сочувствующий.

— А если бы вас вывели гулять на поводке? Как бы вы себя чувствовали? Мне кажется, при первом удобном случае вы попробовали бы сбежать от такого хозяина.

— Все правильно, сбежала бы. А то и совсем отказалась от таких прогулок. Но я — че-ло-век, — произнесла она по слогам.

— И какая в том разница? — ошарашил ее очередным вопросом. — Собака такое же живое существо и любит свободу ничуть не меньше, чем мы с вами.

— Но вы же видите, к чему его привела любовь к свободе… — уже не так резко возразила она. И я уловил в ее голосе нотки, какие обычно проскальзывают у школьных учителей, вразумляющих неразумного двоечника.

— Да, но за свободу надо иногда платить чем-то не столь важным. Это право выбора каждого.

— Легко у вас это получается, — хмыкнула она, — собака сама решает, как ей жить, а вы тут как будто и ни при чем.

Дамочка не знала, что ответить, и традиционно перешла на личность собеседника. Известный прием, знакомый мне с юности, когда на любой вопрос получаешь зеркальное отражение.

— А вот и нет, — попробовал все же подискутировать с ней, — легко в этой жизни ничего не бывает. Вы же не знаете, каково мне сейчас… Хотя… Что туг говорить, моральные страдания даже суд не всегда принимает во внимание…

— Куда уж нам, сирым и убогим. Ладно, то ваши проблемы, но уж коль я приехала, давайте займемся делом. Кстати, вы не сказали, как его зовут, — она решительно поднялась с табуретки и, не выпуская из рук чемоданчик, прошла в комнату.

Мне ничего не оставалось, как представить своего пса, на что она никак особо не отреагировала, лишь молча, даже не обернувшись, кивнула. А мы с Джоем поплелись следом за ней. Причем пес ковылял первым, видимо, понимая, что он здесь главный герой, ради которого все и затевается. Вот пусть кто-то после этого скажет, что собаки существа неразумные. Мы просто не хотим признавать этот факт и прикрываемся своим якобы интеллектом, не замечая, как они с усмешкой глядят на наши потуги казаться хозяевами положения.

Абзац третий

В комнате Сабрина продолжала вести себя по-хозяйски: поставила на обеденный стол свой чемоданчик, извлекла из него пару резиновых перчаток и достала какие-то пузырьки, ватные тампоны и расставила их на столе. Терпеть не могу, когда обеденный стол используют не по его прямому назначению, но сейчас мне приходилось терпеть все посягательства на мой суверенитет, после чего обычно происходят странные вещи, когда хозяин незаметно превращается в прислужника. Но что делать, выбора у меня просто не было.

— У вас хотя бы бинты есть или какие-нибудь чистые тряпки? — спросила она вполне дружелюбно, но мне ее тон показался, а может, так оно и было, насмешливым и снисходительным. Принес с кухни купленные вчера бинты, лейкопластырь, йод и мазь с мудреным названием. Она придирчиво осмотрела мои припасы и кивнула в сторону Джоя:

— Будете держать его, а я забинтую рану. Не специалист, потому не гарантирую, что сделаю все как надо.

— Хорошо, — покорно согласился я и взял Джоя за ошейник, присев рядом с ним на пол.

— Так, мы забыли о главном, — она подняла вверх указательный палец, ноготь которого был почему-то выкрашен в мрачный фиолетовый цвет, — мне совсем не хочется быть покусанной, а потому, если у вас нет намордника, то замотайте ему морду чем-то типа эластичного бинта или лучше будет скотчем.

Вчера ветеринар для тех же целей использовал скотч, но когда его отдирали, пса процедура совсем не порадовала. Потому решил взять бинт, которым иногда обматывал натруженную ногу. Но тут Джой понял, что для него готовят очередную каверзу и попытался шмыгнуть обратно в прихожую, пока я искал бинт. Пришлось силком тащить его в комнату, а потом долго уговаривать, чтоб он позволил замотать свою пасть, что ему было совсем не по душе.

Сабрина же опустилась на коленки напротив меня, рискуя при этом перепачкать свои светло-серые бриджи от соприкосновения с давно немытыми половицами, и решительно принялась обрабатывать открытую рану перекисью, а потом так же быстро и профессионально замотала лапу бинтом, не забыв проложить нижние слои марли капроновой пленкой. Джой покорно поглядывал тo на нее, то на меня и вел себя на удивление прилично, окончательно смирившись со своей незавидной участью.

— Вот и ладненько, — вздохнула врачевательница, легко поднявшись на ноги и тщательно отряхнув коленки. Мамой клянусь, она наверняка рассмотрела прилипшую к ним пыль и грязь, но в отличие от многих и намека не сделала о неопрятности хозяина. А ведь могла бы.

У иных, с позволения сказать, дам это становится предметом регулярного компостирования мозгов такого вот мужика-отшельника. И единственная их цель состоит в доказательстве мужской никчемности и неприспособленности к самостоятельному проживанию. Неужели они ожидает, что вот сейчас мужик, осознав свою якобы несостоятельность, кинется на шею одной из таких обличительниц? Размечтались! Может быть, прикажете эту критиканшу еще и на руках носить? Ну да, держи карман шире и все остальные части одежды крепче. Щас! Заключу от избытка чуЙств свалившуюся на меня моралистку в наикрепчайшие объятия и прямиком в загс! Ага, признательность моя не будет иметь границ и пределов. Мы же за благодеяния ваши должники по гроб жизни, только и ждем, когда нас ткнут носом или чем-то еще в наши несовершенства. Возрадуемся до бесконечного оргазма! Извините, не получается. Для этого добрые и сострадательные слова нужны, а не отповедь педагога-стажиста.

Да, мы несовершенны и не хотим быть таковыми. На то есть лакеи и… как там их называют… полотеры, выскребалы, одним словом, уборщики. А мы родились созидателями и хотим, чтоб нас хвалили хотя бы за то, что мы есть на свете и думаем о вас, бабах-женщинах-мадамах и леди! Вам этого мало?

Как говорил один знакомый зэк, трудно первые десять лет, а потом привыкаешь. Ко всему. И к одиночеству, и не совсем свежему белью, и плохо помытому полу. Зато не нужно просить прощения, что не снял обувь, сделав лишний шаг в прихожей, или засунул грязную сорочку в стопку белоснежных простынь. Это и есть чистота отношений, когда они начисто отсутствуют! Спокойнее всем…

Абзац четвертый

И тем не менее, невзирая на отсутствие должного комфорта, решился предложить гостье чашку чая. Так положено. Тем более, она в самом начале вроде как обмолвилась на этот счет. Если передумала, вправе отказаться, чего, собственно говоря, и ожидал. Просто хотелось чуть оттянуть час расплаты. Нет, пока что не за грехи, мной еще не совершенные, а вполне обычной, материальной. За истраченный бензин, перевязку и прочие сервисные услуги. Но Сабрина неожиданно легко согласилась и задала вполне невинный, на ее взгляд, вопрос: где у меня находится санузел? А где ему быть в непрезентабельной яви деревенской? Само собой, во дворе под тенью разлапистой березы, нежно осыпающей по осени крышу этого самого узла без всяких там технических премудростей желтой листвой и делая тем самым неказистое сооружение этаким левитановским этюдом, достойным любования и бескорыстного восхищения. Да и не в корысти дело, просто так издревле повелось на Руси относиться с пренебрежением к делам естественным, не требующим повышенного внимания посторонних глаз. Не все ли равно как то строение выглядит, чай, не из строевого леса его возводить, сойдет на скорую руку сколоченный пеналичик.

Но я не мог пуститься в долгие объяснения на этот счет перед своей гостьей. Потому в свою очередь переспросил, что она подразумевает под сантехническим узлом… Та, сперва не поняв, о чем это я, широко раскрыла свои глазища и, пожав узкими плечиками, как-то невпопад ответила:

— Просто покажите, где у вас можно сполоснуть руки.

Ее ответ несказанно облегчил мою задачу, поскольку мыть руки можно было где угодно: начиная с берега протекающей рядом речки и заканчивая посудным тазиком. Все же трудно изъясняться с городским человеком, привыкшим к ординарным поступкам и даже не предполагавшим, что кто-то делает то же самое не так, как он.

Примерно так мы взираем с чувством собственного превосходства на манеру азиатов сидеть на полу подвернув ноги под себя замысловатым калачиком. «Нецивилизованно!» — заявит, ни на минуту не задумавшись, европеец. И ему по фиг, с чего это вдруг они садятся именно так уже много тысячелетий, хотя вполне могут размещаться на тех же стульях, и далее по списку: диванах, канопе и разных там иных предметах придуманных европейцами на досуге непонятно зачем.

Вон в России когда-то большинство населения не мудрствуя лукаво умащивалось и есть, и спать на обыкновенных лавках и немало от того не страдало. Чем проще, тем крепче. И мнение европейцев их абсолютно не интересовало. Я с предками нашими в том полностью солидарен: сиди, как хочешь, мой руки, тоже по обстоятельствам, главное, чтоб тебе было удобно и ближнему твоему не мешало. А вот сейчас, ставши людьми, не приведи Господи, цивилизованными, мы отвечаем на каждый пчих такими реверансами, будто подписали международную конвенцию об этикете, а иначе нам в Европу и на воробьиный шажок ступить не дадут.

Словом, супротив всяких правил повел гостью к железной бочке, почерпнул ковш дождевой воды и вылил на ее, сложенные лодочкой ладошки, вручив на всякий случай лежащий на карнизе обмылок. Она не возмутилась, а даже как-то радостно поплескала остатки воды с узких ладошек себе на лицо и блаженно закатила глаза.

— А у вас тут, как погляжу, чертовски хорошо…

— А то, — ответил ей в тон. — За то и держимся, чтоб хорошо было. Зачем понуждать себя к исполнению всяческих там обрядов…

— Каких обрядов? — не поняла она.

— Разных… Столько их напридумывали, все и не упомнишь.

— Ну, хоть один назовите. Мне просто интересно…

— Да хотя бы — желать друг другу здоровья при встрече. Меня очень забавляет, когда человек, с которым вижусь раз в год по случаю, вдруг интересуется моим здоровьем! Так и хочется ответить: температура тела такая-то, давление верхнее 170, нижнее 90, — брякнул с ходу, даже не подумав о сути собственно фразы. Просто, чтоб хоть как-то поддеть начинавшую раздражать меня чересчур правильную гостью.

— У вас всегда такое давление? — вскинула она ниточки тщательно выщипанных бровей.

— Причем здесь мое давление, я это для примера, — почувствовал, что закипаю и еще немного — наговорю лишнего, о чем потом обычно сожалею, но остановиться не мог. Просто не мог и все тут…

— То есть вы готовы солгать человеку, спросившему вас о самочувствии? — требовательно, словно школьный учитель на экзамене, спросила она.

— Не собираюсь я никого обманывать, но и объяснять, как себя чувствую, тоже не в моих правилах. Кто он такой, чтоб интересоваться моим здоровьем? Врач на приеме обычно какой задает вопрос? На что жалуетесь?! Так? Вот и здесь близко к тому…

— Но вы на приеме у врача сразу отвечаете, что и как у вас болит и по какой причине начались эти боли.

Абзац пятый

Я воззрился на нее, словно на существо с другой галактики. Вот это чудо! Она мыслила прямолинейно и без всяких там острых или тупых углов. Хорошо, что нет тупых, но и острых тоже ни-ни… Я просто балдею от таких дамочек, для которых весь мир понятен и все загадки давно разгаданы. Синдром таможенника: действовать строго по уставу и ни на йоту не уклоняться. Такие люди никогда не оставят официанту чаевые, ребенку долго и нудно станут объяснять, откуда и по какой причине дети появляются на свет. Они абсолютно уверены, что земля круглая, а они сами всегда поступают правильно, потому как ничего не нарушают. Скучнейший народ! Будь она моей соседкой по камере, удавил бы на вторую ночь.

Помнится, как-то раз меня остановил юнец-гаишник и начал пафосно перечислять все пункты правил ПДД, которые я мог нарушить (мог бы!), если бы… продвинул свою машину на несколько сантиметров вперед, и тем самым мой бампер пересек белую черту перед светофором. Мало того что он чуть ли не под рентгеном изучил мои документы, но потом любезно, с ехидной улыбочкой, не повышая тона, попросил показать огнетушитель, аптечку и знак аварийной остановки. Хлопнув дверцей, открыл багажник и выбросил прямо на дорогу все, что положено иметь автомобилисту-любителю. А потом, вслед за названными атрибутами уже по инерции покидал в кучу: буксировочный трос, домкрат, набор гаечных ключей и старенький насос. Сложил все это на асфальт и заявил, что не уберу все это хозяйство обратно, пока он не проверит уровень масла в двигателе и давление всех колес, включая запаску.

Гаишник равнодушно пожал плечами, положил мои документы на капот, предварительно прижав их аптечкой, чтоб не сдуло ветром, и перешел на другую сторону дороги. Проезжающие мимо водилы с сочувствием поглядывали в мою сторону, резонно полагая, что наверняка задержали очередного наркодилера или главу местной мафии. Скидал все свое барахло обратно, плюхнулся на сиденье, газанул от души, отъехал вперед на полсотни метров, вылетел ни с того ни с сего на встречку, чудом избежал лобовой атаки старенькой «газельки», развернулся и, вдавив педаль газа до упора, промчался мимо ошалевшего гаишника. Тот с испугу аж нырнул за ближайший столб, но даже не сделал попытки махнуть своей волшебной палочкой в мою сторону. Меня потом трясло до конца дня, и даже на другой день садиться за руль даже не пытался.

Мы живем в стране, где слова «правило», «правильный» несут в себе пусть не ругательный, но явно негативный окрас. Иначе здесь жить просто немыслимо. А то все мы просто свихнемся и станем такими же правильно-бестолковыми, как многие давно оцивилизованные народы, из которых выкорчевали всяческие нюансы инакомыслия. Потому, не мной сказано, умом или чем-то иным Россию не понять, и пытаться сделать даже попытку взывать к нашему разуму не имеет никакого смысла. Наша страна одна из немногих осталась действительно свободной от всяческих правил и условностей. Что называется, Бог уберег. Все узаконенные правила, принятые в те или иные годы, просто невыполнимы и схожи с русскими сказками, где добро борется со злом и никто никого не побеждает. Самое интересное, во всех нас испокон века сидит желание бороться за что-то там свое, правильно-справедливое. А результат? Результат печален — ничего в своей жизни изменить не может и, послав всех и вся по известному адресу, живем так, как считаем нужным. Главное, что живем. А большего и не требуется…

Абзац шестой

…Сабрина меж тем терпеливо ждала, когда же я дам ответ на ее простой и совсем недвусмысленный вопрос об откровенности больного перед эскулапом.

— Знаете, хороший врач должен сам сказать, чем болен его пациент, — нашел-таки ответ, надеясь, что она на этом остановится, поняв бессмысленность препирательства по пустякам.

— А если врач не очень хороший? — Ей как всякой женщине, хотелось, чтоб последнее слово осталось непременно за ней.

— А к плохим врачам и ходить не стоит! — тут же парировал ее попытку главенства.

— Это точно, — засмеялась она и даже как-то особенно щелкнула своими густо наманикюренными пальчиками, — с вами спорить, как гляжу, бесполезно. На все готов ответ.

— Это точно, — повторил ей в тон, — потому лучше пойдемте чай пить. Вы, конечно, предпочитаете зеленый?

— Да… — она бросила в мою сторону удивленный взгляд, — откуда вы знаете? Я вам вроде о том не говорила.

— Не самая трудная загадка из тех, что мне приходилось разгадывать. Могу даже сказать, какую музыку вы предпочитаете и какие каналы на телевидении смотрите…

— Да ну? Ну-ка, скажите…

— Оставим до следующего раза, пусть интрига продолжится еще чуть.

— Так вы еще и интриган? Очень интересно. — Ее глазки игриво блеснули, как у старшеклассницы, которой предложили первый раз в жизни затянуться сигареткой. — И много интриг на вашем счету?

— Если я когда-нибудь опубликую свои мемуары, вы будете в числе тех, кого извещу первой.

— Нет, вы нахал! Причем нахал утонченный, но мне это почему-то даже нравится. Вы какой-то весь колючий, ершистый и… неправильный. Но так даже интересней…

Мы прошли на веранду, где я, не прекращая разговор, разливал чай по чашкам, совеем забыв, что специалист по уходу за домашними животными предпочитает зеленый чай. А если бы и вспомнил, у меня его просто не было. Однако она о том не забыла и тут же напомнила:

— Вы обещали зеленый…

— Хотите, принесу несколько листиков подорожника, и тогда он точно позеленеет?

Она промолчала, то ли обидевшись, то ли просто взяла паузу. Но мне было все равно. Через несколько минут она уедет, и вскоре я забуду о существовании собачьего парикмахера со странным названием ее специальности. И она обо мне вряд ли вспомнит через неделю, тем более через месяц. Так не все ли равно, о чем она тамдумает. Меня, если честно, начинало тяготить ее общество перезрелой кокетки-неудачницы, все еще считающей себя девицей на выданье. Наверняка ведь не замужем. Какой мужик согласится, чтоб его супружница стригла всякое там зверье, пусть ей хоть чистым золото за то платят.

— А вы замужем? — решил проверить свое предположение.

— Зачем это вам? — Она свела свои пощипушки домиком, отчего сразу стала похожа на известную даму-процентщицу. Только мне ее капиталы были мало интересны. Состоятельные женщины, накопив кое-что на безбедное существование, вдвойне скучны, поскольку каждой своей фразой пытаются подчеркнуть свою самостоятельность и независимость. Но при всем том не оставляют попыток обзавестись хоть худеньким, но мужичонкой, на котором можно срывать злость, чего высказать своим клиентам никогда не решатся.

— Да так, интересно. Поспорим, что не замужем?

— Спорить я не буду, тем более что я действительно не замужем. Два года как разошлись.

— И детей, само собой, оставили при себе, — подытожил очевидное.

— Само собой, — ответила она холодно. — И что с того? Отчим в любом случае лучше, чем мачеха…

— Они только об этом и мечтают. Без отчима им так плохо живется, глаз от окна оторвать не могут, когда же мама им доброго дяденьку приведет. Все одно они отца будут всегда помнить и любой другой, будь он хоть семи пядей во лбу, его им не заменит.

— Я это понимаю, — как-то сникла она, — но так получилось. А у вас будто бы нет своих детей? И где они?

— Своими делами заняты, — счел за лучшее ответить неопределенно, иначе наверняка был бы подвергнут полной обструкции.

— Вы еще и злой. — Она обиженно поджала губки, помада с которых кровавым следом легла на ободок чашки. — Спасибо за чай, я, однако, поеду, а то вы не успокоитесь, пока наизнанку меня всю не выверните. Зачем это вам? Доставляет удовольствие? Мой муж… прежний, — добавила она спохватившись, — был точной вашей копией, все лез мне под кожу, что да почему. Где задержалась, с кем была, а сам… сам… сам только и знал, что в телик пялиться. Вот и выгнала его к такой-то матери.

— И где он теперь? Бомжует? Не поверю! Такие мужики умеют устраиваться… Знаком…

— Точно, нашел другую дуру с плазмой и кожаным диваном. Она поболе моего на рынке зарабатывает, рыбой торгует у азиков под началом…

Не скажу, что мне стало ее жалко, не тот случай, да и что бы это изменило? Но возникла почему-то вдруг неприязнь к самому себе. И чего полез со своими подколами к постороннему человеку? Кто просил? Так нет, нужно показать остроту ума. Показал! Теперь расхлебывай. Знал, дня два как минимум в моих и без того перегруженных разными разностями мозгах будет прокручиваться этот разговор. И, что самое интересное, именно я буду чувствовать себя униженным. Странное свойство моей натуры винить во всем себя. Воспитан так, что ли? Не знаю, как объяснить подобный феномен…

Абзац седьмой

И тут мне совершенно неожиданно пришла в голову вполне здравая мысль — сгрести в охапку эту самую визажистку-ветеринаршу и утащить на стоящий в двух метрах и словно чего-то ждущий диван. Клянусь, мысль эта пришла в мою грешную голову совершенно случайно, без подготовки и физической на то потребности. Хотя… хотя человек, неплохо меня знающий, вряд ли бы удивился подобному течению моих мысленных потоков. И дело совсем не в развратности общепринятых в таких случаях поступков. Все объяснимо людской природой, сформированной в нас в незапамятные времена и постепенно вытесняемой вон всевозможными интеллектуальными извращенцами, считающими будто бы два разнополых существа, оставшись наедине, должны читать вслух друг другу патриотические стихи, а еще лучше, многотомную прозу всемирного классического наследства. Дочитались уже, хватит. И дело не столько в падении рождаемости и приближающейся демографической пропасти. Важнее другое — в нас пропадает творческое начало, подогреваемое и стимулируемое противоположным полом. Хотим мы того или нет. Оно было, есть и будет существовать, пока мир не провалится в тартарары.

Если раньше была прямая необходимость это чувственное проявление сдерживать во имя контроля чистоты рода и невозможности прокормить всех неожиданно явленных свету младенцев, чем вполне продуктивно занималась церковь любых конфессий, то теперь все изменилось. Правила поведения меж людьми, близкие к пресловутым и уже не раз поминаемым ПДД, ведут нас к краху и катастрофе. Кто думал при написании этих правил, что движение в городах застопорится из-за появления многочисленных и многокилометровых дорожных пробок. Дороги принялись расширять, строить развязки, разъезды и акведуки. Техническое решение пусть с опозданием, но было найдено. А как прикажете быть с людьми? Когда, с одной стороны, считается неприличным предлагать первой встречной уединиться на пару часиков, а с другой стороны — и тот и другой вот совершенно не против впасть в короткий грех, именуемый прелюбодеянием. Это еще мягко сказано. Наш народ большой выдумщик на эпитеты подобного рода. Вот и тормозим свои чувства и добрые слова при виде ангельского создания, пропорхнувшего мимо нас, а еще и одарившего тебя на ходу чувственной улыбкой.

Да кто вам сказал, будто я призываю читателя к повальному греху и разврату? Совсем нет!! Трижды нет. Секс, как его ни назови, остается всего лишь сексом — действием, очищающим плоть от скопившихся гормонов. На то были и есть разные там заведения, где за плату любой мог удовлетворить свои желания на этот счет. Но если хоть чуточку задуматься в данном направлении, то нельзя обойти вековые традиции малых народов, где гостя обычно оставляли на ночь с одной из женщин своего рода, считая это всего лишь нормальным гостеприимством. В основе этого обычая кроется желание влить новую кровь в свой род. Но одно из древнеазиатских племен в короткий срок вымерло, по вполне тривиальной причине, занявшись обслуживанием проезжающих через их земли купеческих караванов, предоставляя путникам для любовных утех своих жен и дочерей. Природа в этом плане очень чувствительна, и стоит человеку чуть уклониться от своего естества, как он тут же получает в ответ такую оплеуху, от которой порой не может оправиться.

И кто бы что ни говорил на этот счет, называя меня за глаза всяческими там обидными словами, не скрою, обидно, но никак не смертельно. Единой формулы на этот счет пока что не выработано. Любой религиозный кодекс хорош и полезен до тех пор, пока он не идет вразрез с новейшими традициями, рожденными новыми обстоятельствами. Меняется общество, а вот законы бытия остаются все теми же. Не парадокс ли? Конечно, всему есть предел, но он должен быть разумным.

Как только ты начинаешь слепо следовать канону, и пусть ты тысячу раз благополучно и без помех переходил по пешеходной зебре, тупо смотря на зеленый светофорный глазок, не поворачивая головы-кочана в разные стороны, рано или поздно жди беды. Один мой знакомый рыбак, как только садился в лодку, на все пряжечки и пуговички застегивал спасательный жилет, чем и прославился среди своей рыболовной братии. Над ним подшучивали, подтрунивали, но он был верен раз и навсегда принятому правилу. До тех пор, пока его лодка в темноте не наскочила на мирно стоявшую на якоре баржу. Лодка, само собой, перевернулась, и он оказался в воде. Казалось бы, для стороннего наблюдателя, неискушенного в тонкостях приключений на воде, жилет гарантировал ему спасение. Увы, течением беднягу затянуло под днище баржи, где он и захлебнулся. А вот без спасательного средства у него был шанс спастись и вынырнуть из-под баржи, стоило только набрать в легкие побольше воздуха.

И таких случаев можно припомнить великое множество. Так что нарушение правил не всегда ведет к спасению хоть души, хоть тела. Может быть, пригрев иную девчушку, приласкав ее, тем самым придашь ей уверенность в себе, и она наконец-то перестанет ощущать себя серой мышкой и мучиться острыми приступами суицида. Может быть. Но ты же одним неосторожно сказанным словом можешь причинить ей боль, пусть не физическую, но гораздо худшую и хранимую долго, иногда всю жизнь — душевную.

Абзац восьмой

…Помнится, как однажды приехав в один из дальних от места моего постоянного проживания городок и не найдя свободных номеров ни в одной из гостиниц, позвонил своей случайной знакомой, как раз в том городе и проживающей. Знакомство наше было, как говаривали в старину, шапочным и общение недолгим, без каких- либо вытекающих отсюда последствий. Нашел ее телефон в записной книжке и позвонил, будучи готовым к отказу и долгим извинениям. Но она словно ждала звонка и скороговоркой объяснила, как нужно добираться. Из-за позднего часа купить что-то спиртное оказалось невозможным, и заявился со скромным портфельчиком в руках и полным отсутствием дурных мыслей по поводу своего ночлега. Тем более что дама та была, ну совсем не в моем вкусе и даже на пару лет старше. Она состояла на службе в каком-то там крутом оркестре, пользуя то ли скрипку, то ли виолончель, и знала массу любопытных случаев из театрально-музыкальной среды. Об этом она весь вечер и рассказывала, пока я окончательно не заклевал носом в остывший чай. Потом постелила мне на кухонном диванчике и пожалела всего, что принято желать в таких случаях.

Утром приготовила завтрак, но всем своим видом показывала нерасположение к моей скромной персоне. Заспешил, засобирался, резонно полагая, что стесняю ее своим присутствием, о чем и спросил в открытую. Но она как-то неопределенно заявила, мол, могу жить сколько пожелаю, если мне нравится. Только в тоне ее сквозила неприкрытая обида, что отнес к обычной женской быстротечной смене настроения. Попросил подлить мне еще чайку, тем более час был ранний и спешить по делам не имело никакого смысла. Поставив чайник на огонь, хозяйка вдруг принялась разглагольствовать о никчемности современных мужчин, вкладывая в свои слова столько злобы и желчи, что даже растерялся от обидных слов в адрес мужского пола. Желая как-то прервать ее излияния, заметил, что, между прочим, отношу себя к мужской половине человечества, и мне как-то не особо приятно слышать подобные высказывания. Она как раз сняла чайник с плиты, бросила в мою сторону выразительный взгляд, поставила чайник обратно, забыв выключить газ, и несколько картинно уперла руки в бока, став окончательно похожей на известную Трындычиху из некогда популярного фильма.

— Так ты, значит, тоже мужчина?.. — вкрадчиво уточнила она.

— Да, смею себя считать таковым, — не ожидая подвоха, как ученик на экзамене на вопрос: сколько будет дважды два, смело отвечает так, как его учили. Мне даже в голову не приходило что-то изменить в своем ответе или хотя бы отшутиться. Разве человек может отрицать свою половую принадлежность? Оказывается, отрицать этот непреложный факт действительно не имеет смысла, но его нужно еще и подтверждать, в чем тут же убедился.

— Знаешь, а вот мужчины вчера я как-то и не заметила, — подвела она итог нашему даже не начавшемуся спору и ушла в свою комнату, громко хлопнув дверью

Пить чай мне почему-то расхотелось. Идти следом за ней и доказывать, что еще на кое-что способен, тем более. Зачем? Что это даст? Дорого яичко, сами знаете когда, а тут сколько ни старайся, но праздник чувств прошел без последствий и что-то изменить было не в моих силах. Потому просто оделся и ушел, не считая нужным попрощаться. Следующую ночь провел на вокзале и дал себе зарок на всю оставшуюся жизнь не попадать в столь щекотливую ситуацию. А уж ежели случится, то… Нет, лучше не загадывать.

На этот счет кто-то из древних весьма резонно заявил: никогда не говори никогда! А один литературный персонаж даже сделал его своим девизом. Потому скромно констатирую: не зарекайся, ибо любой зарок есть клятва, а клятва от проклятия отличается лишь небольшим и легко убираемой приставочкой. Так и люди, приставят к себе что-нибудь этакое, значимое и ну народ пугать. Но стоит в него вглядеться, тьфу, пустое место. И слово сказав, думать надо, к чему его приставлять и чего стоит после того опасаться.

Абзац девятый

Не знаю, чем бы закончилось наше совместное чаепитие с госпожой грумершой, но щекотливую ситуацию разрешил хриплый гудок из неожиданно подъехавшей к моим воротам машины. И Сабрина скорей обрадовалась, чем расстроилась сигналу, начала поспешно прощаться, ссылаясь на неотложные дела в городе. Уже на ходу назвала цену своей услуги и тут же добавила, что если у меня нет при себе наличных денег, она готова подождать или, выразительно кивнула на стоящую банку со свежим медом, может принять дар с полей в качестве причитающегося ей гонорара. Деньжат у меня при себе и впрямь было кот наплакал, а цена медовой банки почти в два раза превышала стоимость ее услуги, но делать нечего, согласился. И тут же тонко намекнул, что буду ее ждать на очередную перевязку. Не знаю, поняла ли она мой тонюсенький намек, поскольку дернула плечиком, а потом кивнула и неопределенно обещала появиться в ближайшее время.

Неопределенное время встречается не только в русском языке, куда гораздо чаще в быту. Это когда один говорит: «Заходите», а другой отвечает: «Непременно». На то мы и изъясняется по-русски, чтоб черпать из него разные там тонкости. И не только произносить фразы неопределенного времени расплывчато и витиевато, через запятую и многоточие, когда сказанное, а то и сделанное ни к чему не обязывает.

Проводил гостью до ворот, открыл калитку и увидел рядом с ее цвета красного перца аккуратной иномарочкой раздолбанную «пятнашку, с внушительными вмятинами по всей поверхности кузова от частых соприкосновений с различными внешними предметами». Рядом с ней нетерпеливо переминался с ноги на ногу бритый налысо водила с красноречивой наколкой под расстегнутой чуть ли не до пупка замызганной рубахе. Сперва любезно распрощался с Сабриной, еще раз предложив заезжать, когда ей заблагорассудится, и лишь потом повернулся к сгоравшему от нетерпения чужаку, приехавшему к моему дому явно по ошибке. Так и оказалось.

Самое интересное, он был всецело поглощен созерцанием садившейся в машину Сабрины, а в мою сторону даже не взглянул. Меня это покоробило и, ни слова не говоря, направился к калитке, чтоб уйти обратно. Но в этот момент парень наконец сообразил, что стоит и на меня обратить внимание, и крикнул мне вслед:

— Слышь, братан, — начал он без всякого приветствия, — тут где-то у вас дедок окопался, дай наколку, а то за…ся тарахтеть по вашей деревне.

Он нарочно произнес слово «деревня» с буквой «е», выказывая тем самым полное неуважение не только ко мне лично, но и ко всем ее жителям.

— Коль окопался, значит так нужно, — проигнорировал его выпад. — Свои знают где, а чужим он вряд ли рад будет. — И добавил, кивнув на его тачку: — Сама едет или толкать приходится?

Парень, несмотря на внушительную татуировку, был не более как чьей-то шестеркой, посланной с мелким поручением. Такая гопота время от времени появлялась в нашей глуши не столько для того, чтоб украсть что-то, а чаще всего в поисках ставшей редкостью конопли, а если повезет, то и маковых головок, неведомым образом вылезавших, словно по мановению волшебной палочки, то в одном, то другом деревенском огородике. Хозяева, увидев такой подарок, спешно его уничтожали, чтоб не обсеменился и не привлек страждущих до дури охотников. Подозревали, то сами наркоши втихаря и кидали семена в отдаленные, недоступные постороннему взгляду уголки, а потом наведывались с проверкой, будоража своим появлением осторожных и на склоне лет вдвойне бдительных пенсионеров, составляющих основной контингент деревушки. Но бороться с рыщущими по окрестностям наркоманами было бессмысленно, а потому терпели как неизбежное зло. Тем более ни одного из них ни разу не застали за покражей чего-то мало-мальски ценного. Да и сами они были тихими, прибитыми какими-то, хорошо понимая людское отношение к их промыслу. А потому тут же исчезали, как осенний морок под лучами солнца, стоило лишь кому-то кышкнуть на них.

Вот и этот бравый на вид хозяин «пятнашки» тоже косил глазами по зарослям лопухов и крапивы, густо окружавших мои владения. И я сомневался, стоит ли ему говорить, где находится дом того самого «деда», куда частенько наезжали буйные компании с полными баулами, топили баню, парились и не покидали деревенских пределов, пока не допивали до капли все привезенное с собой спиртное. Но и скрывать его местонахождение тоже не имело смысла, может, он старику привез что важное и тот, узнав, что я не указал куда ехать, может разобидеться. Да и не скажу я, укажут другие. Потому показал на невзрачный домик, стоявший наособицу от остальных деревенских строений, ткнул пальцем в его сторону. Не поблагодарив и не сказав ни слова, парень запрыгнул в машину и, резко развернувшись, едва не отдавив мне ноги, уехал. Вот и делай после хорошее людям. Ладно, если как моего пса хромым сделают, а то может все обернуться и более плачевно…

Абзац десятый

Домик, куда стремительно рванул чей-то посыльный, несколько лет тому назад занял, никого не спросясь, бывший кузнец, прозванный за свою прежнюю профессию Вакулой. Он строил из себя крутого мужика, прошедшего и Колыму и Магадан и при встрече неизменно интересовался: «Куда тропу тянешь?» Эта фраза тоже должна была сама за себя говорить о его причастности к уголовному миру. Хотя, по моим сведениям, закрывали его лишь один раз на пятнадцать суток за буйство в собственном семействе. Его жена, к слову говоря, адвокат, спровадила муженька в кутузку, дабы ума набрался и не распускал больше рук. Когда-то он занимался штангой, силенку имел, спокойно поднимал передок «москвича», а тем более «жигуленка» и связываться с ним желающих пока что не находилось. Потому его россказни о зонах, пересылках, вологодском конвое, что метелил всех не по-детски, воспринимали с легкой усмешкой и в спор не вступали. Хотя каждый считал своим долгом назвать его за глаза вруном, сказочником, балаболом.

У того и впрямь язык был хорошо подвешен, и он знал столько разных присказок, впору записывать и издавать крупным тиражом, раскупили бы нарасхват. Изрядно набравшись, Вакула обычно орал, что его не раз предлагали короновать, то есть сделать «вором в законе», но вот узнав, что он женат, решили повременить. Уйдя на пенсию по «горячей сетке», он тут же нашел себе простой способ безбедного существования и объявил себя «смотрящим» над всеми близлежащими деревнями. Мужики из крупного близлежащего села, старательные работяги и крепкие хозяева, когда он заявился к ним за данью, предложили для начала посидеть, выпить, накрыли поляну, напоили новоявленного «смотрящего» до изумления и поросячьего визга. А когда тот стал требовать, чтоб они целовали наколотый по такому случаю перстень пахана, то взяли под белы руки, отвели в ближайший лесок, раздели догола и привязали к стволу мохнатой елки.

Мало того что был месяц май, самая посевная и они были злы за вынужденное безделье, но комары в эту весеннюю пору оказались гораздо злее и навалились на нечаянную добычу. Да ко всему еще под елкой оказался крупный муравейник, хозяева которого, как и деревенские мужики, не терпели вмешательства посторонних в свои хозяйские дела и ничем не уступали в силе укусов комарам. Сами сельчане допили, что оставалось, и преспокойно легли спать. Не знаю, дожил бы несостоявшийся смотрящий до утра, если бы не наткнулся на него уже за полночь тракторист, возвращавшийся с дальней запашки. Он и освободил несчастного, так и не разобрав в темноте, кто перед ним находится. Страдалец же как был голышом, так и ударился бежать, а утром, уже разжившись кой-какой одежонкой, заявился ко мне, слезно прося дать опохмелиться. Глянув на его распухшее лицо со щелками глаз, сжалился, вылил что было в заначке, от закуски он наотрез отказался. Придя в себя после второго стакана, самостийный авторитет пообещал всех сжечь, расстрелять, повесить. А потом надолго исчез и объявился лишь по первому снегу тихий и присмиревший.

Но вот ни один из сельских мужиков, сколько я их о том ни спрашивал, не подтвердил случившееся. Не было такого — и все тут. Сам в лесу уснул, а почему голый?.. Так кто его, пьяного, знает?

Отказавшись от роли смотрящего, Вакула нашел иной вид тихого вымогательства выпивки и без приглашения заявлялся на все свадьбы, дни рождения и похороны, где изображал из себя лучшего друга семьи и всегда оказывался в центре стола. Бабы первое время шумели, а потом как-то попривыкнули к его самозванству и махнули рукой, даже выделяли место для ночлега, когда он не мог стоять на ногах.

Хозяйство в доме Вакулы тянул на себе тот самый Дед, как его все называли и в глаза, и заочно, которого и разыскивал приблатенный парень. Попал Дед в наши края уже в солидном возрасте после какой-то там по счету отсидки и крепко осел без паспорта и прописки в том бесхозном доме. Оказался он неплохим плотником, да еще развел огород, чем кормил не только себя, но и всех нахлебников, приезжавших нежданно-негаданно во главе все с тем же Вакулой. Сам Дед выпить тоже, что называется, не любил, но в отличие от многих знал меру и утром всегда появлялся на своих угодьях с тяпкой или лопатой в руках, словно и не было буйной ночи с пьяными выкриками и неоднократными поездками за самогонкой в ближайшее село. Местные тетки ценили его рукодельство и постоянно обращались за помощью то раму поменять, то калитку навесить, расплачиваясь неизменно напитком собственной перегонки, и в трудный час помогли одинокому старику кто чем мог, везли из города продукты и курево.

Абзац одиннадцатый

Когда я подвел под крышу свой новый дом, поскольку старенький, хозяйский, купленный мной еще в доперестроечные времена, начал как-то неожиданно быстро стареть и уходить в землю, то пригласил Деда для консультации. Мне непонятно было, как и к чему крепить доски фронтона, поскольку как ни разглядывал старые строения, все они были сделаны так искусно, что трудно было понять, что за чем следует и куда крепится. До этого самостоятельно срубил баню, но до конца не довел, убедившись, что мыться и париться в ней вполне возможно, а закрывать чем-то подкрышное пространство просто не хватило материала. Да и взять его тогда было негде, все шло по разнарядке на «нужды социалистического хозяйства», то есть государства. Так и стояла баня, словно под зонтиком, и меня этот печальный факт ничуть не смущал, сойдет и так. Но тут, с жилым домом, решил подойти серьезно и основательно и сделать все, что в таких случаях положено, включая небольшой балкончик.

Дед после неоднократных моих приглашений заявился не сразу, как бы набивая цену, хотя никакой оплаты в денежном эквиваленте сроду не требовал. А если кто и предлагал, то отмахивался: «Мол, куда мне твои бумажки? По магазинам не хожу, лишняя морока только с ними». Поделился с ним своей проблемой, после того как он внимательно, не выпуская сигарету из пожелтевших морщинистых пальцев, осмотрел мое строение.

— Куда доски карнизные подшивать? — спросил его. — Тем более вынес два бревна под балкон, никак сообразить не могу…

— Голубятню делать будешь? — неожиданно спросил он, начисто озадачив меня этим вопросом.

— Зачем мне голубятня? Я голубей не держу и пока что не собираюсь, — ответил чистосердечно, озадаченно смотря на него, соображая, не шутит ли он. Насколько мне известно, голубей в деревнях сроду не держали. Тут цыплят или гусят вырастить непросто, ястреб или коршун налетит, и пиши пропало. За ними никак не уследить, стоит только выпустить во двор и оставить без присмотра, хоть на пять минуток, то ладно, если одного не досчитаешься, а то могут и весь выводок потаскать. И вороны тоже хороши, те еще пакостники! Мало того что они у кур внаглую корм отбирают, но и до цыплят они большие охотники. Так что заводить голубей дело бесполезное и совершенно неперспективное, что теленка одного в лес отпустить, обратно не дождешься.

Обо всем этом Дед, как я полагал, великолепно знал, и с чего это ему взбрело в умудренную жизненным опытом седую до последнего волоска голову разглагольствовать о голубях, понять никак не мог.

Услышав мой удивленный вопрос, он махнул в мою сторону рукой, словно я ляпнул какую глупость, и переспросил:

— Мать твою!.. А как ты без голубятни-то будешь? Вода вся на дом потекет…

Без мата никто из деревенских жителей разговаривать просто не умел да и не особо стремился к тому. Родители без всякого стеснения при малых детях поминают матушку свою ли, чужую ли до седьмого колена, и бороться с этим, как, к примеру, с пьянством, бесполезно. Через сколько крестьянских поколений все эти матюги прошли без какого-либо изменения, оставшись как каленый орех крепкими, краткими и бьющими без промаха, сказать не берусь.

Понятно, ничего хорошего мат в себе не несет и тем более не учит. В любом приличном обществе, услышав нецензурное словечко, на обронившего этот перл моментально отреагируют и вряд ли второй раз пригласят к себе, заклеймив по гроб жизни другим не менее смачным эпитетом. Но изжить мат из русского народного языка, как родимое пятно на теле красавицы, как мне представляется, немыслимо, и никакие законы и указы не помогут.

Не надо думать, что только замученные тяжким трудом и нищенским прозябанием деревенские мужики, работяги или там уголовники употребляют в речи своей крепкие выражения. Как рассказывал один мой знакомый из сугубо академической среды, которому употребить бранное слово то же самое, что выйти на улицу без штанов, мат обычно прорывался у него в момент сложных обстоятельств и крайнего напряжения. Раз, в экспедиции по нашим сибирским просторам, он отстал от группы и попал в болото, где увяз по пояс и как ни пытался выбраться на твердую почву, ничего не получалось. Тогда, вспоминал он с улыбкой, из него полез такой смачный мат, что он сам себе поразился. И вот чудо, словно Мюнхаузен, чуть не за волосы он вытащил сперва ноги, а потом и полностью выбрался из болотной жижи.

«А без мата, — спросил его тогда, — не получилось бы?»

«Так ты попробуй, потом мне расскажешь», — рассмеялся он.

Или другой вполне интеллигентный человек вспоминал, что когда был студентом, учился из рук вон плохо: прогуливал, сдавал экзамены абы как, лишь бы получить оценку. И все ему сходило с рук, потому как отец его преподавал в том же вузе и коллеги щадили авторитет его папаши и сквозь пальцы смотрели на выкидоны сынка. Как-то раз один профессор, на лекциях которого парень за весь семестр показался всего лишь пару раз, встретив его в коридоре, поинтересовался, почему тот позорит отца. Ну, тот попытался сослаться на разные неотложные дела, обещал отработать и сдать, но на профессора его доводы не подействовали. И тогда он разразился такими изощренными ругательствами в его адрес, что студент покраснел до корней вопрос и не знал, что сказать в ответ. Стоит добавить, на лекциях профессор держался безукоризненно и мало кто знал, что был он в прошлом офицером и науку изъяснения народным слогом прошел не понаслышке, а на собственном опыте и, как оказалось, умел ей пользоваться. И что удивительно, с тех самых пор сынок тот не пропустил ни одной лекции не только у бывшего военного, но и исправно начал ходить на все остальные занятия. От своего отца он какое-то время скрывал о нецензурных наставлениях, послуживших ему столь полезно, а признался лишь после получения диплома с довольно неплохими оценками. Отец выслушал его, покрутил головой, но, как ни странно, не одобрил действий коллеги, а пробурчал что-то под нос типа «солдафон он всю жизнь таким останется, хоть кем его ни поставь».

Мое мнение в целом совпадает с высказыванием того, надо полагать, мудрого человека. Но вот русский народ меня явно не поддержит. Без мата, как и без водки, мы пока жить не научились. И дело не в самом народе, а в тех нечеловеческих условиях, в котором ему выпало жить. Его приучили слушать, опустив глаза в пол, сыплющиеся на него из начальственных уст оскорбления. К иному он просто не привык. Всеобщая забитость, а то и жестокость, идущая сверху, рождает ответный вполне пропорциональный ответ. Отведя душу в замысловатом ругательстве, мужику нашему становится как бы легче тянуть дальше свою въевшуюся в плоть и кровь лямку. И произвол в семье — это продолжение произвола начальствующего. Униженный человек стремится унизить более слабого, а это чаще всего дети, а то и домашняя скотина.

На всю жизнь запомнил, как один колхозный конюх, изрядный пьяница и прогульщик, но человек тихий, безответный, получив выволочку от председателя, вошел в конюшню, схватил огромную оглоблю и принялся охаживать ей всех коней подряд. Оказавшись случайным свидетелем происходящего, остановил разбушевавшегося мужика и поинтересовался, за что он лупцует ни в чем не повинных животных, которых частенько прикармливал в пору весенней бескормицы из своей нищенской зарплаты. Тот не нашелся сразу что ответить, а потом, кивнув на кучу навоза, выпалил: «А чего они гадят и гадят?! Надоело убирать за ними…» И тут же, выпустив пар, взялся за вилы и с тупой покорностью начал таскать в угол скопившиеся за его отсутствие и впрессованные в солому продукты его неприязни к лошадям.

Вот так русский мат и вошел в нашу природу и речь. Он, словно радиоактивные отходы, незримо впитывается во всех и все, с чем соприкасается человек в своем общении. Вывести мат из того, кто пропитан им с детства, не так-то просто. И ведь что интересно, у многочисленных народностей, живущих бок к боку вместе с нами, в языке нет и малой толики бранных слов, столь привычных нашему слуху. И, разговаривая на своем родном языке, они вставляют русский мат, находя это вполне оправданным. Но если кто в споре с выходцами с Кавказа попробует употребить, не приведи Боже, матерное слово в адрес его родственников, а тем более матери, в какой бы форме оно ни прозвучало, что среди нас, русскоязычных вполне допустимо, то он рискует нажить врага на всю жизнь. У горцев совсем другой менталитет и сохранилось уважительное отношение к себе, и тем паче, родителям, людям старшего поколения. Просто они не испытали того гнета, доставшегося жителям русских равнин. Это на мой взгляд. Но могу и ошибаться. В любом случае каждый вправе сам решить, как изъясняться, чтоб и другие тебя поняли и не испытывать потом угрызений совести за сказанное случайно крепкое словцо.

Видно, неспроста взошел именно на российской стороне этот сорняк, сама природа, бытовая необжитость и неухоженность стала его питательной средой. Нужен он был зачем-то нашим предкам, коль не могли обойтись без него и нам по наследству передали. И даже сейчас, при внешнем благополучии и какой-никакой стабильности, произрастает он так же густо, выставив, словно кактус колючки во все стороны. А кого или хлестанут, обжалят, люди, непривычные к тому, морщатся, словно от физической боли, не зная, какую защиту противопоставить, чем защититься. И со временем привыкают к словесным ожогам, как к комариным укусам, живут с ними, поскольку иначе не получается.

Со временем у меня в мозгу возник некий фильтр, через который повседневный обыденный мат, если он меня лично никак не касается, то он просто не доходил до моего сознания. Сколько раз допытался у собеседника, чего это он ни с того ни с сего костерит направо и налево и погоду, и ремонтируемый им трактор и вообще без мата шагу ступить не может. Ответ следовал обычно стандартный: «для связки слов!» Вот так то! Некая веревочка, сплетающая прутики отдельно сказанных слов в одну общую метлу, более весомую и доходчивую для самого бестолкового. Иначе… иначе наш народ не умеет выражать свои мысли, с чем, хочешь не хочешь, а приходится мириться.

Потому все, что мне пришлось выслушать от Деда при обсуждении конструкции фронтона, следовало воспринимать раздельно, как скорлупки от семечек, пропуская словечки «для связки слов» и ловя среди матерной шелухи то, что и было сутью разговора.

Абзац двенадцатый

Вот и сейчас не мог понять многоопытного Деда, срубившего и обиходившего не один десяток, если не сотен домов и срубов, о какой-такой голубятне он толкует.

— Хорошо, — вынужден был согласиться со стариком, — а как и где мне эту голубятню строить? Ты бы лучше по лестнице поднялся и показал что к чему. А то тебя, старого, не поймешь, заладил — голубятня да голубятня…

Дед разразился таким каскадом ругательств, что иной непривычный к подобному словоизлиянию человек, убежал бы без оглядки от греха подальше. Мне ж бежать было некуда, тем более получить дельный совет от кого другого и вовсе не предвиделось. Дед по всей округе слыл наилучшим плотником, и к нему приезжали даже из города с приглашением поучаствовать в строительстве какого-нибудь чересчур хитрого сооружения «под старину», на что в те годы пошел особый спрос. Он же, не переставая поминать и матушек, и тетушек, и непонятливых строителей, прихватил с земли кусок дощечки и полез по прислоненной к срубу лестнице. Там, наверху, он приложил дощечку к верхнему бревну чуть наискось и прокричал:

— Здеся вот пришпандоришь их в ряд, а на них апосля доски под карниз лепи. Понял теперича, осинова башка?

— Так это и будет голубятня твоя, что ли?

— А то как, она и есть… Как иначе-то? Иначе нельзя, прольет верхний венец, а там и до полу за год плесеня дотянутся… Тогда пиши пропало, руби все по новой, без голубятни-то…

Тут до меня окончательно дошло, что у плотников наклонный карниз, служащий стоком для воды со всей площади фронтона, и зовется «голубятней», поскольку там обычно сидят голуби, греясь на солнышке. Чей-то зоркий глаз подметил, и прижилась, утвердилась в народе эта самая голубятня, будь она трижды неладна.

Отблагодарил Деда за разъяснение сути «голубятни» несколькими пачками сигарет, на которые он брезгливо поморщился, мол, с фильтром, отламывать придется, но ушел вполне удовлетворенный. И вот этот вполне самостоятельный мужик каким-то непостижимым образом попал под опеку никчемного и жуликоватого Вакулы… Такой жизненный расклад в моей осиновой, по словам Деда, голове никак не укладывался. Судьба? Или наша многовековая привычка жить под хозяином?

Абзац тринадцатый

Проводив званых и нечаянных гостей, вернулся в дом и присел перед Джоем. Меня беспокоила новая повязка, которую он за время моего отсутствия вполне мог содрать, как и вчерашнюю. Но нет, повязка хоть и пропиталась в нескольких местах кровью, но была в целости и сохранности. Пес явно умнел на глазах, а если еще позволит завтра поменять бинты без посторонней помощи, то его статус в моих глазах поднимется сразу на несколько порядков. Занялся повседневными делами и не заметил, как стемнело, а потом ночь стерла контуры домов и деревьев, вобравших в себя последние солнечные отблески.

И настала лучшая пора моего одинокого бытия, когда все спешные дела переносятся на другой день и уже не ждешь ни запоздалых гостей, ни телефонных звонков и мысли, за дневной суетой затерявшиеся на задворках памяти, обретают отчетливый образ и выстраиваются в очередь, как посетители в приемной важного должностного лица. Самое время поразмышлять, посетовать или порадоваться произошедшему, случившемуся, недаром есть такая икона «Нечаянная радость». Поскольку радоваться в повседневной жизни, простите меня, но особо нечему. И радость, нам доставшаяся по большому счету всегда нечаянная. Как и жизнь, и смерть, и мы сами… Все имеет одно определение — не-ча-ян-но-е…

И в тот вечер вполне рядовой и обыденный радости никакой не испытывал. Разве что опять же чисто случайное знакомство с грумершей Сабриной. Но вряд ли эта случайность когда-то повторится. А если да, она уже не будет случайностью, а простой, вынужденной необходимостью. Чаще всего люди так и встречаются: в поисках жилья, работы, в поездке или… когда им становится тоскливо и одиночество начинает тяготить, а тело, душа требуют взаимности и пусть не любви, то хотя бы недолгой привязанности.

Мне это хорошо знакомо. Я быстро привязываюсь к людям и так же быстро отвязываюсь, стоит лишь посильней затянуть узелок едва начавшихся отношений. Ты надеваешь на себя стеклянный полупрозрачный колпак, когда тебя все видят, а ты смотришь лишь на свою избранницу, оказавшуюся чудесным образом рядом с тобой. Постепенно кислород от совместных страстных вдохов и выдохов исчезает, дышать становится все труднее и тебе становится ненавистен тот, кто поглощает так необходимый тебе для дыхания воздух. Рано или поздно колпак лопается, и ты весь в ранах и порезах, едва дыша, выбираешься на свежий воздух и вновь обретаешь возможность видеть всех спешащих мимо загадочных незнакомок и забываешь о том, что вслед за страстью неизменно наступит нехватка кислорода, а иначе говоря, элементарной свободы действий и мыслей.

Нет, кто-то умудряется жить более экономно и с умом расходует отпущенный ему запас. Не горит, а тлеет рядом со своей избранницей. Удлиняет или, наоборот, продлевает он тем самым свою жизнь, судить не берусь. Но для меня неприемлем экономный подход в отношениях меж людьми. Мне по душе неземное свечение, этакая радуга чувств, фейерверк сказанных слов, тысячеваттное замыкание от необдуманных поступков, шаровые молнии в глазах и электрические разряды такой силы, что падаешь на землю полуживой и потом до л го-дол го приходишь в себя после случившегося. И это тоже нечаянная радость, которую иногда приходится ждать не год и не два, а полжизни, а то и всю жизнь, после чего, дождавшись этого чуда, не страшно и расстаться со своей спутницей, у которой такое прекрасное имя — Жизнь. Твоя Жизнь…

Вечером, перед сном людям верующим рекомендуется читать молитву и каяться во всех дневных промахах и согрешениях. И даже в тайных помыслах, чтоб в случае чего предстать перед Богом, уже осознав все допущенные огрехи и опять же чистым от дурных мыслей. Все так. Но как расценить мри недавние мысли в адрес той же Сабрины? Как ни крути, а что ни на есть плотские помыслы и с точки зрения морали — дурные! «Не возжелай жены ближнего своего…»

Так Сабрина вроде не жена кого-то из моих друзей. Да и вообще не замужем… Все равно нельзя? А что в этом дурного? Гораздо хуже, если бы я совсем никого не желал. Таких зовут импотентами. И еще добавлю: импотенция физическая напрямую связана с бессилием духовным, творческим. Тот, кто не может возжелать женщину и обладать ей, не в состояний мечтать, окунуться в романтический флер блаженных грез. И уж коль он не в силах произвести на свет даже ребенка, то о каких свершениях тогда можно вообще говорить? Уродство физическое и духовное произрастают от одного корня. Иначе и быть не может.

Короче Говоря, не нашел я ни в деяниях, ни в мыслях своих ничего дурного тем вечером, а значит, и каяться было не в чем. Разве только в том, что не усмотрел за своим псом, и он теперь вот лежит и страдает. Но то было вчера… И Тем более вроде как покаялся в том, сопереживал, отвез к врачу, сегодня вон перевязку сделал. Что еще? Или нужно тёперь каждый день биться головой о пол и каяться до тех пор, пока Джой не поправится? Только поможет ли ему это? Эта загадка оказалась мне не по плечу. Не настолько искушен в вопросах духовных, чтоб на любой из них ответ дать. Вот окажусь на том свете, тогда и узнаю обо всех своих прегрешениях. Там наверняка разъяснят и воздадут должное. С этими вот неразрешимыми думками и заснул…

3

Абзац первый

Разбудил меня негромкий стук в окно. Отодвинул занавеску, глянул… Мужик какой-то стоит… А кто, не разобрать. Пошел, открыл дверь, и в дом пробрался не кто иной, как Дед собственной персоной. Легок на помине. Недаром говорят, хорошего человека только помяни, как он тут как тут. Деда же я, несомненно, относил к людям хорошим. Другое дело — жизнь его не особо жаловала и ножку часто подставляла, но ведь не скурвился, не возненавидел всех и вся кругом..

Пропустил его в дом и поинтересовался:

— Что стряслось? Если за выпивкой, у меня все одно нет…

В ответ он только махнул рукой и выдал непереводимую тираду в адрес кого-то там, приводить которую мне даже неловко.

— Говорил Вакуле, нельзя так печку жарить до полного распыла, вот оно и полыхнуло… — сбивчиво объяснил он мне причину своего прихода.

— Где полыхнуло? — не понял сразу. На дворе лето в разгаре, и о какой печке шла речь, не мог себе даже представить.

— Да ты башку-то высунь во двор, увидишь где и как… Все к чертям собачьим погорело! В чем был в том и выскочил…

Пошел к окну и увидел всполохи, поднимавшиеся со стороны дома Вакулы, а чуть подальше мигалку на крыше пожарной машины и силуэты людей.

— Так скажи толком, где загорелось? Дом, что ли?

— Говорю тебе, баню топили и так раскочегарили, ажно потолок занялся, а оттуда и на дом перекинулось. Все мои инструменты прахом пошли, топор только и успел схватить. Пожарники примчались, да куды там, столб электрический через дорогу и тот запластал как свечка.

Подошел к выключателю, щелкнул несколько раз, точно, света не было. Значит, придется сидеть без электричества, а это обычно надолго.

— А кто кочегарил? Сам Вакула или другой кто?

— Да парнишка седня с города пригнал, передал, Вакула едет с компанией, велел мне баньку, как обычно, растопить. Ну, я все чин чинарем изладил, воды натаскал. Они все пьянущие приехали и айда сразу в баню. Жара мало им показалось спьяну, подкинули дровец раз. Мало! Еще жахнули. Не то. И сколь раз они подкидывали, сказать не могу. А оне у меня, сам знаешь, сухие, что порох. Аж к стенкам прикоснуться невозможно, жжет до волдырей. Решили переждать, набаловались, мать их так, в дом пошли и опять к столу допивать. А водяры чуть не два ящика принесли. Половина из них вырубилась скорехонько. Не заметили, что одного нет. А он там остался, в бане. То ли уснул, то ли ноги не слушались…

— И что с ним? — перебил старика. Успел выскочить? Или как?

— В том-то и оно, там остался, сгорел, — Дед снял шапку, с которой не расставался ни зимой, ни летом, подсел к столу, вытер вспотевшую лысину и спросил: — Так у тебя, говоришь, выпить ничего нет? Мне бы сейчас не помешала стопочка-другая… Мужика бы того помянули…

Тут только до меня дошло, что в пожаре погиб человек и станут искать виноватого, а Дед, с его ходками, самый подходящий кандидат на очередную отсидку. Вот оно все как обернулось…

— Да ладно тебе с выпивкой, тебе, сейчас трезвее трезвого надо быть. Милиция-то приехала?

— А то как, там, шарят в головнях, ищут что да как… Я их как увидел на подъезде, к тебе сразу и подался. Схорониться мне бы на время, а то ни паспорта, ни прописки, загремлю по новой к хозяину, и к бабке ходить не надо…

— Да живи, места хватит, мне не жалко. Так они ведь и сюда придут. Что им говорить буду?

— Ты мужик не глупый, найдешь что сказать, — ухмыльнулся он. — Скажешь, мол, родственник или еще кто с города приехал… Тебе поверят…

Так-то оно так, но ведь есть и другие, всем на рот платочек не накинешь, все одно сдадут как есть.

— Теткам нашим успел сказать, когда на пожар прибежали, мол, не видели меня в глаза и чтоб помалкивали. За них не думай худого, они привычные к таким делам, почти у всех мужья или родня через отсидку прошли, те не продадут… Мало я им добра сделал. Разве что Вакула по пьянке проболтается, у него язык, что помело, нагородит чего ни попадя…

Ситуация была и впрямь непростая. По всем статьям выходило, что в причине пожара виноват хозяин, за которого себя и выдавал бывший кузнец. Но он явно не захочет подставлять свою голову, а, как обычно, попытается свалить это на кого-то. А тут Дед — лучшая кандидатура, других и искать не надо.

Абзац второй

В подлости Вакулы я нисколько не сомневался, поскольку она была у него в крови и плоти. Уродился ли он таким или самостоятельно выбрал кривую дорожку, но не было в деревне ни мужика, ни бабы, кого бы он не обидел. Мог наобещать привезти дрова или что из города, взять деньги вперед, а потом делать вид, что забыл, а то придумать еще что. Как-то раз он набрал мужиков тайком валить лес. Нашел и трактористов, шоферов, чтоб вывезти его ночью.

Лесники к нам наведывались редко, а если бы и поймали мужиков, то сам он оказался бы в сторонке, отбрехался, что не при делах. И все у него получилось, лес вывезли, он его благополучно продал кому-то, деньги получил, а с мужиками не рассчитался. Да еще обвинил их, что попортили бензопилы, и прибавил к тому, что пили-ели вместе, а потому ничего он им оказался не должен. Мужичков тех он подобрал из соседних деревень, все, как один, забулдыги, и заступиться за них было некому. Потому и ушли, ни слова не сказав, и даже спорить с ним не стали. А сам Вакула потом хвастался, как он обманул всех, и чуть не месяц пьянствовал на полученные от той аферы деньги.

Пытался он и меня вовлечь в свои махинации, обещая золотые горы, а поскольку я на его уговоры не поддался, то как-то со зла перегородил дорогу к моему дому, притащив откуда-то трактором бетонный блок. Пошел к нему и напрямик спросил, чьих это рук дело? Он впрямую не ответил, сослался на одного деревенского тракториста, что тащил этот блок откуда-то, а трос, дескать, порвался, и он так и бросил его на дороге. Мне же соседи, попросив не выдавать их, сообщили, что все происходило при непосредственном участии Вакулы. И он самолично командовал, где тот блок оставить. Обострять с ним отношения не имело смысла, поскольку часто отлучался в город, а деревянные дома, как известно, горят быстро, что и случилось этой вот ночью. Так что почти месяц оставлял машину посреди деревни и пробирался к себе в дом пешком, и уж потом поймал на дороге случайного грейдериста, упросил сделать объезд вокруг Вакулиного дома. По той же причине купил поздней осенью уазик, которому любое бездорожье нипочем. Так что наши взаимоотношения с бывшим кузнецом, под конец жизни строившим из себя блатного авторитета, сложились довольно непростые, и Деду, оказавшемуся на положении беглеца и без крыши над головой, обязан был помочь, чего бы мне это ни стоило.

Абзац третий

Вспомнился еще мне другой случай, когда Вакула оказался в незавидном положении благодаря собственной злобе и желанием преподнести ближнему любую гадость. Лишь бы побольнее вышло. А доставил ему те неприятности человек для нашего деревенского быта посторонний и случайный. Причем сам он сроду никому никакого зла не причинил и всегда дивился, как это люди могут один на другого с ножами или там топорами бросаться и биться из-за какой-то глупости до смерти, не думая ни о чем, лишь бы доказать, что он сильнее.

Никуда не денешься, но есть на Руси такой обычай — отстаивать свою правду на кулачках, а если не получается, то хватать все, что под рукой окажется. Потому или нет, что правду приходилось частенько через кулак добывать или бранное слово с себя смыть чужой кровью, но ценили тех молодцов и предки наши. Да и все другие с удовольствием на такие зрелища глазеют, рты раскрыв, чья возьмет. И забываем, Бог не в силе, а в правде. Но вот только каждый правду на свой манер понимает… Только истину, а заодно и правду, на земле отыскать трудно, а порой и невозможно. Спаситель на этот вопрос указал римскому прокуратору на небо. Понял тот или нет жест Спасителя, нам неизвестно. Так вот такой человек, телом немощный, но духом твердый, людям в разных их немощах всегда готовый помочь, правда на свой манер, и осадил как-то раз кузнеца, прозванного Вакулой.

А был то один мой знакомый татарин по имени Асхат. Встретил я его во время одной из своих поездок по дальним деревенькам сибирских татар, затерявшимся в глуши лесов, окруженных неприступными болотами, соваться куда без проводника не имеет смысла. И набрел как-то на доживающее свой век поселение рыбаков и охотников, где и познакомился с внешне ничем не примечательным мужичком лет тридцати, который представился мне как Асхат.

Богатырем назвать его было никак нельзя, но односельчане относились к нему с почтением и даже, как мне показалось, слегка побаивались. Дело в том, что его род славился среди местных жителей своими целителями и ясновидящими. Говоря современным языком, экстрасенсами, способными творить воистину необъяснимые чудеса. Они могли излечить человека от любой болезни, снять с любого сглаз, порчу, наложенные нехорошими людьми, предсказать, урожайный или нет год будет, а невесте сказать, сколько и когда у нее детей на свет родится.

О деде Асхата и вовсе чудеса рассказывали. Будто бы мог он по воде ходить и никогда не ждал лодку, чтоб переправиться через реку. В него как-то даже стреляли с идущего мимо парохода, приняв за призрак или что иное, но пули его не брали, и он потом выложил их из кармана халата и показывал односельчанам, отчего уважение к нему лишь возросло. Как-то его уговорили поехать в районный центр на суд, где в сталинское время должны были судить молодую девчушку за нарушение закона о «трех колосках». Ей неминуемо грозило тюремное заключение, а значит, и поломанная жизнь и клеймо на родителях, как на «врагах народа». И дед согласился. Вернулись оба счастливые и улыбающиеся. Стали их расспрашивать. Дед молчит, только седую бороденку свою этак со значительностью поглаживает. А девчушка, в делах судебных неопытная, ничего толком объяснить не могла. Поняли только, что прокурор все обвинения с нее снял, а потом ему стало плохо и его срочно увезли в город, после чего обратно он уже не вернулся. И ни одной кражи в той деревеньке никогда не было, потому как дед тут же указывал, кто украл и где искать покраденное.

Скажу, мне с такими людьми приходилось сталкиваться в сибирской глухомани не один раз, и всегда мучил непростой вопрос: от Бога у них тот дар или… от иной силы, дающей власть над людьми? Но все из них отличались чистотой помыслов и несли с собой добро, исправляли то, на что у Бога времени не хватило. А уж как к ним относиться, то дело каждого. Их мало, единицам дается такой дар, и люди их ценят, помогают чем могут и почитают, чуть ли не святыми.

Асхат уже после начавшейся нашей с ним дружбы свозил меня как-то в соседний район к одной пожилой татарке, что гадала на камушках. Она практически не говорила по-русски, и переводчицей у ней была старшая дочь, жившая при матери, а потому никак не могла выйти замуж. О любом женихе мать после знакомства с ним принималась рассказывать такие подробности, что дочка тому тут же отказывала. А потому к ней со временем совсем перестали свататься, боясь, как бы старуха не ославила их на всю деревню.

Звали ту предсказательницу, кажется, Нурзифа, и мне было непонятно, как она, столько лет прожив рядом с русскими, совершенно не знала языка, на котором все ее соплеменники свободно изъяснялись. Однако Асхат объяснил, что иначе дар ее может пропасть, если она начнет думать и говорить по-русски.

Так это или нет, сказать не могу, но если действительно она не могла нарушить древнего правила для избранных и не рискнула вместе со всеми воспользоваться возможностью перейти из мира предков в иной, как считается, более цивилизованный, ради сохранения своего дара, честь ей и хвала за это. Ее несвобода, добровольное ограничение в общении имеют свою цену. Она осталась одна со своими духами и покровителями, не признающими цивилизационных законов, лишив себя общения с чуждыми по вере людьми, приобрела возможность жить в своем собственном мире, нам недоступном.

Взять хотя бы моего Джоя, отказавшегося от наших совместных прогулок и начавшего действовать в одиночку. Он решил жить по правилам свободного поиска загулявших самок и получил по заслугам. А еще много раньше его дальние собачьи предки отказались жить на свободе, пристали к людям под их опеку и вынуждены были принять правила, по которым живем мы, люди. Но при этом многие из них хотят оставаться свободными и… платят за то своими жизнями. Законы природы и цивилизации противоречат друг другу, и принявший одну сторону становится врагом стороне противоположной…

Абзац четвертый

Когда мы вошли в дом, где жила Нурзифа, то Асхат, поздоровавшись, вытащил из рюкзака кулечек с конфетами и печеньем, дав тем самым понять, что мы пришли к ней с добрыми намерениями. Старуха, сидевшая перед кухонным столом, где были разбросаны обычные гальки небольшого размера, числом штук десять, а может, и больше, даже не повернула голову в нашу сторону. Лишь что-то пробормотала, и Асхат тут же перевел мне, что она давно нас поджидает, но вот ее старшей дочери нет, а потому ничем нам помочь не может. Но та скоро должна объявиться, как говорят камушки, по которым Нурзифа определила, что она уже спешит домой. Так что нужно лишь немного подождать.

Я спросил, не может ли сам Асхат служить переводчиком, но он ответил отрицательно, потому что гадалка говорила хоть и по-татарски, но на каком-то ином наречии, и он не все ее слова понимает. Дочь, румяная и улыбчивая женщина лет сорока, вскоре действительно появилась, и Нурзифа тут же принялась ее строго отчитывать. Я поинтересовался, за что мать так строго ей выговаривает, и она охотно пояснила, вот у подружки долго задержалась, а она и недовольна, потому как ждет вас со вчерашнего дня.

Я не удержался и задал наивный вопрос:

— А как она знает, где вы были? И откуда ей известно, что мы еще вчера собирались к ней приехать?

Та в ответ засмеялась и как бы отмахнулась, давая понять, что мать ее знает все на свете, хотя телевизора или радио у них нет.

— Они ей не нужны, — пояснила она, — зачем деньги тратить, когда она и без них может обходиться и знает обо всем, что происходит на свете, а уж в нашей деревне и подавно…

— Ну, а вы можете так же, как она, гадать и предсказывать? — принялся выведывать у нее тонкости непонятного для меня и многих дара.

— Вроде могла, когда совсем маленькой была и в школу не ходила. Мать не хотела пускать, но из сельсовета пришли, настращали, делать нечего, пошла в школу. Только после этого ничего у меня не получалось. Как мать ни пыталась научить меня гадать. Все одно так, как у нее получается я гадать не могла, — не вдаваясь в подробности, охотно рассказывала она, словно речь шла об умении вышивать или управлять машиной.

Нурзифа же тем временем мельком глянула в мою сторону, собрала в горсть камушки и рассыпала их перед собой, а потом стала что-то быстро говорить. Асхат и ее дочь с полуулыбкой начали по очереди переводить ее слова.

— Она говорит, что вы занимаетесь тем-то и тем-то, но не все у вас получается, но нужно подождать, и на другой год, — она назвала даже месяц, какой, уже не припомню, — у вас получится то, что задумали.

Асхат спросил ее еще о чем-то. Та вновь взяла камушки и опять рассыпала их на старой полинялой клеенке, а потом произнесла несколько фраз. В ответ на ее слова Асхат отрицательно покачал головой и, обернувшись ко мне, сказал:

— Ошиблась она…

— В чем именно?

— Сказала, сколько у тебя детей, а ведь неправильно, однако, — и он назвал число моих детей, названное Нурзифой.

— Нет, Асхат, все правильно она говорит, ты просто знаешь лишь тех детей, что сейчас живут вместе со мной. Но старший сын живет в другом городе, и я тебе о нем не говорил. Как-то речь не заходила…

Он удивленно хмыкнул, и старуха продолжила излагать все новые и новые сведения из моей биографии. Все было верно, несмотря на некоторую расплывчатость формулировок. Ей были доступны лишь общие, главные факты из моего прошлого. Мне стало не то что страшно, но как-то неуютно оттого, что меня будто бы раздевают, показывая все мои изъяны, скрытые под одеждой, и я попросил прекратить гадание. Зачем мне знать то, что мне и без того известно… Теперь я понимаю, почему церковь запретила обращаться к гадалкам, — не всем положено знать то, что знает лишь один человек о самом себе. И Бог. А уподобляться Ему… Не только грешно, но и опасно.

Абзац пятый

На другой год нагрянул к Нурзифе уже без Асхата с группой местных телевизионщиков, снимавших фильм о сибирских татарах. Та приняла меня, как старого знакомого, спросила, сбылось ли то, что она мне напророчила. Покорно кивнул головой и предоставил сгоравшим от любопытства телевизионщикам узнать все, что они хотели. Нурзифа как-то отрешенно и даже покорно, словно по необходимости бросала свои камушки и говорила, говорила, говорила, а ее дочь тут же переводила, приводя то одного, то другого в смущение. Уже перед самым отъездом кому-то пришла в голову мысль узнать, долго ли на своем посту пробудет наш президент. Нурзифа даже не прикоснулась к своим камушкам, а назвала точную дату его отставки. Вот тут я усомнился в точности ее предсказания. Не верилось, что все должно случиться именно так, как предскажет старуха из глухого сибирского села. А через некоторое время и совсем забыл ее пророчество. Но когда через несколько лет наступила та всем известная новогодняя ночь и вся страна не могла поверить в произошедшую на глазах у миллионов телезрителей смену власти, мне позвонил оператор из той группы, что и задал вопрос Нурзифе.

«Слышишь, — кричал он во все горло, — старушка нас не обманула, а ведь я тоже не верил… И вот… Надо выбраться к ней, спросить насколько нового президента хватит, долго ли протянет… Поедешь?»

Но я сообщил ему печальную новость, что старая гадалка умерла раньше того срока, что предсказала нашему президенту. Вот и думай после этого, есть ли жизнь на Марсе или нет жизни на Марсе… А кто его знает, как говорил один герой известной комедии. Надо было Нурзифу и об этом спросить, она бы наверняка ответила точно.

Сам же Асхат в таких предсказаниях был не силен и по-русски, хоть худенько, но изъяснялся. Однако, несмотря на возраст, близкий к моему, оставался для меня дитем, которое только-только начинает познавать мир, и многое для него непонятно… Инфантильность присутствовала в каждом его поступке. Можно сказать и более поэтично: наивность была его неизменным спутником.

Зато у него был свой, особый дар — он лечил и исцелял людей. Правда, ни о каких таблетках, травах или чем-то подобном речь, естественно, не шла. Его диагнозы сводились к дурному глазу или наговорам, когда один человек по злобе воздействует при помощи колдовства на другого. Причем он называл месяц и день, когда человек оказался подвержен такому воздействию. Самого недоброжелателя он никогда не называл, хотя, по его словам, знал кто это. Но своим пациентам лишь сообщал, был то мужчина или женщина. Свое обследование он проводил, не пользуясь никакими инструментами, кроме собственных ладоней. И обязательно в солнечный день. Одну ладонь он направлял в сторону солнца, а другую — на пациента, водил сперва над его головой, потом вдоль шеи, позвоночника и заканчивал щиколотками ног. А потом сообщал, в какой части тела у обследуемого наблюдается боль.

Не могу сказать, что до конца верил его диагнозам. В разное время он находил у меня всевозможные болячки и вроде как снимал боли или предотвращал их возникновение. Я благодарил, давал ему небольшую сумму денег и… жил дальше. Слух о врачевателе быстро распространился до города, и у меня одно время долго не смолкал телефон от разных начальников или просто знакомых с одной просьбой — встретиться с Асхатом. Он никому не отказывал и вскоре уже красовался в новом костюме, с дорогим мобильником в кармане и неизменным кожаным дипломатом, который, как он считал, придавал ему солидности.

Виделись мы редко, поскольку он стал человеком востребованным, но когда пациентов долго не было, он заходил ко мне на чай и рассказывал разные интересные случаи из своей обширной практики врачевания, включая изгнание злых духов. Как-то зимой он застал меня за сборами в деревню и согласился на мое предложение съездить туда ненадолго вместе. Согласился он, верно, надеясь, найти там кого-то из числа страждущих подлечиться нетрадиционными методами. Но чаяния его не оправдались, поскольку зимой сибирская деревня угасала, все сидели по домам, и лишь из-за ворот раздавался собачий лай в сторону проехавшей машины.

Абзац шестой

…Дорога к моему дому оказалась переметенной последним бураном, и хотя я пытался проскочить занос на полной скорости, но не получилось. И было это как раз напротив дома, где жил Вакула. Тот находился как раз в доме, потому как его машина стояла на обочине и из трубы густо валил дым. И скорее всего был не один, а с собутыльниками, о чем говорили многочисленные следы возле двери и желтые пятна на снегу. Делать нечего, достал лопату и начал откапывать свою легковушку, благо занос был небольшой и скоро проделал узкую колею, по которой и пробрались до чистой дороги. Асхат же все это время оставался в машине, и, когда мы подъехали к дому, обратил внимание, что он делал руками в воздухе какие-то круги и что-то нашептывал. Спросил, чем таким он занят, и услышал:

— Там человек нехороший живет, — указал он в сторону дома Вакулы, — о тебе плохо говорил, ругал всяко, зла желал…

— Как ты это услышал? — удивился его словам, хотя давно перестал удивляться причудам Асхата, которые зачастую были выше моего понимания. — Я вот ничего не слышал. Дверь закрыта, рамы двойные, может, на улицу кто выходил, а я не заметил?

— Нет, никого не было, но я знаю, — ответил он уверенно.

Надо сказать, что о кознях Вакулиных ничего ему не рассказывал, понимая, Асхат вряд ли может мне в чем помочь. И получалось, он действительно уловил, почувствовал зло, исходящее из дома того человека.

— А что руками водишь? Опять шаманишь? — спросил его полушутя.

— Зачем так говоришь, я не шаман, однако. Только все, что они тебе пожелали, я обратно в их сторону повернул, ты теперь болеть не будешь… все хорошо будет…

— Ну, это хорошо, что хорошо, — легкомысленно согласился с его словами, не зная, насколько можно верить всему, что он говорит. Все мы, выросшие в советском обществе и получивши изрядную прививку атеизма, до конца дней своих останемся материалистами, а точнее, людьми, во всем сомневающимися и верующими и неверующими одновременно. И бороться с этим бесполезно. Может, наши дети или внуки вырастут другими, с более твердой верой, но узнать о том мы уже вряд ли сможем.

До вечера пробыли в деревне и под вечер уже уехали обратно. В следующий раз выбрался в деревню дня через два и встретил на подъезде мужика, жившего там же и возвращавшегося то ли из магазина, то ли с автобуса, который до наших мест доезжал далеко не всегда. Подсадил. Поздоровались, спросил, какие новости. И тот поведал:

— Да вот два дня назад, как раз только ты уехал, Вакулу увезли в город на скорой…

— И что с ним? Перепил опять, не иначе…

— Точно не знаю, сказывают, парализовало его. Ни говорить, ни ходить не может. Все это, правильно говоришь, от пьянки его.

Меня же словно током насквозь прошило. Выходит, Асхат не зря руками водил, зло обратно заворачивал. Но кто же думал, что такое выйдет? Когда вернулся в город, то не заезжая домой, помчался на квартиру, где жил Асхат, и с порога, скороговоркой рассказал ему о случившемся.

— Что же ты наделал, шаман чертов! — напустился на него. — Не ты ли говорил мне, что только лечишь людей и ни к какой черной магии отношения не имеешь? Ты же человека чуть на тот свет не отправил. Как теперь быть?

Подозреваю, Асхат про черную магию по деревенской своей простоте и слыхом не слыхивал, а если даже слышал, вряд ли умел ей пользоваться. Но факт, как говорится, налицо, и иначе как магией все случившееся не назовешь. Мне стало страшно, представив себе, что еще может натворить этот безобидный с виду целитель. И я тоже хорош, влез в историю, не представляя последствий…

Но если быть до конца честным, с самого начала понимал, все излечения Асхата, если только это не наглое шарлатанство, связаны с силами, природа которых, мягко говоря, православной церковью не одобряется. Пробовал рассказать обо всем знакомому священнику, человеку вполне прогрессивному и не считающему компьютер порождением дьявола. Он внимательно меня выслушал и предложил привести Асхата в церковь, где бы он с ним побеседовал по душам.

«Пусть примет крещение и исповедуется. Если этот его «дар» не исчезнет, тогда все нормально. Тайны подобных исцелений нам пока до конца непонятны. Одно дело молитва или поклонение святым мощам и совсем другое врачевание разных там бабушек, что шепчут непонятно что и дают разные там порошки, травки, настои…»

«Но ведь помогает, — не желал сдаваться и как мог отстаивал своего накомого. — Множество случаев известно, когда эти самые бабки грыжу заговаривают, кровь могут остановить. Нельзя же так огульно всех причислить к пособникам дьявола. Кибернетику тоже в свое время считали лженаукой».

Батюшка внимательно посмотрел на меня сквозь очки с толстыми линзами, и я почувствовал, с одной стороны, ему не хочется меня обидеть, но от своих позиций он не отступит не на шаг.

«Знаете, — закончил он, — все мы ходим по грани между добром и злом. Стоит чуть уклониться, и ты окажешься по другую сторону этой черты. А как ее распознать, единого рецепта нет. Добро оно всегда тихое и незаметное, а вот зло оно быстро себя покажет», — с этими словами он очень по-старомодному поклонился мне, дав понять, что разговор окончен.

Тогда ещё не знал, что мой собеседник тогда уже страдал неизлечимым недугом, но ему и в голову не пришло обратиться к кому-то из целителей, подобных Асхату. Он верил в традиционную медицину, и когда никакие из новейших лекарств не помогли, тихо отошел в мир иной. Но все это я осознал много позже, так и не решив для себя дилемму о пользе или вреде возникшей в последнее время армии целителей.

Помнится, тогда же, после беседы со священником, предложил Асхату пойти в церковь. Он обещал подумать, но с ответом тянул. Я не отставал, и тогда он ответил:

«Дедушка не велит, я спрашивал…»

«Какой еще дедушка?» — не понял сразу.

Он разъяснил, тот самый дедушка, что мог ходить по воде и даже предсказал собственную смерть. Оказывается, Асхат во сне постоянно с ним общался и спрашивал совета, и вот он его визит в православную церковь не одобрил. Кстати, не замечал, чтоб Асхат наведывался в мусульманскую мечеть, и мне очень хотелось побеседовать с муллой насчет способностей рожденного в мусульманской семье Асхата. Выбрал время и наведался в мечеть. Дождался, когда мулла освободится, и подошел к нему все с тем же, не дававшим мне покоя вопросом. Тот выслушал меня снисходительно, как человека, чуждого их традициям, и лишь пожал плечами.

«То не мое дело, — ответил он, — пусть ваш друг придет ко мне и мы с ним поговорим. А так ничего сказать не могу…»

Меня обдало явной неприязнью, и задерживать служителя культа чуждой моему естеству конфессии не стал, поняв, что все одно разговора не получится. Но вот с кем бы из знакомых мне татар ни заговорил насчет Асхата и его целительстве, все до единого отзывались о нем с теплой улыбкой и просили передавать привет. Как понял, он был среди них очень популярен, и вопросы о происхождении его дара их не озадачивали. Лечит, вот и хорошо.

Абзац седьмой

Но сейчас, когда явно по милости Асхата в больнице оказался пусть и неприятный лично мне человек, но ведь человек, нужно было что-то делать.

— Ты можешь снять с него свое заклятие? — напрямую спросил Асхата.

— Я всего лишь вернул ему обратно то нехорошее, что от него шло. Проклятие — это не мое…

— Да какая разница, твое, не твое, — горячо перебил его, — я ведь пусть косвенно тоже в том участвовал, выходит, виноват. Так что будем делать?

Асхат долго не отвечал, сел на кровать, которая была едва ли не единственной мебелью, украшавшей его избушку, которую, по его словам, ему подарила одна из вылеченных им старушек. Его жилище находилось возле самого берега реки. А соорудили его чуть ли не сразу после войны. Сколотили наспех из двух рядов горбыля и для тепла засыпали меж ними землю вперемешку со шлаком. Была там и полуразвалившаяся печка, и если бы у Асхата были дрова, то хорошо держала бы тепло. Однако до таких жизненных премудростей хозяин по занятости своей спасением болящих и, чего скрывать, врожденной лености не считал нужным снизойти и поддерживал сносную температуру парой электротэнов, как понимаю, не платя по наивности душевной за электричество. Но то его дело, мне же хотелось узнать, сможет ли он поставить Вакулу на ноги и вернуть ему утраченную способность говорить.

Какое-то время помолчав, горе-лекарь принялся описывать обеими руками по очереди круги в воздухе, словно крутил на пальцах небольшой обруч. Я терпеливо ждал. Наконец он изрек:

— С дедушкой поговорить надо, я не знаю, как это сделать…

— А дедушка точно поможет?

— Должен, он все может, — неопределенно ответил он, — завтра скажу…

Я уехал к себе, но ни завтра, ни на другой день Асхат не появился. Заглянул к нему в избушку — на замке и даже следов не видно.

«Видимо, сбежал», — решил я. Разыскивать его бесполезно, может, у кого из своих пациентов, а то и в деревню к себе убрался. Очень уж его исчезновение походило на бегство, но не в розыск же на него подавать…

Абзац восьмой

С тем и уехал в деревню, где нужно и снег убрать, навести порядок в доме, да и побыть одному, вдали от людей, пройтись до ближайшего леска на лыжах, лучше не придумаешь. И чуть не доехав до своего дома, увидел машину Вакулы. Не поверил своим глазам. Заходить к нему в дом большого желания не испытывал, но тут по какой-то надобности на улицу вышел Дед в не застегнутой телогрейке и приветливо махнул мне рукой.

— Что, хозяин-то оклемался? — спросил его, приоткрыв окно. — Сам приехал или привезли?

Дед был явно навеселе и словоохотливо пояснил:

— Да какого хрена ему будет, живехонек, сбежал из больнички, водяры набрал и всей компанией заявился. Зайдешь, примешь с нами?

Покачал отрицательно головой и поехал к себе. От сердца отлегло, но осталось загадкой, медицина ли поставила на ноги бывшего кузнеца или Асхат узнал от своего дедушки секрет исцеления от тяжкого недуга. Но главное, все в порядке. Сам же Асхат примерно через месяц, а то и позже заглянул ко мне и вел себя как ни в чем не бывало, словно не было того нашего напряженного разговора. Пояснил, что ездил к родственникам в другой город кого-то там лечить. Думал, он сам спросит о Вакуле и его здоровье, но он или уже забыл о памятном для меня случае или ждал, когда я заговорю на эту тему. Пришлось спросить его.

— А дедушка тогда сказал, что нужно делать, тот мужик должен быть здоров. Нет?

— На твое счастье, здоров вроде бы. Только ты больше так не делай, а то потеряешь мою дружбу. Мне такие эксперименты совсем ни к чему.

Асхат в ответ широко улыбнулся, но ничего не ответил, а прочесть, что он думает на этот счет, в его узких, как щелочка не до конца затворенной двери, было невозможно. Но начал его с тех пор опасаться, не зная, что еще он способен выкинуть, и в деревню с собой уже не брал.

Через какое-то время он исчез, и розыски, предпринятые мной на вполне официальном уровне через органы власти, ничего не дали. Звонил в деревню, откуда он родом, но и там ничего определенного сообщить не могли. Потерялся и все. Дошли слухи, что он связался с крутыми ребятами, участвовал в розыске угнанных у них машин, брал за это немалые деньги, но так это или нет, проверить невозможно. Просто еще один человек нарушил предписанные ему правила и вышел на проезжую часть, где совсем иные законы ему неизвестные. И всесильный дедушка не смог ему помочь и защитить. Мир людей и духов, хоть и связан меж собой, но и там и здесь свои правила поведения и трудно сказать, кто более жесток и безжалостен: духи или мы, люди, пока еще считающие себя живыми и вполне самостоятельными. А может, и хорошо, что мы отделены от них незримой границей, переходить которую опасно, поскольку обратно вернуться мало кому удавалось…

Сам Вакула после этого ничуть не изменился и даже при случае хвастался, что организм у него железный, а в тот раз просто хлебнул паленой водки, отчего у него и случился приступ. Ко мне он заходил изредка с единственной просьбой занять денег или свозить в магазин за «пойлом», как он именовал выпивку. О прежних раздорах и не вспоминал, а у меня язык не поворачивался спросить его о неожиданной потере речи и способности двигаться, не навлекая на себя лишних подозрений. Да и расскажи я ему все, как есть, вряд ли бы он воспринял все должным образом и повинился. Скорее попытался бы сделать очередную гадость, а то бы и попробовал разыскать Асхата. Так и жили, соседствуя вот до этого самого пожара…

4

Абзац первый

Дед пробыл у меня около недели, скучая на лавочке или помогая мне по хозяйству. Заглядывал участковый, от которого узнал, что во время пожара погиб один из собутыльников Вакулы, но личность его пока установить не удалось, а против хозяина возбудили уголовное дело о неосторожном использовании печного отопления. С его же слов, что сам хозяин, то есть Вакула, куда-то уехал и отыскать его тоже пока не могут. Меня же он спрашивал, не видел ли кого подозрительного в тот вечер и не мог ли пожар оказаться предумышленным поджогом. Поскольку и впрямь никого не видел, так и ответил, промолчав о Деде, что предусмотрительно, завидев участкового еще издали, ушел в стоящую на задворках баню. С тем и расстались.

Когда все успокоилось и в деревне никого из представителей власти не осталось, Дед решил посетить пепелище. Обратно вернулся, сильно хромая, зато нес под мышкой свой покрытый копотью топор без топорища.

— Главное, что топор мой жив, а топорище… что топорище… Я их столько переделал, что и сейчас слажу. Остальное барахло не жалко, бабки дадут какую ни есть одежонку, переживу. А вот без топора оно никак…

— Ты лучше скажи, что с ногой? Обо что поранился? — спросил его и автоматически отметил, что поранил он, как и Джой, правую ногу.

— Да на гвоздь напоролся, — ответил он, добавив привычный матерок. — Да на мне, как на кошке, быстро все заживает, пройдет.

Потом объявился трезвый и злой Вакула, отозвал Деда за ворота, и они там долго о чем-то разговаривали. Мог догадаться о чем, поскольку вскоре они перешли на крик. Как и думал, Дед оказался крайним и главным виновником случившегося.

Счел за лучшее не вмешиваться в их, выражаясь научным термином, полемику и терпеливо дождался возвращения Деда. Он, сильно прихрамывая, вошел в дом, подсед к столу и тяжело вздохнув, огляделся по сторонам, будто впервые попал сюда. Спросил, что у них там за сыр-бор случился, что делили, могу ли чем помочь. Дед раскраснелся после перепалки и первым делом спросил:

— Слышь, а выпить у тебя ничего нет? А то, мать твою, того и гляди карачун хватит, ежели не приму.

— Извини, не держу. Сам знаешь, начнем с одной, а закончим невесть как. Уж лучше на трезвую голову. Были бы вы тогда трезвыми, глядишь и пожара не случилось, — намекнул на недавнюю трагедию.

— Так-то оно так, да дальше как? Присказка такая вот у матери моей покойной была. Дело-то, как ни прикинь, худо поворачивается. Правду ты тогда говорил, Вакула все на меня повесить хочет. Дескать, баню ту я рубил, проем под трубу сделал узехонек, вот потому дескать, и занялось все…

— Чего же ты малый проем сделал? Неужто не знаешь, что самое опасное место? Не у тебя одного бани вспыхивали от потолочного перекрытия. Что не увеличил?

— Так то я делал под старую трубу, кирпишную, а оне-то потом приперли котел здоровущий, разломали каменку, дескать, пару от нее не хрена нет, а им подавай все шибче да шибче. Я ему сколь разов сказывал, надо проем расширить, асбеста привести, коль так и хотят оставить. Не сосчитать сколь разов предупреждал, а он все ладно, да ладно. Вот и наладили пожар. Да еще и мужик сгорел ни за что…

— А что за мужик? Неужто не знаете? Мне участковый говорил, будто бы труп не нашли, подозревает, вы его тишком схоронили, поскольку одного из вашей компании недосчитались. Я спорить не стал, но ведь все вы друг дружку знали, чужаков или кого со стороны не было вроде. Как же так, куда он делся?

— Да мы-то знаем, кто он был, Вакула чего-то там маракует, боится, дружки того парня потребуют денег отстегнуть за смерть его. Оно как бывает, коль человек погиб, а у него детишки, баба, значит помогай им теперича, коль по твоей вине он кони двинул. А то бы жил да жил покуда…

Абзац второй

Дед снял свою шапку, с которой не расставался даже дома да и в гостях тоже не считал нужным, обнажив просторную лысину розовой кожицей обтягивающую его большой череп.

— И что тебе Вакула теперь говорит?

— Чего говорит, денег требует, а у меня они откуда? Сроду не водились и взять неоткуда. И вообще, с каких это шишов я-то платить должен? Он шоблу насобирал, в баню повел, так следи, чтоб кто не остался. Они ж потом все в дом пошли, а парень тот перепил, не захотели его тащить, думали, оклемается, сам и придет. А тут такое… Про него тогда никто и не вспомнил, каждый свои манатки спасал…

— Оно и понятно, каждый за свое хватается, о других не думает. А еще и пьянущие, ладно хоть сами выскочили. А если бы чуть позже пожар занялся, быстро на дом перекинулся, а вы бы уснули, вот дело-то было…

— Верно говоришь, Бог миловал, значит, не пора еще на тот свет собираться, — философски кивнул он и снова вздохнул.

— Может, тебе уехать куда? Пока все не уляжется. Есть кто из родни или знакомых поблизости? Я бы отвез…

— Не, мил человек, я так не обучен с судьбой в жмурки играть. То от ментов сховаться можно, ежели повезет. А судьба она промашки не даст и накроет, когда не ждешь. Да и нет никого у меня ни родных, не суженых. Я же сам питерский, а сюда на зону попал, так и бросил здесь якорь. Жена на развод подала, родители, и мать и отец, пока зону топтал на севере, померли, мне кум даже извещение о том не передал. Потом, когда узнал, возвращаться совсем расхотелось. После отсидки на работу взяли, бабки хорошие имел, каждый день квасили, и дело шло…

— За что посадили? — спросил его, потому как раньше случая не было узнать подробности о Дедовой биографии.

— Как за что? За глупость, а по правде сказать — за жадность нашу. Я ж с самого начала на стройке робил, до мастера поднялся, все бумаги и отчеты через меня шли. Наряды мужикам закрывал, списывал вовремя, объемы указывал как надо, потому и получали по-людски, не один из нас на машину в очередь встал. И я бы мог, коль не жадность моя. Мы, конечно, материал помаленьку продавали на сторону, а тут паркет привезли финский, и один армянин знакомый пристал — хочу такой! Потолковали меж собой в бригаде, паркет дорогой, навар приличный будет, ну и толкнули ему по наивысшей расценке. А на списании я показал, что брак пришел, все и обошлось. Только вот того армянина взяли, когда он наш паркет кому-то там продавал по цене в три раза выше! Вот ведь гад какой, — не выдержал Дед и обложил перекупщика, испортившего ему жизнь, таким матом, что если тот был жив, то икнул наверняка громко и не один раз. — ОБХС к нам нагрянуло, где паркет списанный? Говорю, сожгли, согласно инструкции. Они сперва про армянина молчали, а обставили все так, будто рядовая проверка, я и не понял сразу, думал, пронесет. Принесли они тогда из машины образцы того паркета, проданного, с нашим, что на складе был, сличили. Все сходится. Я уперся, мало ли кто с кем сходится, а потом, поживут, поживут и разбегутся. И сильно, как понял, следаку тем не поглянулся. Он мне, почему со следствием не хотите сотрудничать? А я опять: так не на работе у вас, значит, не ваш сотрудник, о чем говорить. Тогда они очнуху мне с армянином устроили, а тот и поплыл, как снег весной в ближний овраг, и меня с собой на дно.

Следствие всего-то неделю и шло, и в суд передали. Как раз праздник какой-то был, то ли съезд очередной, то ли Ильичу тогда опять какой орден вручали, вижу, в спешке все делают и гонят, гонят дело, лишь бы быстрей закончить. На суде тоже все по-деловому, адвокату моему только один раз и дали слово сказать. И приговор: мне семерик влепили, семь Пасх за колючкой отбрыкиваться, а армянину — условно три, что ли, года! Характеристики у него, видите ли, с места работы хорошие, семьянин примерный, решили жизнь человеку не портить. А у меня одних благодарностей столько, со счету сбился, кто о них спросил? Понял я, что такое наш суд, теперь и Божий суд не страшен, там, говорят, все учитывать станут. И со всеми по справедливости, — добавил он, чуть подумав.

Абзац третий

— Как нога-то? — спросил его. — Может, промыть да перевязать? Я вот своему Джою каждый день повязку меняю, а зарастает плохо. И ты бы не шутил, мало ли какой гвоздь был, может, с заразой или еще с чем…

— Зараза к заразе не пристанет, — отшутился он, — я подорожника лист подложил, вытянет всю гадость. А с псом что у тебя? Гляжу, замотан весь и лежит, не выходит, а раньше вон как маслал по всей деревне. Покусали, что ли, собаки?

Дед впервые, как жил у меня, обратил внимание на рану пса, а раньше, то ли за своими заботами, то ли по иной причине, как мне казалось, даже не обращал на него внимания. Джой отвечал тем же и хотя уже начал вставать и делал несколько неуверенных шагов по дому, но на моего постояльца никак не реагировал. Сабрина по моей просьбе приезжала несколько раз, но потом я освоил нехитрую премудрость перевязочных дел мастера и справлялся с ним самостоятельно.

С собачьим парикмахером у нас сложились вполне теплые отношения и, если бы непредвиденное переселение ко мне Деда, то вполне возможно, события развивались бы по совсем иному сценарию. А так мы сохраняли деловую дистанцию, хотя и перешли на «ты» и я уже с нетерпением ждал ее приезда. И она к моей скромной персоне относилась вполне благосклонно. Происходящие с ней перемены мог не заметить только слепой и… мой жилец, который при ее появлении что-то бурчал под нос и уходил на улицу. Он, кстати говоря, ни разу не спросил, кем она мне приходится, и никак не комментировал ее появление. Да я, если честно, на его комментариях не настаивал…

— Разве я не говорил, что его машина сбила. Улицу не там переходил, видать. А может, просто шофер зазевался, — объяснил Деду, хотя понимал, вопрос он задал вполне праздный и судьба пса его мало интересовала.

— Посадил бы на цепь, не маялся бы сейчас. То человека, хоть куда посади или закрой, а все одно сбежит, ежели захочет. А вот собак баловать ни к чему, — подвел он итог нашему разговору.

Абзац четвертый

На другой день пришли две наших местных тетки и вызвали Деда на улицу. Там они долго о чем-то шушукались, время от времени поглядывая на дорогу, проходящую неправильным зигзагом через всю деревню, словно опасаясь кого-то. Я же наблюдал в окно за их переговорами, не сочтя нужным выйти на улицу и поучаствовать в беседе. Поскольку, сочти они мое присутствие необходимым, зашли бы в дом или говорили на крыльце. Видно, вопрос был первостепенной важности, поскольку Дед поминутно снимал с головы свою шапчонку и вытирал быстро запотевавшую лысинку, как это делают шоферы, когда не работает обдув стекла, а температура в кабине выше уличной. «Ему бы на голову приспособить какой стеклоочиститель, — подумалось мне некстати, — проблем бы, как не бывало, сгонялся бы пот за шиворот в специальную посудинку, а от нее шланг сзади…»

Не со зла, не от природного ехидства рождались у меня такие вот мыслицы, а по причине совсем иной. Смотрел я на деревенских кумушек и Деда, пожарной каланчой возвышавшегося над ними, словно на детей, играющих в непонятные для нас, взрослых, игры. Играющих всерьез без шуток и улыбки, не понарошку, взаправду, словно иных, более важных дел на всем белом свете найти сейчас невозможно. А вот поговорить, обсудить пьяного Лешку или подобравшего на колхозном поле ведро гнилой картошки всем известного прощелыгу Саньку, то поважней событий на далеком Кавказе или в знойной Африке. И делами своими они жили точно так же, как живут ими люди важные, вершащие судьбы всей планеты. И все-то у нашего сельского люда по уставу, по своему деревенскому протоколу, соблюдаемому неукоснительно этикету и правилу, даже близко несравнимому с городской вседозволенностью.

Взять тот же запрет— не переступать без особого на то случая порог чужого дома, возникший непонятно когда. Вероятно, во времена оные, едва ли не с зарождения первых совместных поселений, где каждый для всех остальных и сосед, и помощник, но все одно, — посторонний… А потому нет в русских деревнях привычки вломиться без приглашения внутрь чужого жилища. Даже к соседу или родственнику.

Поначалу обычай тот казался мне диким, несуразным, но потом, разобравшись, понял, вызван он рядом причин и за ним кроется своя на этот счет философия. И объяснений тому множество. Ну, во-первых, поскольку не желают испачкать пол, а разуваться, терять время ему недосуг, хлопотно. Да и неудобно рваные носки или портянки перед чужими людьми напоказ выставлять. Другая тоже вполне очевидная: не хочет незваный гость стать свидетелем семейных дел или увидеть, что-то его глаза не касаемое. И наконец, чтоб в случае пропажи чего ценного, пусть даже мелочи, пустяка, он не станет к тому прискорбному случаю причастным, и лишку на него не возведут, зря худого не подумают. И привычка эта, как рубец от раны, глубоко сидит в подсознании каждого деревенского жителя.

Я же, кроме всего прочего, оставался для них, как ни крути, чужаком, ягодой не с их болота, и меня они, хоть и старались вида не подавать, все одно стеснялись. И дело не в уважении или приоритете относительно моего статуса горожанина. Просто речь моя и все повадки не соответствовали их привычкам, укладу и пониманию: детям их крестным не был, на свадьбах не гулял, за одним столом с ними щи не хлебал. И не только поэтому. Вот если бы деды мои и прадеды прошли через все виды и особенности крестьянского труда, деревенская отметина легла бы и на меня, выдавала с головой. Тогда, может, и говорил той же, принятой в здешних местах, скороговоркой; и круг моих интересов совпадал с заботами и нуждами деревенскими. И звали б меня не по имени-отчеству, как сейчас, а дали подходящее прозвище, тем самым ввели внутрь крестьянской общины, живущей по своим жестким, но оправданным опытом законам. А так, все одно чужак, как ни крути…

Абзац пятый

Дед вскоре вернулся обратно и сообщил, что бабки те сватают его перейти жить в дом к одной из них, поскольку изба у нее большущая, мужа давно похоронила, так что оговора бояться не от кого. А у самой квартира в городе, в деревню наведывается редко, так что он там сам себе хозяин будет.

— Тогда совет да любовь, — шутливо поздравил его. — Ты и меня не шибко стеснил, а там, глядишь, считай, совсем казаком вольным станешь и от Вакулы избавишься…

При последней моей фразе Дед горячо махнул рукой и по привычке помянул всех чертей и родственников своего попечителя.

— Да чтоб его разорвало и кол ему в… — прозвучал его неполный в моем пересказе ответ. — Он от меня запросто так в жисть не отстанет, найдет, где бы ни схоронился. Таков уж он человек.

— И чего ты его так боишься? Что с тебя битого да грабленого взять-то можно? Клок волос разве что? Так и тех не густо осталось, на одну хорошую драку…

Дед поглядел на меня, словно на малого ребенка, что не понимает, о чем толкуют взрослые. У самого же Деда, как заметил во время недолгого нашего совместного жития, с чувством юмора было неважно. А если точнее, то шуток он вообще не понимал и не могу припомнить, чтоб он хоть разочек улыбнулся. Разве что спьяну, потеряв контроль над собой. А так, словно Железный Феликс, всегда серьезен и неулыбчив. Хотя и строгость на его морщинистом лице не особо проглядывалась, скорее, серьёзность, нежели строгость. Уж чем это объяснить, то ли с рождения таким был, то ли непростая штука жизнь свой отпечаток наложила, выяснить мне не удалось. Не психолог, знаете ли. Да и цели такой не ставил. А то начнешь у каждого допытываться, отчего он хихикает ежеминутно, а другой, наоборот, букой на тебя глядит, точно по физиономии схлопочешь. Нечего людей, словно подопытных кроликов препарировать и вытаскивать наружу из них то, что они сами от себя скрывают. Значит, есть на то причина, и весь сказ.

Вот и сейчас мою шутку Дед воспринял вполне серьезно и ответил с присущей рассудительностью и обычным для него достоинством:

— Драться с ним не полезу. Возраст не тот. Да и бесполезно. Он ведь как бьет? Исподтишка и тем, что под руку попадется. Раз он за мной с горячей кочергой погнался… Так я хоть и худо бегаю, а тут откуда прыть взялась, на самый конек крыши залез, словно тетерев какой. И сидел там до самой темноты, пока он не уснул. А сам потом в сарае до утра закрылся… — с горечью поделился он своими бедами, чего совсем от него не ожидал. Не из жалобщиков. Не привык душу перед каждым распахивать. Видать, зона тому научила, а тут вот прорвало значит…

— Поди, пьяный был тогда? — спросил участливо.

— А он другой и не бывает. Или пьяный или с похмела, тогда еще хужевше. Как-то пили они, не совру, больше недели. Несколько ящиков водяры выжрали. Только один уедет, другие прикатят. И по новой, айда свистопляска… Я поначалу, правда, тоже накушался, на другой день похмелился чуток и в огород. Зайду в дом, съем чего и снова на улицу огород полоть. А как все разъехались, Вакула один остался, почти сутки спал. Подойду к нему, слушаю — дышит, нет ли… Вроде живой. Будить не стал, пока сам глазища-то не продрал. Меня крикнул, налей, говорит, сто граммчиков хотя бы. А где их взять? Все, как есть вылакали, а если что и оставалось, наверняка с собой увезли. Так и отвечаю ему, нет, мол, ничегошеньки и взять негде.

Сходи, говорит, к бабам, может, у кого самогонка есть или денег займи. Сходил, вернулся обратно, ни самогонки нет, ни денег не дали. А он лежит, стонет: не могу, помру сейчас, если не похмелюсь. Ты, опять гуторит, собери бутылки пустые, там хоть чуть да осталось, вылей из них в стакан, сколь накапает. Так я этаким манером почти полсотни бутылок пустых перетряс, сколь мог, и натряс ему стопку, уж не знаю, сколь граммчиков. Выпил он, крякнул, вырвало его, отлежался чуток и поехал себе в другую деревню искать опять же выпивку. А потом, как возвернулся поддатый изрядно, я же у него сызнова виноват оказался, что на опохмел ему в тот раз ничегошеньки, видишь ли, не оставил… Так-то вот у нас с ним жизнь и идет. Да я не в обиде, такой, видать, он уродился, обратно в мамку не засунешь, по новой не родишь. А-а-а… другим хужевше моего приходится, а ничего, живут себе…

Дед хоть и пытался всячески показать, будто бы у него все тип- топ и в норме, но потому, как он сокрушенно махнул рукой, легко угадывалась, что жить вот так ему обрыдло и опостылело, но иного выхода он не видит. Как и многие подобные ему горемыки, за долгие годы своих мытарств постепенно привык к должности этакого Санчо Пансо при своем господине и боялся сделать неверный шаг, как бы не стало еще хуже.

«Но куда хуже? — думал я. — Этот Вакула шпыняет его как мальчишку-недоумка, держит впроголодь, а Дед, попривыкнув к заведенному распорядку, даже в мыслях не держит променять такую жизнь на что-то другое. Что это? Судьба? Рок? Или полная потеря уважения к самому себе?»

Абзац шестой

Дед оставался у меня до вечера и даже помог сделать перевязку Джою, к чему тот отнесся благосклонно и несколько раз лизнул старческую руку, признание в любви, которого я с некоторых пор был со стороны своего пса лишен.

— Понимает ведь, сука! — то ли удивился, то ли констатировал факт собачьей привязанности мой помощник. При этом едва заметная улыбка легкой тенью мелькнула у него по лицу и глаза засветились добрыми звездочками.

— Да это же кобель, а не сука, — поправил его, решив, что он ошибся. Но Дед как ни в чем не бывало легко согласился:

— Понятно, что кобель. Что я кобеля от суки не отличу, что ли? — с ноткой обиды в голосе ответил он, глядя куда-то в сторону.

— Тогда почему вдруг «сука»?

— А все они сучары, иного слова не подберу. Пока их кормишь, ласкаются, твои вроде как. А перестанешь, и все, забыли мигом, нос воротят, а некоторые еще и пасть скалят. Кто они после этого? Суки и есть…

Решил, спорить со стариком смысла нет, зная его упертость и уверенность в собственной правоте. От своего он не отступит, как всякий человек, привыкший жить своим умом и вершить так, как Бог на душу положит. У него своя философия, если ее можно считать философией, а скорее свои ПДД.

— Какая на фиг разница, кто он, — продолжил меж тем Дед свои рассуждения, — по мне, что кобель, что сука, все одно тварь божья. Вот только своего я бы давно пристрелил, вместо того, чтоб мази и бинты на него переводить. Толку с него не будет, зачем он тебе такой нужен? — недоумевал Дед.

Как я мог объяснить ему, что пес мне этот останется дорог при любом раскладе. И дело не в той расхожей фразе: в ответе за тех, кого приручил. Она ни о чем. Просто красивая эпитафия перед расставанием с жертвой. Если разобраться, то мы, люди, в ответе за весь мир и каждую травинку, птаху певчую, за ветры буйные. Или ответственность наступает лишь с того момента, когда ты эту пичугу засадишь в клетку и заставишь петь на себя? Пусть даже так, что с того? Перед кем в ответе? Перед самим собой или перед существом, несчастным от привязанности к тебе? Майкла Джексона целый мир боготворил. А кто ответил за его преждевременную смерть? Его фанаты? Или врач, прописавший ему те самые лекарства? Но ведь можно повернуть вопрос иначе: Майкл Джексон приручил фанатов, а когда не смог отвечать на все их запросы, то от горя сыграл в ящик от передоза. И всеобщая любовь прирученных им фанатов не помогла.

Собак же приручили давным-давно, они рождаются уже прирученными и послушными нам, людям. Скорее собака несет ответственность за жизнь и благополучие хозяина. Если она не добудет для замерзающего в лесу или тундре хозяина хоть какую-нибудь дичь, не спасет его от верной смерти, то кто виноват? Провидение? Вот-вот, поди разберись. Не буду затрагивать извечную проблему отцов и детей. Там сам черт ногу сломит, если начнет искать кто за кого, а особенно, — когда? — в ответе.

У нас с Джоем сложились свои особенные отношения. Каждый жил, как считал нужным. Я делал свое дело, а он свое: продолжая род, извините за каламбур, безродных псов от таких же беспородных, как их детеныши, мамаш. Искать для него чистокровных подруг мне просто претило. Мне это надо? Нет. Пусть хозяева своих четвероногих невест сами ищут им нужных по окрасу и экстерьеру женихов, а меня лично освободите. У моего Джоя и без них достаточно широкий выбор, и ему решать, как распорядиться своим генофондом. Начни я его ограничивать сперва в одном, потом в другом, а там и до цепи, и будки во дворе дойдет. Стопроцентное рабство.

Кто-то может возразить: дети вокруг резвятся, а тут пес без намордника, мало ли что… Тогда начнем с комаров, оводов и клещей, ежесекундно проливающих нашу кровь, причем порой с ужасными от укуса последствиями. На всю эту братию намордники не нацепишь. Ни разу не видел комара в наморднике.

Собака, знаете ли, собаке рознь. Так же как и их хозяева. Если вы отнесетесь к ней по-людски, то и она вам тем же ответит. Поскольку никто ее не притесняет и она бытием своим довольна, потому и нападать ни на кого не собирается. Я бы порекомендовал намордники иным водителям, зажатым всяческими правилами и души не чающим в своей железной собственности. Они пострашней стаи волков будут, так и выслеживают очередную жертву, и если не покусают, то крови при случае не один литр любому и каждому попортят.

Так что я за свободу не только людскую, но и собачью, и кошачью и всех, кто летает, ползает, плавает. А уж если обзавелся кем-то из них, то живи на равных, по-братски и относись, как к равным, не делай из них рабских существ человеческих причуд и капризов.

И у нас с Джоем сложились, как мне думается, именно такие отношения: живем вместе, но оставаясь свободными в поступках и выборе цели. Каждому свое. И ответственность не делим: коль набедокурил, изволь отвечать. Джой уже получил сполна, и неизвестно, чем еще закончится его вполне безобидный переход дороги на зеленый свет. Никто не застрахован от права на ошибку. Разве мне мало синяков, ссадин, выбитых зубов и сломанных ребер выпало за мои чудачества молодых лет? Зато в два раза быстрее постигаешь смысл бытия. Битие, как и питие, быстро расширяет сознание и делает его более глубоким и емким. Но, как подозреваю, мой главный момент истины еще даже не забрезжил. Хотя апокалиптические мыслишки время от времени дают о себе знать…

Абзац седьмой

При разговоре с Дедом заметил, что он постоянно морщится и с трудом переставляет наколотую гвоздем ногу. Поинтересовался, делал ли он перевязку, но вразумительного ответа не получил. Тогда настоял, чтоб он дал осмотреть мне свою рану. С большой неохотой мой квартирант стянул заштопанный во многих местах вязанный носок и я увидел воспалившуюся ступню и выступающий из-под небольшой коросточки гной.

— Да тебе, как погляжу, лежать надо, а не шастать по деревне. Еще лучше врачу показаться. Так можешь и без ноги остаться…

— Ничего, заживет. Видно, гвоздь ржавый оказался, мать его чертяку… — беззлобно, скорее по привычке выругался он.

Не слушая возражений, промыл ступню перекисью и густо намазал зеленкой, потому как от йода пациент отказался, сославшись на какую-то свою нелюбовь к этому лекарственному средству. Больше всего он не хотел, чтоб я забинтовал ему ногу из опасения не суметь засунуть ее в сапог. Тогда прилепил бинт с мазью, которой пользовал Джоя, к ступне на лейкопластыре и в очередной раз предложил отвезти его в город. Но Дед оставался непреклонен.

— Я Галине пообещал вечером ответ дать, перееду к ней или не перееду. Надо сходить, посмотреть, что да как. Ты ж знаешь, я горячку пороть не привык, чтоб потом локти не кусать. А уж коль пообещал, слово держать надо.

— Подождет Галина, за пару дней ничего с ней не случится. Мне все равно в город ехать за продуктами, и тебя захвачу, а на обратном пути со мной и вернешься.

Но и на такой вариант он не согласился. Морщась встал с табуретки, поковылял к двери и, уже взявшись за дверную ручку, повернул голову в мою сторону и произнес фразу, которую никак не ожидал от него услышать:

— Знаешь, мой отец, он человеком верующим был, Писание почти что наизусть знал и часто говаривал: «Много званых, да мало избранных…» Я почему-то эти слова на всю жизнь запомнил. Правда, сразу не понял, о чем это он. Кто зван и куда зван? И почему их, званых, много, а избранных мало? Потом уже, после первой отсидки у батюшки одного спросил, он мне все и разъяснил. Так что, коль Галина меня звала, значит, выбрала из других. Избранных их всегда мало и нехорошо будет подводить бабу, а то ведь в другой раз, глядишь, не пригласит, — и он хитро сощурил глаза, — а кому я такой сейчас особо нужен? Так что, коль звали, идтить надо, пока не передумали, а то останусь как есть без кола без двора. А жизнь доживать ох куда тяжелей, чем начинать. Ты не переживай, зайду еще к тебе, топорик-то мой пущай полежит покуда. Как топорище к нему излажу, так сразу и зайду… — и с этими словами, сильно прихрамывая, он вышел.

5

Абзац первый

А слова о званых и избранных так и остались у меня в голове… Непонятно, почему именно сейчас он вспомнил притчу из Евангелия, над которой я тоже когда-то ломал голову, настолько она неоднозначна. Только я истолковал ее иначе, чем Дед, понимая под зваными всех, живущих на земле, а избранными — отмеченных Божьей волей за их добрые дела и поступки. Но вот как узнать, избранник ты или всего лишь случайный прохожий в этом мире? Чем их, избранников своих, отмечает Господь? Вот Джой попал под машину, но, хоть и покалеченный, остался жив. Явный знак его избранности, коль избежал смерти… И случившийся на днях пожар забрал жизнь лишь у одного человека, а остальные живехоньки. Тоже избранники? Или то банальная случайность? Нет, давно убедился, случайностей в этом мире не бывает. Все заранее кем-то определено и просчитано за нас, а мы лишь шагаем по проложенной тропинке, стараясь соблюдать правила ПДД. А нарушивший становится избранником, но со знаком минус, и не остановись он вовремя, так бы и остался в ином ирреальном мире…

И вообще, откуда взялись все эти правила, начиная с заповедей Божьих, данных Моисею? Жили люди раньше без них и жили бы себе. По любви, как то им завещано было. Но любовь штука не простая, ее, как редкий побег растить и кохать надо, укрывать от бурь и непогоды. Не справились люди с этим, не сумели сохранить любовь друг к другу, которая раньше помогала им во всем без всяких правил. Когда по любви живешь, никакие правила не нужны. А как любовь в мире угасла, не стало веры прежней, пришлось вводить разные законы и правила, без которых не выжить. Не зря сказано: Бог — это любовь. Только вернемся ли мы когда к Богу, обретем ли прежнюю всеобщую любовь? Ой, не знаю. А пока ПДД на все случаи жизни, включая любовь…

…Но, решил, коль нарушать правила, то до конца. И я позвонил Сабрине, что если она пожелает, может приехать, поскольку мой квартирант съехал и никто не помешает нам остаться одним. Та мой звонок истолковала совершенно правильно, как и Дед, оказавшийся одновременно и среди званых и в числе избранных, а потому обещала приехать, как только освободится. Свою поездку в город отложил, потому как встречать избранницу лучше на пустой желудок, зная, что-нибудь вкусненькое она обязательно привезёт.

Набор яств, доставленных Сабриной, имел традиционное содержание: банка консервов, кусок сыра, ломоть докторской колбасы, миниатюрная буханочка сырого бородинского и емкость 0,5 литра водки с лаконичным названием «Крепенькая».

— А крепыш ничего себе, как считаешь? — спросил ее, придирчиво осматривая бутылку с криво наклеенной этикеткой.

— Крепыш как крепыш, главное, чтоб палевым не оказался, а то на той неделе с девчонками чуть не траванулись каким-то коньяком. И решили все, завязали с этим…

— Что, пить, что ли, завязали? — перебил ее и изобразил на лице ужас в том виде, как я его себе представляю. То есть округлил до возможных пределов глаза и как можно шире открыл рот.

Но она не оценила мои актерские таланты и как-то обыденно выдавила из cебя:

— Рот можно закрыть, а то все коронки наружу, не смешно. А завязывать с этим делом при моей работе немыслимо… — и принялась рассказывать, как ей недавно попалась клиентка с догом, которая непременно хотела, чтоб ее пес походил на далматинца, и потому на всем теле несчастного животного потребовала изобразить темные пятна правильной геометрической формы. — Это при том, что он весь практически белый. Не совсем белый, но типа кофе с молоком.

— И что ты? Справилась?

— А то! — победоносно вздернула она свой курносый нос и заговорщицки подмигнула.

— И как? Расскажи…

— Секрет фирмы, вдруг проболтаешься кому и моё ноу-хау уведут, век не прощу…

Абзац второй

Из предыдущих разговоров знал, что она раньше работала в столовой какой-то сельской школы, а когда разошлась с мужем и уехала с дочерью в город, то долго не могла найти работу. Подозреваю, причина крылась в ее неподражаемом деревенском говоре и полном отсутствии связей, необходимых испокон веков в нашей милейшей стране. Устроилась маникюршей, а там кто-то подсказал, что сейчас большим спросом пользуется работа собачьего парикмахера, то есть грумера. Профессия, которую изначально принял за ее фамилию! За месяц постигла нехитрые навыки работы с элитными собачками, чьи хозяева не знают, на что еще можно потратить бабки, что им исправно подкидывает муж из числа предпринимателей или состоящий в штате важных лиц городской администрации. Постепенно встала на ноги, открыла собственную точку для приема, но чаще выезжала на дом на собственной новенькой машине, взятой в кредит. Короче, жизнь удалась, особенно если человек очень того хочет.

Но, как известно, для кого легко достижим достаток в доме, любовь это жилище почему-то обходит стороной. Нет, встречались ей уже после развода мужики, готовые воспылать телом и чувствами, начать строить союз двух одиноких сердец, но… как-то все не срасталось. То стар, то молод, то за маменькин подол крепко держится. Не такого она хотела. Не просто совместного проживания и воскресных выездов в супермаркеты с двумя тележками, катящимися рядом от одного отдела к другому с переполненными до краев деликатесами и обновками для повседневного быта. Так или чуть иначе сосуществуют все семейные пары, демонстрируя вне домашних стен привязанность друг к другу.

Будучи, как заметил, дамой страстной, особенность, чаще всего дающая себя знать к концу четвертого десятка прожитых на свете лет, ей нужна была страсть немыслимая, испепеляющая от кончиков волос и до самых пят, как еретический костер, превративший Орлеанскую Деву в пепел. Но, если имя той Девы осталось в веках, то Сабрине нужны были собственные ориентиры во времени, пусть на год, на месяц, хоть на одну ночь, но испить до дна пламя страсти, которое должен был непременно разжечь в ней ее избранник. И как тут вновь не вспомнить слова, сказанные мне Дедом на прощание: званых, сколько хочешь, а единственный избранный задержался в пути и не факт, что вообще отыщет к ней дорогу. Потому, как опять же понял из ее недосказанных до конца отрывков воспоминаний о недавнем прошлом, перебивалась она до сей поры тем и кем, что Бог пошлет. Хотя по большому счету, как мне кажется, ни Он, а его антипод, большой мастак, умеющий выдавать желаемое за действительное, а может, и как раз действительное за желаемое, поди пойми, есть ли в темной комнате черная кошка, особенно, когда знаешь, быть ее там по всем приметам не должно.

Без ложной скромности сообщил вечерней гостье, поскольку появлялась она обычно уже по темноте, что страсть во мне явно присутствует и мог бы привести примеров тому превеликое множество, но чревата она рано или поздно наступающим раскаянием в содеянном. Ибо любая страсть, как ни крути, есть искушение. А искушение на вкус сладко, пьяняще, любого может с катушек скинуть, но вот справиться с последующим похмельем ох как нелегко. Может, радоваться надо, что миловал ее Бог, не дав заразиться вирусом хронической любовной страсти, лекарство от которого Он хранит от всех в тайне, дабы мучились мы, смертные, каясь в грехах своих, и тем самым спасали не только душу, но и тело. Не для того нам тело дано, а уж душа и подавно, чтоб гибнуть им в огне греховных страстей.

Сабрина слушала мои речи с полуоткрытым ртом, не перебивая, и своего мнения на этот счет не высказывала. Может, просто не было у нее своего мнения в столь тонких материях, которые, шурша словами, разворачивал перед ней. Если честно, меня ее мнение не особо и интересовало. Давно привык, люди не склонны соглашаться с тем, что им непонятно. А понимать не хотят лишь потому, что лишний груз, не особо человеком востребованный, тащить вдвойне тяжелее и лучше сразу отказаться от его приобретения, чем потом долго по граммулечке вымывать его из себя, освобождаясь как от песка, попавшего при ходьбе по проселочному тракту в ботинок. Потому и стараемся как можно быстрее преодолеть незнакомый путь, чтоб не зацепиться глазом за что-то новое, непривычное, что проникнув в наше сознание, потом долго не будет давать жить спокойно и просыпаться по утрам с незамутненным взором.

Вот и взор Сабрины оставался незамутненным от мыслей, изливаемых мной непонятно зачем и без всякой надежды на успех. Во мне она видела, прежде всего, мужчину, а речи мои воспринимала, как симфоническую музыку, волнующую, но непонятную для ее неподготовленного слуха. Потом в ней просыпалось неискоренимое чувство хозяйки, свойственное даже самым загадочным натурам, как бы экзальтированны они ни были. Она шла на кухню и принималась мыть скопившуюся за ее отсутствие посуду. Если оставалось время, то варила какой-нибудь незатейливый супчик, пила со мной чай на веранде под обтекающим деревню как купол шапито звездным небом. Вот и сейчас поздним вечером мы сидели напротив друг друга, окруженные темнотой, таящей в себе что-то непознанное, таинственное.

Абзац третий

…Возле тусклой лампочки, привлеченные ее обманчивым теплом, вились комары, перед стеклами веранды величаво проплывали светлячки, предлагая всем желающим обратить на них внимание, а из глубин леса через равные промежутки невнятно ухала неизвестная мне птица, словно суфлер, подсказывающий слова забывчивому актеру из-за театральных кулис.

Прелесть деревенской ночи заключается в том, что каждая из них неповторима и, я бы сказал, по-своему уникальна. То прямо перед тобой висит полупрозрачный шар Луны и словно приглашает поиграть с ним в пинг-понг через натянутую сетку ближнего леса, отделяющего и охраняющего спящую деревеньку от всего остального мира.

Другой ночью, выйдя на крыльцо, вдруг удивишься небывалой тишине, когда, если напрячь слух, слышишь неземной звездный перезвон, посылаемый кем-то неведомым и невидимым тебе и только тебе. И никакая музыка не может сравниться с наплывающими из космоса колебаниями, рождающими прямо в мозгу, минуя все прочие призванные для этого органы, тайные, а потому бесконечно волнующие тебя звуки. Они столь совершенны и гармоничны, что ни один композитор не в состоянии воспроизвести их через нотную грамоту и потом повторить. И несут они в себе радость для души, если она не совсем зачерствела от многочисленных услуг технического прогресса, и заставляют верить в существование жизни вечной, воссоединение с друзьями и предками, которые, как мне думается, и шлют эту божественную мелодию, призывая: «Живи! Живи с радостью и любовью ко всему, что вокруг тебя».

Редкая ночь, в местах мной любимых, обходится без облачков тумана, ползущего в поисках пристанища чуть в метре от земли, цепляющегося за кусты, за колючки вымахавших в человеческий рост на незасеянной земле лопухов. Потом, под легким порывом ветерка, словно напуганная стайка молодых жеребят-сосунков, туманное облачко резко исчезает в ночной мгле и там продолжает бесконечные поиски своего утраченного прежнего места обитания.

Единственно нелюбимые мной ночи — это ночи, приносящие с собой мелкий моросящий дождь, заглушающий своим дробным стуком по крыше все остальные звуки. И почему-то всегда в эту пору с неба вдруг раздастся набирающий силу гул устремившегося в теплые края самолета. Будто бы он специально ждал этот дождь, чтоб потягаться с ним, чья возьмет, состязание, всегда заканчивающееся поражением природных сил; которые, на мой взгляд, просто не находят нужным показать всю свою мощь и навсегда утихомирить дерзких воздухоплавателей, презревших опасность пред исполнением служебного долга.

А еще обязательно где-то поблизости на глинистой лесной дороге забуксует не успевший посуху проскочить оплывшую от водяных струй промоину грузовичок. Не желая сдаваться, он будет долго завывать, как волчица, лишившаяся своего выводка и теперь сообщающая о том всем лесным обитателям. Мотор под напором неопытного водилы вскоре начнет захлебываться, и вой его из первоначально злобного постепенно перейдет в жалобный, а потом и вовсе захлебнется, несколько раз коротко хрюкнет и, наконец, обессиленно заглохнет. И тогда бег спешащего по сливному желобу водяного потока, обрушившего запоздало свое тело в бочку, а потом и на землю, станет главным инструментом, выводящим свое соло в ночном ноктюрне. И ты, пристыженный дождевой вседозволенностью и неумением управлять стихией, издевательски проявившей свою власть над твоими огородными трудами, превращающий стройные параллелепипеды грядок в первозданный хаос, тяжко вздохнув, нырнешь обратно в уют поджидающих тебя тепла и сухости.

Нет, что ни говори, а каждая деревенская ночь несет с собой очередную премьеру для зрителя, умеющего ценить и воспринимать с должным почтением живую игру природы., если ты действительно живешь на этой земле и способен отвлечься от повседневных забот и превозмочь обыденность своего существования. Это и есть суть нашего бытия и благодарность наша всему происходящему. И у каждого она должна выражаться всего лишь в каждодневной радости, что и ты участник всего вокруг тебя творимого…

Вот только вряд ли Сабрина воспринимала прелесть деревенских ночей с тем же пиететом. Гостью мою никак нельзя было отнести к типу тургеневских женщин, воспетых сотнями поэтов и прозаиков на страницах, не подверженных ни тлену, ни пламени, потому как многие поколения юных дев и отроков впитали их в себя и жили в их романтическом флере. При этом, даже не задумываясь, что образы те давным-давно сошли с реальной жизненной сцены и живут лишь в нашем пылком воображении. Сабрину можно было причислить скорее к некрасовской бой-бабе, умевшей справляться с конями. А теперь, с заменой троек и карет на самодвижущие безлошадные экипажи, отважные дамы легко, одним движением тонких пальчиков направляют, куда захотят целый лошадиный табун, скрывающийся под капотом их элегантных авто.

Абзац четвертый

Нет, несмотря на все перенесенные ей, Сабриной, тяготы и препоны на пути создания собственного имиджа и профессионального статуса, она не ожесточилась, не заскорузла изнутри, как то нередко случается с большей частью бизнес-леди подобной деловой закваски; не утратила изредка просыпавшееся в ней чувство радости от своей работы, встреч с новыми людьми, и обворожительная улыбка нет-нет да вспыхивала на ее губах. Она знала массу деревенских присказок, доставшихся ей по наследству то ли от бабушки, то ли от соседних кумушек, но по-настоящему веселой видеть ее мне за несколько наших редких встреч не приходилось. При этом она ни на минуту не расставалась с телефоном, куда ей едва не каждый час звонили потенциальные клиенты, успевала проверить, чем там без нее занята дочь, а потом вдруг включить грубо пищавшую из малюсенького телефонного динамика попсу, в надежде похвалы с моей стороны ее вкуса.

Если честно, мне нравилась ее временами вспыхивающая веселость, умение при всей невыразительности ее скуластого лица оставаться если не элегантной, то всегда безукоризненно одетой в цветастые кофточки, модные бриджи и без единого пятнышка туфельки. Несмотря на то что она давно перешагнула роковой для любой женщины сорокалетний рубеж, она производила впечатление только что закончившей ПТУ выпускницы, для которой весь мир, как на ладони, доступен и понятен. И главное, если только она не зависала в непредсказуемой позе перед телевизионным экраном, где шло очередное тягучее многосериальное действо, долго без дела находиться не могла. То принималась перевешивать мои рубашки, то хваталась за тряпку и сметала крошки с кухонного стола, то поправляла сморщенный от долгого на нем моего пребывания плед на диване и только, когда весь ритуал наведения относительного порядка подходил к концу, резко грустнела… А еще через пару минут уже прощалась и так с телефончиком в одной и с переполненной косметикой сумкой в другой руке устремлялась к воротам, высоко поднимая ступни, шагая по обрызганной вечерней росой траве.

Так совпало, что наши первые деревенские встречи происходили в присутствии временно квартировавшего у меня Деда. Правда, он при появлении Сабрины обычно находил какое-то дело во дворе или уходил к кому-нибудь в гости на другой конец деревни, но его незримое присутствие ощущалось в любом случае. Если Сабрину на первый взгляд непредсказуемость ситуации не особо тяготила, то я, наоборот, держался скованно, зажато и никак не мог отважиться на решительный поступок, чтоб потом, как удар кнутом, не прозвучала уже знакомая мне фраза: «А мужчину я как раз и не заметила…»

Зато Джой с радостью ковылял к Сабрине и норовил лизнуть ее в нос или щеку когда она наклонялась, чтоб осмотреть рану. Мне бы его решимость и темперамент, глядишь, гостья начала приезжать чаще, а то бы и совсем предпочла сельское жительство городскому. На счастье или нет, но ничего такого не произошло, и не мне судить, прав ли был, не доведя начатое до конца. Впрочем, что-то, видимо, останавливало меня от решительных действий, чем обычно заканчивается большинство подобных посиделок. То ли явное несовпадение наших интересов и взглядов на будущее, заключавшееся хотя бы в том же роде деятельности, образовании, круге знакомств и интересов. А может, не ощущал идущих от нее женских флюидов, способных притянуть их обладательнице любого заскорузлого холостяка…

Абзац пятый

Мне немного знакомы дамы из сферы обслуживания, на первом месте у которых достаток и семейное благополучие. Но обычно и мужья были им под стать, и, таким образом, супружеская идиллия имела право на существование. Я же зачастую ловил себя на том, что жду окончания недолгого визита той, которая, невзирая на расстояние, усталость и всегдашнюю загруженность, мчалась к черту на кулички, дабы провести часик под крышей моего неухоженного дома. И был ей благодарен за то. Даже стыдился и злился на самого себя от того, что не могу переступить черту, после чего дружеские отношения примут совсем иную окраску и ты станешь ответственным не только за больного пса, но и женщину, вручившую тебе свое будущее. Прямо как в русской сказке: направо пойдешь — голову потеряешь, налево — посмешищем станешь. И ждал… Ждал непонятно чего, надеясь, авось да само рассосется и решится тем или иным образом.

Навряд ли Сабрина понимала истинную причину моих сомнений и нерешительности. В конце концов, приезжала она по собственному желанию, а не под дулом пистолета. Женщина взрослая, и меня в свои планы она посвящать как-то не спешила. Так что мы, если не брать в расчет гендерный признак, находились в равном положении. Как два дуэлянта, каждый из которых ждет выстрела с другой стороны, надеясь, что он в ответ не промахнется. Но если им обоим грозила вполне реальная гибель, то в нашем случае столь явной угрозы не просматривалось. Разве что очередное разочарование и последующий за тем разрыв. Потому и оттягивали финальную сцену, испытывая каждый по-своему друг друга на прочность.

И вот сегодня, я твердо знал, Дед остался ночевать у пригласившей его у Галины, и если и заглянет ко мне за оставленным на время топором, то не скоро. И мы с Сабриной продолжали сидеть на сумрачной веранде, говорили о разных пустяках, так и не открыв оставленную на кухне бутылку, обещавшую отменную крепость духа, а может, чего иного. Не было повода вот так сразу взять и открыть ее, наполнить стопки и под какой-нибудь дежурный тост, типа, «будем» или «вздрогнем», перевернуть их внутрь себя.

Я уже хотел было спросить ее, намерена ли она принять по соточке и остаться с ночевой, потому как обратная дорога за рулем ей после того заказана. Как вдруг на другом конце деревни показался свет фар и кто-то на высокой скорости летел прямехонько к моему дому.

Понял, что-то случилось и ищут или меня, или Деда, потому выскочил за ворота, как раз в тот момент, когда уже знакомая мне по прошлому приезду «пятнашка» резко тормознула в метре от меня. Из нее, словно ужаленный, выскочил все тот же парень и громко, перекрывая шум плохо отрегулированного мотора, крикнул:

— Братан, слышь, Дед у тебя, что ли?

— Зачем он тебе опять понадобился? — ответил «братану» вопросом на вопрос.

— Вакула разбился, Дед нужен, — взахлеб прокричал он.

— Живой хоть? — поинтересовался у него, хотя понимал, будь исход трагичен, тот вел бы себя чуток не так. Хотя кто их, обкуренных и обколотых, знает. У них другие нормы и манеры, и вряд ли этот парень знает, как и когда себя вести. У него тоже свои правила поведения, от моих, к примеру, понятий круто отличающиеся. Они теперь так и считают, что жить надо «по понятиям». По их, конечно…

— Да живой, только кости к… (непереводимо)… поломаны все… (тоже без перевода).

— Ушел Дед ночевать к тетке одной, — наконец решился сообщить ему нужную информацию, но сознательно не сказал, куда от меня ушел старик.

— Что за тетка? — парень явно терял терпение и, подумав, что хуже будет, если он начнет стучаться во все ворота подряд, сказал, где искать Деда.

Он тут же прыгнул обратно в машину, круто развернулся и погнал обратно. Я же открыл калитку и чуть не столкнулся с Сабриной, что шла мне навстречу уже одетая в курточку, застегнутую на молнию до самого подбородка, с неизменной сумкой и телефончиками в каждой руке.

Абзац шестой

— И куда это мы собрались? — спросил ее и осторожно взял под локоток. — Мы так не договаривались…

— Мы никак не договаривались. — И она попыталась освободить локоть, но я притянул ее к себе и провел ладонью по щеке.

— Слез вроде нет, так в чем дело?

— Ни в чем, — не глядя на меня, ответила она, но по тону, каким она произнесла излюбленную фразу всех обиженных женщин, понял, что-то случилось.

— Давай вернемся, — вполне дружелюбным тоном предложил ей, впрочем, не зная, чем аргументировать свою просьбу. Не маленькая, должна сама догадаться.

— Мне домой надо, завтра рано вставать, — последовал ответ, но понял, она находится в раздумье и все будет зависеть от меня и только от меня.

По сути дела, я должен был или признаться в любви, или сказать что-то донельзя ласковое и приятное, но слова не шли на ум, не говоря уже о языке, который просто отказывался произносить очередную банальность.

— Мы вроде выпить хотели, предложил нерешительно, хотя заранее знал ее ответ. Так и вышло.

— Не хочу…

Ну как тут возразить против женского «не-хо-чу»?! Если заявить, что я хочу, прям-таки желаю, то наверняка услышишь, мол, иди и пей, бутылка тебя ждет, а я тем временем спокойно двину в сторону дома. Если честно, мне совсем даже не хотелось ее уговаривать, но я продолжал упрямо стоять на ее пути и всеми силами изображать из себя галантного кавалера.

Нет, можно было просто подхватить ее на руки и внести обратно на веранду. Против такого приема она вряд ли бы устояла, понимая, сила на моей стороне. Но и силу применять не хотелось. Как же так, еще несколько минут назад она спокойно сидела напротив и слушала мои разглагольствования, никуда при том не собираясь. И вдруг… Что произошло? Обычный бабский бзик? Или что-то ей подсказало, что поведение мое фальшиво, наигранно, и если она даже останется на эту ночь и на следующую, то это будет всего лишь несколько ночей, проведенных вместе. Не более того.

Женская интуиция — это то самое секретное оружие, от которого нет защиты. И, как ни крути, они нас просвечивают без всякого рентгена насквозь. А если даже решаются на близость, на интим, то всего лишь ради интима. И обманывать их, как бы искусно мы ни играли свою роль, нет никакого смысла. Потому лучше играть в открытую и не напяливать на себя маску безумной влюбленности.

— Я тебя хочу… — прошептал ей на ухо.

— Я это заметила, — рассмеялась она, и тонкий ледок, не успевший превратиться в броню, был сломан всего лишь моим честным признанием.

— Ведь и ты этого хочешь, — попытался продолжить натиск, выгребая на чистую воду признаний.

— И что с того? — легко парировала она. — Может, я не только тебя хочу? То мое право. Чего ж ты раньше об этом молчал? А то заливался как не знаю кто. Знаю я эти песни. А я как дура сидела и поддакивала…

— Виноват, увлекся, — прижал руку к сердцу, — не решался сразу сказать об этом. То одно, то другое. А тут еще этот парень с машиной…

— Чего он приезжал? Искал кого?

И я понял: раз она спросила, значит, останется. И вздохнул, соображая, нужно ли мне это. Надеюсь, в сумерках мои сомнения были видны не столь ясно. К черту сомнения, к черту все хочу, не хочу, сомневаться будем потом. А потому бодрым голосом пояснил:

— Деда искал, хозяин его разбился на машине, видать, в больницу увезли. Вот Дед ему зачем-то и понадобился…

— Всем вам чего-то надо, деловые… — фыркнула она и, круто развернувшись, зашагала, все так же смешно поднимая ступни над давно не кошенной травой в сторону дома, а я плелся следом… Так мне и надо…

Абзац седьмой

Утро добрым не бывает, как утверждает один из дикторов нашего местного радио. Ему виднее. Да и что в нем доброго? В утре-то? Суета и хлопоты. Нет, не мое это время суток и никогда любимым не было. И не надо со мной спорить! Вам хорошо? И славненько, преотличненько, а мне восход солнечный радости никогда не нес. Очередной каторжный день, от которого особых радостей ждать не стоит…

Так и в тот раз проснулся с ощущением тягостным и поганенькими мыслями в голове. Я бы еще подремал. Нет, спать это одно, а вот додремывать, возвращаясь постепенно в реальность и оттягивая как можно дольше период вставания — само то. Но Сабрина бренчала посудой на кухне, а это верный признак, поспать и даже полежать с полузакрытыми глазами не выгорит. Не дадут. Да и некрасиво как-то, когда хозяин только и ждет, когда гостья отбудет восвояси. Надо, ох как надо создать видимость радости и… даже счастья. То есть в очередной раз перешагнуть через самого себя и запрыгать козликом. Вот чего от тебя все ждут. А раз так, надо соответстврвать. И с этими грустными мыслями потянулся к халату…

— Привет! — Сабрина вплыла в комнату вся сияющая, будто ее специальным средством для снятия накипи отдраили. Правда, мне известно название этого средства, но вслух произносить его поостерегусь.

— Большой привет! — проявил самую малость остроумия и дал понять вымученной улыбкой радость встречи. — А я думаю, что за домовой на кухне завелся, а тут, оказывается, не домовой, а домовиха. Разобралась?

— Вполне, а чего ж не разобраться. Поди, не впервой…

Что значило ее «не впервой», допытываться не стал, не все ли равно. Сейчас ее откровения меня мало интересовали.

— Кофе будешь? — игривым тоном спросила она.

— Жизнь удалась, коль кофе в постельку подают. Но я лучше бы чайку принял, а кофе на потом. Можно?

Физиономия ее слегка потускнела: хотела угодить, обрадовать, чтоб все как в романах — кофе в кровать. А тут клиент запросил вдруг чай. Ох, уж эти капризные клиенты! Но спорить не стала, а нырнула обратно на кухню, сверкнув босыми пятками. Она вообще, как заметил, предпочитала ходить в моем доме босиком — здоровое наследие давно исчезнувшего сельского быта, никак из нас не исчезающего вместе с прочими рудиментами прошлого. На ней были обтягивающие все те же бриджи умопомрачительной расцветки, оставляющие низ лодыжек открытыми, и босоногость была при этом вполне уместна.

Чай бы я, конечно, и сам без проблем заварил, причем по своему вкусу, но… надо соответствовать званию хозяина и принимать жизнь такой, как она есть. Тем более, пусть даже ты эту самую жизнь переделаешь, с ног на голову поставишь, но суть ее от того не изменится: раз она есть, жизнь, ее надо проживать. Это только кот Матроскин считает, что бутерброд надо класть в рот колбасой вниз, но вкус колбасы тем самым вряд ли изменишь. Так и жизнь, сколько ее ни переворачивай, но правила ПДД остаются теми же самыми. И ты хоть сто тысяч раз их нарушишь, но изменять их из-за твоей прихоти никто не спохватится. Так что… так что — живи и не рыпайся, как объяснял мне один мой знакомый, проведший пару лет на зоне, когда я спросил его о лагерных законах.

Чтоб не толкаться на кухне, вышел на веранду, куда вскоре Сабрина принесла мне чай, но не осталась, а рванула куда-то во двор. На мой вопрос вслед ей насчет кофе ответила, что ей пить одной расхотелось. И весь разговор. Надо было мне хотя бы из солидарности сделать пару глотков злосчастного кофе, но теперь сожаления мои никому не нужны. Да я и не переживал, пущай подуется, коль охота есть. Уж больно крута, хочет, чтоб все было так, как она решила. Немудрено, что до сих пор без мужика живет. К такой не каждый приноровится, разве что от большой нужды. А я лично — пас, таких держу про запас. Тоже выражение одного моего дружка, обладающего удивительной способностью — никогда долго не задерживаться у своих новых полюбовниц и умеющего вовремя слинять, несмотря на горячие призывы остаться и жить совместно.

Нас, свободных мужиков, меньшинство, и человечество давно должно оградить свою не очень-то в действительности сильную половину от посягательств таких вот дам, границ своим капризам не признающим. Мечты! Красивые мечты! Никто нас ограждать не собирается ни от женщин, ни от наших собственных разнузданных желаний быть огражденными.

Абзац восьмой

Допив чай, решил глянуть, куда это понесло Сабрину. Поди, от полноты чувств решила цветочки полевые понюхать, что в изобилии росли возле самого забора и руки никак не доходили скосить их. Так и оказалось, она зашла за дом и рвала, но отнюдь не цветы, а листочки подорожника. Все дело. Растение целебное, и сам иногда завариваю его листочки, если желудок дает себя знать не совсем приятными покалываниями. Только хотел окликнуть ее и попросить нарвать и для меня штук несколько, как она вдруг вскрикнула и сделала резкий скачок в сторону. Мне с крыльца было видно, как исказилось ее лицо от боли. Неужели тоже напоролась на гвоздь?! Но их там быть не должно, хотя… Опрометью кинулся к ней, крикнув на ходу:

— Что случилось? Наступила на что?

— Змея, — услышал в ответ…

Когда подбежал, то тут же оттащил ее от забора и даже не стал пытаться найти змею, она ждать не будет. Да и зачем мне ее искать? Чтоб убить? Но разве она виновата, что на нее наступили? Нечего было босиком шастать где ни попадя.

— Покажи ногу, — попросил, присев на колени. — Точно змея? Может, порезалась обо что?

Нет, то был действительно укус змеи прямо в ее голую лодыжку: два кровавых пятнышка, которые трудно с чем-то спутать.

— Как же ты так неосторожно? Сапоги вон на крыльце стоят, почему не надела? — запоздало принялся выражать соболезнования. Она ничего не ответила и лишь тихо постанывала. — Пойдем в дом, а потом срочно в город, чтоб поставили сыворотку.

— Я умру? — спросила она с некоторым пафосом.

— С чего это вдруг? То была обычная гадюка, и от ее укуса, насколько мне известно, никто не умирает. Сейчас перетянем жгутом ногу, прижжем ранку и погнали в город.

— Я слышала, что яд нужно высосать, — она выразительно посмотрела на меня, ожидая, что я тут же кинусь исполнять это ее пожелание.

— Глупости, яд уже попал в кровь и вряд ли можно высосать его обратно.

— Но я читала… — упрямо повторила она.

— А я читал, нужно прижигать рану каленым железом. Ты готова?

Она ничего не ответила и так, молча, доковыляла до дома, опираясь на мое плечо.

— Лучше бы я вчера уехала, — сказала она негромко, когда я прижег йодом ранку и перетянул жгутом ее ногу, — так хотела уехать, словно чувствовала, добром это не закончится…

Я молчал, понимая, возражать сейчас бесполезно. Было бы лучше, если бы она вообще не появилась на свет, а теперь, голубушка, приходится страдать, как и всем остальным. Кто-то продвинутый заметил: пока человек чувствует боль — он жив; а пока чувствует чужую боль — он человек. Но когда чужой боли слишком много, ты чувствуешь себя подопытным кроликом. Ни более и ни менее… И ведь в чем парадокс, чужая боль, по себе знаю, гораздо больней своей собственной. Вот зачем она мне, чужая боль? Врагу не пожелаю. Тут от своих собственных страданий-переживаний не знаешь куда спрятаться, а ежели к тебе начинают очередь занимать, мол, человек хороший, прими на себя страдания наши, авось полегчает. Не знаю, как им от того, но мне чужого не надо. Ни доброго, ни худого. Пускай сами разбираются, коль заработали, зачем же лишать себя того, что лично тебе по праву принадлежит.

Мало мне было больного пса с перебитой лапой, тут еще хромой Дед объявился, а следом Сабрина, змеюкой укушенная. Да еще неизвестно, что там с Вакулой стало после ночной аварии. Явно, как всегда, пьяненький ехал, но он же того вовек не признает. У него почему-то обязательно кто-то со стороны виноват. А он — ангел небесный, всеми любимый и уважаемый. И не объяснишь ему, не втолкуешь, что рано ли, поздно ли, а за дела свои ответ держать придется. Если не перед людьми, коль ему до них дела нет, то перед Богом уж точно спросится за все и сразу.

Абзац девятый

Все эти мысли крутились у меня в голове, пока вез в город мигом притихшую грумершу, молча сидевшую сзади и постоянно ощупывающую на глазах распухавшую ногу. Нет, она не голосила, не ругала меня последними словами, чего, если честно, очень даже от нее ожидал. Сидела стиснув зубы и лишь иногда постанывала, когда машина подпрыгивала на очередной выбоине. И я предпочитал отмалчиваться. Понятно почему. Ничего хорошего в свой адрес все одно не услышу, в чем уже убедился, а укоры и нарекания мне совсем ни к чему.

Откуда ей знать, что и без нее ругал себя последними словами, за то, что не предупредил, не уследил, не заставил влезть в сапоги, не помчался впереди нее с прутиком, не проверил заросли свои на наличие гадов. Да, виноват. Виноват, как хозяин, подставивший гостью под этакую неприятность. Виноват, как мужчина, не уберегший женщину, доверившуюся ему. И вины своей не отрицаю и списывать ее с себя не собираюсь. Вина она будто шрам. Зарастет, зарубцуется рана, а след останется. Причем на всю жизнь. До смерти. А некоторые наши вины и нас, глядишь, переживут и у многих в памяти останутся. Бывают такие, которых ни в одном уголовном кодексе не сыщешь, но они пострашней тех будут, что законом прописаны.

К примеру, скажешь человеку правду о нем, а он пойдет да в реку кинется. От правды твоей. Но ведь лгать грешно, то каждый ребенок знает. Ты должен честным быть, как Павлик Морозов, и правду-матку, какой бы она ни была, но до всех донести. А остальное тебя не касается. Если промолчишь, ты же и виноват, поскольку скрыл правду. Как тут быть? У кого совет спросить, научиться быть и честным и добрым, и боль никому не причинять? Ой не знаю. Вряд ли есть такие советчики, у которых ответ на все готов. Я к их числу ни по какой статье не гожусь…

Уже возле самой больницы, благо она прямо на въезде в город стоит, глянул на Сабрину, а она вроде как спит. А может, и не спит, а яд уже добрался до самого сердца, и она, того гляди, с жизнью вот-вот распрощается? Совсем худо мне стало, чуть не врезался на повороте в автобус, что навстречу ехал. Спасибо водиле, уступил дорогу и даже не засигналил истошно, как то у нас принято. Влетел в больничную ограду и сразу к приемному покою. Выскочил из машины, бросился к задней двери, открыл и приготовился к худшему. Но все в порядке, Сабрина незамутненным взором на меня глядит и руку мою отталкивает, сама вылезла и поковыляла все также молча к больничной двери. Я следом, пытаюсь опять под локоток ее подхватить, дверь открыть, а она мою руку отбрасывает, и все сама да сама. Хотел уже повернуться, сесть в машину и уехать. Мавр своё дело сделал, можно и восвояси. Но вот что-то мешает мне вопреки здравому смыслу так поступить. Плетусь следом…

Абзац десятый

Оформили собачью парикмахершу как положено и увели под белы ручки куда-то там, а на меня даже никто внимания не обратил. Картина маслом: «Не ждали». Да и мне как-то не по себе быть непонятно кем: то ли спасателем, то ли злым искусителем. Ни та, ни другая роль меня не устраивала. И чтоб зря времени не тратить, решил Вакулу проверить. Узнал быстренько, в какой он палате после вчерашней автодорожки, и айда наверх мимо охраны, что лишь для вида у приемного покоя сидит, сама себя и то вряд ли убережет.

Прошел мимо медсестер, которым ни до кого дела нет, хоть и ворчат практически на каждого неурочного посетителя свое привычное «ходют тут всякие», но больше по выработанной привычке, связываться не хотят. Зачем им лишние головняки? Нашел нужную палату, дверь в которой открыта настежь, и увидел у окна лежащего в гипсе Вакулу, а рядом, кого бы вы думали? Правильно, Деда, с которым расстались не далее как вчера.

— Общий привет болящим! — поздоровался с порога. В палате стояло то ли шесть, то ли семь коек, и на каждой лежало по перебинтованному мужику. Словно фронтовой медсанбат после неудачной атаки. Выходит, война не окончена, вот только нас о том никто не оповещал. Тайная война, но с реальными жертвами и покалеченными.

— Привет… — недружно и с какой-то угрюмостью в голосе отозвались с разных концов палаты болящие.

Поздоровался с Вакулой, поинтересовался, что у него. Оказалось, какой-то сложный передом в бедре, после неудачного наезда на столб, стоящий на повороте близ дороги.

— Понаставили этих столбов, — то ли шутя, то ли серьезно прокомментировал он свою неудачу. И тут же поинтересовался: вмазать есть что?

— Доктор намажет чем надо, — ответил в тон ему, — больничный режим нельзя нарушать, а то переправят в наркологию на комплексное излечение.

Он зло глянул на меня, не понимая, шучу или говорю всерьез, а я, чтоб не вступать с ним в перепалку, уже присел на кровать к Деду.

— А ты хоть с чем? Тоже с ногой, что ли?

— Ну да, мать ее! Так, разбарабанило к хренам собачьим, ступить больно. Правильно ты говорил, гвоздь, тудыть его, растудыть, заразный оказался.

— Не заразный, а ржавый, а может, потом какая дрянь в рану попала, — внес свою поправку, но вряд ли ему стало от того легче.

— А ты чего, специально зашел нас проведать? — спросил он, как всегда, серьезно и сосредоточенно, словно от моего ответа зависела его дальнейшая судьба.

— Да тоже пациентку привез, гадюка цапнула, — пояснил, не вдаваясь в подробности.

— Вон оно чего… — вздохнул Дед и замолчал.

Я уже собрался было уходить, как вдруг Вакула, взмахом ладони подозвал меня к себе. Я наклонился, ожидая, что он опять будет просить спиртное, но он завел речь совсем на другую тему

— Слышь, чо скажу, у тебя уазик на ходу?

— Да ездит покуда, только бензинку жрет немеренно, я его только в грязь завожу, когда выбраться надо, а так не трогаю. А зачем он тебе?

— Тут дело такое, капканы у меня в лесу стоят настороженные…

— И что с того? — не удивился ничуть его сообщению, зная, что он промышляет втихушку добычей медведей, иначе говоря, браконьерствует.

О том знали все в деревне, но молчали, не желая связываться с ним из-за его пакостного характера. Да никому особо и дела не было до несчастных медведей. В Гринписе никто из наших деревенских не состоял, и так уж повелось, что хоть браконьеров втайне, может быть, и осуждали, но и доносить на них не решались. В наших краях грех не воспользоваться дарами природы, будь то грибы, ягоды или любая живность. Отродясь народец деревенский и лосей валил, и, кто посноровистей, на медведей ходили. Разве их кто когда жалел? Зверь, да и только. А раз зверь, значит и бить надо. Иначе как его добывать? Живьем он в руки точно не дастся… Вакула же на этом деле поднаторел и, по слухам, каждое лето брал одного, а то и несколько медведей, ставя в укромных местах капканы на них. Но у нас с ним о том разговора никогда не было, а сейчас признался, потому что больше не к кому обратиться.

— Да вишь, браток, — продолжил он заискивающе, — меня этот столб надолго уложил, не знаю когда и отпустят. Лепила грит, не мене месячишка кувыркаться мне придется тут вот. И потом еще с костылем колупаться, грит… — И он выразительно глянул на меня, будто я могу в чем помочь его беде.

Его блатные словечки, типа «грит», «лепила», как на зоне зовут докторов, резали слух и хотелось побыстрей смотаться под благовидным предлогом, но он будто понял и схватил меня за рукав куртки, притянул к себе.

— Так я тебе расскажу, где у меня капканы стоят, туда только на уазике можно сунуться, ни на чем больше не пробраться. Боюсь, сидит там мишка уже, хорошую приваду последний раз разложил. Должен прийти! Я тебе говорю, должен, мамой клянусь, попадет, если уже не сидит…

— Не-е-е, я на такое дело не подписывался, сроду на медведя не ходил. Уток, косачей, тех стрелял, а медведь… Нет, ищи кого другого…

— Да ничего там сложного нет. Подъедешь поближе, машину заглуши, но наружу не выходи, а то он может поблизости где быть, мигом башку открутит. Посиди послушай, он должен будет голос подать, если в капкане. Тогда бери ружье и выбери место, там березки молодые растут, особо не спрячешься, близко не суйся, а так шагов на полсотни стой, чтоб бить наверняка. Он тебя учует, встанет на задние лапы, тогда и стреляй или под левую лопатку У тебя ружье-то какое?

Он словно знал, что когда речь заходит об охоте, а то как ему не знать, мужик ушлый, всю жизнь только и делал, что хитростью жил, потому знал, человек, который хоть раз стрелял из ружья, уже считает себя этаким Следопытом, Зорким Глазом и никак не откажется от возможности добыть зверя. Иначе… Иначе он потеряет достоинство и в своих собственных глазах те, кто узнает о том, уважать его просто перестанут. Это как с женщиной, сказавшей тебе утром, что мужика она не увидела. А тут все серьезней. Если у тебя есть ружье и ты отказываешься применить его, грош тебе цена. Не охотник, а для наших мест, если не охотник, то и не мужик. Знал Вакула, как наступить на больную мозоль, за какую веревочку дернуть. Потому и дослушал его, но ответ свой не сразу дал. Сказал, поищу напарника. На прощание он заявил, что в случае удачи все мясо могу взять себе, а ему должен буду оставить шкуру. А чтоб она не ссохлась, хорошо просыпать ее крупной солью и положить в темное место.

6

Абзац первый

Вышел я из больницы, будто мне самому операцию сделали. В мыслях полный кавардак. С одной стороны — никакого желания не было ехать проверять эти чертовы капканы. А с другой, ужасно хотелось стать добытчиком. И опять вспомнились Дедовы слова: много званых, да мало избранных… Не сказать, что почувствовал себя избранным, но уж так мы все, мужики, устроены, что в душе каждый ощущает себя охотником. Видно, еще с каменного века, когда на мамонтов ходили, живет в нас это самое чувство и изжить его ну никак невозможно… И все одно, до конца ничего не решил — подписываться ли мне на это дело или рукой махнуть, плюнуть и растереть, попросту забыть, будто и не было разговора с Вакулой.

Спросил в приемном покое, где та девушка, змеей покусанная? Ответили, что ввели ей сыворотку и отпустили сразу же. Вышел на крыльцо, но Сабрины там не было. Значит, вызвала такси и уехала домой, решил. Вся из себя разобиженная.

«Да мне какое до того дело! Своих забот хватает, нянчиться с ней, что ли?» — решил не звонить ей, хотя должен был из вежливости что ли поинтересоваться, жива нет ли. Но раз отпустили, значит, жить будет. Меня тоже гадюка кусала по молодости в руку, но тогда я точно пробовал яд высосать, а врач мне потом попенял, мог только хуже себе сделать. Тогда еще сыворотки в нашей больницы не оказалось, и мне поставили какой-то там бодрящий укол и с тем отпустили. Через пару дней рука прошла, а вот ощущение брезгливости и даже испуга, когда руку в траву суешь, осталось. И шрамик небольшой между большим и указательным пальцем на память ношу до сих пор. Сабрине о том говорить не стал, а то бы истолковала все по-своему, и опять я бы виноват остался, что не предупредил или в другом чем. Уж что-что, а причину женщина всегда найдет, чтоб обвинить тебя или в чрезмерной холодности, или в излишней горячности, но готовых признаться в своей вине, хоть в самой незначительной, среди женского пола мне пока встречать не приходилось.

Сел в машину и поехал закупать очередную партию продуктов. Для себя и Джоя. А потом неожиданно завернул в охотничий магазин и купил десяток патронов с пулями под свой калибр. Благо охотничий билет всегда вожу с собой. Продавец поглядел на меня с уважением, но ничего не спросил. А у меня и не было желания разговаривать с ним, поскольку сам не знал, зачем я купил патроны, снаряженные жаканами, как их называют старые охотники-промысловики. Знал многих и стоящих и пустобрехов. Вруны могут такую картину нарисовать, заслушаешься. А правды в их россказнях пшик. Зато настоящие промысловики будут говорить с тобой о чем угодно, но только не о своих охотничьих успехах. Не принято среди них хвастать на этот счет, а то удачи не будет. Странный обычай. Получается, если отмолчаться, то удача будет тебя с нетерпением поджидать, у самой лесной опушки! И стоит ее только поманить, она тут как тут. Другого занятия у нее нет, кроме как охотчих людей на добычу наводить…

Абзац второй

Пока ехал обратно, обдумывал и так и сяк, чем мне может грозить встреча с пойманным в капкан медведем. Слышать мне на этот счет приходилось разное. И не понять, где правда, а где тот добытчик врет и глазом не моргнет, а сам наверняка думает, мол, хорошо я этого лоха развел. Небылицу рассказал, а тот, я то есть, и поверил. Рассказывали они, что некоторые медведи, пойманные в петлю или в капкан, смерть свою чуют и ведут себя, будто дети малые, прикрывают голову лапами, ждут выстрела. А другие, дескать, наоборот, начинают рваться рычать грозно и принимают смерть в полный рост, как коммунист перед расстрелом, едва ли интернационал не поют. Поскольку сам ни в чем подобном не участвовал, то вопросов лишних не задавал, а лишь слушал и согласно кивал головой. Сам-то раньше никогда не думал выйти один на один с медведем, как-то не было у меня к тому подобной перспективы и до сегодняшнего дня даже не помышлял о встрече с косолапым. Да и сейчас, если честно, до конца не решил, будет ли она…

Джой поджидал меня на улице, притаившись в тени несколько лет назад посаженной мной ели. Елочка хорошо принялась на плодородной деревенской почве и вымахала уже до крыши дома, широко раскинув свои ветки-лапочки и обильно осыпая по осени землю возле ствола опавшей хвоей. А чуть подальше моими же стараниями сидели несколько березок и сосенка, нисколько не мешавшие друг другу тянуть свои тонкие макушки в небесную высь. Но вот Джою почему-то не нравилась ни береза, ни сосна, а именно елка, достававшая лапами до самой земли. Он залазил под них и высовывал наружу лишь свой коричневый нос, наблюдая за всем, что происходит вокруг.

А наблюдать, собственно говоря, было особо незачем. Разве что любопытствующая сорока усядется на забор, проверить, не осталось ли в собачьей миске остатков еды, чтоб внаглую стащить хоть щепоть перловой каши или кусок вареной картошки. Подозреваю, занималась она этим гоп-стопом не столько от голода, как из желания досадить покалеченному псу, что тут же выскакивал из-под елочных лап и ковылял с громким тявканьем к крыльцу. А может, у них игра такая на интерес. Тот и другой знали ее результат: сорока, что благополучно уберется восвояси, а Джой, создавая видимость раздосадованного таким хулиганством хозяина, особой прыти не проявлял и тут же возвращался обратно под елку.

Лапа у него почти зажила, во всяком случае кровь уже не сочилась и тонкая кожица затянула болячку. Но главная беда заключалась в том, что на больную лапу наступать он не мог и нес ее на отлете перед собой, словно полководец, посылающий войска на приступ.

Первые дни, когда он начал выходить из дома, дальше крыльца его маршрут не распространялся, и он ложился под навесом, где оставался в хорошую погоду до самого вечера. Уже тогда сороки, распознав его немощность, начали похищать недоеденные куски из его миски. И он какое-то время не обращал на них внимания, смирившись со своей участью калеки. Но потом самолюбие его взыграло, и он предпринял несколько бесполезных бросков в их сторону.

Мне довелось несколько раз наблюдать за происходящим из окна веранды. Постепенно с каждым днем пес оживал и, как мне кажется, сороки тому немало способствовали. Не удивлюсь, если и им эта игра пришлась по душе, и они специально прилетали, чтоб подразнить без особого для себя ущерба подыгрывающего им Джоя. С каждым днем его броски становились все более резвыми, и сороки, расценив этот факт как нарушение правил игры, перестали слетать с забора, а стрекотом поддразнивали его с недосягаемой высоты.

И у них, как оказывается, были свои ПДД, пусть не по дороге, а в воздухе, но они их твердо придерживались. И тогда Джой сменил свое местоположение и перебрался под ель, о чем всезнайкам сорокам было, конечно, хорошо известно. Теперь миска находилась от Джоя примерно в десяти метрах. При всем желании добежать до нее в считанные доли секунды и ухватить за длиннющий хвост одну из наглых сорок, даже со здоровой лапой он бы не смог. Тем самым он давал вороватым птицам огромную фору, лишь бы продолжить начатую игру и вовлечь в нее осторожных сорок.

Увидев мою машину, сороки тут же покинули добросовестно изгаженный ими забор, но Джой даже не пошевелился при моем появлении. Так он выказывал мне свою обиду, что не взял его с собой в город, а оставил одного в деревне. Ездить в машине он обожал и через открытое стекло задней дверцы считал своим долгом облаивать каждую попадавшуюся нам на пути собаку.

Может, тем самым он высказывал свое пренебрежение безродным деревенским дворнягам, на что те тут же отвечали хриплым лаем и бежали за машиной сколько хватало сил. Разница в происхождении и материальное различие вызывали вражду даже среди самых миролюбивых псов, что, если я ехал один, без Джоя, даже голову в мою сторону не поворачивали. Лично ко мне у них никаких претензий не было. А вот к породистому псу, сидевшему по-барски на заднем сидении (я, как понимаю, являлся для них личным водителем у высунувшего из окна свой любопытствующий нос Джоя), у них проявлялась пролетарская непримиримость. Как и ко всем, кто не входил в их стаю. Так уж устроен мир, и не нам его переделывать. И вряд ли Джой понимал, что рано или поздно ему перепадет по полной за его барские замашки, как только он переступит запретную черту нашего двора. Но испорченный городским образом жизни, он привык жить по правилам мира более-менее цивилизованного и пока не подозревал, чем ему грозит мир деревенский, где свои ПДД, очень и очень отличные от городских.

Абзац третий

…После ночных бдений, едва вошел в дом и присел на диван, меня потянуло в здоровый сон, сопротивляться чему не было ни сил, ни смысла. Вздремнул. И после всех перенесенных переживаний посетил меня странный сон, где я в военной форме времен то ли Петра, то ли Екатерины, по определению их почитателей — Великих, — веду в бой свою гвардейскую команду в лице Вакулы, Деда и еще каких-то там ветеранов, чьи лица были мне совершенно неизвестны. И все они хромые! На одну и ту же ногу. Этакая шеренга хромоногих, выпущенная для устрашения врага. Сзади тоже прихрамывая брела Сабрина, но в армейской гимнастерке советского покроя с большой сумкой на боку, украшенной красным крестом. А впереди нашего хромого строя вышагивал Джой, устремив не ходячую лапу в сторону врага и непрерывно оглядывающийся назад, словно пытаясь подбодрить всех своим бесстрашием.

А вот противники, приближающиеся навстречу моей хромоногой команде, были одеты в бурые медвежьи шкуры, и на головах у них устрашающе колыхались клыкастые пасти хозяев леса, зловеща клацая при каждом их шаге. В руках у них были не ружья и не сабли или там тяжелые палаши, а длиннющие когти, и они, то сжимали, то разжимали их, словно раковые клешни. Я же держал наперевес простой дробовик, но с тлеющим на конце фитилем, искры от которого обжигали мне пальцы. И только я приготовился прокричать «Пли», как Джой кинулся на меня и залаял, а потом и вовсе вцепился мне в руку.

Я открыл глаза, и оказалось, что заснул с непотушенной сигаретой в руке, и она уже догорела до самого фильтра и нестерпимо жгла мне пальцы. А рядом стоял Джой и громко тявкал. Видно, он вовремя зашел в дом через открытую по случаю теплой погоды дверь и тем самым спас меня, предотвратив пожар, который мог начаться через мгновение. Обожженным оказался лишь указательный палец и, чертыхаясь, побежал на кухню, чтоб присыпать его содой по совету знающих людей.

Выполнив эту нехитрую операцию, выглянул в окно, уж больно навязчивым оказался сон и медвежьи морды никак не уходили из моей головы. Но ни в садике, ни на улице никого не оказалось. Даже сороки от полуденной жары спрятались в свои затаенные места, впрочем, успев опустошить собачью миску. Но со стороны леса в открытое окно до меня донесся, то ли вой, то ли глухой стон, объяснение которому дать никак не мог. Может, просто послышалось…

Хотел уже отойти от окна, но звук повторился. И тут меня озарило: так может реветь только медведь, рык которого неоднократно слышал в разных киновестернах, где отважные путешественники встречаются лицом к лицу с лесным хозяином и вступают с ним в непримиримую схватку Но одно дело слышать это в кино или по телевизору и совсем иное наяву. Меня словно мороз пробрал по коже, аж головой встряхнул, чтоб отогнать наваждение. Видно, не зря снились мне медвежьи морды, такой рык и спутать ни с чем другим невозможно.

«Значит, не зря беспокоился Вакула, медведь точно попал в один из его капканов и сейчас извещает о том всю округу», — подумал со вздохом. И тот час незримая сила и первобытный охотничий инстинкт пробудились внутри меня, и справиться с непреодолимым желанием, хотя бы глянуть на того медведя, было никак невозможно.

Вышел на веранду, где слышимость была гораздо лучше, но ничего… ничего. Или медведь затих, или задувший легкий ветерок уносил звуки в сторону. В любом случае нужно было на что-то решиться. И не столько охотничий азарт подхлестывал меня к действию, сколько здравый смысл, что на пойманного медведя может наскочить кто-то из случайных грибников или ягодников. Они в это время года так и шастают через нашу деревню в сторону леса, словно в свои родовые владения, чем вызывали неизменные нарекания у местных жителей, злобно посматривающих вслед новоявленному любителю даров природы. Не скрою, когда потом натыкаешься в некогда девственном перелеске на груды пустых бутылок и пластиковых пакетов, а то и на обугленные стволы молоденьких березок, почему-то добрые чувства во мне в адрес тех пришельцев, увы, не пробуждались. Но и запретить их пакостные вылазки было не в моих силах. И хотя нарушение правил человеческого общения с беззащитной природой налицо, но никакие зеленые патрули не могли помочь урезонить цивилизованных варваров. Вся надежда на исконных лесных хозяев, тех самых медведей, у которых свои правила общения с незваными гостями, но и их с помощью таких, как Вакула, добытчиков с каждым годом становилось все меньше.

«Так неужели и ты сам от него ничем не отличаешься? — мелькнуло в голове. — Собрался укокошить бедного Потапыча, вместо того, чтоб сообщить о нем тем же охотоведам…» Или выбросить на сайт защитников животных призыв: «Спасите косолапого, попавшего в капкан!»

Но как поступят охотоведы, мне было примерно известно. Усыплять его, а потом освобождать из капкана мишку они вряд ли станут. Это только по телевизору показывают, как лечат раненого амурского тигра или тащат обратно в воду выбросившегося на берег дельфина. Даже, если и удастся медведя усыпить, освободить из капкана, а потом отпустить на волю, он наверняка затаит на людей злобу и вскоре явится в нашу или соседнюю деревню поквитаться за покалеченную лапу. Да и капканы, что на них ставят, наносят им такие увечья, что никакой ветеринар не в силах помочь.

Мне несколько раз доводилось видеть медвежьи капканы… Страшная машина, ничуть не хуже пехотной мины, к нему и подходить-то страшно: острые зубья с двух сторон с грозным стуком защелкивались, стоило прикоснуться палкой к его настороженной чашечке. Ручку от лопаты у меня на глазах их челюсти перекусили, словно полую тростинку. Так что вряд ли какому охотоведу придет мысль об освобождении бедного мишки. Пристрелят, и все дела… А сейчас, по всему выходило, добивать плененного мишку придется мне и никому другому.

Абзац четвертый

Смирившись с этой мыслью, достал свою двустволку и придирчиво оглядел ее. Раньше она меня не подводила. Если заряд что надо, то не припомню, чтоб хоть раз были осечки. Бабахало исправно, главное, не промахнись. Приготовил и свой охотничий нож и топор на всякий случай. Пошел глянуть уазик. Вот этот мог подвести в самый неподходящий момент. Плохой из меня механик, не следил за машиной, едет и ладно. А коль какая поломка, звал кого-то из знакомых, самому себе не особо доверяя. Старенький уже, пора ему на отдых, но выручал не раз по осеннему бездорожью. Да и в лес по разным надобностям на нем в самый раз заявиться. На то он и вездеход! Ни одна легковушка с ним даже близко в сравнение не идет.

Попробовал завести его. Мотор несколько раз чихнул, и никакого результата. Принес инструменты и начал выкручивать свечи, чаще всего становившееся причиной всех бед. Так и оказалось, обгорели после последней моей поездки, то ли масло плохое залил, то ли бензин не того разлива. Пока чистил их, проверял бензонасос, аккумулятор и другие чаще всего дающие сбой агрегаты, не заметил, как начало темнеть. С облегчением вздохнул, что мой рейс в сторону стреноженного медведя откладывается.

«Может, какой другой охотник на него наткнется, — подумал с надеждой. — А может, сам освободится? Всякое за ночь случиться может…» Тем более рева со стороны леса больше не слышал. Может, и вообще он мне почудился. Но твердо решил, завтра доеду до места, что указал Вакула. И если никого там нет, то возьму с собой палку подлиннее и захлопну смертоносные орудия человеческой жестокости. Мне в эти игры играть совсем не хотелось…

Вымотавшись за день, спал крепко, и никакие кровопролитные сны меня не посещали, чему был безмерно рад. Но проснулся все одно, как в воду опущенный. Ехать в лес страшно не хотелось… Уж очень непредсказуема встреча с хозяином леса, о котором мне приходилось слышать столько баек, что не знаешь, где правда, а где непомерные фантазии самих рассказчиков. Недаром медведь герой чуть ли не половины русских сказок. И даже политики не брезгуют украшать им свои плакаты. Медведь — это звучит гордо, если переиначить нашего горестного кисло-сладкого классика.

Утром меня разбудил надрывный лай Джоя. Обычно раньше он такого себе не позволял, а тут вдруг, ни с того ни с сего и такое служебное рвение. Похвалил пса и вышел на крыльцо. Возле забора стояла Галина, что день назад переманила к себе Деда. Нет, я был не в претензии к ней, скорее наоборот, хорошо, что он обрел угол, опять же не свой, но глаза его светились детской радостью, когда уходил от меня. Приятно знать, что ты кому-то еще нужен.

— Что случилось? — спросил ее, даже не пытаясь пригласить в дом, хорошо зная, все одно не пойдет.

— Давеча сосед мой заходил, медведь, говорит, орет в лесу… — сообщала она уже мне известную новость. Но вида не показал, а, наоборот, сделал удивленное лицо, будто мне о том ничего не известно и со всей наивностью, на какую способен, спокойно ответил:

— Так, поди, голодный, вот и орет…

— Ага, голодный он… Голодные они так не орут. В капкан попал, потому и орет благим матом. Делать чего-то надо, а то отгрызет себе лапу да и ищи его потом, — проявила она изрядную рассудительность и осведомленность в вопросе добычи дикого зверя, чего совсем от нее не ожидал.

— Пусть сосед сходит, проверит, так оно или, может, другое что…

Галина всплеснула обеими руками, словно разговаривала с пьяным или умалишенным, и запричитала:

— Вот ведь как, я к вам пришла, чтоб вы позвонили куда, вызвали подмогу, а вы глупости разные сказывать стали. Куда ж оно годно-то? — и в довершение укоризненно покачала своей большой головой, повязанной платочком в горошек с обремканными концами.

Я же сделал вид, что устыдился и согласился:

— И впрямь позвонить надо кому-то. Может, милицию для начала? Роту автоматчиков пришлют и прочешут лес. Далеко отсюда кричит или как?

— Да ну вас, — отмахнулась она обиженно, — я к вам со всей сурьезностью, а вы шутки шутите. У вас же есть машина, доехали бы, послухали, а там думайте сами, как быть…

Она явно набивалась в долю в случае моей охотничьей удачи, если засевший в капкане медведь и впрямь станет моим трофеем. Непростой народ у нас живет. С прицелом на будущее. Вот о таких как раз и говорят, любят делить шкуру неубитого медведя. Этакие умеют о себе и всей своей родне побеспокоиться, если дармовой кусок сам к ним на двор идет. Не зря она ко мне примчалась, знает, машина и ружье только у меня одного на всю деревню есть. Вакула не в счет, он в больнице, а то бы она прямиком к нему заявилась с радостным известием. А коль он медведя завалит, то нехорошо будет, коль кусочек добрый ей не завезет, ославит на всю деревню, скрягой называть станет прилюдно. Зачем ему это? Смотрящему нашему. Зубы стиснет, а угостит бабку.

— Ладно, позвоню в город, а там решим что делать, — ответил ей неопределенно, чтоб только отвязалась и не бередила и так растревоженную душу мою.

Вот ведь, думал, авось за ночь что изменится, ан нет, придется ехать в лес, иначе мне теперь покоя не дадут. Вслед за Галиной еще кто-нибудь заявится, лучше съездить, а там как Бог даст…

Галина, убедившись, что я внял ее горячим призывам, неохотно ушла, несколько раз оглянувшись в сторону моего дома, пока не скрывалась из вида. Я же перекусил на скорую руку, собрал всю необходимую амуницию и завел машину. Тут неожиданно прихромал Джой и дал понять, что он намерен ехать со мной. Решил, пусть прокатится, с ним все одно веселее, и помог забраться ему на заднее сиденье. С тем и выехал со двора и даже ворота закрывать обратно не стал, надеясь вскоре вернуться обратно.

Абзац пятый

Дорога к лесу шла вначале по полю, где местный арендатор время от времени сеял какие-то травы и частенько осенью забывал их скашивать. Вспомнились некрасовские строчки: «только не сжата полоска одна, грустную думу наводит она…» Не к месту вспомнилась, но что-то более оптимистическое на ум ни шло. Разве что опять же все того же автора: «Меж высоких хлебов затерялося небогатое наше село…» Почему только лишь видишь просторы наши непомерные, в душе одна некрасовщина всколыхивается? Мало ли кто о деревне писал, а этот со школы засел накрепко, не выковырять, вцементировались в память заученные когда-то впопыхах строки…

Проехав поле, свернул в молодой березняк, росший вдоль неглубокого овражка. За ним шла едва различимая в траве дорога к речке, а там, как объяснил Вакула, нужно взять чуть правее, искать высокую разлапистую сосну, на вершине которой устроен лабаз. Сооружал его в незапамятные времена местный охотный люд, чтоб по осени укрываться там на ночь и ждать, когда на поле, засеянное овсом, придет медведь. Возле этой самой сосны бывал не раз, потому как места там грибные, а сама сосна хороший ориентир среди березового мелколесья. Вот где-то там поблизости и стояли настороженные Вакулой капканы.

Для себя решил, что близко к медведю, если он действительно сидит пойманный в капкан, подходить не буду. Гляну издалека и вернусь обратно. Не хотелось мне, если честно, стрелять в бедолагу. Жил же как-то до этого без медвежатины, проживу и еще… Тем более, если даже и удастся уложить его из моего дробовика, все одно не знаю, как разделывать тушу, да и не справиться мне одному.

Вот с такими благими намерениями незаметно доехал до приметной сосны, остановился, заглушил двигатель. Приоткрыл дверцу, послушал. Тишина. Ни злобного рычания, ни других звуков до меня не долетало. Осмелев, вылез наружу, прихватив на всякий случай с собой заранее заряженное жаканами ружье, снял с предохранителя и медленно пошел вперед. Дверь в машине не закрыл, если Джой сумеет выбраться, то пусть чуть пробежится по лесу, авось да он чего учует. А не захочет, пусть сидит в машине, все одно на трех лапах помощник из него неважный.

Сразу за сосной была небольшая ложбинка, а потом начинался густой кустарник. Разобрать, где именно стоят капканы, было достаточно трудно, но надеялся все же увидеть хоть какие-то следы и сориентироваться по ним. С трудом продрался через кустарник, держа ружье на отлете, а то был у меня случай, зацепился спусковым крючком ружья за сучок, и оно бабахнуло прямо возле моего уха. Еще на пару сантиметров ближе к голове, и снесло бы мне дураку полчерепа. Дальше была относительно чистая поляна, в конце которой громоздились какие-то жерди и виднелась куча свежевырытой земли.

«Ага, — подумал, — значит, медведь здесь явно был и, рассердившись на что-то, рыл землю. Не иначе тогда и рычал, давая знать всем кругом о своем недовольстве. Интересно, что же ему могло так не понравиться? Вон сколько земли наворочал…»

Решил разобраться в причинах, заставивших топтыгина рыть землю, и беспечно сделал несколько шагов к разрытому месту. Как вдруг откуда ни возьмись передо мной возникло что-то серо-грязное, взметнулось вверх вместе с комьями земли, и раздался такой рык, что едва не оглох, а уж сердце ушло не то что в пятки, а провалилось куда-то гораздо глубже, к самой подошве сапога. Зато кровь прихлынула к голове, и я на какое-то мгновение не мог сообразить, что за препятствие возникло у меня на пути.

То был медведь собственной персоной, лежавший до того в вырытой им яме, а при моем появлении выскочивший оттуда, и сейчас он пытался дотянуться до меня, но сделать несколько решительных разделявших нас шагов ему что-то мешало. Наконец до меня дошло, то одна из его задних лап накрепко засела в капкане, и он стоит, балансируя, лишь на одной ноге, пытаясь вырвать вторую, застрявшую. Если у него это получится, то жить мне осталось меньше меньшего, поскольку о заряженном ружье я совершенно забыл и, сам того не сознавая, медленно пятился назад в сторону сосны, надеясь там найти спасение.

И тут, когда до сосны оставалось совсем чуть, у меня под ногами раздался звонкий щелчок, и левую ногу пронзила нестерпимая боль. Споткнувшись, не выпуская ружье из рук, упал назад, не понимая, что происходит, и уже лежа увидел, что угодил ногой в хорошо замаскированный листвой и сухим хворостом капкан, поставленный хозяйственным Вакулой с другой стороны полянки.

Медведь же меж тем опустился на все четыре лапы и принялся грызть железо, сомкнувшееся у него на лапе. Превозмогая дикую боль, перевернулся на бок и рассмотрел свой капкан, соображая, могу ли без посторонней помощи как-то освободиться из него. Даже попробовал надавить на освободившуюся пластину, что защелкнула при поднятии челюсти этого страшного механизма, но все бесполезно. Мое счастье, на сдавивших ногу дугообразных полосах кованого железа не было шипов. Видно, у доморощенного мастера не хватило умения, а то и просто поленился приделать их для верности. Так что мне хоть в чем-то повезло.

В это время медведь, убедившись в тщетности освободиться из капкана, вновь поднялся на задние лапы с явным намерением добраться до меня. И тут я вспомнил о ружье и, приставив приклад к плечу, попробовал прицелиться. Зверь словно почуял, чем грозят ему два ствола, пляшущие в моих руках, и неожиданно лег на землю, а потом ловко сполз в вырытую им яму. И вдруг позади себя я услышал громкий собачий лай, решив, будто ко мне подоспела подмога из деревни, глянул назад, но то оказался не кто иной, как хромающий ко мне Джой, издающий яростное и потому хриплое тявканье. До этого мне просто не приходилось слышать подобной злобы в его голосе, а тут он буквально на глазах преобразился, шерсть на загривке у него вздыбилась, и он неудержимо двигался в сторону залегшего в свое убежище зверя.

— Джой, ко мне! — закричал что есть силы, хорошо понимая, чем грозит необученной собаке встреча с противником, многократно превосходящим пса в силе, весе и хитрости.

И тот послушался, прискакал к моему лицу и внимательно глянул мне в глаза, как бы спрашивая, какие будут дальнейшие указания. Его преданность вызвала у меня прилив сил, и теперь уже я сам попробовал встать на ноги, но не удержался и рухнул обратно на землю. Поняв, что самому снять капкан с ноги вряд ли смогу, решил подползти вместе с ним ближе к машине и потянул за цепь, одно из звеньев которой было наглухо приковано к основанию адского механизма. Цепь оказалась достаточно длинной, не меньше двух метров и другим концом пристегнута к березовому бревну, лежащему поблизости в кустах.

Насколько помню, охотники зовут такое приспособление «потаск», поскольку бревно тащится за пойманным зверем и не дает ему далеко уйти. И только тут до меня дошло, мой собрат по несчастью, прицеплен точно к такому же бревну, но по какой-то причине не может сдвинуть его с места. Внимательно посмотрел в его сторону, где продолжал сидеть в своем укрытии бурый пленник, и понял, его бревно застряло меж двух березок, которые и помешали ему добраться до меня. Аж пот пробил от такого открытия! А если он сообразит и двинется в обратную сторону, то бревно потащит за собой, а там… Нет, об этом лучше не думать. Всяческий охотничий азарт исчез из меня после того, как сам оказался пленен, словно какой зверь. Мысль работала лишь в одном направлении: как быстрее доползти до машины, а потому потянул за цепь, и бревно слегка подалось. Напрягся, и через какое-то время оно уже лежало рядом со мной. Был бы вместе со мной топор, который легкомысленно оставил в машине, мог бы перерубить его и снять треклятую цепь. Но… Джой явно принести мне его не догадается, потому придется ползти. Кинул взгляд в сторону медведя и к моему неудовольствию тот вновь выбрался из ямы и поглядывал в нашу с Джоем сторону с вполне определенным желанием. Больше я в его сторону не глядел, а полз, останавливался, подтаскивал бревно и вновь полз.

Абзац шестой

Сколько у меня ушло времени, чтоб добраться ползком до машины, сказать не берусь. Полчаса, час, а может, и все два, но вот я уж сижу, обливаясь потом, на подножке уазика и вставляю ключ в замок зажигания. Мотор взревел, и тут послышался громкий рык медведя. Но не такой, как раньше, злобный и яростный, а, как мне показалось, почему-то печальный.

Ружье, которое вопреки предсказаниям некоторых драматургов, так и не выстрелило, я прицепил к брючному ремню и дотащил вместе с бревном до машины. Теперь все было делом техники: вытащил из-за сиденья топор и с особым рвением перерубил ненавистный потаск. Первым делом подсадил в машину пса, ни на шаг не отходившего от меня. Он отлично справился со своей задачей, и, думается мне, именно его появление каким-то странным образом подействовало на медведя и заставило залечь в яму. Почему? Не знаю, не ведаю, да, если честно, и знать не хочу. Факт остается фактом, Джой не испугался лесного чудища, каким тот ему наверняка показался и не забился, в кусты или там под машину. Вот что значит истинное чувство любви и преданности. Он и на этот раз поступил по неписаным правилам кодекса собачьей чести, встав рядом с хозяином. И, уверен, кинься медведь на меня, пес не задумываясь бросился бы на него, наверняка понимая, чем это ему грозит.

А вот управлять машиной с помощью одной ноги оказалось не так-то просто. Но и здесь нашел выход, отжав сцепление прикладом ружья, а свободной ногой управлялся с педалью газа, так и въехал к себе во двор, радуясь незакрытым воротам. От капкана легко избавился, безжалостно перепилив его оказавшейся на веранде болгаркой. Осмотрел ногу и понял, одним хромым в моей деревне стало больше. Что же это за напасть такая? Причем на дурацкое совпадение все эти чудеса никак не походили. Тут что-то большее, а что, сказать не берусь… Промысел Божий, как объясняли в древних летописях всяческую напасть наши предки. Если Его помыслы идут вразрез с нашими, людскими, тут есть над чем задуматься. Только вот думать придется долго, с первого раза загадка сия не разгадывается.

…Вечером позвонил Сабрине и сделал ей предложение, от которого она не смогла отказаться. Я предложил ей больше не встречаться. Через несколько дней объявился Дед и с ним два мужика на мотоцикле с коляской. Все вместе они проехали в сторону леса по той самой дороге, что и я пару дней назад. Но вернулись почему-то неожиданно быстро, высадили Деда возле моего дома, а сами укатили обратно в город.

На мой вопрос, где они были, старик ответил, что проверяли капканы, но медведя в них не оказалось, видно, ушел, каким-то образом освободившись. Мне Дед никаких вопросов не задавал, ни о чем не спросил и вскоре поплелся, все так же прихрамывая, к дому гостеприимной Галины. Потом приостановился и, чуть повернувшись в мою сторону, сообщил:

— А мужик-то тот, о котором думали, что сгорел, нашелся, однако… Пока мы в доме сидели, за ним баба евойная из города прирулила. К нам заглянула, а Васьки то ее нет. Она в баню. Он там и дрыхнет. Растолкала и айда обратно. Закрыла его дома, чтоб очухался, аж на неделю, сама на даче жила. Вчерась вот только и объявился… — И Дед уже не без остановок поковылял дальше, и скоро его спина в потертом пиджачке, застегнутом на все пуговички, слилась с начавшими зацветать зарослями лопухов, ровным строем стоявших на плодородной земле перебравшихся в город или на местное кладбище сибирских хлебопашцев. И ничейная теперь земля, словно не дождавшаяся жениха невеста, отдалась цепким и жадным до ее нежного тела чужакам. Не пропадать же добру, коль других желающих жить с ней, пусть и без взаимности, не нашлось.

А мы с Джоем остались сидеть на лавочке… И каждый думал о своем: он поглядывал на забор, где давно почему-то не появлялись сварливые сороки; а я смотрел вслед неторопливо идущему по деревенской улице Деду и думал, кто меня позовет к себе, когда доживу до его возраста…

А если этого не случится, не пропаду. Возьму Джоя, и мы пойдем дорогами, где нет машин и ненавистных светофоров, капканов и других выдуманных кем-то безжалостных приспособлений против всего живого. Мы пройдем мимо сборищ людей, занятых наиважнейшими делами; мимо монументальных храмов, обряженных в золото и мрамор; мимо особняков с решетками на окнах; мимо дымящих труб каких-то там производств; мимо вырубленных лесов и свалок; мимо мертвых деревень; мимо обмелевших рек и оставим все это миру, живущему без любви.

Я знаю, Джой с его обостренным обонянием рано или поздно приведет меня в страну, где сокрыто дарованное нам Богом чудо радости и свободы. Где нет иных законов и правил, кроме одного — правила любви… Там нас давно ждут, примут и вылечат от неизлечимой болезни, зовущейся безверием.

17 февраля 2017 г.

Примечания

1

На шармачка - кое-как, без усилий.

Content

Вячеслав Софронов
ЩЕПА И СУДЬБА

ЩЕПА И СУДЬБА

ОТ АВТОРА

ВСТУПЛЕНИЕ. ЩЕПА

И СОВСЕМ ОНА НЕ КОЛЮЧАЯ… ЭТА ПРОВОЛОКА…

СЫН ИРТЫША (МОИ РОДИТЕЛИ)

МУКИ ПИСАТЕЛЬСКИЕ

СКОЛ НАШЕГО ОБУЧЕНИЯ…

ВЕЛОСИПЕД ИЗ РЕЙХСТАГА

ФОКУСЫ И ДРУГИЕ ОПАСНЫЕ ОПЫТЫ

ВЕРХИ И НИЗЫ ОБРАЗОВАНИЯ

В ПЕД НА ВОСЕМЬ ЛЕТ

КЛАДБИЩЕНСКИЕ МОТИВЫ

НЕСПОРТИВНЫЙ ЛАГЕРЬ

ДУХ ЕРМАКА

ДОРОГИ И ТРОПЫ СИБИРСКИЕ

КЛАД КОЛЧАКА

ПОДЗЕМЕЛЬЯ ТОБОЛЬСКА

ХАНТЫ-ПИТЛЯР

АСХАТ ИЗ ЕШАИРА

СПАСОВ ДЕНЬ

СЛАВА БАЛАМУТОВ

А КАЗАКИ ПЕЛИ…

КЛАССИКИ

КАЧЕЛИ-КАРУСЕЛИ

РУССКАЯ ГОРЧИЦА

КУДА УШЕЛ МЕНДЕЛЕЕВ?

МОЯ ПУТЕВОДИТЕЛЬНИЦА

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ТВОРЯЩИЙ. СВОБОДА ВЫБОРА (Creator. Libertas arbitrii)

ЗАБЛУЖДЕНИЯ ЗАБЛУДШИХ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СОЧИНИТЕЛЬСКАЯ

Введение в образ

Литературный процесс с деревенским акцентом

Предсочинительские хлопоты

Приватные размышления автора о сочинительстве, и не только о нем

О Фабуле Фабуловне, Голиафе Голиафовиче и литературно-классовой принадлежности

Автор и редактор — братья навек?

О роли рядового Башмачкина в литературном процессе

Продолжение повествовательной фабулы

От диспозиции к композиции и до экспозиции

Фабула переходная и потому печальная

Файл-фабула второй, опять жe грустный

Рассуждение первое. О сути бытия и устройстве человека

Утраты и обретения

О пользе и вреде сочинительства

От фабулы к замыслу и свершению

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПАСТОРАЛЬНАЯ

Пасторалька разгонная

Прообраз женщины, унылый на пасторальном фоне

Образ грусти и тоски, или… Иди ты в идиллию…

Кабачковая кабала

Perpetuum без mobile

О былях и небылях

Рассуждение второе. Крамольно-спорное… все на ту же тему — о душе…

Антипастораль отравительно-беспощадная

Ремесло соительства

Этюд притчевый

Очередное авторское рассуждение, кажется третье, о сути бытия, воле и свободе, зачем-то нам данной…

Комбинация сюжетно-фабульная

Промежуточное размышление о любви как таковой

Узелок сюжетно-лирический

Развязка внесюжетная, но неизбежная

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ИСКУСИТЕЛЬНАЯ

Искус первый

Преодоление искушения. О гостях и хозяевах

От радушия до равнодушия

Искушение очистительное

Афино-победительное

Терзания авторские

Диванные страдания

Расставания беспечальные

Контрапункт о свободе и обо всем, что с ней связано

Размышление на тему эгоцентризма и прочих факторов риска

Сюжет скотско-пастуший

Пастораль, не предусмотренная замыслом

В меру о мерине и остальных четвероногих тварях

Не водись с водой

Остракизм без абстракции

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. СОСТРАДАТЕЛЬНАЯ

Громовержение как предупреждение

Уют уединения

Оберег от радужных надежд

Вирус любовный, часто смертельный

Свобода без выбора

От мистерии до истерии

Заблуждение виртуальное

Страдальные странности

Пигмалионство авторское

Шаманизм сочинительства

ЭПИЛОГ ФАБУЛЬНЫЙ

МОЯ СОБАКА ВСЕГДА ПЕРЕХОДИТ ДОРОГУ ТОЛЬКО НА ЗЕЛЕНЫЙ СВЕТ…

1

2

3

4

5

6

Примечания