Шесть зимних ночей

Сборник рассказов

Авторы:

Кэти Астэр, Лизз Демаро, Мария Покусаева, Надя Сова, Кристина Той, Владимир Торин

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Кэти Астэр, Лизз Демаро, Мария Покусаева, Надя Сова, Кристина Той, Владимир Торин, 2024

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

Владимир Торин. Мистер Ворончик

Старая гостиница «Габенн» на Чемоданной площади обычно была местом тихим, сонным и довольно тоскливым, но только не сегодня. В тесных коридорчиках то и дело хлопали двери номеров, на лестнице звучал топот, а на стене за стойкой портье постоянно трезвонили колокольчики.

– Коридорный! – раздавалось тут и там. – Коридорный! Коридо-о-орный!

Юный коридорный Томас Гаррет, младший сын господина Гаррета, хозяина гостиницы, пытался попасть в свою комнатку уже почти час, и ему все не удавалось это сделать.

У него было очень срочное и важное дело, но что значат твои личные дела, когда ты простой коридорный. Едва ли не каждый встреченный им по пути постоялец считал своим долгом выдать ему какое-нибудь задание и не отпускал от себя до тех пор, пока Томас его не исполнит.

– Коридорный! – Мистер Родберд из второго номера ткнул в руки Томаса очередную, уже восьмую за сегодня, пару туфель. – Почистите их! Да побыстрее. Что? Никакая из предыдущих семи пар не подходит! Мои ноги вечером должны блистать!

– Коридорный! – Миссис Тарт из шестого номера всучила Томасу перемотанную ленточкой стопку открыток высотой с самого Томаса. – Нужно разослать их как можно скорее! И это еще не все – у меня тут два чемодана открыток! Да будет вам известно, многие в этом городе ждут от меня поздравление!

– Коридорный! – Мистер Порингтон из семнадцатого выскочил прямо на лестницу с таким видом, как будто близится конец света и он сам по неосторожности его спровоцировал. – У меня распрямился ус! Нужно срочно исправить это безобразие и завить его обратно!

– Коридорный! – Молодая писательница мисс Уинспилл из двенадцатого номера продемонстрировала Томасу свои опухшие красные пальцы. – Мне нужна ваша помощь! Я заканчиваю последнюю главу романа, а пальцы болят стучать по клавишам машинки! Будете печатать под диктовку. Как у вас обстоит дело с длинными словами вроде «гиппопотомонстросескипедалофобия»? Что? Конечно, такое слово существует! Оно означает боязнь длинных слов…

– Коридорный! – Скользкий тип мистер Спилли из двадцать первого едва ли не силой затащил Томаса в свой номер. – Возмутительно! Сюда не подведен лифт для еды! Мне нужны пути отступления! Зачем мне пути отступления? Не ваше дело! Тащите веревку – вывешу ее в окно! Это лучше, чем ничего…

Томас пытался объяснять, что торопится, что его очень ждут, но никто не слушал. Требования! Поручения! Задания!

Исполняя все эти порой абсурдные капризы, коридорный с головы до ног промок; его бордовый мундирчик уже давно сидел вкривь, очки в круглой оправе на носу запотели, а волосы под форменной шапочкой разлохматились и превратились в некое подобие старой щетки.

Сильнее всего его раздражали, впрочем, даже не постояльцы, а то, что в гостинице было еще два коридорных, к которым можно обратиться. На Уинслоу, правда, вообще не стоило полагаться, а Фредди, старший брат Томаса, изобрел замечательный способ, как избегать обременительных забот: «Простьить мьеня, мьистер! – отвечал он на какую-нибудь просьбу постояльца. – Я не говорить на ваш язык и не понимайт ни слова! Но мой брат Томас знать все языки, спросить у него…» Как ни странно, это срабатывало, хоть отец и обещал Фредди, что оторвет ему уши, если тот не оставит свои шуточки. Несмотря на это, Фредди пользовался тем, что отец занят за стойкой, и навесил тяжеленный мешок, полный постояльцев, на хрупкие плечи брата.

Еще вчера скучные и похожие на лунатиков обитатели номеров вдруг превратились в нервных и дерганых чудаков, и в этом, по правде, не было ничего удивительного – до Нового года оставалось всего несколько часов.

Гостиница полнилась нетерпением и волнением, шли последние приготовления. В коридорах витали запахи хвои и душистого грога, с кухни тянуло ароматом запекаемого гуся. Повсюду горел свет – по случаю праздника все плафоны газовых рожков почистили, и это место, избавившись от темных мрачных углов, вдруг перестало быть собой – тоскливой гостиницей, куда почтенных джентльменов и дам не заманишь даже посулами низких цен на номера (что было неправдой) и, само собой, исполнительных коридорных (отчасти правда)…

Разобравшись с поручением четы Чарвей из тринадцатого номера (перепеленать их сынишку Маттиаса, что, к своему огорчению, коридорный делал с момента, как они въехали), Томас уже двинулся было к двери своей комнатки, сжимая в руке продолговатый бумажный сверток, когда вдруг кое-что в Газетной гостиной привлекло его внимание.

В гостиной близость Нового года ощущалась сильнее всего. Горел камин, по радиофору шла праздничная передача. В центре гостиной стояла высокая разлапистая ель, на которую Фредди, долговязый и тощий, со скошенной набок шапочкой коридорного, лениво надевал игрушки. На диванчиках у стен сидели некоторые из постояльцев: кто-то читал газету, кто-то потягивал грог, а кто-то обсуждал с соседом новости – в «Сплетне» писали, что сани Человека-в-красном видели в городе.

Но все это Томаса сейчас не заботило.

В кресле у окна сидел мистер Тёрнхилл из восьмого номера. Это был старик лет семидесяти с узким сероватым лицом, клочковатыми, похожими на драный войлок бакенбардами и такими мохнатыми бровями, что в них, как в лесу, запросто мог поселиться волк и заблудиться девочка в красном капюшоне с пелериной.

Мистер Тёрнхилл Томасу нравился. Добрый, приветливый, общительный – такие господа нечасто сходят с поезда в Габене. Вместе со своим чемоданом, сшитым из лоскутов, он появился на пороге гостиницы месяц назад, с первым снегом. Сразу же сказал, что является представителем старой, почти забытой профессии путешествующих сказочников и попросил номер с окном, выходящим на север. Постояльцем он был тихим, нетребовательным, но Томас сразу понял, что джентльмен это очень таинственный. А еще старика мучило горе, похожее на болезнь. Позже он признался, что потерял кое-что здесь, на вокзале, – чувство потери было не излечить никакими пилюлями, и порой мистер Тёрнхилл впадал в меланхоличное и подавленное состояние.

Сейчас старик как раз в нем и пребывал – казалось, он единственный, кто не ждет праздника. С тоской и безразличием мистер Тёрнхилл смотрел на идущий за окном снег и каждый раз вздрагивал, когда ветер начинал выть в дымоходе.

Томас направился прямиком к нему.

– Мистер Тёрнхилл, – сказал он, подойдя, – у вас все хорошо?

Вопрос был странным, ведь Томас знал, что у него не все хорошо.

Старик медленно повернул к нему голову. Его серые глаза были полны печали.

– У меня все хорошо, Томас, благодарю вас.

– Может быть, вам что-то нужно? Я могу принести вам грога…

– Не нужно, благодарю, Томас. Вы очень добры. Хотя… скажите, почтальон мне ничего не приносил?

Томас покачал головой, и старик снова отвернулся.

– Я так и думал, – едва слышно произнес он. – Чуда не случится…

– Не огорчайтесь раньше времени, мистер Тёрнхилл. До полуночи есть время, а Человек-в-красном…

– Человек-в-красном слишком занят, чтобы навещать какого-то бездомного старика, молодой человек. Да и существует ли он на самом деле?

– Конечно, существует, – убежденно сказал Томас. – У него и правда сейчас очень много дел, но я уверен, что он ответит на ваше письмо.

– Мое письмо… – проворчал старик. – Я жалею, что поддался на ваши уговоры, Томас, и написал ему. Не стоило… не стоило даже надеяться. Я не заслуживаю чуда…

– Заслуживаете, – возразил Томас. – Все заслуживают чуда. А когда еще чудесам сбываться, как не на Новый год. Верьте, мистер Тёрнхилл. Просто верьте! Я убежден, что ваше желание сбудется – просто подождите немного…

Мистер Тёрнхилл опустил голову на грудь и беззвучно заплакал. Томас, неловко потоптавшись у его кресла, решил, что лучше оставить старика в покое.

Он направился к выходу из Газетной гостиной, но покинуть ее не успел. Его схватили за шиворот, а затем затащили за елку.

– Пусти! Пусти, Фредди!

Фредди отпустил Томаса, и тот, гневно глядя на брата, подтянул свой бордовый мундирчик.

– Что тебе было нужно от этого спятившего старика? – спросил брат с подозрением. – Это как-то связано с тем, что ты последние два дня куда-то сбегаешь из гостиницы?

– Ничего он не спятивший, Фредди! – возмущенно ответил Томас. – Он просто очень одинокий и несчастный…

Фредди усмехнулся, продемонстрировав настолько широкую щель между передними зубами, что в нее могла пробраться и мышь.

– Еще как спятивший, – сказал он. – Ты слышал, что он рассказывает? Будто его в детстве похитил Крампус, а брат якобы спас его. Все как в новогодней пьеске.

– Я ему верю.

– Тогда ты болван, Томми. – Брат прищурился. – Но я знаю, что ты что-то задумал.

– Задумал?

Томас поправил очки. Все это было крайне не вовремя. Фредди всегда только и ждал, чтобы устроить какую-нибудь пакость – если он пронюхал о том, что Томас скрывал, бед не оберешься…

– У тебя какая-то тайна, – с важным видом сказал брат. – Я видел, как ты ходил на вокзал вчера, а потом якобы помогал выселившейся мадам Поркард донести ее багаж до трамвайной станции и сам сел на трамвай. Куда ты ездил?

– Нужно было помочь мадам донести багаж до дома ее кузины. У нее были очень тяжелые чемоданы…

– Ну ты и врун, Томми. Я тебя хорошо знаю и сразу вижу, когда ты что-то скрываешь. Думаю, отцу будет любопытно узнать…

– Не говори ему ничего! – испуганно прошептал Томас, и Фредди самодовольно осклабился.

– Вот видишь! Рассказывай…

– Не сейчас, Фредди. Я тороплюсь. Я все тебе расскажу. Только потом. Ты же знаешь, что я все тебе рассказываю.

– Куда это ты так торопишься?

– Нужно отнести это новому постояльцу, – сказал Томас, продемонстрировав свой сверток. – Он и так меня заждался…

– Новый постоялец? Гм… Сегодня ведь никто не вселялся. Ты снова скрытничаешь, но я слежу за тобой, Томми, меня не проведешь.

Под пристальным взглядом брата Томас выскользнул из Газетной гостиной и ринулся по коридору. Кое в чем он не солгал – новый «постоялец» действительно ждал этот сверток, а он, Томас, и так слишком задержался. Оставалось надеяться, что «постоялец» проявит терпение, хотя, зная этого господина, Томас боялся, что «нерасторопного коридорного» ждет целая буря возмущения и негодования из-за задержки. Он ведь сказал ему, что скоро придет…

«Только бы этот тип не сожрал мои рисунки или карандаши, – испуганно подумал Томас. – Я потратил на них все, что оставалось от чаевых…»

Добравшись до своей комнатки у лестницы, он затаил дыхание и открыл дверь.

– Прошу прощения, – начал коридорный, переступив порог. – Я знаю, что меня долго не было, но…

Томас оборвал себя на полуслове. Комнатка была пуста. Его рисунки – угольные бабочки и кривоватые портреты некоей мисс, сделанные прямо на страничках старых газет, – как и прежде, висели на стене, закрепленные булавками. Карандаши на тумбочке также были на месте, а вот «постоялец» в комнатке отсутствовал. И хуже всего – на полу у кровати валялась сорванная с уже упакованного подарка оберточная бумага; рядом в беспорядке лежали ленты.

Подарок – очень важный подарок! – исчез!

И тут где-то на этаж ниже раздался дикий женский визг.

Томас выскочил из комнаты и с отчаянием схватился за голову.

В ней пронеслась мысль:

«Что я наделал?! Зачем привел его сюда! Отец точно меня убьет!»

…А еще час назад все шло своим чередом, все было тихо и спокойно – по меркам гостиницы незадолго до Нового года, разумеется. Постояльцы готовились к празднику, и никакая мисс пока даже не догадывалась, что скоро завизжит, как будто ей защемило пальцы в мышеловке.

– Томас! – раздалось от стойки регистрации.

Томас не услышал.

Он завороженно глядел в окно на Чемоданную площадь. Прежде на его памяти она не была такой красивой – сейчас картина за окном походила на праздничную открытку. Обычно хмурые, затянутые дымом и гарью привокзальные кварталы укутались в белое пуховое одеяло, в воздухе парили снежинки, и меж ними проглядывали огоньки – десятки разбросанных по всей площади рыжих огоньков. Они таинственно мерцали и порой будто бы подмигивали.

Площадь тонула в предпраздничной суете. Из здания вокзала выходили приезжие с чемоданами, они поспешно забирались в кэбы на станции или в ожидавший их трамвай, а кто-то вливался в толпу прохожих. Пришвартованный в центре площади дирижабль «Бреннелинг» сегодня больше никуда отправляться не собирался – погода была нелетной: к вечеру ожидалась метель.

Экипажи гудели и клаксонировали, а прохожие сновали по тротуарам, торопясь поскорее попасть домой и совсем не обращая внимания на стоявшего у входа в Старый пассаж Человека-в-красном. Само собой, Человек-в-красном был ненастоящим – его роль исполнял заводной автоматон в шубе и с накладной белой бородой. Механоид напоминал прохожим о том, чтобы не забыли запечь гуся, раскрасить праздничные открытки и украсить елки.

Томасу о таком напоминать не нужно было. Еще днем они с Фредди притащили в гостиницу большую елку, купленную у мистера Макфи, открытки для всех постояльцев раскрасили еще накануне, а что касается гуся, то сейчас на кухне тетушка Агнесс, должно быть, как раз его готовила. Эх, поскорее бы его попробовать… Чем ближе был праздник, тем медленнее тянулось время…

– Томас! – прозвучало вновь, и коридорный вздрогнул так, что его очки сползли на кончик носа.

– Да, отец, – сказал он, повернувшись.

Господин Гаррет, обладатель пышных бакенбард, плавно переходящих в усы, и бордового (под цвет обстановки и формы коридорных) твидового костюма, хмуро глядел на сына.

– Ты снова замечтался! – осуждающе воскликнул он, достав из жилетного кармашка одни из своих шести часов на цепочках (все его часы показывали разное время, и только господин Гаррет понимал, какое именно какие из них показывают). – Сейчас не время мечтать – у нас полно забот!

– Когда еще мечтать, если не сейчас? – возразил Томас. – Новый год близко…

– Не спорь со мной. Миссис Кархх из восемнадцатого номера не может разжечь камин – нужно ей помочь: мы же не хотим, чтобы она замерзла и превратилась в сосульку.

Лично Томас был бы не против такого исхода. Постоялица из восемнадцатого номера являлась худшим представителем тех, кто останавливался в гостинице. Склочная и доставучая, она вечно на что-нибудь жаловалась: то перышко вдруг закололо в подушке, то под ковром что-то завелось, то на стене от лампы появлялась пугающая тень, похожая на крысоподобного джентльмена в цилиндре… И каждый раз она звонила в звонок и вызывала коридорного. Эх, вот было бы неплохо, если бы она простояла в виде тихой спокойной, молчаливой сосульки хотя бы полчаса.

– А ты можешь послать к миссис Кархх Уинслоу?

Томас кивнул на развалившегося возле звонка на стойке и яростно облизывающего хвост толстого полосатого кота в костюме и шапочке коридорного. Услышав вопрос Томаса, кот мгновенно прекратил свое занятие и уставился на него исподлобья. На широкой усатой морде явно читалось: «Сам иди к этой мерзкой старухе!»

Кот был очень ленивым – в его обязанности входило ловить гостиничных мышей, но это не мешало упомянутым мышам сновать по тесным коридорчикам и спичечным коробкам номеров с таким наглым видом, словно каждая являлась здесь вполне законной постоялицей.

– Очень смешно, Томас, – проворчал отец. – Как он разожжет камин? И еще одно: прежде, чем идти к миссис Кархх, загляни в угольный ящик – Агнесс слышала там возню. Должно быть, снова гремлин забрался.

Томас удивленно округлил глаза.

– Что гремлину там делать? В угольном ящике мог завестись только кобольд!

Отец ожидаемо тряхнул головой, как делал всегда, когда Томас его разочаровывал или огорчал.

– Кобольдов не существует, Томас. Хватит болтать о небылицах, это старикашка Тёрнхилл тебе голову задурил кобольдами всякими! Избавься от вредителя и отправляйся к миссис Кархх. Пошевеливайся!

Томас вздохнул, поправил форменную шапочку и направился к чулану в дальнем конце этажа. Достав оттуда грубые рабочие перчатки, он зажег керосиновый фонарь и вышел через заднюю дверь во двор.

Снега успело намести столько, что пришлось пробираться к угольному ящику, утопая в нем по колено. Ветра не было – и то хорошо…

Даже с расстояния в дюжину шагов стало ясно, что в большом ржавом коробе и правда кто-то был. Ящик сотрясался, крышка, грохоча, подпрыгивала, из-под нее раздавался тоненький голосок.

– Проклятая железяка! Выпусти меня! Тебе меня не удержать!

Томас застыл. Кто бы в ящике сейчас ни сидел, это точно был не кобольд и уж точно не гремлин.

– Ну что за напасть! – продолжал возмущаться пленник. – Ну, я тебе задам, дурацкая коробка!

Томас отмер и осторожно подошел к ящику.

– Эй! Кто там внутри?!

Грюканье стихло. Как и голосок.

– Кто там внутри? – повторил Томас. – И что вы делаете в нашем угольном ящике?

– Выпусти меня! – потребовал обладатель тонкого голоска. – Если не хочешь испытать на себе мой страшный гнев!

– А вот и не выпущу! – ответил Томас. – Пока не скажете, кто вы и как туда попали.

– Ну пожа-а-алуйста, – заканючил пленник. – Я должен выбраться! Здесь очень плохо! И в нос лезет всякое… всякое… а-апчхи!

Томас сжалился, подошел и посветил себе фонарем.

– Я открываю, – сказал Томас. – Только без глупостей!

Взявшись за крышку, он осторожно приподнял ее.

Из ящика тут же вывалилось что-то странное, и коридорный выпучил глаза.

В снегу копошился какой-то… человечек? Больше причудливое существо, впрочем, походило на довольно уродливую общипанную птицу. Если бы, конечно, у птиц были тощие ручонки и ножки, а также белая, как и снег кругом, кожа. На тонкой шее существа сидела совершенно лысая голова со здоровенным острым носом, двумя круглыми черными глазами и изломанной трещиной рта. Это нечто и в самом деле чем-то напоминало гремлина.

– Ты… кто? – потрясенно спросил Томас, глядя, как существо сунуло нос в снег, пытаясь очистить его от угольной пыли.

Коротышка испуганно взвизгнул и нырнул за ящик. Оттуда тут же раздалось:

– А-апчхи!

Подняв повыше фонарь, Томас заглянул за ящик. Там уже никого не было.

– А ты кто? – прозвучало за спиной.

Томас резко обернулся. Из снега торчала голова коротышки. Взгляд черных глаз сверлил коридорного.

– Что это за глупая шапка? – спросило существо, и Томас непроизвольно прикоснулся к шапочке.

– Я Томас. – Он кивнул на заднюю дверь. – Служу коридорным в отцовской гостинице.

– Что такое «гостиница»? – с любопытством спросил коротышка, и Томас даже не поверил своим ушам: как такого можно не знать?!

– Гостиница – это место, в котором селятся приезжие.

– Приезжие?

– Люди с чемоданами.

Из снега вылезла ручонка, и коротышка задумчиво почесал острыми когтями кончик носа.

– Не люблю чемоданы. И людишек не люблю. Они все подлые и мерзкие. Кроме Зои. Зои хорошая, она со мной разговаривала и рассказывала мне сказки, но ее папаша много лет держал меня в коробке. Он злобный и коварный! Заманил меня рыбой и поймал! А потом запер!

– Мне очень жаль.

– А потом я освободился. Сам! И без чьей-то помощи! Проявил чудеса ловкости – я вообще очень ловкий, – подумав, существо добавило: – и ужасный! Я – худшее бедствие, какое когда-либо приключалось! Я… я… а-апчхи!

Томас улыбнулся. Угрожающим «худшее бедствие» упрямо не желало выглядеть. А еще в его словах явно слышалось неприкрытое хвастовство.

– Как тебя зовут? – спросил Томас.

Коротышка сморщил нос и нырнул в снег, а потом выскочил наружу и по-кошачьи запрыгнул на крышку угольного ящика. После чего встал во весь свой крошечный рост и, горделиво вскинув голову, продекламировал:

– Скоро все узнают мое имя! Мое ужасное имя, которое несет гибель и разрушения! Я – рок, посланный разрушить этот гадкий город!

Если существо и пыталось напугать Томаса, у него ничего не вышло. Оно выглядело крайне нелепо и очень забавно.

– Так как тебя зовут?

– Мистер Ворончик, – наконец представился коротышка.

Томас не смог сдержать снисходительную улыбку.

– Как ты оказался в угольном ящике, Ворончик?

Коротышка приуныл.

– Я бродил по городу, и меня сюда привел запах рыбы. Очень вкусный запах! Я забрался на ящик и провалился. Подлый ящик! – Он топнул, и крышка отозвалась лязгом. – Очень есть хочется…

Томас пожалел маленького хвастуна. Тот вдруг показался ему таким опустошенным и беспомощным, что ему неожиданно стало грустно.

– Наверное, ты учуял рыбу, которую готовит к праздничному ужину тетушка Агнесс. Если хочешь, Ворончик, я принесу тебе одну.

– Хочу две. Мне нужны силы, чтобы разрушить город.

Томас усмехнулся.

– Ладно, я попробую стащить две. Жди здесь…

– Не хочу здесь. Мне здесь не нравится.

– Ах да, – кивнул Томас. – Ты, наверное, совсем замерз.

Ворончик возмутился:

– Что? Нет! Я люблю снег! Просто обожаю! Мне здесь не нравится – дыра какая-то.

Томас даже обиделся.

– Ну, ваша светлость, не окажете ли мне честь занять шикарный номер, пока ждете свой великолепный ужин?

Ворончик иронии не уловил и с радостным видом закивал. Томас вздохнул – его вдруг посетила мысль, что он сильно пожалеет о том, что собирался сказать, и все же произнес:

– Ладно, пойдем. Только смотри, чтобы тебя никто не увидел…

Ворончик широко и довольно жутко улыбнулся.

– Я сама незаметность. Никто даже не догадается, что я здесь…

…Что ж, как вскоре выяснилось, незаметность Ворончика была сильно преувеличенной.

Томас бросился на визг с мыслью: «Кажется, этот мелкий пройдоха решил начать разрушение города, о котором говорил, с нашей гостиницы!»

Визжала миссис Бонавентур из седьмого номера. Когда Томас вбежал к ней, мадам стояла на собственной кровати, придерживая подол платья. В воздухе висели облака пудры, по всему номеру валялись разбросанные вещи постоялицы. Мадам Бонавентур была актрисой и прибыла в Габен в надежде устроиться в один из местных театров, поэтому ее багаж составляли по большей части сценические костюмы и реквизит – повсюду на полу лежали боа, веера, зонтики и платья под различные амплуа.

– Мадам, что случилось?! – воскликнул Томас.

– Крыса-переросток! – драматично воскликнула миссис Бонавентур, старательно переигрывая. – Я зашла в номер после чаепития, а она была здесь и копалась в моих вещах! Эта уродливая мерзость стащила мою ночную рубашку!

– Вашу… гм… ночную рубашку?

– Да! Любимую рубашку – белую, с перьевым воротником!

– Куда она побежала?

– Ночная рубашка?

– Крыса-переросток, мадам!

Постоялица вытянула руку и ткнула ею, указывая на дверь.

Томас выбежал из номера и под разразившийся с подмостков кровати трагичный театральный монолог помчался по коридору.

На лестнице, что вела наверх, он увидел ночную рубашку мадам Бонавентур – она лежала на ступенях, похожая на призрака, который вдруг устал и решил прилечь отдохнуть.

Томас уже наклонился, чтобы поднять ее, как этажом выше раздался жуткий грохот. За ним последовали крики – кричали джентльмены.

Взбежав по лестнице, Томас остановился в коридорчике и распахнул рот, потрясенный открывшейся ему картиной.

На боку лежал большой кофейный варитель, который они с братом обычно возили от номера к номеру. Медный аппарат покачивался в густой туче пара, его три колесика поворачивались, а из раскрытой емкости для кофе выливалась горячая черная жижа. Лужа на ковре все увеличивалась, постепенно затягивая весь этаж и подбираясь к лестнице…

В коридоре было двое постояльцев, мистер Пьюди из одиннадцатого номера и мистер Тренкель из четырнадцатого. Оба прикидывались цирковыми мартышками и, боясь замочить туфли или и вовсе утонуть в кофе, висели на стене, держась побелевшими пальцами за газовые рожки. В черной луже лежали оброненные трости обоих джентльменов.

Увидев коридорного, постояльцы тут же заголосили.

– Здесь гремлин! Напудренный гремлин! – вопил один.

– Бледный, как моя покойная бабушка! – вторил ему второй.

– Куда он делся?

Головы постояльцев одновременно повернулись к окошку в тупике коридора. Оно было открыто, и на этаж залетал снег.

«Сбежал? Он сбежал?!» – подумал Томас. Коридорный не знал, радоваться ему или огорчаться. С одной стороны, виновник бедлама покинул гостиницу, но с другой… он прихватил и подарок! Такой важный подарок!

И тут прогремел выстрел. Томас дернулся и вжался в стену. Оба постояльца от неожиданности и страха разжали пальцы и плюхнулись в лужу, подняв фонтаны черных брызг, а затем с воем разбежались по своим номерам.

Раздался второй выстрел, и Томас бросился туда, откуда он звучал. Дверь номера мистера Спилли этажом ниже была открыта. Сам постоялец прятался за стулом, дуло револьвера, который мистер Спилли сжимал в руке, дымилось.

– Вы стреляли! – воскликнул Томас. – В гостинице нельзя стрелять!

– Мне плевать! – рявкнул мистер Спилли. – Я так и знал, что они меня здесь найдут!

– Кто?!

– Свечники, разве не ясно? Я здорово им насолил, и вот они подослали ко мне убийцу…

– Убийцу? – с сомнением спросил Томас.

– Да. Лучшего убийцу в городе! Карлика по прозвищу Замочная Скважина! Он такой мелкий, что пролезет в любую щель. Он забрался по веревке в окно и пытался напасть, но я был начеку! Я точно задел его! Ха! В его шкуре появилась новая дырка! Будет знать, как связываться с Робертом Удавочником Спилли!

– Где он сейчас?

Мистер Спилли ткнул револьвером в чернеющую трубу воздуховода под потолком, рядом с которой на одном гвозде висела, покачиваясь, витая решетка.

– Сейчас он может быть где угодно… – сказал постоялец.

До слуха Томаса донесся гул. Посвистывающий гул, перемежающийся лязгом и скрежетом. Коридорный знал эти звуки с детства.

– Это не убийца, сэр! Уберите револьвер немедленно, пока мой отец не потребовал сдать ключ от номера!

Томас ринулся по коридору к лестнице.

Из всех комнат, мимо которых он пробегал, раздавался звон колокольчиков, некоторые двери открылись, из-за них выглядывали недоуменные и испуганные постояльцы – все желали знать, что происходит.

Спустившись на первый этаж, Томас подбежал к стоявшему у двери кладовки Забытых вещей чистильному шкафу. Кабинка, в которой обитатели гостиницы могли почистить свои костюмы, дрожала и тряслась. Лязг механизмов заполонил все кругом…

Сжав зубы, Томас распахнул дверь.

– Попался!

Чистильный шкаф был пуст. Вращались щетки на выдвижных механизмах, охаживая старый деревянный манекен, и все… беглеца внутри не наблюдалось.

– Томас! – прозвучало яростное от входной двери, и коридорный похолодел.

Повернув голову, он увидел отца. Тот стоял у порога в наброшенном на плечи пальто и сжимал в руках коробку, полную писем, – должно быть, выходил встречать почтальона.

– Что здесь творится, Томас?!

Коридорный дернул рычажок, и шкаф выключился.

– Я слышал выстрелы и крики, – продолжил отец. – Ни на секунду нельзя отлучиться! Что творится в моей гостинице, хотел бы я знать?!

Томас не нашел ничего лучше, как солгать, хотя это вряд ли помогло бы ему сейчас избежать отцовского гнева.

– Это гремлин из угольного ящика, – сказал он. – Коротышка… я пытался его поймать, но он проскользнул в гостиницу.

– Гремлин?! И как ты его упустил?! Тебе даже такое простое поручение нельзя доверить!

Томас застыл.

– Отец…

– Не желаю ничего слушать!

– Отец! – воскликнул Томас. – Ты слышишь?!

Господин Гаррет прислушался. Откуда-то неподалеку раздавался приглушенный вой. Озадаченный, тоскливый и весьма оскорбленный вой…

– Это Уинслоу! – догадался Томас. – Звук идет… отсюда…

На ржавой бронзовой тележке у лестницы стопкой стояло несколько чемоданов. Вой доносился откуда-то оттуда.

Отец подошел и, поставив на стойку коробку, гневно глянул на сына. Тот понял этот взгляд и поспешно открыл верхний чемодан. Пусто… За первым последовали и второй, третий, четвертый… Уинслоу нигде не было, а вой все звучал.

Наконец, открыв последний, самый нижний чемодан, Томас обнаружил бедолагу Уинслоу. Кот глядел на него громадными испуганными глазами, хвост его торчал трубой, а шерсть стояла дыбом. Почти сразу, как крышка поднялась, Уинслоу выпрыгнул из чемодана и нырнул за стойку.

– Гремлин запер его в чемодане? – недоверчиво спросил отец. – Как это возможно?

Томас не успел ответить.

– Эй, что за кавардак?! – На первый этаж с лестницы выглянул Фредди. – В гостиницу снова заявились головорезы, пришедшие по душу Томми?

– Это не головорезы, молодой человек, – прозвучало хриплое за спиной Фредди, и тот, лишь заслышав этот голос, едва не свалился с лестницы.

К стойке медленно и величественно спустилась миссис Кархх из восемнадцатого номера.

– Я видела того, кто учинил весь этот беспорядок, господин Гаррет, – сказала старуха.

– Гремлин из угольного ящика, – кивнул хозяин гостиницы.

– Нет, это не гремлин. Это был гоблин-белсникель из свиты Крампуса. Он пришел, чтобы испортить Новый год.

Тут даже господин Гаррет не выдержал:

– Мадам, что за чушь вы…

– Где он, миссис Кархх? – прервал отца Томас. – Вы сказали, что видели его. Где и когда?

– Только что. Я видела, как он забежал в Газетную гостиную.

Томас и Фредди переглянулись и бросились туда.

Старуха сказала правду. Белсникель был в гостиной. Стоял перед украшенной елкой и потрясенно глядел на нее, задрав голову. Под мышкой он сжимал подарок, который стащил из комнаты Томаса, – стеклянный снежный шар.

Услышав шаги, Ворончик обернулся и попятился. Глянув на Томаса, он чуть склонил голову набок и высунул длинный черный язык, а затем снова повернулся к елке.

Томас и Фредди одновременно поняли, что сейчас произойдет.

– Нет, нет, нет! Не делай этого! – закричали они, не сговариваясь, и бросились к коротышке, но было поздно.

Ворончик запрыгнул на елку и покарабкался по ней. Закачались ветви, зазвенели развешанные на ниточках игрушки. Елка начала крениться…

– Держи ее, Фредди! – воскликнул Томас.

Фредди неловко выставил руки, пытаясь удержать заваливающуюся елку, но не смог, и та рухнула прямо на него.

Томас успел отскочить в последний момент. Красавица-елка лежала на полу, из-под нее раздавалась ругань Фредди, некоторые игрушки превратились в уродливые стеклянные осколки. Гоблин-белсникель из свиты Крампуса добился своего – испортил праздник.

К слову, сам он непринужденно, словно не натворил бед, высунул нос из колючей зеленой хвои и чихнул.

Томас прыгнул к нему, сунул руку в ветви и, схватив коротышку за ногу, выдернул его наружу. После чего отобрал снежный шар (повезло еще, что он был цел) и потащил Ворончика к выходу из гостиной.

Вслед ему раздался голос старого мистера Тёрнхилла, который ошарашенно наблюдал за всей сценой из своего кресла у окна:

– Это же… это не-птица… в Габене! Подумать только!..

Томас спустился с вырывающимся и пронзительно верещащим Ворончиком на первый этаж.

– Избавься от него! – с отвращением воскликнул отец, увидев «гремлина». – Унеси его прочь отсюда!

Томас вытащил Ворончика во двор и, быстро преодолев сугробы, добрался до угольного ящика. Открыв крышку, он засунул коротышку внутрь и захлопнул ее. После чего для надежности взгромоздил сверху стоявшую тут же коробку, полную старых сломанных часов.

– Нет! – заголосил Ворончик. – Только не ящик! Только не снова!

– Ты заслужил, – безжалостно сказал Томас. – Какой кавардак ты устроил! Поставил на уши всю гостиницу, переполошил постояльцев… перевернул елку!

– Я больше не буду! Выпусти меня! Выпусти!

Томас не слушал.

– Говорил же мне отец: «Твоя доверчивость тебя до добра не доведет, Томас…» Но я его не слушаю и вечно во что-то влипаю. Вот, пожалел «маленького несчастного» Ворончика, и чем это обернулось? Сам впустил в гостиницу белсникеля из свиты Крампуса, который собрался испортить праздник!

– Никакая я не белка! – возмущенно ответил Ворончик. – Я и не думал портить праздник. Это слишком мелко – мои планы намного масштабнее…

– Да, я помню: разрушить город, – раздраженно сказал Томас. – И что тебе этот город сделал?

Ворончик ответил не сразу.

– Уже не помню, – прозвучало из ящика. – Меня давно сюда отправили с заданием разрушить город, но, как только я здесь оказался, профессор Гримм схватил меня и запер в коробке. Но теперь я не в коробке, я выбрался, и ничто меня не остановит!

– Кроме этого ящика, – веско заметил Томас. – Если ты не белсникель и не собирался портить праздник, то зачем ты учинил этот разгром?

Ворончик поскреб изнутри стенку угольного ящика и жалобно всхлипнул. Томас едва сдержал себя, чтобы не выпустить маленького пройдоху.

– Я ждал в комнате свою рыбу, – едва не плача, сказал Ворончик. – Мне стало скучно, и я нашел эту штуку – она мне понравилась. Там снег внутри живет! Я с ней поиграл немного, а потом еще сильнее проголодался. Тебя все не было. Ну, я и пошел поискать еды. А потом какая-то злая дамочка обсыпала меня пудрой и попыталась поймать в ночную рубашку – я испугался и убежал. В коридоре на меня напали два каких-то типа, а я просто спросил, не найдется ли у них рыбешки! Они сразу же начали обзываться и попытались побить меня своими тростями. Один из них задел жуткую механическую штуковину, она перевернулась и затопила коридорчик горячей вонючей смолой. Пришлось спасаться бегством, пока я в ней не утонул. Выбравшись в одно окно, я забрался в другое. А там был какой-то хмырь с револьвером – он хотел меня подстрелить! Вообще-то, мне чудом удалось ускользнуть. А потом на меня напало очень мерзкое существо с хвостом! Это была драка, о которой сложат легенды! И я победил! Засунув мерзкое существо в чемодан, я побежал наверх и попал в замечательное место, и там было это дерево! Прекрасное дерево! На нем висели все эти прелестные штучки… прямо как на Крайвенгроу, празднике Снежной бури…

– Зачем ты полез на елку?

– Ты злился на Ворончика! Я испугался. Я не думал, что она упадет… Ты так и не принес мне поесть… где моя рыба? Две!

Томас даже распахнул рот от подобной наглости. Ну, это же мистер Ворончик – чего еще ожидать…

– Ты будешь меня выпускать? Мне здесь снова надоело.

Хороший это был вопрос. Признаться, Томас не знал, что делать со своим пленником: держать его в угольном ящике вечность он не мог, но и выпускать такое непредсказуемое существо было рискованно.

Ворончик будто уловил сомнения коридорного.

– Ну выпусти меня! – попросил он. – Я не буду разрушать гостиницу и портить праздник. Обещаю. Если только они не станут меня обзывать и лупить тростью. Я хочу есть… и хочу обратно свой стеклянный снежный шарик.

– Что?! – возмутился Томас. – Это не твой шарик! Это подарок на Новый год.

– Верно. Мне подарок.

– Не тебе! Это подарок… – Томас запнулся и понизил голос: – Это подарок для мистера Тёрнхилла. Он ему нужен. Этот шарик и так принадлежит ему. Ты даже представить не можешь, Ворончик, чего мне стоило его разыскать…

– Не понимаю. Зачем кому-то что-то дарить, если это что-то и так ему принадлежит.

Томас глянул на шарик. Это было настоящее произведение игрушечного искусства. Внутри находился крошечный городок, очень похожий на старый уютный Габен. Внизу к шару крепилась золоченая подставка, в которой чернела замочная скважина.

– Этот шар когда-то сделал для мистера Тёрнхилла его старший брат – и это единственное, что у старика от него осталось. Мистер Тёрнхилл потерял его на вокзале, когда прибыл в город. Он обыскал весь поезд, обыскал зал ожидания и даже Чемоданную площадь, но так его и не нашел. В Бюро пропавших вещей между тем ему сказали, что никакой шар туда не приносили…

– А ты его нашел? Где же он был?

– Одно время он был в Бюро пропавших вещей. Его туда принесла некая мисс, полагая, что потерявший шар человек будет горевать о пропаже и непременно захочет ее вернуть.

– Но ты сказал…

– Да, мистера Тёрнхилла заверили, что шар туда не поступал, но я хорошо знаю миссис Громбилль, которая заведует находками, а еще я знаю вокзал. Если что-то потерялось, оно непременно рано или поздно окажется у миссис Громбилль. У нас в гостинице тоже есть место, где хранятся вещи, оставленные и забытые постояльцами. Отец все норовит отдать содержимое кладовки старьевщику, но у него никак не доходят до этого руки. Там много полезного. К примеру, очень старая граммофонная пластинка с романсом Монтгомери Мо, а миссис Громбилль из Бюро потерянных вещей обожает старые романсы. Я отдал ей пластинку, и она так расчувствовалась, что призналась: ей приносили снежный шар.

– Она отдала его? – с любопытством спросил Ворончик.

– Нет. В Бюро его больше не было. Почти сразу после поступления к ней шара туда пришел вокзальный констебль мистер Хоппер.

– Констебль? Фу!

– Да, он очень неприятный господин. В общем, мистер Хоппер увидел шар и, заявив, что тот является важной уликой в расследовании кражи на вокзале, забрал его. Но я выяснил, что на самом деле шар ему просто понравился и он захотел подарить его на Новый год своей сестре.

– Какой подлый тип! И ты забрал шар у констебля?

– Не совсем. Миссис Громбилль сказала, что констебль все спрашивал про ключ, чтобы завести шар, а когда выяснилось, что ключа не было, сообщил, что отправится к мастеру ключей и замков. Такой мастер на Чемоданной площади только один – хозяин мастерской «Замочнингс». Ну, я и пошел к нему.

– Ты нашел шар у мастера? – спросил Ворончик, все сильнее погружаясь в историю поиска потерянного снежного шара.

– Нет. Мастер не успел подобрать ключ. За день до моего появления к нему за новыми отмычками пришли братья Догвилль. Это местные бандиты – у них все семейство занимается темными делишками, а возглавляет их Мамаша Догвилль. Братья увидели шар в мастерской и решили, что он станет неплохим подарком на Новый год для их Мамаши. Они забрали его, несмотря на все протесты мастера.

– Дай угадаю, – вставил Ворончик, – ты пошел к этим Догвиллям, но шара у них тоже уже не было?

– Не угадал. Шар у них был. Я выждал, когда вся семейка Догвилль отправится на ограбление, и проник в их дом на Собачьем пустыре.

– Это очень храбро, – оценил Ворончик.

– Да уж, – проворчал Томас. – На самом деле было очень страшно. Если бы отец прознал о том, что я сделал, он бы точно меня прибил. Так или иначе, я забрался в логово бандитов Догвиллей и нашел шар. Он был спрятан в носок и сунут под подушку на кровати младшего из братьев Догвилль. Я стащил его и выбрался из дома бандитов, а потом вернулся сюда. Вот и вся история, Ворончик. Понимаешь, как этот снежный шар важен? Мистер Тёрнхилл так по нему горюет. Он сказал, что когда потерял его, то будто бы потерял свое сердце. Ты можешь представить, каково это – потерять сердце?

– Могу, – неожиданно сказал Ворончик. – У меня украли сердце. Злобный доктор Ферро похитил его. Но однажды я его верну.

Томас не знал, правда ли это, или Ворончик, как всегда, привирает. Он уже собирался расспросить об этом своего маленького пленника, когда во дворе гостиницы раздался хруст снега под чьими-то ногами.

Томас обернулся и увидел громадного мужчину в пальто и котелке. Мужчина направлялся прямо к нему, его ухмылка не предвещала Томасу ничего хорошего.

– Ну привет, коридорный, – хрипло сказал он. – Ты украл то, что принадлежит нам.

Прищурившись, громила глянул на шар в руке Томаса, и тот спрятал его за спину, а затем попятился. Он понял, кто перед ним – один из братьев Догвилль! Они как-то прознали, что он украл шар! Но как?!

Догвилль будто прочитал его мысли и сказал:

– Кузен Билли заприметил, что по пустырю у нашего домика ошивается мальчишка-очкарик в шапочке гостиничного коридорного. Шапочка тебя выдала, парень. Мой тебе совет: когда идешь на дело, меняй костюмчик. Хотя что это я? Мой совет тебе не пригодится. Зря ты сунулся к Догвиллям, парень.

– Не подходите! – воскликнул Томас. – Не подходите ко мне!

Громила Догвилль рассмеялся, а затем протяжно свистнул.

Томас развернулся и бросился к двери гостиницы, но перед ней вдруг возник еще один тип в котелке – столь же непритязательной наружности. Он сплюнул в снег и покачал головой.

Томас застыл. Он уловил движение слева и повернул голову. Там был еще один Догвилль. Справа тоже хрустнул снег – парочка громил заходила и оттуда.

С отчаянием оглядываясь кругом, Томас крепко сжал в руке снежный шар.

– Вы не получите его! – воскликнул он. – Я вам его не отдам! Отец! Оте-е-ец!

– Папочка не поможет, парень, – прозвучало за спиной, и в следующий миг на Томаса, как сачок на мотылька, надели мешок.

Коридорный закричал и забарахтался, но тут земля ушла у него из-под ног, и он рухнул в снег. Мешок схватили, завязали, и кто-то взгромоздил его себе на плечо.

– Нет! – вопил Томас. – Помогите! Спасите!

– Никто не поможет тебе, парень, – прозвучало совсем рядом. – И не надейся на эту дрянную Зубную Фею – она сейчас слишком занята, чтобы тебя спасать. Ловит злодейку, которая появилась в Саквояжне, – ей нет дела до каких-то очкастых коридорных…

Следом раздался дружный хохот Догвиллей…

…Двор гостиницы был пуст. Лишь снег валил, заметая следы того, что здесь произошло. Выл ветер, и, кроме него, сейчас здесь не раздавалось ни звука.

– Томас?! – позвал мистер Ворончик, прислушиваясь.

Ответа не последовало, но пленник в угольном ящике и не надеялся его получить. Он прекрасно слышал все, о чем говорил этот злыдень, слышал крики Томаса.

Мистер Ворончик был зол. Нет, он был в ярости. Они схватили Томаса! Ну что ж, они поплатятся! Не нужно было им злить мистера Ворончика, потому что теперь его ничто не останавливало. Он и правда не хотел делать то, что собирался, но они его вынудили!

Угольный ящик вздрогнул…

…Старый пассаж на Чемоданной площади был давно заброшен. Располагался он рядом с шумным вокзалом, в шаге от него кипела и бурлила жизнь, но сам пассаж представлял собой островок мертвенной тишины, о котором все будто бы забыли.

На его дверях висели замки, окна были заколочены, устроенные внутри лавчонки много лет пустовали, а в стеклянной крыше зияли проломы, через которые в пассаж проникал снег. На мраморных полах, на лестницах и галереях громоздились сугробы.

Старый пассаж был местом, в котором частенько творились различные темные и мрачные дела. И именно сейчас, незадолго перед Новым годом, такие дела здесь и происходили.

Мешок с дергающимся внутри Томасом шлепнули на пол, и коридорный вскрикнул.

Кто-то развязал мешок, и в него забралась чья-то рука. Нашарив там Томаса, она схватила его за шиворот и вытащила наружу.

Томас ничего не видел – очки слетели с его носа и остались где-то в мешке. И все равно он почти сразу понял, где оказался, и содрогнулся – никто не услышит его криков и призывов о помощи. Со всех сторон стояли темные фигуры – они были размыты и напоминали здоровенные пятна. Шесть «пятен» с очень дурными намереньями и явно не в настроении.

Один из Догвиллей отобрал у Томаса снежный шар.

– Мы вернули свое, – сказал он хрипло, – а теперь настало время преподать тебе урок, коридорный.

Томас дернулся, но его тут же встряхнули, да с такой силой, что клацнули зубы.

– Куда собрался? – хохотнули в самое ухо Томасу, а потом его толкнули.

Коридорный запутался в ногах и едва не упал, но подхвативший его под руки Догвилль толкнул его, «передавая» одному из братьев. Схватив Томаса, тот швырнул его другому.

– Мне! Мне! Давай мне! – голосили остальные.

Окружившие коридорного плотным кольцом громилы переталкивали его друг другу, как мячик. Голова кружилась, перед глазами все прыгало и плыло, бедный Томас вопил, а это лишь сильнее веселило братьев Догвилль. Раз за разом грубые руки хватали его, разворачивали и толкали…

И тут жестокую забаву бандитов неожиданно прервали.

От главных дверей пассажа прозвучало громогласное:

– Именем полиции Габена! Никому не двигаться!

Догвилли переполошились. Головы в котелках повернулись на голос. Томас щурился и моргал, пытаясь различить его обладателя, но увидел лишь силуэт в синей форме и высоком шлеме и рыжее пятно света от фонаря, который держал в руке констебль.

– Это же Хоппер, флик с вокзала! – воскликнул кто-то из Догвиллей.

– Старина Хоппер! – добавил другой.

– Что, воришки на платформе «Корябб» перевелись?! – вставил третий.

Томас не спешил радоваться – вокзальный констебль слыл злыднем, с которым связываться было не менее опасно, чем с бандитами из темных закоулков Саквояжного района.

Громилы между тем подоставали ножи и короткие дубинки.

– Братцы, да он здесь один!

– Кажется, наш старина Хоппер решил сыграть в добряка перед Новым годом!

– Или выслужиться перед начальством. Глупый-преглупый флик! Думаешь, тебе выдадут премию, если схватишь братьев Догвилль?!

Констебль подошел ближе. В его руке была служебная дубинка, которая намекала, что шутить он не намерен.

– Мне нет до вас дела! – ответил констебль. – Мне нужен мой снежный шар! Отдайте его – и разойдемся по-хорошему.

– Это наш шар, флик! – рявкнул один из Догвиллей.

– Вы забрали его у мастера из «Замочнингс», у которого я его оставил!

– Верно. Поэтому теперь это наш шар.

Томас решил встрять:

– Это шар мистера Тёрнхилла!

Державший коридорного за шиворот Догвилль снова встряхнул его.

– А ты помалкивай. Разберемся с фликом – и тобой займемся…

Констебль сделал еще шаг.

– Последнее предупреждение! Отдавайте шар, и вернетесь к своей Мамаше целыми и невредимыми!

Ответом ему был дружный хохот.

– Мы знали, что ты туповат, Хоппер, но ты еще и считать, видимо, не умеешь. Ты один, а нас шестеро!

Констебль заскрипел зубами.

– Ну, значит, я сломаю сегодня шесть носов.

– Поглядим, кто кому что сломает, – с вызовом бросил один из братьев. – Ну давай! Попробуй забрать наш снежный шар!

Констебль Хоппер уже собирался ответить что-то едкое, но тут откуда-то сверху раздался глубокий бархатистый голос:

– Это не ваш шар. Вам же сказали, что это шар мистера Тёрнхилла.

Все присутствующие задрали головы.

– Кто это сказал?! – крикнул кто-то из Догвиллей.

– Это сказал я, – ответили ему. – Ваш худший ночной кошмар!

– Покажись! Вы видите его?!

Догвилли вертели головами, пытаясь разглядеть говорившего, но в пассаже были лишь темнота да снег…

А затем будто бы темнота и снег расхохотались. Смех раздавался, казалось, одновременно и с лестницы, и с галереи, и от двери, и прямо из-под крыши.

Фонарь в руке констебля погас. С одного из громил слетел котелок. Догвилль обернулся и в следующий миг рухнул на пол. Следом закричал другой Догвилль, но ему в рот неожиданно набился снег, а потом он сам взмыл в воздух. Бандит дергал руками и ногами, нож выпал из разжавшихся пальцев, после чего его обладатель последовал за ним.

– Я вижу его! Он там, на лестнице! – крикнул один из братьев.

– Протри глаза! Вон же он, у колонны! – завопил другой.

– Нет, – ответил обладатель бархатистого голоса. – Я здесь.

Догвилли повернули головы. Томас увидел высокую тень в цилиндре… нет, не тень! Это был шевелящийся клок мрака!

И этот мрак схватил двоих Догвиллей за воротники пальто. Столкнув громил лбами, он отшвырнул их от себя прочь.

Пассаж наполнился криками и ругательствами, но все их заглушал смех таинственного незнакомца.

– Именем полиции! – ревел сбитый с толку констебль. – Прекратить безобразие! Я приказываю…

Кто-то щелкнул его по шлему, и от подобной наглости Хоппер даже потерял дар речи. Впрочем, он тут же отреагировал ровно так же, как реагировал всегда в любой хоть сколько-то двусмысленной ситуации, – замахнулся дубинкой, пытаясь огреть ею наглеца.

Дубинка выпорхнула из его руки, а дальше началось настоящее безобразие. Дубинка заплясала в воздухе и принялась лупить своего хозяина. Ударила в плечо, по спине, замолотила по шлему, как по барабану: тум, тум, тум, тум!

Томас ничего этого не видел. Воспользовавшись тем, что на него никто не обращает внимания, он нашел под ногами мешок и принялся шарить в нем в поисках очков. Наконец он нашел их – хвала всем добрым новогодним духам, очки были целы!

Надев их, он огляделся кругом.

Старый пассаж явно давненько не видывал подобных страстей. В снегу на полу тут и там лежали братья Догвилли. Их лица сейчас напоминали пеструю коллекцию ушибов: у одного был расквашен нос, у другого во всей своей красе расплылся под глазом синяк, третий нащупывал оставшиеся зубы… Пытаясь пересчитать шишки, выскочившие на их лбах, Томас быстро сбился со счета. Со всех сторон звучали стоны, скулеж и сбивчивая ругань.

Констебль Хоппер сидел на полу чуть в стороне и, вжимая голову в плечи, обеими руками держался за шлем; рядом валялся его фонарь.

Кто же все это устроил?

Ответ не заставил себя ждать. На глазах у потрясенного коридорного будто бы прямо из падающего через пролом в крыше снега вышел высокий статный господин в длинном, до пола, плаще с пелериной и в цилиндре. Это был джентльмен, которого Томас иначе, как великолепным, назвать не мог: чуть бледное лицо, прямой нос, точеные скулы, волевой подбородок и пронзительный взгляд черных глаз – все черты, от которых дамы обычно падали в восторженные обмороки, были на месте. Этот джентльмен выглядел настолько важным и величественным, что само его присутствие в заброшенном пассаже в Саквояжном районе казалось неуместным.

Он направился к Томасу, а тот медленно попятился. Нападать незнакомец не спешил – вместо этого с улыбкой поднял руку в черной кожаной перчатке и протянул коридорному снежный шар.

– Держи, Томас, – сказал он.

– Мы знакомы? – испуганно спросил коридорный.

Джентльмен наградил его снисходительным взглядом.

– Конечно, я знаком с тобой, обманщик в нелепой шапке, который обещал мне целых две рыбы, но так их и не принес.

Томас выпучил глаза.

– Во… Ворончик?

Великолепный джентльмен улыбнулся еще шире и подмигнул ему.

– Но… как? Ты же был таким… маленьким и… странным…

– Я могу быть разным, – сказал джентльмен.

– Но почему ты меня спас?

– Ты мне нравишься, Томас. Ты отнесся ко мне по-доброму. К тому же я все еще жду свою рыбу. Держи!

Томас взял снежный шар, а великолепный джентльмен кивнул на ближайшего лежащего в снегу Догвилля. Бандит глядел на него с ужасом.

– Нужно возвращаться. Мистер Тёрнхилл ждет свой подарок, но сперва я разберусь с этими негодяями.

На лице джентльмена появилось жуткое кровожадное выражение, и Томас вздрогнул.

– Нет! Они и так свое получили. Оставь их. Пойдем…

Мистер Ворончик разочарованно поморщился, но спорить не стал. Стараясь не наступить на кого-то из поверженных Догвиллей, Томас направился к выходу из пассажа. Великолепный джентльмен пошагал следом.

Они уже были у двери, когда сзади кто-то из Догвиллей жалобно проканючил:

– Мы просто хотели порадовать Мамашу, подарить ей что-то красивое на Новый год. Мы так рассчитывали на этот шар.

Томас обернулся. Догвилли постепенно приходили в себя: помогали друг другу подняться, подбирали потерянные котелки, отряхивались. Они больше не выглядели угрожающими – скорее подавленными и печальными, как большие дети, у которых отобрали конфеты. Констебль Хоппер, в свою очередь, даже не думал вставать на ноги – он по-прежнему сидел на полу, тряс головой и бормотал:

– Как же Лиззи… и зачем я только сказал ей, что приготовил кое-что чудесное… Моя бедная сестренка… у нее не будет подарка…

Глядя на них, Томас вдруг поймал себя на мысли, что не может просто взять и уйти. И бандиты, и констебль совершенно отчаялись – неожиданно они напомнили ему мистера Тёрнхилла.

– Господа! – воскликнул он и направился обратно.

– Что ты делаешь? – проскрипел мистер Ворончик, но коридорный сделал вид, что не услышал.

– Сейчас ведь Новый год. И хоть я зол на вас – еще как! Но я не могу допустить, чтобы ваша Мамаша, господа Догвилли, и ваша сестра, мистер Хоппер, остались без подарков.

Присутствующие недоуменно поглядели на Томаса, а он продолжал:

– Я не могу отдать вам шар, но я знаю, где мы сможем добыть другие подарки. Пойдем со мной, и вы сами выберете то, что вам приглянется.

Мистер Ворончик осуждающе покачал головой и сказал:

– Отец ведь говорил тебе, что твоя доверчивость не доведет тебя до добра, Томас.

На здании вокзала начали бить часы. До Нового года оставался час…

…Дверь открылась, и в гостиницу ввалилась целая толпа.

Господин Гаррет, стоявший за стойкой, потрясенно уставился на вошедших и запыхтел, пытаясь подобрать слова.

Компания была до невозможности странной. Хозяин гостиницы узнал братьев Догвилль, но уж кого он не ожидал увидеть с ними, так это вокзального констебля мистера Хоппера.

– Добро пожаловать в гостиницу «Габенн», – привычно сказал господин Гаррет, хотя на языке вертелось: «Что, позвольте узнать, вам всем понадобилось здесь в такой час, пропадите вы пропадом?!» – Чем могу быть полезен, джентльмены?

– Джентльмен здесь только один, – важно сообщил констебль Хоппер. – А что касается этих шушерников…

– Эй, полегче, флик! – перебил старший из братьев Догвилль. – Мы тоже джентльмены! Щетину видел? У дам не бывает щетины!

– Еще как бывает! – начал констебль, но разгоревшийся было спор прервал протиснувшийся через толпу к стойке коридорный.

– Отец, это я их пригласил.

– Томас! – воскликнул господин Гаррет. – Где ты пропадал?! Фредди и Уинслоу пришлось самим убирать учиненный гремлином кавардак! И что здесь творится, хотел бы я знать?!

– Отец, господа Догвилли и мистер Хоппер попали в затруднительную ситуацию, – пояснил Томас. – Скоро Новый год, а они остались без подарков для своих близких, вот я и подумал…

– Что ты подумал? – грозно спросил господин Гаррет.

– Сэр, – взял слово мистер Хоппер, – ваш сын сказал, что у вас есть множество забытых прошлыми постояльцами вещей, от которых вы хотите избавиться. Полиция может на них взглянуть?

– И мы! – вставил старший Догвилль. – Мы тоже можем взглянуть?

– Забытые вещи? – задумчиво пробормотал хозяин гостиницы. – Я и в самом деле думал от них избавиться, но…

– Отец, прошу тебя. Ну, пожалуйста. Позволь им взглянуть.

Господин Гаррет раздраженно кивнул, и Томас провел своих спутников к каморке с забытыми вещами. Когда коридорный открыл дверь, и констебль, и громилы, не сговариваясь, издали «Ах!»

– Выбирайте, господа, – сказал Томас и отошел в сторону.

Мистер Хоппер первым протиснулся в каморку. Взгляд его пробежал по полкам, заставленным различными вещами, и он хмыкнул.

– Я уже выбрал! Какая красота! Намного лучше снежного шара! Лиззи будет в восторге.

Он снял с полки овальное зеркальце на ручке и протер его от пыли о мундир. Вещица и правда была премилой: витая оправа с окантовкой из серебристых листьев, тонкая резьба и блестящий голубой камушек в основании.

– Премного благодарен, – сказал констебль, после чего, пожелав всем счастливого Нового года, поспешно удалился.

Догвилли выбирали подарок не в пример дольше. Каждому из них приглянулось свое (флакон духов, гребешок, шляпная булавка с головкой в виде осьминога, лорнет на складной ручке, механическая рыба и чучело совы), и они начали спорить, что именно взять.

– Господа, – вклинился Томас, – возьмите все, что вам понравилось. Будет для вашей Мамаши по подарку от каждого.

Догвилли по привычке почуяли подвох, но от предложения не отказались. Схватив выбранные забытые вещи, они поочередно крепко пожали Томасу руку, отчего его кисть превратилась в непослушную размазню, а потом веселой гурьбой направились к двери.

Прежде чем покинуть гостиницу, старший Догвилль обернулся и сказал:

– Ты это… не злись на нас, парень. Погорячились. Неприятно говорить это слово, но… спасибо. Мы в долгу, так и знай. Счастливого Нового года, парень.

Томас кивнул, и старший Догвилль вышел за дверь.

– О чем он говорил, Томас? – спросил господин Гаррет.

– Ни о чем таком. Просто недоразумение. Отец, ты не будешь против, если я поднимусь в Газетную гостиную? У меня подарок для мистера Тёрнхилла.

Господин Гаррет поморщился.

– Я не против. Но его там нет.

– Должно быть, он в своем номере и…

– И там его нет. Его вообще нет в гостинице.

Ничего не понимая, Томас удивленно уставился на отца, и тот сказал:

– Я его выселил.

Томас не поверил своим ушам.

– Что ты сделал?

Отец раздраженно проговорил:

– Думаешь, я не знаю, что ты платил за его номер со своих чаевых последние две недели? Нет денег – нет номера! К тому же он сам напросился. После переполоха, который гремлин здесь устроил, старик мешался под ногами, приставал к прочим постояльцам, все твердил о каких-то птицах… или не птицах и о том, что все мы, мол, в опасности! Он совсем свихнулся!

– Ты выгнал его прямо перед Новым годом! – возопил Томас. – Это жестоко! Как ты мог?! Ему же совсем некуда идти!

Господин Гаррет гневно стукнул кулаком по стойке.

– Не смей повышать на меня голос! – Отец уже явно собирался отчитать сына за неуважение, но вдруг вздохнул и поджал губы. – Если хочешь знать, я и сам пожалел, что выгнал его. Почти сразу, как он ушел. Но сделанного не воротишь.

Томас бросился к двери.

– Томас, стой! – крикнул ему вслед отец. – Ты куда?!

– Я найду его!

– Томас, я тебе запрещаю!

Но сын не слушал. Мгновение – и он исчез за дверью.

– Да что ж это такое! – Господин Гаррет снова стукнул кулаком по стойке и бросил взгляд на часы. До Нового года оставалось полчаса…

…Город прямо перед Новым годом накрыла метель. Снежные вихри крутились, били и царапали оболочку стоявшего в центре Чемоданной площади дирижабля «Бреннелинг». Горстями зима швыряла белые хлопья в заледенелые иллюминаторы, за которыми дрожал тусклый рыжий свет.

Прохожих на улице давно не было. Жители Саквояжного района сидели по своим домам, в теплых гостиных, окруженные близкими. Слушали порой прерывающуюся из-за непогоды передачу по радиофору, с нетерпением ждали приближения этого таинственного и в чем-то даже мистического момента, когда часы по всему городу начнут бить полночь…

И только, казалось, один во всем городе человек сейчас был не дома. Хотя с первого взгляда он больше напоминал не человека, а снеговика. Плотная белая корка облепила костюм коридорного, на голове вокруг форменной шапочки выстроилась причудливая шляпа, похожая на пирожное.

Томас совсем замерз. Обхватив себя руками, он брел по улице. Лицо его раскраснелось, очки залепливал снег, а он все шел и шел. Коридорный обыскал уже почти всю площадь, а мистера Тёрнхилла нигде не было. Куда он мог пойти? Где мог спрятаться от метели? Старик ведь никого здесь не знает, у него не осталось ни близких, ни даже просто знакомых за пределами гостиницы.

Обшаривая угол за углом, заглядывая в каждую щель, Томас отчаивался все больше. Он боялся… непередаваемо боялся, что обнаружит старика в каком-нибудь сугробе околевшим.

Еще и этот болтливый и наглый маленький пройдоха куда-то подевался…

Стоило Томасу об этом подумать, как он тут же почувствовал тяжесть на правом плече. Мистер Ворончик с удобством устроился на нем, свесив ножки, как со стула. Как он там оказался? Вскарабкался по костюму или просто выбрался из метели? Коридорный уже не удивлялся странным и непостижимым способностям этого существа. Да и сейчас было не до того.

– Я нашел его! – взвизгнул прямо ему в ухо вновь принявший свой более привычный для Томаса вид коротышка.

– Где он? – протерев очки, спросил коридорный.

– Там! – вытянул ручонку мистер Ворончик.

Томас бросился в указанном направлении. Он по щиколотку утопал в снегу, ветер дул прямо в него, словно пытаясь остановить, помешать, но коридорный всего этого не замечал.

Вскоре он оказался на трамвайной станции.

Мистер Тёрнхилл был там – сидел под кованым навесом на краю скамейки, понуро опустив голову и обняв руками свой сшитый из лоскутов чемоданчик. Вряд ли можно было представить еще более одинокое и подавленное существо. Кажется, старик смирился с тем, что оказался на улице, никому не нужный, как скомканная вчерашняя газета, и приготовился встречать холодную стылую смерть.

Почувствовав, что кто-то подошел, он поднял голову и недоуменно уставился на коридорного.

Дрожащие от холода губы чуть шевельнулись:

– Томас?!

– Мистер Тёрнхилл! – радостно воскликнул коридорный. – Мы нашли вас!

– Мы?

Томас повернул голову. На плече у него никого не было – маленький проказник куда-то сбежал.

– Что вы тут делаете, Томас? – спросил старик.

– Я пришел за вами. Пришел вернуть вас в гостиницу.

– Но господин Гаррет…

– Отец погорячился. Он жалеет, что выгнал вас. Он не должен был…

Старик угрюмо покачал головой.

– Нет, Томас. Ваш отец все сделал правильно. Мне не место в гостинице – я и так слишком долго пользовался вашей добротой. У меня нет денег, чтобы платить за номер. Мои сказки больше никому не нужны – все только потешаются надо мной. Я рассчитывал, что хоть кого-то заинтересуют истории, которые я собирал по всему миру последние полвека, но… времена изменились, сейчас всех заботят лишь газеты и то, что в них печатают. Сказкам пришло время уйти. И они уйдут вместе со мной. Я так ждал чуда… настоящего чуда, но оно не случилось. Чудеса закончились…

– Вы ошибаетесь, мистер Тёрнхилл! – горячо ответил Томас. – Сказки не умерли. Они по-прежнему нужны людям.

– С чего вы взяли?

– Они нужны мне.

Старик молча вздохнул и опустил голову.

– Значит, вы решили просто сесть здесь и умереть? – возмущенно спросил Томас.

– Возвращайтесь в гостиницу. Вас ждут отец, брат, тетушка и все остальные. Я останусь здесь.

Томас понял, что спорить со стариком бессмысленно, и опустился на скамейку рядом.

– Что вы делаете? – спросил мистер Тёрнхилл.

– Если вы решили остаться здесь, я останусь вместе с вами.

– Не дурите, молодой человек!

– Вы очень упрямы, мистер Тёрнхилл, – твердо сказал Томас, – но я не менее упрям. Я отсюда без вас не уйду.

– Но вас ждут в гостинице!

– Нас ждут, – исправил Томас. – И что-то мне подсказывает, что никто не начнет отмечать Новый год, пока мы не вернемся. Зная отца, могу заверить вас, что он никого не подпустит к камину, елке и печеному гусю, пока мы тут с вами мерзнем. Мой отец упрямее всех в этом городе.

Мистер Тёрнхилл мечтательно произнес:

– Камин… елка… печеный гусь…

– Вы же не хотите испортить всем праздник, мистер Тёрнхилл? – Томас, прищурившись, поглядел на него. – Постойте-ка, может, вы так и задумывали? Может, вы коварный белсникель из свиты Крампуса, который принял образ добродушного старичка?

Мистер Тёрнхилл оскорбленно надул щеки и свел мохнатые брови.

– Я белсникель?! Да будет вам известно, молодой человек, что все гоблины из свиты Крампуса давно спят под своими корягами в лесу, а заснули они после того, как у их хозяина обманом выманили его волшебную шубу и он потерял свои силы.

– Мистер Тёрнхилл, расскажите еще про Крампуса. Мне очень интересно…

Старик уже раскрыл было рот, а потом понял, чего Томас добивается, и улыбнулся.

– А вы тот еще хитрец, молодой человек.

Кряхтя, он поднялся на ноги, стряхнул с чемодана снег и добавил:

– Конечно же, я не могу допустить, чтобы вы замерзли тут вместе со мной. Еще и в Новый год.

Томас вскочил со скамейки.

– Я рад, что вы передумали! А то я уж было думал позвать своего друга, чтобы он помог мне дотащить вас до гостиницы.

– Вашего друга?

– Неважно. Пойдемте скорее – может, еще успеем вернуться до боя часов.

Томас взял из руки старика чемодан и двинулся прочь со станции. Он был уже у края навеса, когда вдруг понял, что старик все также стоит на месте.

– Томас… – позвал мистер Тёрнхилл, и коридорный повернул голову. – Спасибо вам… спасибо за все…

…Гостиница «Габенн» стояла на ушах. И на этот раз дело было вовсе не в мистере Ворончике.

Как и полагал Томас, господин Гаррет запретил кому-либо из постояльцев даже думать о том, чтобы что-то там праздновать, пока его сын не вернется.

Сам он, несмотря на метель, бродил у входа с фонарем, высматривая Томаса в снегу, ругался на полплощади и раз за разом требовал ответа у гидранта, у газетной тумбы, у водостока, почему его сын вырос таким упрямым и непутевым.

Раздались быстрые шаги, и господин Гаррет обернулся, с надеждой глянув на подошедшего. Это был Фредди.

– Ты нашел его?!

– Нет, отец, – ответил Фредди. – Даже заглянул в «Бреннелинг». Томми никто не видел.

О ногу хозяина гостиницы кто-то потерся, и, опустив взгляд, он увидел кота.

– А ты, Уинслоу? Нашел Томаса?

Кот отрицательно мяукнул.

Выглянувшая из двери на улицу сестра господина Гаррета спросила:

– Он нашелся, Бенджамин?

– Пока нет, Агнесс! – рявкнул в ответ хозяин гостиницы. – Когда вернется, ты услышишь его вопли, потому что я с него три шкуры спущу!

– Ты же несерьезно, Бенджамин, – осуждающе проворчала Агнесс. – Бедный мальчик где-то там, в снегу замерзает…

– И сам знаю, Агнесс! – Хозяин гостиницы так крепко сжал ручку фонаря, что она затрещала. – Все, мое терпение лопнуло! Я сам отправляюсь на поиски! Переверну эту дыру кверху дном, выведу на площадь всех, кто живет поблизости, но найду своего сына! Нужно было сразу это сделать и… Томас?!

Господин Гаррет застыл. К гостинице подошли двое: Томас придерживал под руку старика Тёрнхилла.

– Отец, твои крики слышно на другом конце площади, – начал Томас, а затем увидел брата, тетушку и кота. – А что вы все здесь делаете?

Отец побагровел и яростно затряс головой.

– Что мы здесь делаем?! Вышли поиграть в снежки, что же еще!

Он ткнул фонарь в руку Фредди и схватил Томаса за грудки.

– Ты, проклятый болван! Убежал в метель! Не слушал, когда я велел тебе остановиться! Знаешь, что я сейчас с тобой сделаю?!

Томас испуганно задрожал, и тут отец сделал то, чего он уж точно не ожидал. Господин Гаррет крепко обнял его. А потом, смутившись (ведь все знали его как человека сурового и не склонного к проявлению добрых чувств и какой бы то ни было сентиментальности), отпустил Томаса и отвесил ему легкий подзатыльник.

После чего повернулся к старику, который неловко топтался рядом.

– Мистер Тёрнхилл, я приношу вам свои извинения. Я не должен был вас выгонять.

– Нет, сэр, что вы…

Господин Гаррет поднял руку, прерывая его.

– Я думал о вашей ситуации. У вас нет денег, чтобы снимать номер, но и идти вам некуда.

– Это так, сэр, – угрюмо покивал старик.

– Мы тут подыскиваем в штат нового служащего, и я подумал о вас. На большое жалованье не рассчитывайте, но я выделю вам комнату. К тому же у вас будут чаевые.

– Вы хотите, чтобы я стал коридорным? – спросил мистер Тёрнхилл.

Господин Гаррет усмехнулся.

– Вот еще! Вы не справитесь с обязанностями коридорного! К тому же у меня их целых два с половиной.

Фредди хохотнул.

– Слыхал, Уинслоу? Ты – полкоридорного.

– Нет, Фредди, полкоридорного – это ты, – ответил господин Гаррет. – А вы, мистер Тёрнхилл, что скажете? Будете служить в нашей гостинице?

– Но кем?

– Гостиничным сказочником, разумеется. Кем же еще? Ваше служебное место будет в Газетной гостиной – там вы сможете рассказывать постояльцам свои сказки.

Старик, казалось, вот-вот умрет от счастья. Он поглядел на Томаса, и тот с улыбкой кивнул ему.

– Сэр! Я не могу поверить…

– Бенджамин! – воскликнула вдруг тетушка Агнесс. – Новый год! До него осталась минута!

Господин Гаррет стремительно достал одни из своих шести карманных часов, откинул крышку.

– Скорее! Все наверх!

Схватив Уинслоу, он первым ринулся к двери. Фредди, Томас и мистер Тёрнхилл поспешили за ним.

Дверь гостиницы закрылась, и никто не заметил, что прямо перед этим через порог шмыгнул еще кое-кто…

…Часы били полночь.

В Газетной гостиной жарко горел камин, а на прекрасной елке светились рыжие огоньки.

Вокруг праздничного стола на тесно приставленных друг к другу стульчиках разместились все постояльцы и служащие гостиницы. В центре стола красовалось блюдо с гигантским гусем, компанию ему составляли блюда поменьше – с мясными пирогами, тушеными грибами, запеченной рыбой, жареными каштанами: тетушка Агнесс превзошла сама себя.

Во главе стола сидел господин Гаррет, сжимая в одной руке исходящий паром бокал с грогом, а в другой карманные часы.

Все глядели на него так, будто не слышали боя городских часов, раздававшегося из-за окна и из раструба радиофора.

– Десять… – считал вслух хозяин гостиницы, – одиннадцать… двенадцать! – Захлопнув крышку часов, он замер, окинул взглядом собравшихся за столом и провозгласил: – С Новым годом! С Новым годом, дамы и господа!

– С Новым годом, господин Гаррет! С Новым годом!

Зазвенели бокалы, зазвучал смех. Даже скользкий тип мистер Спилли смеялся искренне, будто позабыл о том, что его кто-то преследует, а склочная миссис Кархх вытирала слезы умиления платочком.

– Ужин! – воскликнул господин Гаррет, и началось…

Постояльцы и служащие гостиницы, схватив ножи и вилки, принялись накладывать себе на тарелки еду, а тетушка Агнесс взялась за свой большой нож и начала разделывать гуся. На каминной полке устроился Уинслоу – кот жадно грыз выделенный ему кусок пирога.

– Эй, у меня на тарелке только что была рыба! – воскликнул мистер Питерс из четвертого номера. – Она куда-то исчезла!

– Возьмите себе еще одну, – рассмеялся господин Гаррет. – И поторопитесь! Рыба Агнесс такая вкусная, что исчезает, стоит ей только оказаться на тарелке… – Хозяин гостиницы повернулся к старшему сыну: – Фредди, погоди набивать брюхо. Тащи сюда ящик с подарками.

– Но, отец, я только распробовал как следует этого гуся!

– Живее, Фредди!

Фредди вздохнул, положил вилку и нож и, выбравшись из-за стола, подошел к елке.

– Дамы и господа, – сказал он, подтащив к столу здоровенный ящик. – Тут от нашей гостиницы для каждого из постояльцев приготовлена праздничная открытка. Держите!

Склонившись над ящиком, он начал вытаскивать открытки по одной и передавать их тем, чье имя стояло на обратной стороне. Вскоре все постояльцы обзавелись открытками.

– Тут еще кое-что есть, – сказал Фредди и достал из ящика небольшой сверток. – Подарок для мистера Тёрнхилла.

– Для меня? – удивился старик.

– От кого же он? – спросил Томас, едва заметно улыбаясь.

Брат бросил на него досадливый взгляд и нехотя озвучил то, что Томас у него попросил, когда они поднимались в Газетную гостиную:

– Кажется, это от самого Человека-в-красном.

За столом повисла тишина. Даже Уинслоу оторвался от своего ужина.

– Давайте же, мистер Тёрнхилл, – воскликнул господин Гаррет, – показывайте, что там у вас! Всем любопытно!

Старик дрожащими от волнения руками взял сверток у Фредди и под немигающими взглядами всех присутствующих принялся его разворачивать.

Бумага спала. Под ней оказался стеклянный снежный шар на резной золоченой подставке.

– Этого не может быть… – прошептал старик. В глазах его стояли слезы. – Чудо! Это новогоднее чудо! Человек-в-красном исполнил мое желание! Он нашел потерянный шар! Он нашел его!

Мистер Тёрнхилл достал из кармана крошечный заводной ключик и вставил его в замочную скважину, несколько раз повернул и быстро убрал руки.

Шар дрогнул, а затем в нем начало что-то происходить. Под стеклом поднялась метель, маленький городок утонул в ней, а потом из глубин шара зазвучал отчетливый перезвон бубенцов. На миниатюрной улочке появилась сгорбленная рогатая фигура в темно-красной шубе и с мешком на плече.

– Это же Крампус! – воскликнул кто-то из постояльцев.

Метель в шаре между тем стихла, и Крампус исчез, после чего на улочке появились двое миниатюрных мальчишек. Все, кто сидел за столом, услышали их смех…

В снежном шаре разворачивалась настоящая пьеска. Мистер Тёрнхилл не мигая глядел на мальчишек, по его сухим сморщенным щекам катились слезы, но на губах застыла счастливая улыбка.

– Мистер Тёрнхилл, – попросил Томас, – расскажите нам, что там происходит. Расскажите эту сказку…

Присутствующие одобрительно зашумели, и старик, утерев слезы, прокашлялся и начал:

– Что ж, эта история произошла одним холодным зимним днем незадолго до Нового года…

Мистер Тёрнхилл рассказывал свою сказку, и в снежном шаре появлялись все новые персонажи и менялись декорации, словно в крошечном театре…

За окном Газетной гостиной выла метель, в камине трещали дрова, а Уинслоу лениво мурчал.

На подоконнике раздавалось чавканье и негромкое ворчание. Мистер Ворончик, ужиная рыбехой, которую так ловко стащил, слушал сказку вполуха. С удобством устроившись у окна, он наблюдал за теми, кто сидел за столом, вглядывался в лица, рассматривал…

После его освобождения из тайника в доме профессора Гримма прошло совсем немного времени, но столько всего успело произойти, даже подумать страшно.

Глянув на Томаса, он подумал: «Этот парень даже не догадывается, кого выпустил из угольного ящика. Он не знает, что прямо сейчас в Газетной гостиной рядом с ним сидит величайшее зло, которое только видел этот город. Томас добрый и наивный, но неужели он думает, что я откажусь от своих планов… м-м-м… какая же все-таки вкусная рыба… о чем я думал? Ах да! Величайшее зло, от которого никому не спрятаться и не убежать…»

Закончив с ужином, мистер Ворончик погладил округлившийся живот и с удовольствием облизнулся, а затем… зевнул.

– Эх, что-то в сон клонит, – пробормотал он, повернулся на бок, лицом к окну, и уставился на царапающий стекло снег.

Снег был прекрасен, как и всегда…

– Ладно, разрушу этот город завтра… сперва немного посплю, утром съем еще одну рыбку – или две! – а потом возьмусь за разрушения… никто меня не остановит…

Мистер Ворончик снова зевнул, закрыл глаза и заснул.

Надя Сова. Белое

Просто боится себя настоящего

Тот человек, с кем никто не знаком.

«Никто», Павел Пиковский

Я словно пытаюсь поймать руками бегущую реку. Суюсь в самый центр ледяной воды и думаю, что это поможет. Вода обжигает, заставляет пальцы неметь. И у меня нет сил, чтобы достать руки. Я продолжаю себя мучить. Рядом со мной стоят люди, они тоже купают руки в ледяной воде, потому что им так сказали. Если не дать воде свое тепло, то солнце не встанет. А если солнце не встанет, то мир покроет белое.

Я не умею танцевать. Не слышу музыку, не понимаю, что такое двигаться в ритм. Но каждый день я осознаю себя в этом зале, под руку с человеком, лица которого не вижу. У нас у всех какая-то мутная вуаль вместо лиц. А одежда совершенно не подходит под ситуацию. Мой партнер кружится в спортивной костюме. На мне платье-комбинация и пиджак. Рядом пара в халатах. И эта картинка не меняется уже много дней.

В первый раз я осознала себя в танце, когда споткнулась. Тогда мелькнула мысль – я же не умею танцевать. Почему танцую?

Сейчас я пытаюсь понять, почему мы только и делаем, что танцуем.

Возможно, потому, что в зале очень холодно, и если остановиться, то можно увидеть пар, выходящий изо рта. Но никто не останавливается и продолжает кружить.

В один день я подумала: а что будет, если выйти из танца?

Холод на самом деле быстро проник под одежду, заставив поежиться. А партнер даже не заметил, что я прекратила танец, все так же вел уже незримую партнершу в такт музыке. Сейчас я наконец-то ее услышала. Странная, неподходящая под движения.

– Проснулась? Год к концу подходит.

Я вздрогнула. Резкий грубый голос буквально схватил меня за горло и выволок прочь из зала. Теперь я стояла посреди заснеженного сада, а музыка доносилась из-за спины. Вокруг больше никого не было. Я пыталась найти источник звука, но тщетно. Нужно было возвращаться в зал. Я была уверена: если я сейчас туда не вернусь, что-то испортится. Хотя ощущение безвозвратно испорченного не покидало с того самого момента, когда я остановилась.

– Ты ничего не хочешь сделать?

Все тот же голос спрашивал совсем близко, а я не понимала, о чем речь. Руки уже свело от холода, тело ходило ходуном.

– Ты знаешь, о чем я, – голос был настойчив. – Ты сама виновата в этом. Ты сама знаешь, как все исправить.

– Ничего я не знаю, – я не узнала свой собственный голос. Такой он был сиплый, чужой. Словно я молчала много лет и теперь мне дали возможность заговорить, а связки не были к этому готовы.

– Перестань от этого бежать. Последний год подходит к концу. Уже пора осознать свою вину и принять ее.

Я раздраженно мотнула головой. Голос говорил что-то неприятное, но знакомое. Хотелось закричать, чтобы заткнулся, – не надо мне это вспоминать. Не хочу. Не помню.

Музыка в зале остановилась. Пары поклонились, а потом начали танец заново. Вуали скрывали их лица, но даже через дымку, через заиндевевшее окно я увидела, что удовольствия на них не было. Скорее даже не увидела, а почувствовала.

– Год подходит к концу.

– Пластинка заела?

– Чувства возвращаются, это хорошо, значит не все еще потеряно, – голос слегка потеплел. – Давай вспоминай, что было год назад.

Этот голос звал меня уже. Год назад, и два, и три, и сотню лет. И я так же отмахивалась от него. Он несколько раз пытался вытащить из моей памяти что-то не очень приятное, а потом уходил. Значит, уйдет и в этот раз. Возможно, не сразу, придется потерпеть его занудное, но при этом тревожное нытье.

Голос ходил вокруг меня. Коснулся одежды.

– Опять изменилась. Никак ты не определишься, что тебе нравится. В том году были платья с кринолином. А годом ранее ты вела зал в спортивках.

– Сейчас там вообще разброд и шатание, – я улыбнулась.

Голос что-то проворчал.

– Ты знаешь, что надо сделать, – опять он за свое.

– Я. Ничего. Не. Знаю!

Каждое слово я выдыхала в морозный воздух с усилием, словно оно могло мне помочь заглушить огонек сомнения, который зародился после слов голоса.

– Ты знаешь, кто я?

Я замешкалась. Знакомый, очень знакомый голос, но мысль никак не давалась.

– Ладно, – голос мягко окутал меня. – Почему пары идут по кругу?

– По Колесу, – поправила я и задохнулась.

Я не хотела это вспоминать!

Снег мягко ложился на покатые крыши, укутывал заснувшие сады. Дорожки светились белым.

Мороза ждали больше всего. Верили, что, если перед самой главной ночью ударит мороз и продержится несколько дней, значит потом все будет хорошо. Дома готовили к этому испытанию каждый год: утепляли окна, ставили заслонки к каминам, чтобы пламя не лезло в комнаты. Когда приходил мороз, тогда и оживал огонь. Он особо громко ругался на дрова, плескался так, будто это вовсе не пламя, а вода, которую пустили с горы по порогам.

В ту самую ночь огонь обычно превращался в ревущее чудовище и рвался из труб. А потом резко затухал. Оставался один дом, в котором тлел уголек. Каждый раз разный. И обитателям дома надо было тот уголек пронести по всем соседям и вернуть домой. И сделать это так, чтобы ветер не затушил легкое пламя. И ночь не перевалила за полночь. Если не успеть, если дать огню потухнуть, то солнце больше не встанет. И мир покроет белое. Мороз никогда не отпустит сады, сломается Колесо.

Я столько раз слышала эту историю от деда, что считала ее сказкой. И каково же было мое удивление, когда к нам принесли огонь и разожгли пламя в потухшем камине. Маленьких детей обычно не пускали в комнату, когда бушевало пламя. Только после двенадцати можно было прикоснуться к этой тайне. Я все ждала, когда уголек останется только у нас. Но за десять лет этого не случилось. У соседей уголек оставался несколько раз, иногда даже несколько лет подряд. Я все спрашивала у деда, почему так.

– Потому что у нас еще не вырос достойный, – отвечал дед.

Я надувалась от гордости, точно зная, что «достойным» дед считал именно меня. И я ждала, когда вырасту настолько, что пламя решит выбрать наш дом. Примерно посчитала, сколько лет обычно тем, кто приносил огонь нам, – от двадцати до пятидесяти. Это меня, конечно, расстраивало: вдруг уголек останется у нас, когда мне будет уже за полвека. И вообще, не я его понесу, а моя сестра. Эта мелкая уже давно знала, что все сказки у нас – правда. И когда стоит ждать ревущее пламя тоже. В один год ее даже еле вытащили из комнаты. Никто так и не понял, как ребенок пробрался к закрытому камину.

В двадцать я еще ждала уголек, в двадцать пять мне надоели эти байки и ежегодные незваные гости, которых надо кормить.

Зато сестра уже находилась с нами в эти ночи и старалась обаять каждого гостя. Дед ее постоянно останавливал.

– Наверное, у нас никогда не будет этого уголька, – сказала я, глядя на пламя после того, как все ушли.

– Ты так этого ждешь, вот оно и не случается, – заметила сестра.

– А ты нет? – не поверю, что главная фанатка этих сказок не ждала заветную ночь и заветный уголек чуть ли не каждую минуту.

– Я не расстраиваюсь, когда он оказывается не у нас, – ответила сестра. – Какая разница, у кого он будет, если от правильно выполненного ритуала зависит то, встанет ли солнце.

Я покачала головой. Не верю.

Не бывает такого, что от одного уголька может сломаться обычное природное явление.

Голос ждал, когда я заговорю. А я молчала. Было очень холодно. Одежда не грела вообще. Если я меняю костюмы каждый год, то почему не надеваю что-то более подходящее?

Сквозь белесую пелену проглядывал тусклый свет.

– Там уже совсем замерзли, – не выдержал голос.

Пары в зале еле двигались. Видно было, как трясутся руки, сбиваются с такта ноги. У тех двух, в халатах, одежда уже стояла колом. Пол совсем обледенел, и часть пар не танцевала, а скользила по паркету, пытаясь удержать равновесие.

– Я ведь никого из них не знаю. Почему я должна за них переживать?

– Вообще-то знаешь, ты выросла с ними.

Я отмахнулась от очередных воспоминаний, которые не хотела подпускать. Легкая стая снежинок поднялась в воздух и плавно опустилась. Я нахмурилась – с неба ничего не падало, снег на земле давно превратился в спресованный лед. Неприятное воспоминание холодом кольнуло где-то на затылке.

– Это все не мое! Не мои воспоминания!..

Пламя рвалось из камина, выжгло кусок паласа, оплавило решетку. Я не знала, что это может быть настолько жутко. В этот раз было. В этот раз все шло как-то неправильно. Дед стоял возле двери в комнату и никого не пускал. Таким серьезным я его не видела очень давно. В последний раз его белесые глаза темнели, когда нас покинула мама. Она просто собралась и ушла. Дед тогда сразу все понял, а мы с сестрой до сих пор не знали подробностей.

Пламя продолжало бесноваться и реветь. Сестра дрожала, прослушиваясь к страшным звукам.

– Кажется, эта ночь самая важная в истории нашей семьи, – сказал дед холодно.

И именно в этом году особенно свирепствовал мороз. Я не рискнула высказаться – дед начал бы говорить о знаках, которые появлялись весь год и на которые следовало обращать внимание. Сестра очень любила подхватывать это занудство и вспоминать, как изменилась яблоня или поведение скота у соседа.

Я тяжело вздохнула и повернулась к двери спиной, хотела уже уйти. Сейчас пламя просто погаснет – и все, не будет никакого тепла, пока не явится сосед с угольком. Останется только темнота, холод и опаленная диким пламенем комната.

– Ты куда? – голос деда был все так же холоден.

– К себе, – пожала плечами я.

– Сейчас? – кажется, дед даже немного удивился.

Я снова пожала плечами, чем разозлила его. Правда, сказать он ничего не успел: пламя вынесло дверь в комнату и пыталось выбраться в коридор. Стало нестерпимо жарко. Словно этот огонь собирался растопить весь снег, что лежал за окном. Сестра задыхалась от дыма, дед тушил обгоревшую бороду, а я смотрела на огонь. Мне показалось, что там кто-то был. Или что-то. Оно улыбалось, дразнилось и плевалось во все стороны. Куда попадал его огненный плевок, там оставался выжженный кусок дерева.

– Держись от него подальше! – успел крикнуть мне дед. И огненный рев перекрыл все звуки.

Наш дом полыхал. И я никогда не слышала, чтобы хоть у кого-то случалось подобное. Чтобы йольский огонь вел себя так разнузданно. Жуткое чудовище вырвалось на свободу и жрало мой дом. Кричать я не могла, воздух выгорел, дым заполнил все вокруг. Густой черный дым. Он становился все плотнее, пока не окутал весь дом. Я больше не видела ни огонь, ни деда, ни сестру, ни даже собственные руки. Вокруг все стало черным.

Кажется, я упала на пол. Не помню. Вдыхала черный дым и кашляла. Уже попрощалась с домом, дедом, даже с сестрой. Обиднее всего, конечно, было за дом. Он принадлежал семье поколение за поколением, как рассказывал дед. Мало кто оставался в этом месте жить. Далеко, странные законы, странные события, происходящие каждую зиму. А ревущее пламя в камине вообще отпугивало львиную долю тех, кто имел к местным хоть какое-то отношение. Поэтому здесь все всех знали. Жили так, как хотели, строили то, что хотели.

У нас был старый дом, но внутри дед переделал все на современный лад. Разобрал старую печь, а вместо нее установил камин – прямо как в рождественских фильмах. Соседи его высмеяли: зачем нам здесь такая странная конструкция? А потом все перестроили свои печи под камин.

Дед говорил, что это было самое его ошибочное решение. Традиции надо чтить. Но перестроить камин обратно в печь он так и не собрался. Современная версия нашего дома мне нравилась больше всего. Сестра особо энтузиазма не разделяла, ей хотелось посмотреть на печь. А камины она и так везде видела.

Я отвлеклась и поняла, что не слышу ничего. Стояла полная тишина, только изредка щелкал на морозе досками старый дом. Я открыла глаза и огляделась: не было и следа от пламени – ни обугленных стен, не выбитой двери. Та вообще оставалась закрытой. Я встала, подошла ближе, потянула за ручку и заглянула туда, где пять минут назад было настоящее пекло. Пусто, тихо и зябко. Огня не видно вообще. Опять очередная ночь, когда соседи придут к нам с огнем, а мы должны будем их кормить и привечать. Интересно, в чьем доме на этот раз появился уголек?

Я огляделась в поисках деда и сестры, но тех не было. Не слышно было ни голосов, ни звуков шагов. Они словно исчезли. Это выглядело странно. Обычно после того, как пламя переставало бушевать, дед начинал активно готовиться к встрече гостей: возле камина ставил стол, стелил скатерть и носил из кухни блюда, которые сестра готовила весь день. Я готовить не любила и не умела, поэтому просто не мешалась. Определенно в этот раз все шло не так, как должно было быть.

Я уже собралась уходить из комнаты, как взгляд упал на черную щепку посреди выжженного паласа – единственного напоминания, что огонь из камина вырвался и гулял по дому. В щепке еле тлел красный уголек. Ее можно было взять рукой и не бояться обжечься. Я коснулась обугленного дерева и охнула: сотни голосов заорали у меня в голове, требовали не трогать, оставить на месте – без меня разберутся, я не смогу.

Тут же появился дед:

– Ты его трогала? – спросил он строго.

– Только пальчиком, совсем не горячий, – ответила я, оробев.

Дед покачал головой и оглянулся, за спиной стояла испуганная сестра.

– Значит, нести тебе, – сказал он, немного помолчав. – Кто первый коснулся уголька, тот и делится с ним своим теплом и жизнью, чтобы помочь разжечь пламя.

Этого в легенде я не помнила. Делиться своей жизнью с угольком не планировала и вообще не стремилась покидать быстро остывающий дом и идти в лютую стужу.

– Одеваться нельзя, медлить тоже, – слова деда рубили хуже топора. – Лучше начинать с самого дальнего дома, тогда будет проще на последних.

Я непонимающе посмотрела на деда, а потом на сестру.

– Уголек будет с каждым разом забирать твою силу все больше и больше, – подхватила та. – Ему нужна помощь, чтобы раскочегариться. Не получится просто так пронести его по домам и положить в камины. Нужно заплатить.

Откуда эта пигалица знает такие подробности? Дед что, готовил ее для этого? Он же говорил, что я буду нести уголек! Решил, что я не справлюсь?

Противное, сальное чувство обиды поползло откуда-то изнутри. Ну да, конечно, моя сестра лучше всех знает, образцовая внучка. А я так – не пришей кобыле хвост. Еще и мать из-за меня ушла.

– Нельзя медлить, – не дал утонуть в мыслях дед. – Уголек уже начинает гаснуть. Возьми его и поделись своим теплом.

Я зло посмотрела на эту черную щепку и с трудом подавила в себе желание ее просто растоптать. Какая же глупость эта легенда. Ничего не изменится, если я не разожгу огонь в двенадцати каминах. Солнце так же будет вставать каждый день. Это простое астрономическое явление, оно не завязано на каком-то странном пламени. Не должно быть завязано.

Тяжело вздохнув, я взяла щепку в руку и сжала. Приятное тепло разлилось по руке и пошло дальше.

– Не забирай у него, подари свое, – напомнил дед.

Я хотела огрызнуться, но подавила в себе и это желание. Поднесла щепку к губам и подышала на нее. В ладонях стало горячее.

– Отлично. Теперь тебе надо сходить в гости к одиннадцати семьям и разжечь у них камины. Помнишь, как лучше начинать?

Я кивнула и пошла в сторону выхода. Дом был уже ледяным. Ступать в домашних туфлях по выстуженному полу было просто невозможно, а я еще не вышла на улицу. Щепка грела руку, и мне очень хотелось вытянуть из нее тепло и прогреться полностью. Дед маячил за спиной.

Ночь была ясная. На темно-синем небе мерцали звезды. Им вторил чистый белый снег, который покрыл собой весь наш сад и окрестные участки. Мороз стоял жуткий. Мне стоило только вдохнуть, как замерзло все внутри, склеило нос, заслезились глаза. Щепка стала остывать.

– Не медли, – проговорил за спиной дед.

Я вышла с нашего участка, уже не чувствуя оледеневших ног.

Двенадцать каминов, двенадцать минут надо побыть возле каждого из них, чтобы убедиться, что огонь горит ровно. Почти два с половиной часа мне надо ходить по этим домам, скармливая щепке свое тепло. А тепла почти не осталось. Зуб на зуб не попадал, и я поспешила к ближайшему дому. Представила мысленно, как поджал губы дед. Вот пусть бы сам с этой щепкой и ходил по страшному морозу. Учить все горазды. А я так замерзла, что не готова была идти полкилометра на другую сторону нашего села – и пошла в ближайший дом.

Дверь открылась сразу. Соседи удивились, но ничего не сказали. Они тоже знали негласное правило, что начинать надо с самого дальнего дома. Еще бы, их семейство уже три раза разжигало пламя в каминах. Старший сын приходил всегда такой бодрый. Никак не выдавал тот факт, что все тепло расходует на несчастную деревяшку.

Как разжигать огонь, я видела много раз. Доковыляла до холодного камина, подышала в щепку, давая немного своего тепла, и поднесла ее к дровам. Загорелось не сразу. Сначала просто стало припекать, и меня затрясло уже от того, что из тела выходил холод. Потом начало нестерпимо жечь. Полетели искры, и наконец-то занялось пламя. Хозяева засуетились вокруг камина, передавая огонь к свечам на столе и дальше по дому. Становилось теплее. Наверное, это было настоящее чудо, странное, описанное в легенде. Но я не особо им прониклась. Мне надо было идти дальше. Двенадцать минут еще не прошло, поэтому я села со всеми за стол. Попробовала какое-то рагу. Оно было сухим, а морс слишком сладким. Хозяева уплетали еду и поглядывали на меня. Обычно такие застолья принято облагораживать беседой. Но разговор не клеился.

– Ты в следующий раз, – сказал наконец старший сын, – щепку держи как указку, тогда не будет так сильно жечь.

Я кивнула. Хоть какой-то дельный совет за этот вечер.

Щепка в руке остывала. Я подышала на нее и почувствовала, что замерзаю в нагревающемся доме. Надо было двигаться дальше.

Следующий дом принадлежал семье, которую я терпеть не могла. Девушка, которая там жила, когда-то очень со мной дружила, а потом решила, что я слишком важничаю. Пустила слух, что со мной не надо общаться, и я осталась без друзей в этой дыре. Я посмотрела на ее дом и решила, что пусть они подольше померзнут. Затем отправилась в дом с другой стороны нашего. Нет разницы, в каком порядке зажигать камины. В голове опять всплыл образ деда: он качал головой. Сам бы пошел в этот мороз, дед!

Про ноги я даже не вспоминала, они замерзли, как только я вышла на улицу из первого дома. Руки тоже окоченели. Я даже успела испугаться, что щепа совсем остыла; но нет, та еще тлела. Я даже нашла в себе силы, чтобы подышать на нее. И зря: все кости взвыли от холода, а щепа сильнее не занялась.

Второй дом тоже встретил меня немым удивлением. Я почти ничего не знала о проживающей в нем семье. В этом году в дом приехали наследники, и это была их первая ночь с угольком. Они тревожно оглядывались и очень осторожно пустили меня к камину. Видимо, ревущее пламя их очень напугало.

Щепку в этот раз я держала как посоветовали – указкой. Но еще раз дышать на нее не стала, направила на дрова и ждала, когда те наконец разгорятся. Ждать пришлось дольше, чем в первый раз. Все так же полетели искры, так же разлилось блаженное тепло по всему телу и загорелось пламя. Хозяева точно так же разнесли его по всему дому.

Не помню, а дед тоже разносил огонь по дому каждый год? Я обычно этим не занималась и просто сидела возле камина и грелась. Потому что к тому моменту, когда до нас доходили, дом вымерзал до состояния улицы.

Двенадцать минут в этот раз пролетели очень быстро. Да и еда тоже была более-менее сносная. А вот выйти на улицу стало настоящим испытанием. Я не готова была снова выходить в этот холод, опять греть щепку и идти в следующий дом. Их оставалось девять. Девять семей, к которым надо зайти и принести огонь. Ценой собственной жизни!

Маленькая я все бы отдала за то, чтобы ходить вот так в самую главную ночь и разносить свет и тепло по соседям. Но той девочки больше нет. И она никогда не вернется. Спасибо, дорогая сестра.

– Тебе их не жалко? – как же достал этот голос! Как бы я ни пыталась вспомнить, кому он принадлежит, не могла вытащить из головы ни одного образа.

– Почему я должна их жалеть?

– Благодаря тебе это все происходит.

Я недовольно мотнула головой. Снова он завел свою любимую шарманку.

– Тебе исправлять то, что натворила.

– Да хватит! Ничего я не сделала! Ни в чем не виновата!

Голос тяжело вздохнул. Меня колотило, даже стало теплее. Ну сколько же можно это повторять? Сколько можно пытаться вытащить у меня чувство вины, хотя я вообще ни в чем не виновата! Я сделала то, что должна была. То, что говорила сделать легенда…

От воспоминаний я даже перестала дрожать. Легенда привела меня сюда. Древняя сказка, для моей деревни ставшая реальностью. А могла быть нормальная жизнь, самая обычная – с поездками и тусовками. Но мать выбрала остаться, а потом все равно сбежала. Я не хотела об этом думать, но память услужливо подкидывала мне образы и обрывки прошлого. Голос молчал. Он находился где-то рядом, я это чувствовала.

В зале стояла тишина.

Пары больше не двигались. Вместо них в разных позах застыли ледяные статуи.

– Эти люди умирают из-за тебя, – я надеялась, что голос больше ничего мне не скажет. Но я ошибалась. Он говорил каждый раз тогда, когда мне меньше всего хотелось его услышать.

Ледяные фигуры не вызвали у меня никаких эмоций. Мне они были безразличны, я все равно никого не помню. Что лишний раз переживать из-за тех, о ком вообще ничего не знаешь?

Дед бы такое не одобрил.

К третьему дому я подходила как к голгофе. Терпеть его не могла – терпеть не могла его хозяев, терпеть не могла бывшую подругу, что там жила. Щепка в руках была уже холодная, но если напрячься, то еще удавалось разглядеть маленький огонек в глубине. Последний заряд для далеко не последнего дома. А я не могу поделиться своим теплом, потому что сама страшно замерзла. Кто вообще придумал эту дурацкую, идиотскую легенду? И кто вселил уверенность, что солнце не встанет, если не выполнить все по правилам? Правда, я уже нарушила правила, о которых мне так настойчиво рассказывал дед.

Может, из-за них так быстро стала остывать щепка? Но я не помнила такого в легенде вообще. Правила соблюдались. Да я и не нарушила по факту ничего. Первая коснулась, вышла из дома на мороз, грею своим дыханием этот бесполезный кусок обгорелого дерева.

Помню, в год, когда мать ушла, тоже было не все гладко. Кое-что изменилось, как и сейчас. В ту ночь пламя не стояло столбом, оно просто погасло. У всех разом. Тогда уголек остался у соседей. И все вокруг говорили, что нам повезло – бремя вернуть огонь упало на плечи парня с горячим сердцем. А горячее сердце несет щепку, не переживая, что не хватит внутреннего огня. Дед тогда сказал, что нас миловала эта ночь. И мороз не был столь лютым, и огонь пошел от того, кто сам как горячая головешка. Сестра тогда заявила, что она тоже так смогла бы. Спасти огонь и дать солнцу возможность подняться. Дед в ответ на это грустно улыбнулся и ничего не сказал. А я молча ждала, когда же нам принесут огонь. Мы были последним домом, страшно замерзли, кутались в пледы и старые шубы, чтобы хоть как-то дождаться гонца. Он пришел весь раскрасневшийся, горячий, в руке держал раскаленное дерево, и оно его не жгло. Дед даже поклонился соседу. Я тогда еле сдержалась, чтобы не фыркнуть. Все мои мысли занимало то, что мама куда-то ушла и не вернулась.

Ветер играл снегом на дороге. Идеальным, не тронутым. Только мои следы добавили ямок в этот ландшафт, но и их уже почти замело. Дом, в который мне надо было идти дальше, стоял мрачный, свет в нем давно погас. А хозяева, наверное, сидят возле камина в ожидании спасительного огня. В ожидании меня.

Я посмотрела на щепку в руке, дохнула на нее пару раз, чтобы огонек загорелся ярче, и еле сдержалась, чтобы не потянуть ее тепло себе. Дурацкая щепка. От холода мысли у меня гуляли туда-сюда и повторялись. Как же все бесит! А особенно бесила в последние дни сестра. Давала какие-то непрошеные советы, задавала странные вопросы, все время болтала с дедом о каком-то стеклянном шаре, в котором можно скрыть полмира…

Я почти вспомнила, что это были за вопросы и советы, как дверь тихо открылась и ко мне вышла бывшая подруга. Вся зареванная, тихо провела меня к камину и ушла. Я осталась в комнате одна, ничего не понимая. Стало очень неуютно в холодном доме, где никто не ждет. То, что меня не ждали, а пустили просто потому, что так надо, я поняла. Камин не был заполнен дровами так, как в других домах. Не было стола с едой, снующих всюду людей и детей, ждущих огня.

Я подошла к камину и протянула щепку в центр дровяной кучки. Ничего не произошло. Щепка не стала нагреваться, как это происходило до этого, дрова не перенимали себе жар. Наоборот, вокруг становилось холоднее и холоднее.

– Люди с ледяным сердцем не должны носить уголек, – услышала я за спиной голос.

Бывшая подруга стояла в дверях и смотрела на меня. Она уже вытерла слезы, но все еще была опухшая и красная.

– Почему ты считаешь, что у меня ледяное сердце? – спросила я.

– Тебе все равно, что здесь происходит, – был ответ. – Все равно на людей, все равно на традиции. Всегда было все равно. И не ты должна была носить уголек в эту ночь.

Я вскочила и быстро отошла от камина. Меня колотило от ярости. Два дома имели совесть промолчать, не сказать мне то, что думали, а эта дрянь сказала. И хорошо, что мы перестали дружить и общаться, предателям нет места в моей жизни.

Я сжала щепку так сильно, что та стала крошиться. У мерзавки глаза расширились от ужаса, она хотела было забрать у меня уголек, но вовремя опомнилась. Нельзя забирать то, что принадлежит не тебе.

– Раз не я должна носить, то и не мне вам огонь давать! – бросила я и пошла прочь из дома.

– Ты же знаешь, что, если не сделаешь то, что должно, огонь погаснет навсегда и солнце никогда не встанет? – спросили мне в спину.

– И пусть.

Не мои проблемы эти ваши легенды. Не я выбирала здесь родиться и не я решила тут остаться.

Я вышла из дома, вообще не ощущая холода. Его словно не было. Только снег искрился на дорожках, заборах и скамейках. Я пошла прочь, зная, что мне смотрят вслед. Зная, что обо мне думают. Зная, что мне скажет дед, если я сейчас вернусь домой и разожгу огонь у нас.

Но мне было все равно, и я направилась домой, даже не думая о том, что осталось еще девять домов без огня и света. Что мне до них, если каждый вокруг считает – не я должна была носить уголек. Вот и верну его на место, пусть моя прекрасная сестра носит.

Вернулась я быстро, заново наделала ямок в свежем снегу, потянула дверь за ручку и зашла в коридор. Все покрыло инеем, коврик возле самой двери скрипел под корочкой льда. Я медленно шла в комнату с камином, ожидая увидеть там деда и сестру, но их не было. Дом тихо поскрипывал в одиночестве, лишний раз напоминая мне, насколько я вообще нужна этому месту. Мать исчезла, дед смотрит снисходительно, сестра… Про сестру лишний раз лучше и не вспоминать.

Я дошла до камина, в котором вместо дров была кучка снега, и зависла. Это совсем не похоже на деда и сестру. Снег в камине – это очень плохой знак. Дед как-то рассказывал, что по подобному знаку можно понять, когда меняется пространство. Если снег просто нападал на дрова, то все хорошо, просто никто не чистил. Но если снег полностью заменяет собой дерево…

Я бросилась к камину и стала раскапывать сугроб, а он все не заканчивался. Вытащила ледяную палку, потом еще одну. Сосульку, кусок отколотого льда, но не дерево, которое легко поддается огню и начинает весело трещать. Пока я копалась в снегу, совсем забыла про щепку и уже успела ее засыпать сверху. Еле нашла.

Огонек внутри почти погас, а края уголька стали покрываться корочкой льда.

– Вот и посмотрим, что будет, если не зажечь огонь во всех домах, – зло сказала я, положила щепку на пол, взяла кусок льдины и со всего маху ударила им по угольку.

Взрыв! Меня отбросило в стену, вырвавшееся из щепки пламя моментально растопило весь лед, сожрало все, что было в комнате, не оставив и следа мебели или ткани, выжгло дыру в потолке, но не тронуло меня. Оно исчезло так же быстро, как появилось. Я лежала на обугленном полу в обугленной комнате. Пахло серой и сыростью. В камине стояла вода. Я поползла ближе и засунула туда руку.

Ощущения были странные, я словно пыталась поймать руками бегущую реку. Вода в камине плескалась, силилась вырваться, а я совалась в самый центр. Вода обжигала, заставляла и без того замерзшие пальцы неметь. И у меня не находилось сил, чтобы достать руки и погреть их. Я продолжала себя мучить. Рядом со мной стояли люди, они тоже купали руки в ледяной воде. Если не дать воде свое тепло, то солнце не встанет. А если солнце не встанет, то мир покроет белое. Камин больше не был маленьким, ютившимся в углу комнаты. Это было огромное каменное сооружение во всю стену. И стена была каменная. Не моя стена. Я подняла глаза к потолку и еле его разглядела – так высоко висели люстры, тускло освещающие воздух вокруг себя. Всюду искрился снег и лед.

Я поднялась. Платье на мне поменялось, оно стало пышным, алым. В таком я бы пришла на бал, если бы меня позвали. Но у нас никогда не бывало балов. Их негде было проводить.

Люди вокруг тоже были в костюмах, они перестали купать руки в ледяном камине и ходили вокруг, что-то неспешно обсуждая.

Мята и Мелисса. Так назвали девочек. Старшая – Мелисса – волосом бела, лицом красива, но характер ей достался тяжелый. Мята – младшая – родилась темненькая, хорошенькая и любящая все вокруг, а сильнее всех – свою грубую сестру. Обе девочки жили мечтой об угольке, который приходит каждый год в разные семьи, чтобы те разнесли его по соседям и помогли солнцу проснуться. Мать рассказывала, что в их семью уголек никогда не приходил, потому что не вырос еще достойный. Тот, у кого сердце горячее, кого не испугает мороз самой длинной ночи и кто готов пожертвовать собой, не ожидая платы взамен. Долгое время Мелисса представляла себя этим героем. Она видела, кто приходил к ним каждый год, как горели глаза гостей – ярче, чем сам уголек. Как несло жаром от них. Бывало, что замерзший гость не верил, что у него получилось дойти. Но каждый доходил – и солнце вставало.

Солнце обязательно должно было встать, чтобы Колесо повернулось и начался новый отсчет.

Годы шли, Мелисса все меньше верила в эту легенду, все больше бесилась от невозможности уехать. Другие же уезжали.

А потом пропала мать. Дед сказал, что она просто ушла. Но что-то было в его словах неправильное, неискреннее. Мята сразу это почувствовала. Мать не могла просто так взять и уйти. Она не такая, она не поступила бы так со своими детьми. Мелисса же обозлилась еще сильнее. Легенда больше не была для нее чем-то важным, чем живет каждый дом и каждый сосед.

– Осторожно, девочка, – говорил дед. – Легко уйти на сторону мрака, сложно вернуться.

– Нет ни мрака, ни света, дед, – отвечала Мелисса, – есть только наша серая, никому не нужная жизнь.

– Ты ошибаешься.

Мята не встревала в этот разговор. Очень ее расстраивала позиция сестры.

– Солнце спокойно встанет без нас.

Я не умела танцевать, поэтому немного оробела, когда ко мне подошел человек, лица которого я никак не могла разглядеть, и пригласил на танец. Я сразу запуталась в ногах и платье. Чуть не упала, но меня поддержали. Терпеливо подождали, когда я наконец поймаю ритм, и тогда мы, танцуя, ушли в самую глубь зала.

Пары чередовались, перекатывали друг друга по каменному полу, танец менял ритм, а платье свою длину, фактуру, ткань. Я совсем растворилась в этом маскараде, пока голос не позвал меня.

Я словно выпала из танца в сугроб. Воспоминания теснились и лезли ко мне. А голос – противный знакомый голос – говорил мне что-то.

– Ты обрекаешь их всех вечно танцевать. Они уже страдают от сотен лет танца. И ты готова оставить их так? – вылавливала я слова.

– Хочешь сказать, что я должна пожертвовать собой, чтобы все остальные жили? – отвечала на автомате.

– Да, тебе надо исправить свою ошибку.

– Но я не хочу.

Я даже не помню, какую ошибку. Не хочу ее вспоминать.

– Тогда все погрузится во мрак.

– Это не моя ошибка, я не виновата! – Все-таки память мне не подруга. Я вспомнила разбитую щепу.

– Увы, ты виновата, – голос был непреклонен и говорил неприятные вещи.

– Я не буду никого спасать, я уже пыталась, у меня не получилось.

– Что же, твое право. Однажды ты поймешь, что ошибалась, но будет поздно.

Я фыркнула. А потом попыталась вспомнить, что случилось после того, как я размазала уголек по промерзшему полу. Но мысли путались, в памяти остался лишь этот зал. Неужели солнце на самом деле не встало и мир покрыло белое?

Звякнул колокольчик на входной двери, ветер остудил домашние тапочки и качнул на елке белый шарик с еле тлеющим внутри огоньком.

– А когда мы выпустим сестру? – Мята каждый год задавала этот вопрос, надеясь, что однажды та вернется за семейный стол.

– К сожалению, уже никогда, – тихо проговорил дед, касаясь пальцем холодной стенки шарика. – Она решила остаться там навсегда.

– Жаль, я надеялась, что она поняла правила, – девочка поправила на столе свечу в красивом подсвечнике. Золотистый воск стекал на скатерть, но не оставался на ткани, а исчезал в легком сиянии.

– Может, и поняла, но не приняла, – вздохнул дед.

За окном искрился белый снег, Колесо готовилось к своему следующему повороту.

Шарик раскачивался на елке, его стенки то запотевали, то становились прозрачными, как речная горная вода.

Мать не ушла сама.

Я хорошо помнила тот вечер. Мята опять носилась вокруг елки, предвкушала сначала ревущее пламя, а потом визит соседа с угольком. Втайне надеялась, что, может, в этот раз уголек будет у них. Дед опять ругался, что невозможно быть такими беспечными, когда мы не сделали что-то важное для подготовки к самой длинной ночи. Что именно, я уже не помню, потому что это на самом деле было неважно. И мать тогда в сердцах выкрикнула, что рада была бы не нести эту ответственность. Но выбора нет. Уйти она не может. Дед очень разозлился на эти слова. И они с мамой очень долго ругались.

А я слушала их и нашла решение, которое поможет всем.

– Дед, ты знаешь, что случилось с мамой? – Мята сидела за столом и крутила в руках прозрачный стеклянный шарик.

Дед молчал. Только грустно смотрел на шарик в руках внучки.

– Ты знаешь, – Мята подняла глаза на деда. – Ты знаешь, что будет, когда уголек окажется у нас. И когда его коснется Мелисса. Это больно предлагать, но…

Мята подняла елочную игрушку и протянула деду. Тот молча взял шарик и тяжело вздохнул. Другого выбора у них просто не было.

– Когда она успела так измениться?

– Она всегда такой была, – горько заметила Мята.

– Детка, что такое? – накинув куртку, мама вышла на улицу, чтобы вытрясти половик. Я пошла следом.

Я придумала, как можно ей помочь и уйти отсюда. Как избавиться от ответственности за то, что нам не нужно.

– Мама, легенды врут. Нам не надо каждый год заниматься этой ерундой, мы можем просто уехать.

– Я не понимаю, – она перестала трясти половик и хмуро посмотрела на меня.

– Нам ведь не обязательно это все делать, – гнула я свое.

– Иди в дом, замерзнешь, – отрезала мама и продолжила вытряхивать половик.

– Ты знаешь, что мне это не грозит – упрямо возразила я.

– Что с тобой не так?! – воскликнула мама. – Почему все дети как дети, а ты вечно идешь наперекор? В кого ты такая?

Я молчала.

– Иди в дом!

– Нет.

– Мелисса, иди в дом, не хватало еще тебе заболеть в главную ночь в году.

– Я придумала, как тебя освободить.

– Что?

Крик, громкий, высокий, разрезал сугробы вокруг и вспорол тяжелые облака. Но никто его не услышал, кроме двух человек. Меня и мамы, которая хотела уйти, но боялась это сделать. Я смотрела, как она осыпается снегом. А мама с ужасом пыталась собрать себя обратно, но руки не слушались, они разваливались, как снежный шарик на морозе: не слипались обратно мелкие снежинки. Сверху, медленно кружась, падали новые. Они ложились на мамины волосы и смешивались с ними.

– Ты станешь снегом, – тихо напевала я, – свободным снегом.

Она посмотрела на меня, но уже ничего не могла сказать. Вместо тела был просто снег, из глаза выпала маленькая льдинка, и мама осела на дорожку небольшим сугробом. Я не помню, что тогда ощущала. С интересом смотрела на снег, который падал сверху и засыпал ее.

– Почему ты на улице? – дед вышел на крыльцо. – А мама где? Заходи, а то замёрзнешь.

– Мама куда-то ушла, – ответила я.

Дед нахмурился. Он долго не догадывался, что случилось на самом деле, потому что тогда никто не знал, что я так могу. А огонь словно почувствовал и исчез из всех каминов разом, чем изрядно напугал соседей.

Это не в каждой семье случается. Только в тех, кто долго живет на этой земле и соблюдает правила долгой ночи. Тогда человеческое начинается вырождаться, а вместо него приходит нечто страшное, неправильное и темное.

Началось все с Мелиссы. После рождения сестры она очень ревновала к ней маму, ругалась с дедом и всячески пыталась привлечь к себе внимания, и порой делала это весьма агрессивно и подло. Наказания игнорировала, а когда однажды мать попыталась угомонить ребенка, сделать внушение, вдруг резко раскричалась. Звук был такой силы, что свалил с крыши дома сугроб. Мать не придала этому значения, а дед напрягся. За свою жизнь он слышал много легенд. Одна вытекала из другой, рождала третью, чтобы однажды прийти к какому-то финалу.

Дед рассказывал, что у каждой легенды есть начало и конец. И однажды легенда их деревни умрет, изживет саму себя. Когда уголек попадет в руки того, чье сердце не способно согреть, все закончится. Он очень не хотел увидеть в Мелиссе то самое холодное сердце. Но внутреннее чутье кричало о другом.

«Однажды ты поймешь».

После этой фразы голос замолчал. Ничего не говорил, не пытался вызвать в памяти хоть что-нибудь.

«Однажды ты поймешь».

Все, что я помню, так это то, что дед мне не раз и не два говорил, что однажды я что-то пойму. Но я так и не понимала. Ни о чем речь, ни почему он это говорил таким странным голосом.

До этого момента.

Я стояла в огромном зале и смотрела в окно. Вокруг меня замерзли ледяные статуи с лицами моих соседей. Совсем рядом бывшая подруга, променявшая меня на Мяту. Чуть поодаль – тот парень с горячим сердцем, что спас ночь, когда огонь погас. Среди них не было только деда и сестры.

Однажды ты поймешь.

Однажды ты узнаешь.

Однажды.

Однажды ты поймешь, Мелисса, что для тебя значит твоя семья, которой нет на самом деле. Что значит для тебя мать, которая боялась всего, что связано с легендой и последствиями. Что думает о тебе сестра, горящая ярче огня. Что замышляет за спиной дед, вешая на елку стеклянный шар. Этой ночью он висел на елке, единственный повернутый своим прозрачным боком к камину.

Однажды ты поймешь, но будет поздно.

И я поняла, что меня заперли. Ушло на это сотни лет. Сотни лет здесь – и несколько там. В стеклянном шаре моей выдуманной реальности все шло иначе. И вновь наступила долгая ночь. Когда мне, чтобы выбраться отсюда, надо было понять, что же тогда произошло.

А я скажу, что произошло!

Я сломала Колесо! Собралась сломать его. Но у меня не получилось завершить начатое, потому что влезла сестра и все испортила. Когда я шла обратно, чтобы закрыть круг, она пустила меня не в дом, а в стеклянный шар. А потом сама, без щепы, пользуясь только своим внутренним огнем, прошла по всем соседям, зажигая в их домах огонь. И Колесо повернулось вновь.

А я хотела, чтобы этот круг сломался, порвался, чтобы не приходилось больше заниматься этой ерундой. Чтобы можно было уехать. И я могла это сделать.

А еще я могла отсюда выбраться, потому что сестра не сумела закрыть шар окончательно. Ее горячее сердце не дало запечатать проход так, чтобы я не вышла.

И это мне на руку.

Я обернулась к камину. Вода там уже давно замерзла, и от взгляда на нее становилсь холодно.

– Ну что, мама, я поняла, – проговорила я вслух, приближаясь к каменному сооружению. – Я поняла, что тебя освободила первой и теперь должна освободить остальных. Хотят они того или нет, я дам им возможность жить без этих дурацких правил.

Мята спала тревожно. А что, если они неправильно поступили с Мелиссой? Может, можно было с ней поговорить и понять, что случилось? Ну не могла же старшая сестра быть темным чудовищем, которое решило все уничтожить.

Мята ворочалась в кровати и никак не могла успокоиться. Сон прошел окончательно, и девушка села. Мысли вертелись вокруг стеклянного шара, который украшал елку в каминной комнате. Этот шар она берегла давно. С тех пор, когда мама еще была с ними.

Мята помнила, как мама подарила ей эту игрушку и сказала: «Когда тебе понадобится что-то страшное спрятать, шар и поможет. Покажет, как тебе поступить и что сделать, чтобы это страшное больше никогда не выбралось».

Но Мята не смогла сделать все так, как велел шар. У нее не поднималась рука запереть сестру в вечной мерзлоте, пусть та и стремилась погрузить весь мир во мрак.

Лежать в кровати было невозможно, и Мята, накинув теплый халат и надев теплые тапки, пошла вниз.

Шар висел там, где его и оставили, когда Мелисса понесла уголек соседям. Никто и не ждал, что она сделает все так, как надо. Главное, чтобы она вышла из дома и походила какое-то время по округе. Дед горел нетерпением, он еле держал себя в руках, когда видел Мелиссу. Особенно после того, как узнал, что та сотворила с мамой. Но важно было делать вид, что ничего не меняется, что жизнь движется из года в год по уже проложенным рельсам. Делать все, чтобы Мелисса не почувствовала, что что-то меняется, не стала подозревать, что ей уготовано. Этот план причинял Мяте боль. Он был жестоким. Но другого выхода не было. Однажды уголек останется в их доме, и первой щепку возьмет Мелисса. Просто потому, что таковы правила.

– Мы нарушили правила, – сказала Мята, когда дед намекнул, что пора.

– Как и Мелисса, – ответил он.

Мята подошла ближе к шарику и вгляделась в стеклянный бок. Внутри ничего не было видно. Шарик запотел, покрыл мелкими капельками воды стенки, лишь в самом центре еле тлел маленький огонек. Сестра была там. Мята протянула руку и протерла бок у шарика. Отошла чуть дальше и села возле елки. В камине весело трещал огонь. Этой ночью можно было не бояться, что оставленное без присмотра пламя куда-то денется, это был самый чистый огонь, символ жизни и возрождения солнца. От него дальше побежит тепло по земле и в срок растопит лед и снег. Вместо них будет на земле вода, что даст жизнь спящим в глубине корням. Неужели все это Мелисса желает уничтожить?

Мята очень хотела задать сестре этот вопрос, но уже не получится. Та заперта. Мята тяжело вздохнула, закрыла глаза и прислушалась к дому. Где-то наверху спал дед, сюда доносился его тихий храп. На морозе скрипело старое дерево. Дом был не в восторге от приключений, которые ему подарила эта ночь. Мята коснулась рукой пола и нащупала выжженный участок, где лежала щепка с угольком. Оттуда Мята вытащила немного огня, чтобы усилить его своим собственным и разнести по соседям. Как ее ждали! Все знали, что происходит, и переживали, что план Мяты и ее деда не сработает и Мелисса победит. Но холодное сердце не должно победить. Огонь, который разносила Мелисса, давно погас – такое долго не горит. Просто не может гореть холодный огонь.

Мята шла правильно, от дальнего к ближнему, но все равно переживала, что она нарушает традиции. Щепку должен нести тот, кто первым ее коснулся. Но что было делать, если первой уголька коснулась Мелисса? Совесть замолчала после первого же дома, когда испуганная и замерзшая семья облегченно вздохнула, увидев Мяту на пороге. Когда весело загорелся огонь в давно заждавшемся его камине. Когда после холодной улицы выпила горячее какао. Тогда Мята поверила, что она сделала все правильно. Мелиссе не стоило даже касаться щепы.

К звукам дома прибавился странный стук. Будто кто-то барабанил по стеклу.

Мята открыла глаза и посмотрела на шарик. Звук доносился оттуда. Неужто Мелисса нашла лазейку, как выбраться из не до конца замурованной тюрьмы? Мята с ужасом наблюдала, как стал раскачиваться на ветке стеклянный шарик. Амплитуда все увеличивалась, и Мята поспешила снять его с ветки, чтобы он не упал и не разбился. В руках шарик задрожал сильнее, подпрыгивая, а в такт его движениям слышался размеренный стук по стеклу. Мелисса рвалась наружу.

– Нет-нет-нет! – Мята собрала палас в кучку и положила шарик на мягкое. – Тебе нельзя выходить, ты не можешь выйти!

– Это еще почему? – тихий голос Мелиссы донесся из глубины шарика.

– Потому что ты несешь разрушения, тебя наказали, ты нарушила правила!

– Как и ты, – не переставала стучать Мелисса.

– Пожалуйста, остановись, – взмолилась Мята. – Хотя бы ради мамы.

Мелисса промолчала. Шарик замер. Мята уже решила, что ее слова подействовали, сестра не будет ломиться снова сквозь зачарованное стекло. И какое-то время было тихо.

Потом послышался хруст, как будто кто-то шел по расколотому льду. Поверхность шарика покрылась трещинами, те разбегались паутинкой по всему стеклу. На мгновение трещинки замерли, а после стекло взорвалось и разлетелось во все стороны. Мята испуганно отшатнулась, закрывая лицо руками. Мелкие осколки поцарапали руки.

Холодные пальцы коснулись горящих ранок, и стало легче. Мята оторвала руки от лица и взглянула на сестру. Та задумчиво смотрела ей прямо в глаза. Серьезно и холодно, как она умела.

– Скажи, тебе не кажется, что пора изменить эти дурацкие правила? – Мелисса говорила тихо, шелестела, как вода.

Мята посмотрела на сизые волосы сестры, странное платье, холодные руки и покачала головой.

– Все идет так, как должно идти, – сказала она, немного помолчав. – Мы не имеем права вмешиваться. Наша задача – следить, чтобы все шло так, как должно идти. Из года в год. Чтобы солнце вставало, огонь горел, а Колесо катилось дальше.

– А я чувствую, что нам надо сломать это Колесо, чтобы оно сменило свой путь. Иначе нас ждет конец. Слишком долго катилось оно по своей дороге.

– Откуда в тебе это знание?! – воскликнула Мята. – Ну не может быть у нас такого предназначения!

– Почему?

– Потому что мы просто живем здесь и делаем то, что должны делать…

– И нет в твоих словах уверенности.

Мята ничего не сказала в ответ. Она не хотела снова спорить с сестрой. Уже не в первый раз поднималась эта тема. Не в первый раз Мелисса начинала разговор о том, что век легенды подошел к концу. Что надо менять правила.

– Мы словно на разных языках говорим.

– Нет, Мелисса, я прекрасно понимаю, что именно ты хочешь сделать, – Мята вздохнула. – Уничтожить традицию, сломать Колесо, чтобы больше не надо было зажигать огонь. А это смерть.

– Почему ты так в этом уверена?

– Потому что нет во льдах жизни. Только сон и пустота.

– Почему вы так уверены, что после только пустота и льды?

– Потому что они уже были.

– В реальности, которую я создала сама благодаря тебе!

Мелисса все больше распалялась: нежелание Мяты хоть немного встать на сторону сестры бесило. Бесило и то, что Мята даже не пыталась допустить мысль, что что-то можно изменить.

– Дед знает, – сказала она.

Последний аргумент – дед знает. Дед, который всегда любил Мяту больше Мелиссы. Всегда боялся ее. Считал прокаженной.

– Что знает дед? – уточнила Мелисса. – То, что в книгах написано?

– То, что тебя надо изолировать, – голос деда вонзился в спину словно нож.

Мелисса обернулась.

– Проклятое дитя, было проклятым с самого начала. Рожденное в миг, когда огонь погас, вобравшее в себя всю тьму. Надо было избавиться от тебя с самого начала. Или хотя бы тогда, когда ты избавилась от матери!

Дед говорил неприятные, колкие вещи, Мелисса слушала. Теперь она понимала, почему дед так относился к ней. Сначала он решил, что время ее рождения – знак, что та будет гордостью семьи. Потом понял, что Мелиссе предназначено остановить вечный ход Колеса. А появление Мяты только усилило его уверенность.

– Проклятая девка! – заорал вдруг дед и бросился вперед.

Мелисса отступила, давая деду пролететь мимо. Ворохом поднялись снежинки, они множились вокруг Мелиссы, превращаясь в маленькие смерчи, уплотняясь все больше в спрессованный жесткий снег. Когда колья стали крепче камня, Мелисса швырнула их в деда. Еще один отправила к Мяте. Та завизжала, увернулась. Кол влетел в стену и рассыпался. Дед уворачиваться не стал.

– Ты все уничтожишь, – просипел он.

Мята бросилась к нему, но было уже поздно.

– И как тебе после этого верить? – рыдала девушка. – Как не думать, что ты все только уничтожаешь?

– Он бы убил меня, – голос Мелиссы глухо прозвучал в темной комнате. – Он давно это хотел сделать.

– Значит, мне придется сделать это самой. – Мята выпрямилась и повернулась к сестре.

Мелисса отступила.

В движениях сестры было что-то знакомое, повторявшееся в голове не одну сотню раз. Из раза в раз, из круга в круг…

Партнер, с которым Мелисса танцевала столько лет, который так ловко менял облик и менял одежду. Сестра. Не было больше никого ближе и одновременно дальше.

– Ты убила нашу мать, ты убила деда, ты погасила уголек, – перечисляла Мята. – Ты хочешь сломать Колесо, потому что не желала становиться частью легенды!

Мелисса молчала.

– Как я могу тебе верить? – Мята смотрела на деда; горячая кровь топила снежные колья.

– Мята, нам надо это изменить, – Мелисса повела рукой, и колья рассыпались.

– Как я могу тебе верить?

– Хотя бы попытайся…

– Нет! – выкрикнула Мята и взмахнула руками. Вспыхнуло пламя, побежало по стенам, пожирая дом. Мелисса попыталась спрятаться, но от огня не скроешься.

– Ты нас убьешь! – попыталась она образумить сестру.

– Это ты нас убиваешь, – ответила та.

Мята не контролировала себя, и пламя охватило весь дом. Огромный факел вспорол небо, и огонь пошел дальше: дом за домом деревня погружалась в огненный хаос. Кто-то успел выскочить на улицу и увидеть, как две сестры сцепились друг с другом. Одна – сплошной огонь, вторая – прозрачная, словно лед. Они катались по земле, подминая под себя постройки, деревья, – все, что могло остаться от деревни. Соседи смотрели, как сгорает их мир.

Огонь, что должен был призвать солнце, уничтожал Колесо. То, что давало жизнь и спасало, теперь несло страшное горе.

– Очнись, – пыталась достучаться до сестры Мелисса. – Еще не поздно все остановить.

– Поздно, – отвечала та.

Огонь и лед слились в плотный клубок и взорвались. Белый свет озарил всю деревню, соседей, мир вокруг.

Солнце захлебнулось в этом свете, и все покрыло белое.

Так и не зажегся уголек в самую долгую ночь в году. Колесо треснуло, пошатнулось и круто развернулось на новую дорогу.

Легенда умерла. А вместе с ней погрязла под снегом обугленная деревня. И мир стал ждать, поднимется ли солнце в этот раз.

Кристина Той. В доме моем Ночь

Треск дров в печи, запах сушеных пряностей и тихий шорох в углу. Это было первое, что услышал и почувствовал гость, когда пришел в себя. Как и любой другой путник, оказавшийся в чужом доме, он первым делом попытался уловить мельтешения теней, отбрасываемых маленьким огнем из камина, и найти хозяйку. Девушка, укутанная в черное, словно ночь, струящееся до самого пола платье, что-то старательно готовила. По крайней мере гостю так казалось. Он уже поймал себя на мысли, что стоит начать разговор с извинений за причиненные неудобства. Собрал буквы в слова, слова – в предложения, но, к его большому удивлению, смог только промычать что-то невнятное. Хозяйка вздрогнула и, судя по короткому стуку, едва удержала посуду в руках. Она, не раздумывая, оставила все приготовления и поспешила к гостю.

– Не вставай, хуже будет, – торопливо произнесла она.

Совет, конечно, был правильный, но не наступило еще время, когда женщину стали бы беспрекословно слушаться, тем более если мужчина не раз побывал на поле боя (судя по шрамам, сомневаться в этом не стоило). Поэтому хозяйке пришлось придержать своего гостя за плечи, когда он подался вперед, и уложить обратно на подушку. Он не сопротивлялся – рухнул и снова промычал что-то тихо и невнятно.

– Неужто немой? Язык отрезали? – усмехнулась хозяйка. И ее улыбка была больше похожа на злорадную усмешку. Каштановая прядь упала на лицо, когда девушка качнула головой, сложив руки на груди, и приставила указательный палец к щеке, будто бы раздумывая, что же с ним делать. Но гость помотал головой, и хозяйка расстроилась:

– Жаль. Значит, неудобные вопросы задавать будешь.

– В… воды… – еле слышно прошептал он. Губы гостя потрескались от мороза, засохли. Кожа на лице и руках загрубела. Несмотря на холодное время года, одет он был очень легко. И странно было хозяйке, как этот человек вообще не замерз в лесу.

Она принесла ему горячего чая, помогла выпить. Что делать с ним дальше – не знала.

– Твое имя? – прошептал он уже более разборчиво, пытаясь разглядеть черты ее лица. Безуспешно. Перед глазами всё расплывалось.

– Ну вот, начались вопросы…

Хозяйка маленького домика демонстративно закатила глаза и, пытаясь избежать разговора, решила вернуться к делам. Холодное касание, а после нежно сомкнувшиеся на ее запястье мужские пальцы вызвали у нее бурю возмущения. Но плечи её смиренно опустились после его тихого «пожалуйста».

Она помедлила. Осталась.

– Зачем тебе мое имя?

– Мы, – он сделал паузу, набрал больше воздуха в легкие, – знакомы?

– А ты что же, забыл? – возмутилась она.

– Скажи, пожалуйста, свое имя.

Хоть гость и начал выговаривать слова полностью, голос его был глухим и хриплым, едва различимым. Девушка приподняла густую, четко очерченную бровь, удивляясь такой настойчивости. Она задумалась: хочет ли он услышать знакомое, какое-то определенное имя, или же, наоборот, молит богов, чтобы она оказалась незнакомкой?

– Гор. Меня зовут Гор.

Усталый вздох – и пальцы на руке девушки разжались. Она брезгливо потерла запястье, будто убирая грязь чужих прикосновений, а гость, так и не представившись сам, выдохнул и упал на большую перьевую подушку, моментально провалившись в сон.

Еще с минуту она смотрела на темные волосы несчастного, обрубленные так же небрежно, как и его борода, на множество шрамов, выглядывающих из-под грязной рубахи, затем сморщилась, уловив неприятный запах сырости. Гор, чьи движения были грациозны, как у быстрой пугливой лани, поспешила зажечь благовоние.

Прозвучал короткий стук, едва слышный человеческому уху. За деревянными ставнями давно стемнело, горели только звезды на небосклоне. В любой другой день Гор выпроводила бы гостя прочь, но не сегодня, не в самую долгую ночь в году. Послышался еще один короткий стук, и, вздрогнув, она посмотрела в окно.

– Еще рано.

Гор никогда не забывала о правиле трех стуков. О правиле, которое знали все живые, но никогда не говорили вслух, дабы о нем не услышали мертвые. Еще стук.

– Я же сказала: рано! – прошипела Гор. Нахмурила брови и резко взмахнула рукой – огонь в камине разгорелся ярче. Тяжело вздохнув, она попыталась взять себя в руки. – Надо завершить приготовления… Этот ад закончится сегодня, но сейчас надо заняться делом.

Дрожащей рукой Гор взяла кувшин и вылила холодную воду в медный таз.

– Пусть испачкала я руки,

Очищаю всё без муки.

Оборачивается год,

вхожу в новый без забот.

Несмотря на то, что маленький дом освещал только огонь небольшого, уже местами сколовшегося камина, хозяйка увидела, как потемнела вода.

– Очищаю также душу, руки, тару и… – подняв взгляд на окно и тут же отскочив от него, Гор охнула. Прямо перед ней стоял юноша. Еще при жизни он всегда казался младше своих лет – и даже смерть этого не изменила. Но Гор знала его точный возраст, она никогда не пропускала его дни рождения.

Грязные от сырой земли каштановые волосы, желтушные синяки на щеках и рубашка, измазанная кровью да торфом. Он смотрел на нее глазами без зрачков, неживой, а по щекам Гор бежали слезы. Мертвец медленно поднес руку к окну. Стук.

– Еще рано, братец.

Он мычал, стонал, затем стал стучать в окно без остановки. Просился домой. Неожиданно голова его упала с плеч, но он успел ее поймать, прижал к себе. А потом, точно кукла в неумелых руках, резко остановился. Как будто только сейчас понял значение ее слов. Развернулся и медленно направился в густой лес.

– Слишком рано… Этот негодяй еще ничего не вспомнил, – прошептала она ему вслед, сжав край столешницы руками. Слезы не переставали течь по ее бледным щекам. Она все еще горевала по нему. Но знала, что, если сегодня она все сделает правильно, он вернется.

Гор закончила с обрядом очищения и, довольная собой, прервалась на горячий травяной чай. Сидя за столом, она смотрела на венок, защищавший дом от зла. Он висел над истрепанной временем дверью, и она подумала: «Какая же ирония – быть той ведьмой, кто хранит в себе все силы умершего ковена, и не иметь возможности их использовать». Ведь без ковена она была ничем. Маленький росток на пустыре, который вот-вот вырвет с корнями и унесет ветер.

Тяжело вздохнув, Гор вгляделась в темную зимнюю чащу. Ветер завывал за окнами, поднимая снежную бурю. Голые ветви березы стучали в окно. Лунный свет за ними казался тусклым, и от этого у Гор складывалось впечатление, что ничто уже не прервет череду неудач и потерь. Заплутав в своих мыслях, она опрометчиво схватилась за чашку: горячий чай тут же обжег тонкие нежные пальцы. Не удержав кипяток в руках, она пролила его на старую книгу заклинаний, лежавшую на столе. «Йоль» – гласила надпись на пожелтевшей странице. Теперь чернила на заголовке поплыли, строчка стала неразборчивой.

– О… черт! – она вскочила со стула и резко схватила книгу, перевернула ее в отчаянных попытках спасти. – Да, давай, негодная, испорти всё, что осталось у тебя от матушки!

– Звать черта в такое время опасно, – пробормотал гость, пытаясь приподняться. Кровать жалобно заскрипела, а следом заскрипели доски на полу.

От неожиданности Гор захлопнула книгу и, осознав, что произошло, тихо застонала. Страх того, что будет с древними словами, когда она вновь раскроет книгу, заставил девушку упрятать ее глубоко в ящик под столом. И явно надолго, ведь, в конце концов, о серьезном колдовстве она давно позабыла.

Чувства к гостю Гор испытывала смешанные. Он ей кое-что обещал. Кое-что очень важное. Но сам гость утверждал, что ничего не помнит. И она подумала, что лучше ему не просыпаться, если он не собирается соблюдать договоренности. Хотя сейчас гость был прав. Сегодня нельзя было так говорить. Стоило следить за языком.

– Извини, я не хотел тебя пугать, – прохрипел гость. Бледность ушла с его лица, слова стали четче.

– Всё в порядке. Меня пугали и похуже, – Гор посмотрела на закрытый ящик стола, тяжело вздохнула. Она соврала. «Всё явно не в порядке», – и недовольно нахмурилась, пытаясь утихомирить бурю возмущения, поднимающуюся в душе.

– Кострами для ведьм? – тихо засмеялся гость, но тут же зашелся лающим кашлем. Ведьма поморщилась – на чем же она могла так нелепо попасться? Или он начал что-то вспоминать? Стоит ли ему напомнить кое о чем?

Он продолжил:

– Дурацкая шутка, извини. Ты спасла меня, а я так тебя отблагодарил.

Мужчина осмотрел Гор с головы до ног: простое длинное темно-зеленое, как тина у застоявшихся вод, платье, а не черное, как ему сначала показалось. Вьющиеся каштановые волосы до пояса, большие голубые глаза и угловатые черты лица.

Гор едва сдержалась, чтобы не сделать гостю замечание. Она ненавидела мужские взгляды и то, с какой похотью ее всегда рассматривали. Она сдержалась лишь потому, что сейчас это был не оценивающий взгляд женатого выпивалы. Это был затуманенный взгляд человека, искавшего свет в конце тоннеля. И она поверила, что он и правда ничего не помнит.

– Как ты дотащила меня до своего порога? Ты на вид такая хрупкая.

– Ты сам пришел.

– Я? Сам? Зачем? – гость почесал голову, взъерошив и без того спутанные волосы. Кое-где в них уже проглядывали седые пряди.

Гор закатила глаза, сложила руки на груди. Она не знала, что ей с ним делать. Как заставить его вспомнить? Может, если она подготовит всё к Йолю, то он вспомнит, зачем сюда пришел?

– Ты так много разговариваешь. Откуда в тебе столько сил?

Гость пожал плечами. Он, приложив немалые усилия, сумел встать с кровати и, сделав первый шаг, чуть не упал. Боль в ноге застала мужчину врасплох. На одежде не было крови или прорех. Была только грязь да мокрые пятна от снега. Они испачкали его рубаху так, словно он прополз немало миль.

– Наверное, не стоит вставать пока, – пробубнил он и улегся обратно.

Гор, не торопясь, убрала со стола остатки чая и приготовила новый. Ей нечего было предложить ему на ужин, но за это совесть ее не мучила. Пустовало все: полки, погреб, земля у дома.

– Слушай, а ты, должно быть, когда-то была замужем?

С чего он задал вопрос, Гор не знала. Если бы за ней и бегал какой-нибудь фигляр, он сразу испарился бы и позабыл о Гор, как только увидел, как она живет. После смерти мамы, которая создавала и берегла в доме уют, Гор еще старалась поддерживать его для брата. Но после смерти брата могла только горевать.

– Нет, – удивленно ответила она. – И мне даже неинтересно, с чего ты это взял.

– Дом ты запустила, но видно, что раньше здесь было хорошо, семья жила. Посуды многовато для тебя одной, – он обвел взглядом полки с домашней утварью, потом посмотрел на печь, что хранила следы былой готовки, а сейчас берегла на себе толстый слой пыли. – Ты красива, но уже не так юна. В твоем возрасте не быть замужней и без детей позорно. По крайней мере в моих краях.

– Каких твоих?

– Не помню.

– Конечно. Имя ты не помнишь, откуда – тоже, а глупые предрассудки помнишь? – Гор усмехнулась. – Может, ты меня обманываешь?

– И не подумаю. Нет чести у воина, что прячется за женскую юбку. Особенно за такую худую.

– Если ты хотел сказать мне что-нибудь приятное, то ничего не получилось.

– Правда?

– Правда.

– Извини. Я просто хотел убедиться, что не создал проблем, придя на этот порог. Поэтому и спросил. Ты живешь в такой глуши. Тебе не страшно одной?

– Как же бесчеловечно много ты разговариваешь, – Гор прикрыла глаза рукой в попытке отвлечься от бесконечных вопросов гостя. – Тебя вообще не беспокоит, что ты ничего не помнишь?

– Я не знаю, как это описать. Беспокоит, наверное, но я как будто в тумане, – гость продолжил осматриваться. Стены были увешаны венками и усохшими травами, в разных углах на полу были уложены в высокие стопки толстые книги, а у дверей валялась посуда, в том числе разбитая. Хозяйка собрала ее в угол вместе с другим мусором. – А на самом деле тут, у тебя дома. В безопасности. Так тебе правда тут не одиноко?

– Одиноко, – тихо призналась Гор. Так тихо, словно и не говорила этого вовсе. Однако тут же повторила громче: «Одиноко» – и добавила: – Я не всегда была одна.

Она посмотрела на полку с деревянными игрушками. Несмотря на то что мама запрещала им с братом ходить в деревню за лесом, после ее смерти он начал вырезать игрушки из всего, что только мог найти, потом шел к людям, продавал с десяток своих поделок за день – и это делало его по-настоящему счастливым.

– Все-таки муж?

– Брат. У меня был брат.

– Что случилось?

– Доброй души человек был. Никогда не мог отказать в помощи людям. Но однажды встретил не очень хорошего человека. Привёл его в дом, хотел помочь, – хозяйка с намеком посмотрела на гостя. – Не к добру та помощь была. Убили его.

– Расскажешь?

– Не сегодня, – сердито ответила Гор. «Сам вспоминай», – подумала она со злобой и отчаянием.

Когда мужчина вновь провалился в сон (не без помощи Гор, конечно, – уж очень ей надо было понять, что делать дальше), то она не придумала ничего лучше, чем закончить приготовление к наступившему празднику. До появления гостя праздновать Йоль не было желания. Ее даже не страшили последствия, которыми всегда запугивала мама. Даже если йольский кот придет съесть ее, он ужасно удивится равнодушию на ее лице.

Мама… Еще со смерти матери все в ее жизни пошло под откос. Сейчас Гор, как никогда раньше, хотела бы услышать ее звонкий смех, праздничные песни, которые она пела, пока готовила ужин на Йоль. Каждый год мама ярко украшала дом, и они с братом танцевали ночь напролет.

Эти воспоминания иногда приходили к ней во снах и каждый раз, просыпаясь, она понимала – наяву она давно утонула в одиночестве. И чем чаще она находила повод вспоминать былое, тем больше затягивало ее в пучину отчаяния.

Гор накинула теплый плащ, капюшоном укрыла голову от вновь падающих с неба хлопьев снега. Выйдя за порог, она закрыла глаза и вдохнула запах свежего ночного леса. Лес она любила. Но больше не зимой, а летом. Теперь родные тропы, по которым она бегала с тех пор, как научилась ходить, были засыпаны снегом, а речку сковал лед.

В лесу Гор искала йольское полено. Вместе с ним она должна была сжечь всё то, что тяготило ее в этом году, оставить тлеть свою потерю в камине. Снег хрустел под ногами, пока Гор просто шла вперед. Наверняка уже пропустила с десяток подходящих поленьев, но стоило признаться себе: она вовсе не стремилась в лес, просто не желала больше и минуты находиться в одних стенах с гостем.

От обиды заныла грудь, и она сама готова была расплакаться. Держалась, но пройдя ещё пару шагов, опустилась на колени, и слёзы покатились по ее щекам. Гор подняла глаза к небу и хотела бы обратиться к Богу, но какой в этом был смысл? Она уже не раз взывала к нему, но Он так и не ответил.

Ночь. Глубокая ночь, и она не закончится, пока не умрет ее гость. Стоило Гор затихнуть и повернуться на шум в лесу, как перед ней появилась темная, с длинными черными когтями, лапа чудовища.

– Так и заболеть можно, – улыбнулось оно, оголяя ряд пожелтевших клыков. – Вставать будешь?

«Помяни черта, и он тут как тут», – удивилась Гор. Ее холодная рука коснулась теплой морщинистой лапы, и, встав со снега, она поспешила вытереть слёзы.

– Крампус? Но… как?

– А ты забыла, какая сегодня ночь?

Гор много слышала о нем. Мама всегда предупреждала: будешь себя плохо вести – Крампус придет и съест тебя. Она даже описала его именно таким, какой он сейчас стоял перед ней: кожа цвета потухшего угля, черная шерсть по всему телу, копыта вместо ног и большие, похожие на бараньи, рога. Красный праздничный костюм, совсем как у Святого Николая. Еще мама говорила, что Крампус и Святой Николай – одно и то же существо. Сначала он заходит к послушным детям, дарит подарки, а потом превращается в чудовище и съедает непослушных. И что они не подозревают, что оба – разные лица одной сущности. Однако Гор никогда не боялась его, ведь она была очень послушным ребенком. Он даже как-то приснился ей. Во сне Крампус приходил за братом. Хотя сейчас она начала сомневаться – не случилась ли их встреча наяву?

– Помню, – Гор часто заморгала, понимая, что смотрит на Крампуса слишком долго.

– Так чему ты удивляешься?

– Давно тебя не видела в наших краях

– Ну, ты же давно не ребенок. Да и всегда была послушной. А я? Ох, а я следую по свежим следам Клауса, куда бы он ни ступал. Ну разве что иногда сворачиваю в дома, которые он точно не посетит. Жаль только, что об этом обычно умалчивают.

– Как о таком можно умолчать?

– Ты разве не слышала? Сейчас заботливые родители говорят детям, что в носок им Николай уголь бросает, а не я! – хриплый низкий голос чудовища и его манера говорить – медленно, словно слова человеческие даются ему с трудом, – совсем не вязались с таким возмущением, больше похожим на капризы ребенка.

– Безобразие, – слегка улыбнулась Гор. – Крампус, а можно тебя кое о чем спросить?

– Конечно, – кивнул он в ответ и аккуратно убрал ресницу с ее бледной мокрой щеки.

– Мы ведь раньше встречались? Когда я была маленькой? – с сомнением спросила она.

– Встречались, – прохрипел Крампус.

– Странно.

– Отчего же?

– Я всегда думала, что это сон. Что не бывает так.

– Каждый день так думаю, когда на отражение свое смотрю.

– Правда? – удивилась Гор.

– Нет, конечно, – громко рассмеялся Крампус, задев рогами снежные ветки ели, и те в отместку скинули на них снег.

От неожиданности Гор вскрикнула, прикрылась рукой, а когда выпрямилась, усыпанная снегом, недовольно уставилась на Крампуса.

– Извини, – он продолжал улыбаться. – Что ты хотела еще спросить?

– Ты и правда помнишь нашу встречу? Столько лет прошло.

– Ты права, немало Йолей минуло с того дня. Я приходил за твоим братом. Но ты его отвоевала.

– Плохо помню.

– Знаешь, мне часто говорят, что я – кровожадное чудовище, но ты тогда доказывала своей матушке, что я очень справедливый. Всего-то надо себя хорошо вести. Ты тогда пообещала, что и за братом будешь присматривать.

«Недосмотрела», – подумала Гор.

– Тогда я не знала, что ты ешь детей, – она произнесла это вслух раньше, чем поняла: Крампус чуть ли не светился от счастья, когда говорил, что он вовсе не страшное чудовище, а «справедливое» существо.

Гор попыталась пошутить:

– Они ведь невкусные.

– Ты никогда их не пробовала. Но, если честно, я ем только тех, по ком плачет виселица, – сморщился Крампус. – Остальных просто запугиваю да угольки в носок кидаю.

Между ними воцарилась тишина, которую нарушали только птицы, не улетевшие в теплые края на зимовку.

– Я знаю, что у тебя сейчас в гостях очень неприятный человек. Не хочешь ли ты его выпроводить, Гор? – спросил Крампус, не зная, как аккуратно начать эту тему.

– Следишь за мной? – нахмурилась она.

– А что если так? Надо же решить, подложить ли уголек тебе в носок, и откусить лакомый кусочек.

– Не смешно.

– Да ладно тебе, ты слишком строга ко мне. – Густая бровь Крампуса изогнулась, он скрестил руки на груди. – Так что с гостем?

– Да, Крампус. Ты прав. В гостях у меня действительно очень неприятный человек. И как бы я ни хотела, я не могу его выгнать, – Гор сжала мокрое от снега платье руками. – Он должен мне помочь.

– Поправь меня, юная ведьма, но разве не он убил твоего брата? А его брат тоже вам с три короба обещал.

Гор судорожно выдохнула. Она помнила тот солнечный летний день как сейчас. Помнила, что мать всегда говорила: солнечные дни – к беде, ведь Полуденница точит свою косу. Но горе их семье принесла не задериха, а Король Солнца, в которого так верила Гор.

– Поверь мне, если король тебе чего-то и обещал, он не сдержит своего слова. Что он, что его братец считают людей сорняками в поле, – однако Крампус тут же поспешил исправиться: – И всех живущих бок о бок с ними также полагают годными лишь на жертвы. Тебе, дорогая Гор, придется выпроводить его. Он ничем тебе не поможет. Никто из них не в силах вернуть тебе мать или брата с того света.

Она виновато опустила глаза. Гор понимала, о чем говорил Крампус. Только глухой не слышал историю о жадности и коварстве двух кровных братьев.

Когда-то давно, когда на земле не было солнца, люди страдали от беспросветной тьмы. Они безостановочно молились, чтобы боги даровали им свет. И боги услышали их. Но света было слишком много. Люди прятались от света и молили о сне. Тогда два брата предложили богам свою службу, чтобы поделить свет и тьму поровну. День и ночь спустились на землю, и правили ими Король Солнца и Король Ночи. Но однажды Король Ночи пожелал большего. Он начал забирать у Короля Солнца время. Сначала понемногу, а потом, когда разница между днем и ночью стала ощутима, Король Ночи решил, что отныне не желает делить с братом власть, и убил его. Тихо, без малейших сожалений. Боги с этой смертью были не согласны и потому воскресили короля Солнца. Спрятали его и дали восстановить силы. Он зря времени не терял: собрал войско и сделал то, чего боги не ожидали: в ту ночь, когда Колесо года завершало круг, когда границы миров истончились, Король Солнца убил брата. И праздновал эту смерть с Дикой охотой, забирая на ту сторону тех, кто заблудился среди живых. И так по сей день крутится Колесо, не сбавляя обороты, и убивают из жадности и мести друг друга два кровных брата, словно позабыв, что всегда были и остаются по сей день двумя частями одного целого.

– Я не понимаю, чем я это заслужила… – прошептала Гор, слезы снова подступили к глазам

– Они все эти годы бегают друг от друга, тянут время. Тебе просто не повезло, что ты попалась им на пути. Расскажешь, как всё было, пока я спал?

– Это была Лита. День летнего солнцестояния. Тогда Король Солнца хотел разорвать этот порочный круг. Мой брат привел его к нам. Король был уже очень истощен, без сил. И, как ты правильно говоришь, тянул солнечный день как мог. Оттягивал свою смерть. Я не знаю, как он нашел нас… Но он нашел.

– Эх! Сдается мне, что это была Полуденница, – поморщился Крампус.

– Ты думаешь?.. Да… Наверняка она! Брат сказал, что познакомился с девушкой в поле у холма. Танцевали вместе! – говорить Гор стало сложнее, словно ком в горле застрял. – Потом этот Король Ночи пришел… И… И в руке у него была голова брата. Никогда этого не забуду. Он держал ее за волосы, а на лице брата застыл ужас. – Гор представила, как он танцевал с ней. Танцевал, пока она не показала свое настоящее лицо и не лишила его головы.

– Что он тебе сказал? – спросил Крампус. Он приобнял Гор, и она понемногу успокоилась.

– Сказал, что может вернуть брата, если я отдам ему Короля Солнца, – прохрипела Гор.

– И ты отдала?

Гор помотала головой и выдохнула:

– Сам. Он сдался сам. А этот подонок только посмеялся, убил брата и испарился! А потом заявился на порог и попросил помощи! Представляешь?! – она сорвалась на крик. – За что мне это?!

– Думаю, дело в том, что твоя мама запечатала магию в доме. Любой может спрятаться там, и его никогда не найдут даже боги.

– Откуда ты это знаешь? – с недоверием спросила Гор. Она давно не могла колдовать, но не понимала причины. И если Крампус был прав, то теперь она знала, как вернуть в свою жизнь колдовство.

– Во-первых, я был знаком с твоей матерью, и знал, что Король Ночи уже обращался к ней, но она не была наивна и прогнала его. Твоя печаль – твое милосердие. Во-вторых, я чувствую это, когда приближаюсь к вашему дому.

– Думаешь, если бы мы с братом просто уехали, этого можно было избежать? Все было бы хорошо?

– У вас да, а проблему этих братьев ничто не решит, – вздохнул Крампус.

– Король Ночи обещал, что вернет его, но сейчас говорит, что ничего не помнит, даже имени своего.

– У него нет таких сил. Тем более к концу правления, – отмахнулся Крампус.

– Значит, Король Солнца тоже соврал? Он обещал воскресить маму… Поэтому брат его привел.

– Короля Солнца боги любят больше. Да и, уверяю тебя, он честнее, чем его брат.

Ничто из сказанного уже давно не имело смысла. Но Гор рада была разобраться с тем, во что ввязалась. Рада была высказать то, что тяготило ее эти полгода.

– Я не знаю, что делать. Я даже видеть его не могу…

– Зачем же впустила?

– Он пришел месяц назад. Сказал, по его следам бегут охотничьи псы нового Короля, что скоро вернется. Сказал, если я ему помогу, то… то он воскресит моего брата. Поклялся головой. Братец бродит по лесу неприкаянный, он приходил уже, стучал.

Стоило ей осознать, сколько времени длится весь этот ад и с чего он начался, вспомнить тот день, когда убили ее брата, как Гор тут же почувствовала слабость. Тут же перестала ощущать землю под ногами и рухнула на колени. Снег быстро пропитал и без того мокрую накидку. Холод тут же распространился по телу, губы Гор посинели, зубы застучали.

– Я бы не стал ему верить, – сказал Крампус, подняв ее со снега и прижав к себе.

– Я не понимаю, чего он хочет, не понимаю, чем могу помочь, – она заплакала, все еще стуча зубами от холода.

– Жить он хочет. Что он, что брат всегда пытаются оттянуть свою смерть. Они сами прекрасно знают – она неизбежна. Солнце нового года всегда восходит, знаменуя смерть Короля Ночи. Я бы вообще не советовал тебе с ними связываться. Колесо может значительно замедлить ход.

– Пусть он просто уйдет! Пусть это все закончится! Я не могу так больше, я хочу умереть!

Крампус прижал ее к себе крепче, и душераздирающий крик перешел в тихие всхлипывания.

Когда Гор открыла глаза, она изумленно замерла. Они были не в лесу. Большая пещера, освещенная факелами на стенах и маленьким камином в углу, маленькое йольское дерево, украшенное игрушками; то, какими они были разными, наталкивало на мысль, что иногда Крампус позволял себе украсть мелочь-другую из одного из домов, в которые он приходил. Небольшой камень, укрытый рваной красной скатертью, служил столом. Рядом стоял камень чуть больше. На нем лежала большая белая медвежья шкура. Здесь, как поняла Гор, и спал Крампус непробудным сном от Йоля до Йоля. Пещера была кривой, извилистой, и это помогало сохранить тепло.

– Я могу решить твою проблему, – Крампус произнес это так, как будто и правда мог ей помочь. Он сел на кровать, жестом приглашая Гор присоединиться. Она послушно опустилась рядом.

– Ты же не собираешься его есть?

– Почему это? – засмеялся было он, но, когда понял, о чем беспокоится Гор, сразу посерьезнел. – Хорошо-хорошо. Боишься, что я нарушу равновесие, если съем его?

Та неуверенно качнула головой и нервно скомкала подол платья.

– Хочешь знать, что я с ним сделаю? Отдам на суд. Дикая охота, маленькая ведьма.

– Он умрет как умирает всегда, да? Он не будет обо мне помнить? И я смогу вернуться домой?

Крампус протянул ей руку помощи, и, кажется, это дало новые силы.

– Да, умрет, и ты сможешь вернуться домой. По-другому ночь не закончится. Сколько, ты думаешь, она длится? Я уже по второму разу обхожу дома.

Гор молчала, задумалась. Мыслями она уже была в будущем – там, где печать снята, а брат свободен.

– Я исправлю все, – прошептал Крампус как заклинание.

Но ничего в этом мире не бывает бесплатно. И Гор это знала.

– Ты попросишь что-то взамен?

– Попрошу. Самую малость.

– Что?

– Ты будешь принадлежать мне, – сказал Крампус, но, увидев ее испуг, поспешно добавил: – Всего на одну ночь. А до утра не так много осталось.

Этот мир принадлежал мужчинам. Властным, эгоистичным, а временами и до ужаса тупым мужчинам. Плата, которую попросил Крампус, была предсказуема. Гор не раз назначали такую цену за какую-нибудь даже самую мелкую услугу. Конечно, она всегда отказывалась.

Сейчас же ей предлагали спасение и возможность исправить все. Не для нее, так для брата, за которым она не уследила. И если Крампус добьется смерти Короля Ночи, цена благодарности не так уж и велика.

– Хорошо, – произнесла она, впервые соглашаясь заплатить такую цену.

– Славненько, – мягко улыбнулся Крампус, заправив прядь волос Гор за ухо. – До конца следующей ночи здесь – твой дом. Жди меня.

Крампус не знал, спал ли гость до его появления, но стоило половицам жалобно заскрипеть, как Король Ночи тут же вскочил. Предательство ведьмы выводило его из себя. Сдержать свое слово и помочь ей он, конечно, не мог, но его возмущение от этого не становилось меньше.

– Ты, мой король, заигрался, – начал Крампус.

– Пойди вон! – закричал Король. – Где эта дрянь?! Где хозяйка?!

– Ты даже имени ее уже не помнишь? А про себя зачем соврал? До такой подлости ты еще не опускался.

– Крампус, ты не понимаешь! Ты даже представить себе не можешь, как страшно и больно умирать! А потом твою душу, как на потеху, выворачивают наизнанку и забрасывают обратно в тело, – он забился в угол, судорожно ища хоть какой-то защиты. Но безуспешно. – Пожалуйста, оставь меня здесь.

– Послушай, мой дорогой и уважаемый король, – с отвращением произнес Крампус и сделал шаг вперед. Доски под его копытами прогнулись, вновь жалостливо заскрипев. – Есть поступок – и есть последствия. Так вот, ты сам, питаемый своей безнаказанностью, совершил страшное зло – убил своего брата.

– Да он!.. – вскрикнул Король. – Он!..

– Мне не нужны твои оправдания, – Крампус щелкнул пальцами, и рот Короля закрыла повязка. Тем не менее он все равно пытался говорить – в темном доме, где без хозяйки погас камин и последние угольки тлели в ожидании ее возвращения, раздавались невнятные звуки. Слезы, мычание. Но Крампус был непреклонен.

– Ты не понимаешь: мне не нужны оправдания. И я – не твой брат, который будет тебя терпеть. Боюсь ли я тебя? Нет. Пока ты возродишься, пока накопишь сил, я буду спать там, где ты меня не найдешь. А сейчас ты не сильнее таракана в углу этого дома. Так о чем это я? Ах да, вы с братцем можете хоть до скончания времен играть в свои больные игры, но людей в них не впутывайте. Йоль – это мое время. Не ваше. А теперь иди прочь – и сдавайся брату.

Как только он договорил, Король опустил тонкие изогнутые брови и тут же нахмурил их.

– Ты меня не понял? Я буду бороться до конца.

– Не играй со мной. Меня это только злит.

Крампус прикрыл глаза, разминая шею, и, сжав кулаки, в разы увеличился в размерах. Плечи стали шире, голова уперлась в потолок. Когда он открыл глаза, они покраснели, словно налитые кровью. Ему нечасто доводилось давать себе волю, и сейчас Крампус был готов разойтись по полной. К тому же его ждала награда. Он очень спешил домой.

И пусть Король не собирался сдаваться, Крампус оказался прав: его время и силы были на исходе. Ему оставалось только послушно обмякнуть, когда его запястья обвили веревки, и чудовище одним легким движением закинуло Короля на плечо. Тишину в доме нарушал только топот копыт, и провожал его тот же скрип досок, не выдерживающих вес гостей.

– Твой брат у меня, Король Солнца! – крикнул Крампус в небеса и, скинув пленника с плеча, поставил его перед собой на колени.

Как и говорил Крампус, солнце нового года всегда восходит. Пусть и с опозданием.

Ждать долго не пришлось. В зимнюю ночь, самую длинную в Колесе года, и без того было достаточно темно. Сейчас же над одиноким домом ведьмы и его необычными гостями собрались мрачные тучи. Они окутывали каждый кусочек неба, закрывали каждый лучик и без того тусклого лунного света. Под шум и лошадиное ржание на снегу появились следы копыт, а через несколько минут – и сам Король Солнца, брат-близнец заложника Крампуса, блистательный и сильный. За ним неслось его войско, уже вдоволь позабавившееся на Дикой охоте. Доказательства тому висели у некоторых охотников притороченными к седлу: собранные на волшебные нити туши зайцев, птиц и лисиц, прежде бывшие душами скитальцев, умиротворенно спали вечным сном.

– Сколько не прячься, а от судьбы не уйдешь, – торжественно произнес Король Солнца. – И судьба твоя на острие моего меча.

Король Солнца вознес над головой брата меч, готовясь к удару, но Крампус его остановил.

– Постой! Мне кое-что нужно, мой король. И даже не столько мне, сколько девушке, которая помогла вам полгода назад, – Крампус прищурился, глядя на Короля, и слегка поклонился, всем своим видом показывая, что его просьба очень важна. Обычно он редко показывал к подобные манеры.

– Я знаю, о чем ты. Вспомнил, когда увидел дом. Хорошо. Я знаю, как это исправить, и даю слово – сделаю все в лучшем виде за твою верность, которую ты проявляешь каждый год.

– Спасибо, мой любезный король.

И в тот же миг, когда Крампус поклонился ниже восходящему Королю Солнца, голова Короля Ночи с застывшим на лице ужасом покатилась по земле. Было ли Крампсу его жаль? Определенно нет. Король Ночи не заслуживает жалости. Как сказала когда-то маленькая Гор, Крампус – существо справедливое. И он по сей день не переставал себе это повторять.

Завыл ветер, заржали лошади, поднимаясь на дыбы.

– Да завершит свой оборот Колесо года! – воскликнул Король Солнца.

– Да будет так! – повторила за ним верная свита.

– Да взойдет новый король! – крикнул Король.

– Да будет так! – повторила толпа и добавила:

– Да здравствует новый король!

И под громкое ржание коней они понеслись прочь. Сначала исчезли всадники, оставляя за собой следы на снегу, а потом растаяли и они. Тело Короля обернулось пеплом, и его унес сильный вихрь. Совсем скоро он вернется и начнет копить свои силы. Наступит день, и братья сравняются, а после вновь жестоко расправятся друг с другом.

«Эта игра никогда не закончится», – вздохнув, подумал Крампус и направился домой. Сегодня ему предстоит получить свою награду, а потом провалиться в сон до конца оборота нового Колеса года.

Пытаясь не думать о том, что же сейчас происходит в ее доме, Гор хозяйничала в пещере Крампуса. Убирала объедки со стола: кости птиц, закуски, сладкое угощение – все кочевало из одной тарелки в другую, оставляя на столе гастрономический хаос. Судя по тому, что ни печи, ни посуды для приготовления пищи в пещере не наблюдалось, Гор сделала вывод, что это угощение для Святого Николая из-под украшенного йольского дерева. И подумала: не ко всем он дошел в обличии доброго деда.

– Ну что, моя дорогая, встречай своего героя! – голос Крампуса эхом разнесся по пещере, и Гор вздрогнула, чуть не уронив чашу безобразной формы. Если Крампус и ее украл из чужого дома, ему стоило выбрать что-нибудь получше.

– Ты вернулся? – судорожно выдохнула Гор. – У тебя получилось? Король Ночи мертв?

– Обижаешь, маленькая ведьма. Я держу свое слово. И скоро ты сможешь уйти домой.

Гор оставила на столе чашу с костями мелкого животного. Она накрыла их надкусанными листьями салата, чтобы скрыть остатки сырого мяса, и спешно обняла Крампуса. Из-за разницы в росте она едва доставала ему до плеча – и то, если вставала на носочки. Крампус вдохнул запах ее волос. Гор пахла лесом, еловыми шишками и – совсем немного – костром.

Крампус был невероятно горд собой. Ведь он доказал Гор: в детстве она была права. Он не монстр. Более того, теперь он еще и ее защитник, ее герой.

Наконец-то он получил роль, которую так давно хотел на себя примерить. Но как бы Крампус ни старался быть нежным и аккуратным, звериную натуру ему не удавалось спрятать. Он осторожно поддел ленты платья, но случайно проткнул ткань на талии и, запутавшись в ней, порвал. Разозлившись сам на себя, грубо разорвал платье по шву и бросил на пол как непригодную тряпку.

Гор окатил холод, бледная кожа покрылась мурашками. Нежные розовые губы начали синеть, пока девушка пыталась прикрыться хотя бы руками. Крампус коснулся щеки Гор черной когтистой лапой и, притянув к себе, замер, ожидая, пока она сама его поцелует.

Гор знала, что он желает получить свою плату, – прямо сейчас, не медля.

Он уснул сразу, как все закончилось. А вот Гор уснуть не смогла. Она с трудом поднялась, стараясь не смотреть на пятна крови на белой шкуре. Встала с твердого камня, служившего Крампусу постелью, но тут же упала на колени. Тихо заплакала от боли, разливающейся внизу живота. Скулила, не в силах просить о помощи. Крампус обернулся к ней во сне, но глаз не открыл.

Гор закрыла рот руками, перевела дыхание. Теперь она могла идти домой. Как только станет не так больно. Вытерла слезы, медленно доползла до лоскутов платья и, осмотрев, отбросила их как бесполезную тряпку. Ничего. В йольское утро, после ночных празднований, она, скорее всего, никого не встретит. По крайней мере только об этом и будет молиться. И еще о том, чтобы не замерзнуть в зимнем лесу. Она потянулась за своим плащом и, укутавшись в него, попыталась встать. Медленно прошла к выходу из пещеры, но прямо за порогом упала на снег.

Не было сил, боль не проходила – лишь заставляла скулить. Слезы струились по щекам, из груди рвались громкие стоны. И последнее, что она почувствовала, упав на белый снег, – как онемели от холода ноги.

Солнечные зайчики прыгали по стенам дома. Гор попыталась укрыться от них рукой, но это не помогло. Она резко открыла глаза и села. Осмотрелась.

Это была не пещера Крампуса, и за окном точно не лежал снег, в котором она уснула. Это был ее дом, и на дворе стояло лето. Запахи сушеной полыни, зверобоя, ромашки… трав, которые незадолго до своей смерти собрала мама. Гор выглянула в окно и замерла. Родной лес встречал ее легким танцем зеленых ветвей.

«Неужели я умерла? – промелькнуло у нее в голове. – Там, в зимнем лесу, у пещеры Крампуса? Или весь этот Йоль был сном? Мне все это приснилось?»

– Гор! – послышался крик с улицы. – Гор! Ты спишь? Помоги!

Гор подскочила, запутавшись в длинном подоле белого летнего платья, но устояла и, босая, выбежала на крыльцо. Она замерла, прикрыв рот рукой, и резко, обессиленно опустилась на ступеньку. Низ живота резанула боль, напоминая о том, что она была права: мужчины в этом мире корыстны. Оставят тебя, как только возьмут то, что желают. Но кажется…

– Нет-нет-нет, – испуганно прошептала она. – Не может быть.

Неужели все начинается по новой?

К ней спешил ее брат. Живой. И с ним гость. Побитый, в крови, словно от погони бежал.

Сейчас он назовется Королем Солнца, попросит помощи и защиты от своего брата – Короля Ночи, а взамен предложит вернуть мать… И Колесо совершит оборот, и этот кошмар повторится вновь…

Или же это – шанс все исправить? Крампус действительно сдержал свое слово?..

Кэти Астэр. Шишига

«Земля жива,

и вода жива,

и леса живы».

А. К. Шишкина, деревня Качикова Горка, Архангельская область

Упрямая еловая ветка никак не желала отламываться – гнулась, отскакивала и брызгала снегом в лицо.

– Да жалко тебе, что ли?! – возмущенно воскликнула девушка, отбрасывая с лица промокший темно-рыжий локон. – Всего-то раз в год надо! И вообще, я одна, а вас тут вон сколько!

Она с новой силой ухватилась за колючую лапу, потянула на себя, зажмуриваясь от натуги. Словно в насмешку, раздался хруст, и ветка отлетела так резко, что незадачливая лесная воровка повалилась в сугроб. Над ней колыхалась мохнатая ель, сбрасывая вниз снежную пудру.

– Хихикаешь, – пробурчала девушка, глядя на противницу с хитрым прищуром. – Вместе посмеемся, когда приду тебя весной щекотать. Раньше всех у меня проснешься, я тебя запомнила!

Она погрозила елке кулачком в обледенелой варежке и расхохоталась от абсурдности этого диалога. Видел бы кто со стороны! Но в такую глушь если кто и забредал, то уж точно не в разгар зимы. А те, которые изредка захаживали, и не такое видали. Валяться в снегу под стремительно темнеющим декабрьским небом она больше не собиралась, поэтому, подхватив свой еловый трофей, поднялась на ноги, надвинула на лоб вязаную шапочку и по собственным следам поспешила домой.

Лес стоял белый, притихший – ни ветра, ни птиц. Вдоль опушки маячили голыми ветками низкорослые кусты. Пышно-зеленые летом, а сейчас небрежно облепленные снежными клочками, они расступались, открывая проход на заметенную поляну. Посередине темнела приземистая изба из поседевших от времени бревен. Похолодало, и подтаявшая было днем узкая тропка от опушки до крыльца к вечеру покрылась блестящей глазурью. Девушка миновала невысокий столб с подвешенным масляным фонарем – сегодня не было нужды зажигать свет. То и дело оскальзываясь на свежем льду, она добралась до двери и с облегчением ввалилась в дом.

Подмокшие валенки были сброшены в сенях, там же на крючке, рядом с бог весть откуда и когда взявшейся мужской черной шляпой, осталась стеганая телогрейка. Просторная горница еще хранила тепло от догорающей печки. Девушка ловко отодвинула заслонку и подбросила внутрь пару полешек, затем пристроила еловую ветку обсыхать у беленого печного бока и вытащила из бездонного кармана шерстяной юбки пригоршню шишек.

– А это для Дерезы, как любит – промерзшие, – пробормотала она, высыпая свой улов в плошку на столе. – «За три гроша куплена, под бока луплена! Топну, топну ногами, заколю тебя рогами!»

Напевая под нос незатейливую колядку и прихватив кусок вчерашней ватрушки, она забралась с ногами на сундук возле окна. В густых сумерках едва ли можно было разглядеть простиравшееся за домом поле, на скованную стужей сухую траву медленно опускались одинокие снежинки. Летом среди свежей поросли поднимали головки васильки и сурепка, и из окна становилось видно сплошное сине-желтое море.

«Наверное, они такого не видали, – подумала девушка, дожевывая булочку. – А я и не рассказывала, зачем дразниться? Они никогда не придут летом…»

Нечисть – так она звала их про себя, в лицо обычно по имени или чертями полосатыми, когда совсем распоясаются, – появлялась дважды в год, на исходе октября и накануне зимнего солнцестояния. Осенние гостили недолго, разбредались кто куда по своим земным делам, держались отстраненно и вид имели серьезный, даже мрачный. Веселье не любили, историй не рассказывали и так же молчаливо покидали свой временный приют до следующего года. Ей ближе были зимние: эти обретались в мире людей почти по две недели, шастали туда-сюда шумной, пестрой толпой, травили байки и очень много ели. Бывало, кто-то будил ее среди ночи, толкая в плечо или под бок когтистой лапой: «Шишига, а те вкусные калачики еще остались? Дай калачик, а?» Она отмахивалась, мыча под нос неразборчивое «ищсам», и, накрывшись с головой, проваливалась в сон под тихое шебуршание в шкафчиках.

Кто и когда назвал ее Шишигой, она уже и не помнила. Знала только, что этим прозвищем дразнили ведуний, водившихся с чертями и прочей нежитью. Поначалу она еще требовала у своих постояльцев звать ее настоящим именем – Аленой, но со временем привыкла к прежде обидной кличке и даже с ней сроднилась. «Я нечисть привечаю? Привечаю. Значит, Шишига и есть», – рассудила она и на том успокоилась.

Шишига небрежно стряхнула крошки с рук, слезла с сундука и принялась за дела – до прихода зимних оставалось всего ничего, а подготовиться следовало обстоятельно. По комнате поплыл медовый аромат свечей, и смоляной полумрак окрасился теплыми рыжими всполохами. Девушка разложила на потертом деревянном столе еловые лапы, гроздья рябины и калины, веточки снежноягодника и моток бечевки. Спроси кто, сколько ритуальных венков она сплела за свою жизнь, – ни за что бы не сосчитала. Но с каждым разом выходило все лучше и лучше. Согретая хвоя податливо ложилась в руки, сворачиваясь в пышное зеленое кольцо, красно-белые россыпи ягод складывались в только им понятный узор. Шишига обвязала венок бечевкой и придирчиво оглядела свое творение: в этом году получилось особенно аккуратно и искусно, нежити понравится.

Она вынесла венок в прохладные сени и занялась тестом для пряников-козуль. Ароматы специй и трав наполнили ноздри, рецепт был старым и, как ей смутно казалось, довольно странным. Растения для него она сушила сама с раннего лета и почему-то сомневалась, что кто-то еще добавляет их в пряники. На удивление, результат ей все же пришелся по вкусу, а уж гости вовсе уминали козули за обе щеки. Особенно их любил Свят.

Таких, как он, простые люди имели обыкновение кликать чертями. Называли, конечно, за глаза, да и мало кому выпадал случай встретиться с ними лично. Шишиге вот повезло. Свят пришел с первыми зимними в своем истинном обличии, как и все они. Поношенный тулуп едва скрывал мохнатое жилистое тело. Высокий лоб венчали два крупных рога, короткие жесткие волосы переходили с головы на шею и прятались за воротом. На темном заостренном лице, местами покрытом сероватой шерстью, блестели внимательные глаза, похожие на кусочки янтаря.

– Страшные мы? – спросил он тогда Шишигу глубоким тихим голосом.

– Не то чтобы очень, – растерянно пробормотала она, впервые рассматривая небольшую, но весьма колоритную компанию у своего крыльца. – Это имеет значение?

– Наверное, нет, – усмехнулся Свят. – Звать тебя как?

– Алена я, – привычно откликнулась девушка. – А вы кто?

Ее собеседник быстро оглядел своих товарищей и небрежно пожал плечами: дескать, что тут непонятного?

– Наши имена слишком сложные для тебя, – все же пояснил он, нетерпеливо переступая копытами. – Называй меня Свят. С остальными еще познакомишься. Зайдем?

Он кивнул на приоткрытую дверь за спиной Шишиги. Хозяйка только вздохнула и направилась в дом.

– Шубы в сенях скиньте, – бросила она через плечо незваным гостям, – и не пачкайте пол, только помыла.

Так и повелось: зимние исправно заявлялись в декабре, иногда их было больше, иногда меньше. Но Свят приходил всегда.

Шишига последний раз тщательно обмяла пряничное тесто и уложила в горшок: до завтра настоится в прохладе, а там уж она ловко козули нарежет. Огарки свечей едва теплились, в горячих восковых лужицах на дне мелких плошек медленно тонули почерневшие фитильки. Шишига наспех прибрала на столе, подкинула в печку свежих поленьев и, уставшая, взобралась на теплую лежанку. Еще денек – и о такой тишине останется только мечтать. Поправляя на себе тяжелое ватное одеяло, она ощутила, как по рукам прошел озноб, будто иголками укололо. «Намерзлась, что ли, опять», – вяло подумала девушка и провалилась в сон.

Белесый холодный рассвет медленно крался по комнате, прогонял из углов ночные тени, окрашивал светло-голубым легкие занавески на окнах и известковые печные бока. Шишига зашевелилась в своей постели, полежала еще немного, сонно разглядывая потолок в мелких трещинках, и нехотя слезла. Прошлепала к жестяному рукомойнику и плеснула в лицо стылой водой – вряд ли существовало лучшее средство для пробуждения. Передернувшись от сводящего зубы холода, она обтерлась льняным полотенцем и принялась за растопку. Бодро затрещали дрова, потянуло теплом, и утро вмиг сделалось чуточку бодрее и радостнее.

Шишига заварила мятный чай и наскоро перекусила соленым сыром с парочкой сухарей. День предстоял долгий, а дел было невпроворот. Перво-наперво она решила прибраться. Зимние хоть и наводили бедлам своим пребыванием, а уют любили, за него и ценили хозяйку и ее избушку. Собрав волосы в небрежную косу и закатав рукава поношенного домашнего платья, Шишига взялась за ведра и тряпки. За низенькими окнами в тусклом утреннем свете медленно летали редкие снежинки. Девушка протерла мутноватые стекла, вымыла подоконники и лавки, вычистила шкафы и заставленные кухонной утварью полки под потолком. В самом дальнем углу, на дне старого треснутого кашника, она нашла засохший прошлогодний калач. «Ну, точно Кит припрятал, зараза усатая», – усмехнулась про себя Шишига и отправила испорченную выпечку в корзину для мусора.

Кит сразу привлек ее внимание среди той разношерстной компании на крыльце много лет назад. Он походил одновременно на большую детскую игрушку и невысокого человечка, нацепившего костюм кота. Все его тело покрывала пушистая дымчатая шерсть, а лохматые усы торчали так широко, что казалось, помешают своему обладателю пройти в дверь. К его боку жалось еще одно странное существо, и кот успокаивающе водил лапой с выпущенными когтями по его соломенной спине. Когда он вошел в избушку, существо шмыгнуло следом.

– А у тебя тут уютно, – проговорил тогда кот, впервые обводя прищуренными глазами жилище Шишиги. – Ты только метлу на порог не клади, а то мы войти не сможем. Я, кстати, Кит. Промороженных шишек не найдется?

– Почему Кит? – удивилась девушка.

– Потому что кот, – ухмыльнулся гость, и его усы как будто растопырились еще сильнее.

– Хм, – только хмыкнула Шишига, не слишком поняв логику ответа, – а шишки кому?

– Дерезе, – Кит кивнул на существо рядом, оно неотрывно глядело на хозяйку дома круглыми голубыми глазками.

– А Дереза кто?

– Коза она, – Кит ласково потрепал рыжеватую голову, – соломенная.

Шишига присмотрелась: Дереза была размером с небольшую собаку, вся словно скрученная из сухой соломы, перетянутая красными шерстяными нитками. Аккуратную головку украшали загнутые назад рожки, из которых то тут, то там выбивались отдельные колосья. Кит кашлянул, привлекая внимание.

– А, шишки! – спохватилась девушка, но тут же сникла. – Нет у меня мороженых, обычные есть, сойдет?

– Сойдет на первое время, – согласился Кит, – но ты все-таки набери промороженных, очень уж она их любит, да и сено от них не лезет.

Сам Кит, как позже выяснилось, не гнушался самыми разными лакомствами. Ему одинаково по душе пришлись калачи, рыбники и, что особенно удивляло Шишигу, ягодные пироги. Насколько она знала, коты пирогов не ели. Правда, и Кит все же был не совсем котом.

На улице распогодилось: небо посветлело, и заснеженная поляна перед избушкой мягко поблескивала в солнечных лучах. Шишига собрала в корзину все вязаные половики и тканые дорожки и вышла из дома. Развесив коврики на деревянной изгороди, вдоль которой летом желтели подсолнухи и золотые шары, она вычистила их снегом – ей нравилась та особенная свежесть, которая после держалась в избушке еще несколько дней.

Нечисть пахла по-разному. Кит, например, пылью и немного гвоздикой, Дереза, закономерно, высохшей на солнце травой, а Свят – пчелиными сотами, дубленой кожей и позднеосенним костром. Этот запах Шишига всегда чувствовала первым, когда зимние появлялись на ее пороге, а иногда, как ей казалось, ловила его отголоски ранней весной или в разгар лета, что было совсем странно. Им пропитывались ее одежда и волосы, когда они со Святом подолгу сидели вместе на заснеженном крыльце. Иногда они говорили, а иногда молча любовались лесом и слушали, как что-то шепчет и шуршит в сосновых кронах.

К приходу зимних Шишига всегда топила баню. Нечисть набивалась в маленькую парную и оставалась там на долгие часы, пока хозяйка стряпала очередное угощение. Иногда до нее долетали отголоски задорных песен, довольный рык или шутливая брань, когда кто-то из разгоряченных гостей выскакивал наружу и кубарем летел в сугроб. К ужину все возвращались в дом, и он полнился ароматами мыла и душистых трав.

Эта зима не была исключением – Шишига отнесла в горницу вычищенные коврики и поспешила в баню. Та притулилась на склоне за цветочным полем, сейчас пустым и безмолвным. Приземистый домик врос в землю почти до самых окон, на них узорным кружевом белела обледеневшая паутина. Девушка смахнула пыль с лавок и стола, расстелила на полках чистые простыни и, прихватив пару жестяных ведер, отправилась за водой. В овраге текла полноводная круглый год речка – даже зимой под тонкой корочкой льда она несла свой студеный поток далеко на север. Шишига спустилась по едва заметной тропке к деревянным мосткам. Опустившись на колени, она прочистила в снегу небольшое окошко и всмотрелась в прозрачную ледяную гладь. Там, как за стеклом, колыхались потемневшие водоросли и блестели серебристой чешуей сонные рыбы. Девушка приложила руку к холодной поверхности и склонилась ниже – глубина казалась манящей, приветливой, спокойной. Но она такой не была. Шишига помнила, как глубина приняла ее, как обжигала ее тело, сжимала легкие и тянула ко дну.

Это произошло очередной зимой. Шишига, как обычно, пришла к реке за водой для бани. В тот вечер она припозднилась – нечисть вот-вот должна была появиться, а парная еще не была готова. Зима была теплая, и лед едва схватился, девушка легко разбила его ведром. Поставив полное ведро рядом, она взяла второе, наклонилась вперед, зачерпывая. Старые мостки захрустели под коленями, Шишига не успела опомниться, как полетела вниз. Она барахталась в холодной темноте, вода колола лицо, пропитывала и без того тяжелый тулуп, юбка липла к ногам, не давая грести. Ледяная вода залила глаза, и девушка не понимала, где может вынырнуть, течение начало относить ее от мостков, утягивая все глубже. Воздух заканчивался, грудь разрывало удушающим жаром. Мысли спутались, осталась только паника, постепенно уступающая место безучастному смирению перед злой судьбой. Шишига перестала трепыхаться, теряя связь с реальностью, и медленно пошла ко дну, когда кто-то с силой дернул ее за ворот тулупа и вытянул наружу.

Она очнулась, когда вода подступила к горлу, и сильно закашлялась, отплевываясь. Слышался гул голосов, она различила свое имя и, почувствовав, что снова может дышать, откинулась на спину и открыла глаза. Там, где она ожидала увидеть усыпанное звездами небо, темнел массивный силуэт, склоненный над ней. Крепкие сильные лапы легко оторвали ее от земли, и она почувствовала себя прижатой к большому, покрытому клочковатой шерстью телу. Уткнувшись лицом в меховую грудь, Шишига только успела прошептать «Буранушка…» и потеряла сознание.

Буран был приметным. В ту далекую, самую первую зиму он пришел с остальной нечистью и поначалу испугал Шишигу: исполинский рост, могучее мохнатое тело на широких, как дубовые пни, ногах, суровый взгляд маленьких темных глаз из-под нахмуренных бровей. Его черные густые космы, свисавшие до пояса, напомнили ей тогда конские хвосты. Он возвышался над своими соплеменниками и угрюмо молчал. Когда остальные гости без колебаний рассаживались за столом в избушке и с любопытством присматривались к поданным угощениям, Буран продолжал переминаться у дверей.

– Почему он не проходит? – тихо спросила Шишига, наклонившись к пушистому уху Кита, и едва заметно кивнула в сторону великана.

– А он у нас застенчивый, – усмехнулся кот, – да, Буранушка?

Тот вжал голову в плечи и переступил с ноги на ногу, тут же задевая висевший на стене ковшик – он со звоном упал на дощатый пол, и вся компания за столом разразилась хохотом. Шишига осуждающе поглядела на шутников и решительно направилась к Бурану.

– Иди к нам, не стесняйся, – проговорила она и протянула руку, заметив, как пристыженный гость слегка попятился к выходу.

Но доброта в голосе девушки остановила его, и он аккуратно взялся за ее хрупкую ладошку своей лохматой лапой.

– Лавку поломаю, коли сяду, – негромко пробасил Буран, медленно ступая за Шишигой.

– А ты сундук бери, – с улыбкой ответила та, – теперь это твой стул будет.

Великан довольно хмыкнул и присоединился к трапезе, но посуду все же брал с осторожностью – не хотел расстраивать маленькую хозяйку. Уже позже она узнала, что, вопреки своей неуклюжести, Буран был хорош в плотничестве. Он споро управлялся с деревом – мастерил, строгал, выпиливал, шкурил, и неказистые бревна в его лапах превращались в аккуратные полочки, скамейки, кадушки и табуретки.

Когда Шишига упала в реку, Буран первым оказался поблизости – заметил припорошенные следы, ведущие через поле, и бросился вниз по тропе. Ломая остатки мостков мощными ногами, шагнул в воду и принялся шарить лапами в воде, пока не нащупал почти бездыханное тело. Он бережно отнес девушку в дом и принялся хлопотать над ней так уверенно и ловко, что никто не решался и слова вставить.

Шишига очнулась среди ночи и задергалась в плотном коконе из одеяла, спросонья решив, что это тяжелый набухший тулуп снова тянет ее ко дну. Она чувствовала, как тело потряхивает от озноба. Ей на лоб легла мягкая лапа и тихонько погладила.

– Баю-бай, баю-бай, поскорее умирай, выроем могилку, похороним милку, засыплем песочком, повоем голосочком, – гудел Буран свою жутковатую колыбельную, покачиваясь в такт напеву.

И девушка плыла на волнах его глухого, низкого голоса, вновь проваливаясь в сон. Наутро первым, что она заметила, было отсутствие озноба. И тяжелая косматая голова, привалившаяся к ее боку. Почувствовав движение, Буран приподнялся и обеспокоенно всмотрелся в девичье лицо, но успокоился, когда поймал ответный чистый взгляд.

– Что ты такое пел ночью? – мягко спросила Шишига.

– А я что… – потупился великан. – Знамо дело, байку пел. Саму смертушку мы с тобой обманули, Аленка.

Девушка выпростала руки из-под одеяла и насколько могла крепко обняла друга.

– Спасибо тебе, Буранушка, – шептала она ему в плечо, и мех под щеками намокал от ее слез. – Ты же мне жизнь спас, жизнь спас, миленький!

– Ну полно, Аленка, полно, – басил Буран, неуклюже приобнимая в ответ, – кто б не спас-то? Всякий бы спас! Так что не надо мне тут… эт самое.

Когда через пару дней Шишига совсем оклемалась и отважилась спуститься к речке, там ее ждали новые крепкие мостки.

Девушка тряхнула головой, сбрасывая морок пугающих воспоминаний, набрала воды и поспешила к бане. Белое поле мягко искрилось в солнечном свете, то тут, то там из-под снега торчали темными пятнышками куртины засохшей травы, мерно покачивался и чуть слышно шуршал высокий неопрятный ковыль. Она оставила полные ведра и вернулась в избу, в сенях ее взгляд невольно зацепился за черную шляпу на крючке. «И все-таки интересно, кто ее забыл», – промелькнула мысль и сразу же ускользнула, уступая место более насущным заботам.

Шишига достала охлажденное тесто для пряников. Расстелив на столе и присыпав мукой плотный лист коричневой бумаги, она принялась раскатывать на нем ароматные пласты. Она вырезала из теста овечек, елочки и звезды и выкладывала получившиеся фигурки на противень, тихонько мурлыкая что-то под нос. Вскоре пряный запах гвоздики и корицы поплыл по комнате, готовые козули были вынуты из печки, а вместо них в горячее устье отправились чугунки с картошкой и кашей.

Когда приходили зимние, печка не переставала топиться: горшки с простой, но сытной едой опустошались один за другим и наполнялись вновь, а свежие пироги приходилось выпекать пару-тройку раз за день. Иногда готовили на открытом огне. Свят разжигал костер в уличном очаге, сложенном из шершавых сероватых камней, и варил на нем густую грибную похлебку или густой фасолевый суп. Все рассаживались вокруг огня на низеньких лавках, уплетали угощение и до поздней ночи делились разными историями.

– Я бы хотела уйти с вами, – сказала однажды Шишига, собирая хлебным мякишем остатки супа со стенок миски.

– Куда уйти? – не понял сидевший рядом Свят.

– Ну, туда, куда вы каждый раз уходите, – пояснила девушка. – К вам домой.

– Тебе там не место, – отрезал ее собеседник, нервно взрыхляя копытами снег.

– Почем тебе знать? – вспылила Шишига, строгий тон Свята ей не понравился. – Вы же там живете, а я чем хуже?

– Ты ничем не хуже, – уже спокойнее ответил он. – Как бы тебе объяснить…

– Ты уж постарайся, будь любезен, – недовольно перебила девушка.

Свят невольно усмехнулся, чем еще больше ее разозлил, и получил за это ощутимый тычок локтем под ребра.

– Эй, полегче, – он показательно потер ушибленный бок, но в глазах читалось, насколько происходящее его забавляет. – Так вот, наш, как ты выразилась, дом – это место не для всех. И не закатывай глаза, дослушай. Ты не могла не заметить, что все мы отличаемся от тебя. Мы не люди, Шишига.

Краем уха девушка уловила, что гудевшая вокруг болтовня стихла – все собравшиеся у очага внимательно следили за их беседой.

– Некоторые из нас раньше ими были, – продолжал Свят, бросая быстрый взгляд на своих товарищей. – Туда, откуда мы приходим и куда возвращаемся, нельзя таким, как ты. Нельзя людям. Нельзя ж…

– Свят, – на полуслове оборвал его Кит, многозначительно заглядывая в глаза, – думаю, это не так уж важно.

– Он прав, – согласился тот, – важно одно: ты просто не сможешь туда попасть сейчас, как бы тебе ни хотелось.

– Но вы же как-то попали! – не унималась Шишига, размытые ответы нечисти ее совсем не устраивали. – Как-то стали… ну, такими, как сейчас…

Она сникла, заметив погрустневший взгляд Бурана и печально опущенные усы Кита.

– Это был не наш выбор, – проговорил кот, разводя лапами.

Остальные закивали. Свят придвинулся ближе к Шишиге и взял ее руку в свою.

– Не торопись уйти. Здесь не так уж и плохо, разве нет?

– Наверное, – пожала плечами она. – Я торчу тут, кажется, целую вечность и ничего другого не видела. Я люблю этот лес, и реку, и поле, люблю, когда весной всходят хрупкие первоцветы и когда в августе наливаются красным поспевшие яблоки. Люблю треск раскаленных поленьев в моей печке и скрип досок на крыльце. Даже эту дурацкую, невесть откуда взявшуюся шляпу в сенях люблю! И вас люблю, всех вас, потому что только с вами чувствую, что по-настоящему живу. Но вы каждый раз уходите, а я остаюсь. И тогда становится так одиноко…

Шишига горестно опустила плечи и тут же ощутила на них тяжесть когтистых лап, затем еще и еще. Свят по-прежнему сидел рядом, сжимая ее ладонь. Зимние обступили их, заключая в теплое дружеское кольцо, слышалось тихое «и мы тебя любим… мы здесь… мы с тобой», и в этом тесном круге было так много важного и дорогого ее сердцу, что девушка заплакала, пряча лицо на груди Свята, но сквозь горячие слезы рвалась на волю самая искренняя и счастливая улыбка.

Шишига вытащила из печки очередной горшок и тяжело опустила его на стол. За окнами уже маячили голубоватые сумерки, и она – уставшая, но довольная своей работой – вышла во двор, прихватив с собой праздничный венок. Она пристроила его на гвоздь возле двери, там он провисит до самого ухода нечисти.

Первые месяцы в одиночестве обычно давались ей легко. Глубокой зимой все вокруг замирало, кутаясь в снежные одеяла, погружалось в долгий сон до первой оттепели. И Шишига, словно сонная муха, вяло бродила по избе из угла в угол, то прибираясь, то рукодельничая, а то и вовсе застывая у окошка в тягучих, как кисель, мыслях. В этом анабиозе она не грустила и не радовалась, чувства притуплялись, будто дожидаясь весны, чтобы проклюнуться и тянуться навстречу солнцу вместе с нежными почками.

То, что весна наконец пришла, Шишига узнавала по звуку. Она просыпалась и слышала – капли воды ритмично отскакивали от железного корыта под окном, сначала неторопливо, потом все чаще, и вот эта звонкая весенняя мелодия уже лилась сплошным потоком. Она выбегала босиком на крыльцо и жмурилась от солнца, а оно дразнилось зайчиками в маленьких натаявших лужицах и робко трогало бледные щеки. Шишига, сразу растеряв зимнюю дремоту, погружалась в сезонные хлопоты: бегала в лес будить еще сонные деревья, ухаживала за скромным огородиком, привечала вернувшихся с зимовки птиц. В запахе влажной земли, в первых липких листочках, в желтых веснушках мать-и-мачехи на выцветшей прошлогодней траве, в беспрестанном журчании и хлюпанье остро чувствовалась жизнь. Жизнь, которую так хотелось разделить с кем-то близким, как хрустящую краюшку горячего хлеба. За окном звенел и вибрировал мир, подернутый розоватой вуалью молодой весны, а Шишига засыпала одна в своем доме, и по ее рукам снова пробегал колючий озноб.

Тем утром было пасмурно. Дождь окутал мокрой пеленой поляну и лес, и небо нависало сверху рыхлыми тучами. Шишига заварила чайник цикория и, пока он настаивался, наблюдала за тем, как по оконным стеклам ползут тяжелые капли. Она представляла, как хорошо было бы сейчас в компании зимних: Свят нараспев рассказывал бы одну из старинных былин, которых знал множество, у печки, причмокивая во сне, дремал бы Буран, а Кит уплетал бы калачи и то и дело скармливал Дерезе шишки. Как наяву, ей мерещился запах шерсти, корицы, костра и соломы. И было бы тепло и радостно, несмотря на непогоду. Шишига попыталась отвлечься от невеселых мыслей, но раз за разом возвращалась к одной: как же ей дождаться зимы? Казалось, время сделалось густым и неподвижным, стремясь навсегда оставить девушку в этом бесконечном дождливом дне. Она металась по дому и не находила себе места, в груди выло и царапалось одиночество. Шишига натянула вязаную фуфайку поверх домашнего платья, сунула ноги в галоши и выскочила на улицу.

Сквозь серую морось проглядывали размытые очертания деревьев. Она стремительно сбежала с крыльца и по размокшей тропке направилась к лесу. Не зная, куда и зачем идет, но не в силах больше оставаться в четырех стенах, Шишига шагала по липкой грязи, смешанной со старым еловым опадом. Она не смотрела по сторонам, доверяя лесу самому выбрать для нее дорогу. Мокрые ветки то и дело цеплялись за кофту, а на волосах осела влага. Вскоре тропинка совсем пропала, потерявшись среди поваленных стволов и невысокого подлеска. Девушка замедлила шаг и осмотрелась: место не было ей знакомо. Удивленная и растерянная, она глядела по сторонам, пытаясь сориентироваться или хотя бы понять, откуда пришла. Лес не пугал ее, но перспектива плутать под усилившимся дождем не радовала. Шишига закрыла глаза и сделала глубокий вдох, мысленно прося помощи, а когда открыла их, заметила – что-то виднелось среди елей по правую руку. Она двинулась туда, обходя трухлявые пни и мшистые камни. Кусты расступились, и она вышла на поляну. Спрятанная в тени высоких деревьев, там стояла часовенка – простая, сложенная из белесых бревен. Двускатную крышу венчала маленькая главка-луковица, покрытая фигурными дощечками, словно чешуей. Шишига обошла часовню, изучая неожиданную находку, – она часто бывала в лесу, но на эту полянку наткнулась впервые. Она поднялась по двум низеньким ступенькам и толкнула рассохшуюся дверь, та, скрипнув, отворилась.

Внутри часовни стоял полумрак, две узкие прорези без стекол под самым потолком едва пропускали свет. У дальней стены чуть теплилась лампадка, но пара зажженных перед алтарем свечей выглядели совсем свежими. Девушка сделала несколько осторожных шагов, привыкая к темноте. Помещение было тесным, пропитанным тяжелыми запахами ладана, воска и прелой древесины. Она прошла дальше и разглядела импровизированный алтарь – куцую полку из доски с расставленными на ней потемневшими иконами без рам. Вдоль стен на натянутых веревках висели бесчисленные полотенца и куски ткани – заветы, символическая дань молящихся за здравие и за упокой. Шишига подошла ближе и провела по тряпкам рукой, от них тянуло сыростью и пылью.

– Негоже заветы трогать, не по твою душу вешаны, – послышался хриплый голос, и она отскочила от полотенец, испуганно вскрикнув.

– Кто здесь? – прошептала девушка, всматриваясь в мрачные углы часовни.

– А хто ж тут может быть-то, кроме меня, – тихо ответили ей. – Поди сюды, не пужайся. Я тебя не вижу.

Она нерешительно двинулась на звук. В темном углу, куда едва доставали слабые отсветы свечей, на низкой скамейке сидела, тяжело опираясь на узловатую палку, старуха.

Шишига присмотрелась к ее лицу: щеки, сплошь испещренные глубокими морщинами, впали, из-под шерстяного платка выбились седые растрепанные прядки, белесые, подернутые пеленой глаза невидяще таращились на девушку. Ей стало жутко, но любопытство не давало просто сбежать из этой странной часовни.

– Вы кто? – тихо спросила Шишига.

– Матрена я, да только важности в том нету, – ответила старуха, блуждая мутным взглядом перед собой.

– Вы слепая? – брякнула Шишига и порывисто зажала себе рот – это ж надо было ляпнуть!

– Да чай не зрячая, – осклабилась старуха, хрипло посмеиваясь. – Только в том важности тож нету.

– А в чем есть?

Девушка потопталась, не решаясь подойти ближе или сесть на скамейку.

– Ты садися, столбом не стой-то, – Матрена будто читала ее мысли, она говорила негромко, сильно выделяя «о». – Дак ты мне сама скажи, в чем она, важность-то.

Шишига несмело присела на краешек лавки, невольно сторонясь своей собеседницы. От ее потрепанного тулупа тянуло козами и кислым молоком.

– Не знаю, – наконец ответила она, – мне зимы дождаться важно. Важно, чтобы они пришли…

Девушка осеклась, испугавшись сболтнуть лишнего о зимних – все-таки обычным людям о них знать не следовало. И тут же засомневалась, такая ли уж обычная эта старуха, сидящая одна в неприметной церквушке посреди глухого леса.

– А коли не придут? – спросила та, даже не уточнив, о ком речь. – Что тогда-то?

– Плохо тогда, – пожала плечами Шишига, – грустно мне одной.

– Бадражно, поди?

– Это как?

– Боязно, стало быть. Страшно.

– И страшно бывает, – согласилась она. – Я чуть не утонула как-то, когда воду одна набирала. Повезло тогда.

Матрена покачала головой и перевела на девушку мутный взгляд.

– Помереть боишься? – она вдруг протянула руку и провела ладонью по ее лицу, погладила волосы. – Молодая, баская, коса долгая… Знамо дело, боишься.

Шишига едва сдержалась, чтобы не отпрянуть – прикосновения старухи были холодными, безжизненными, будто высохший листок скользнул по коже.

– Да только ты уже помираешь, – продолжила та, – каждую минутку к смертушке все ближе. Смертушка всех приветит, всех обнимет, всех безотпятно к себе примет. Я сама ее уж жду-пожду, да не прибирает никак, видать, рано мне.

– И не боитесь? – оторопело спросила Шишига, не в силах отвести взгляд от изрытого морщинами лица напротив.

– А чего ж ее, родимую, бояться-то, – охотно отозвалась Матрена, – ты одного проси: чтоб с ног да в гроб. Слыхала: с ног да в гроб! Чтоб гуньём бестолковым не лежать-то, родным обузою не быть. Уж сколько я просила, да, видать, слова-то мои там в глум взяли – ноги ходят, да глаза ослепли. Но я не серчаю, чай так надобно, коли приключилось. А ты помолись, девонька, помолись.

– Кому? – прошептала Шишига, у которой уже кружилась голова от спертого воздуха часовни, вони Матрениного тулупа, забившей ноздри, и непонятных речей старухи.

– Так ты на небушко гляди, там они все, им и молись, – Матрена ткнула палкой куда-то вверх. – Ох и баские все, ох и добрые! Уж сколько прошу, сколько их, миленьких, молю: отпустите, отжила свое Мотенька, отмучилась! Не я приду, так другие – не останетесь одни, миленькие, только пустите!

Старуха все причитала, цепляясь за юбку девушки, и Шишига уже не могла разобрать слов, переходящих в истерические рыдания. Она вскочила с лавки и отступила от Матрены, которая продолжала тянуть к ней руку. Она посмотрела туда, куда указала своей палкой старуха.

В зыбких тенях потолок дробился на восемь частей, сходящихся острыми углами в наивысшей точке, которая терялась в темноте. Каждая грань «небес» была расписана когда-то яркими, а теперь выцветшими и тусклыми, но сохранившими свои оттенки красками.

«Там должны быть ангелы», – догадалась девушка и еще сильнее запрокинула голову, пытаясь разглядеть «небеса». Жалобно хрустнули под ногами обветшалые половые доски, взгляд метнулся к нарисованным ликам, и Шишига закричала. Вместо светлых образов, которые она ожидала увидеть, на нее таращились чудовищные морды, осклабившие багровые пасти. Одна страшнее другой, они щерились с «небес», их искаженные злобой и ненавистью рожи словно насмехались над перепуганной гостьей, и из черных провалов глазниц сочилась густая бурая смола.

– Ох и баские, ох и добрые! – голосила Матрена, захлебываясь слезами.

Шишига попятилась, взгляд упал на алтарь – вместо ликов на обветшалых, едва различимых в полумраке иконах оказались выжженные пятна. Все вокруг плыло и дробилось, в ушах стоял оглушающий шум, стенала старуха, и даже пол под ногами будто корежился и качался. Девушка подхватила юбку и стремглав бросилась к выходу, толкнула плечом провисшую дверь и, выскочив на улицу, побежала. Ей вслед неслись причитания Матрены, срывающиеся на лающий смех, и скрип ржавых дверных петель. На мокрой ступеньке с ноги соскочила галоша, но Шишига не остановилась. Она летела сквозь лес, не разбирая дороги, царапая лицо колкими ветками. Она обернулась на невнятный звук за спиной, и в тот же миг висок обожгло болью, в глазах заискрило, и, ослепленная кроваво-красной пеленой, она ничком повалилась на землю.

Продрогшая насквозь Шишига очнулась на раскисшей от дождя лесной подстилке. Она медленно поднялась, озираясь по сторонам, обтерла грязные ладони об юбку. Вокруг сгустились сизые сумерки, она стояла на опушке недалеко от дома, в обеих галошах и совершенно невредимая. Только сильно кололо и выкручивало руки – наверное, от холода. Растирая онемевшие конечности, девушка поплелась к дому. В голове крутились тревожные, смутные образы маленькой часовни посреди чащи, скалящихся ликов на жутких иконах, дряхлой старухи и странные слова «С ног да в гроб! С ног да в гроб!»

Шишига так и не поняла, было ли это видение, сон или она действительно побывала в заброшенной церквушке и говорила с Матреной, но почему-то стало легче. Хотя изредка одиночество и наваливалось на нее, заставляя печально перебирать счастливые воспоминания о зимних, она уже не подгоняла время и находила успокоение в простых домашних заботах. Она радовалась тому, что имела, и порой, ложась спать, вылавливала в ворохе мыслей одну, слабую и не до конца оформившуюся: может, права была старуха, что не стать обузой и на своих ногах покинуть этот мир и есть то самое важное в человеческой жизни.

До прихода долгожданных гостей оставалось несколько часов. Шишига затопила баню и, вернувшись в дом, принялась накрывать на стол. Она пыталась унять волнение, скользкой змейкой холодившее позвоночник, но едва ли ей это удавалось. Машинальные действия не могли отвлечь от навязчивого опасения: а вдруг они не придут? В прошлый раз она сильно обидела зимних.

Это случилось в их последний день. С самого утра валил плотный, липкий снег, к обеду так и не прояснилось, и Шишигу охватила тоска вперемешку с откуда-то взявшимся раздражением. Она нехотя расставляла на столе остатки снеди, не вступала в оживленную беседу своих постояльцев и только изредка недобро зыркала на них исподлобья, чем немало смущала всех присутствующих. Первым не выдержал Кит.

– Ты чего такая кислая?

– Ничего, – бросила в ответ Шишига, увлеченно натирая полотенцем и без того сухую миску.

– Так уж и ничего? – ухмыльнулся кот, хитро прищурившись. – Того и гляди миску до дыр протрешь.

– А вам-то что? – вспылила девушка и отбросила в сторону несчастную посуду, та покатилась по полу с жалобным позвякиваньем.

Нечисть притихла и изумленно уставилась на хозяйку. Никто не понимал причины такого настроения.

– Вам-то что?! – гневно продолжала Шишига. – Вы сегодня, как обычно, уйдете, а мне снова целый год одной! И сами не остаетесь, и с собой не зовете! Только всех вас корми-обихаживай! Значит, и не нужна я вам вовсе, раз забрать не хотите!

– Алена, мы уже говорили об этом, зачем снова начинать? – устало заговорил Свят. Он, как и все, редко звал ее по имени, но сейчас это казалось уместным.

– Так это Кит спросил – ему и выговаривай! Я вообще молчала!

– Да, вот только так громко это делала, что было сложно не заметить, – попытался пошутить кот, чем еще больше раззадорил девушку.

– Знаете что? Выметайтесь-ка вы все отсюда, – произнесла она тихим, будто осипшим голосом. – Видеть вас больше не хочу, черти полосатые, ходите сюда, как к себе домой, так еще слова им не скажи. Надоело…

Зимние глазели на нее, не двигаясь с места.

– Я что, непонятно выразилась? Вон из избы, все, сейчас же! – вскричала Шишига, нервно отбрасывая с покрасневшего лица растрепавшиеся рыжие пряди.

Растерянные гости потянулись к выходу, исподлобья поглядывая на девушку и перешептываясь между собой.

– Алена, не надо так, – произнес шедший последним Свят и попытался коснуться ее плеча, но она нервно дернулась в сторону и кивком указала на выход.

Шишига постояла на месте еще какое-то время, а после вышла в сени, краем глаза покосилась на застывшую у крыльца компанию и с грохотом захлопнула перед ними дверь. Что-то упало со стены, но ей не было дела – она вбежала в комнату и, не давая себе опомниться или разрыдаться, принялась за уборку. Когда она закончила с посудой, внезапная ярость улетучилась, оставляя вместо себя тягостное опустошение. Она тихо подошла к двери и выглянула в маленькое окошко: зимние оставались на месте, их шубы и шерсть облепили мокрые белые хлопья.

– Вот упертые, – прошипела девушка, – хоть бы зашел кто, спросил, как я тут вообще… Видать, и правда я им не нужна.

Она вернулась внутрь и твердо решила больше никуда не ходить. Захотят – зайдут, а нет – так тому и быть. Она присела у печки и, сама того не заметив, задремала, измученная раздиравшими ее переживаниями. Шишига проснулась от стука и с трудом смогла разглядеть комнату в бледных отсветах прогоревших свечей. За стенами избушки гудела пурга, это она гремела ставнями и грохотала по крыше. Девушка вспомнила о нечисти, о своих сказанных сгоряча словах и бросилась в сени, мысленно надеясь: вдруг не ушли, вдруг успела! Она распахнула дверь и попыталась рассмотреть что-то сквозь снежную завесу, но у крыльца никого не было. Возле тропинки мигнул фонарь, и она было устремилась к нему, но новый порыв ледяного ветра едва не сбил ее с ног, заставляя зажмуриться и ухватиться за перила. Когда Шишига открыла глаза, фонарь потух, часы за спиной пробили полночь, зимние ушли. Поперек порога лежала свалившаяся метла. «Они и не могли войти…» – с горечью осознала девушка.

Оказавшись в горнице, она заторможенно прошла к сундуку возле окна, свернулась на нем калачиком и, прижимая к груди белое платье – подарок Свята, тихо и протяжно заплакала.

Вспоминая тот день, Шишига думала о том, как трудно ей давалось расставание с нечистью – настолько, что проще было невольно оттолкнуть, обидеть, лишь бы не наступал этот момент прощания, лишь бы не смотреть в удаляющиеся спины, не гасить проклятый фонарь. И все же она боялась никогда больше их не увидеть. Она подошла к зеркалу и, любуясь, приложила к себе то самое белое платье.

– Это тебе, небольшой подарок, – сказал Свят, когда год назад протянул ей сверток в коричневой бумаге.

– Что это? – удивленно спросила девушка, не привыкшая к знакам внимания от нечисти.

– Посмотри, – Свят нетерпеливо помахал вещицей перед ее носом.

Она взяла подарок и аккуратно развернула обертку. Внутри оказалось белоснежное сатиновое платье, с длинными рукавами и рядом маленьких перламутровых пуговок на спине.

– Оно очень красивое, – восхищенно произнесла Шишига, поднимая на Свята благодарный взгляд. – Я сейчас же примерю!

– Не нужно, – остановил ее тот, – не в этот раз. Надень его следующей зимой.

– Но почему? – изумилась она. – Я бы хотела сейчас!

– Сейчас не время, – отрезал Свят, – подожди еще немного.

Он улыбнулся и вышел во двор, оставив недоумевающую девушку одну. С тех пор она не доставала наряд, дожидаясь новой зимы. Ей почему-то казалось, что Свят обязательно узнает, если она сделает это раньше, и больше не будет верить ей. Она же доверяла ему безоговорочно.

Шишига расчесала волосы и распустила по плечам медные волны. Так и не решившись надеть подаренное платье, она выбрала свое любимое – зеленое из тонкой шерсти, с кремовым кружевным воротничком. Она оглядела горницу с накрытым столом, осталась довольна увиденным и, накинув короткую шубку, покинула дом. Небо расчистилось, и на темном покрывале ночи серебристыми блестками рассыпались звезды. Чуть заметно тянуло дымком и выпечкой из избушки. Девушка прошла по запорошенной тропинке, остановилась около столба с фонарем и подожгла фитиль. Медленно занялось пламя – знак того, что временный приют ждет своих постояльцев.

Поплотнее запахнув шубку, Шишига всматривалась в чернеющий поодаль лес, пока со стороны опушки не донеслись шорохи. Она наблюдала за тем, как сгущаются и шевелятся тени возле старой скрюченной сосны, и в ночной тишине над поляной летело эхо чьих-то фраз и негромкого смеха. Зимние по очереди появлялись из глубокого разлома в стволе дерева, который в любой другой день выглядел совершенно неприметным. Но в ночь их прихода он озарялся изнутри красно-рыжими всполохами и выпускал нечисть из своих недр.

Девушка переминалась с ноги на ногу возле фонаря, и все ее существо было охвачено нетерпением и трепетным счастьем от узнавания знакомых силуэтов. Они двигались ей навстречу: вразвалочку – невысокий Кит, семенящая подле него Дереза, тяжелыми шагами – волочивший по земле объемистый мешок Буран, еще несколько известных ей по прошлым зимам гостей и замыкающий процессию Свят.

– Ну здравствуй, – первым произнес он, поравнявшись с Шишигой.

– Здравствуй, – тихо откликнулась она, вглядываясь в его лицо, выискивая признаки обиды или холодности и не находя их. – Я скучала по вам.

Она улыбнулась остальным, не в силах сдержать наполнившую ее радость.

– Калачики будут? – весело спросил Кит, и девушка рассмеялась.

– Что в мешке, Буранушка? – обратилась она к великану, кивком указывая на его ношу.

– Всякое нужное, – прогудел тот, – в хозяйстве пригодится.

Компания направилась к дому, перекидываясь шутками и на ходу кратко делясь накопившимися новостями.

– Что, никто так и не признал эту несчастную шляпу? – усмехнулся Кит, обтряхивая в сенях налипший на лапы снег.

– Да ну ее, – махнула рукой Шишига, – висит и висит, я уже с ней свыклась. Ужинать – и в баньку?

Толпа загудела в предвкушении приятного досуга, и тут среди лохматых спин и рогатых голов девушка заметила незнакомое ей существо. Оно походило на ребенка, ростом едва ли ей по пояс, и смущенно пряталось за спинами более рослых товарищей. Из-под пушистой шубки торчали щуплые ножки, а лицо скрывалось за деревянной маской, напоминавшей по форме лопату. В узких прорезях угадывались глазки и рот.

– А ты кто такой? Ты здесь первый раз? – приветливо спросила Шишига, наклоняясь к новичку.

Малыш только потупился и ухватился за первое попавшееся под руку – хвост Кита.

– Ай, – муркнул тот, – отцепись, трусишка, здесь бояться некого.

– Это наш новенький, – пояснил Свят, его губы тронула грустная улыбка. – Зови его Чепуха. Он не может тебе ответить. Но вести себя будет хорошо, мы за ним присмотрим.

Девушка сочувственно покачала головой.

– Здравствуй, Чепуха. А я Шишига, чувствуй себя как дома.

Ей показалось, что в темных глазках мелькнула благодарность.

Нечисть наконец переместилась в горницу и, не переставая оживленно переговариваться, расселась за накрытым столом.

– Как говорится, хлеб на стол, так и стол престол, а хлеба ни куска – так и стол доска! – задорно воскликнул Кит, плюхнув на тарелку добротный кусок пирога.

Все рассмеялись и вслед за ним жадно накинулись на угощение. Шишига разлила по кружкам душистую, пахнущую летом и пчелиными сотами медовуху, и гости подняли здравицу за хозяйку и ее радушный прием. Она пригубила ароматный напиток, наконец отпуская волнение, мучительно свербевшее в груди с самого утра. Свят сидел рядом и смаковал козулю, девушка чувствовала исходящее от него тепло и горьковатый запах костра и кожи. Буран, кряхтя и отдуваясь, торопливо опорожнял горшок с горячей картошкой, а малыш Чепуха отщипывал маленькие кусочки от сахарной плюшки и аккуратно проталкивал их в прорезь своей страшной маски. Он делал это ловко, успевая другой рукой подсовывать под стол Дерезе мороженые еловые шишки. Остальные не отставали, и изобильные лакомства таяли на глазах.

Покончив с трапезой, зимние шумной гурьбой отправились в баню, и до Шишиги, прибиравшей со стола, сквозь открытую форточку то и дело долетали хохот и довольные порыкивания. Она накрыла полотняными салфетками остатки ужина и, забравшись на теплую печку, мгновенно забылась сном. Ей снилось цветущее поле за домом и она сама, бегущая по нему в белом платье рука об руку со Святом. Только вместо шороха трав и ветра фоном постоянно звучало негромкое причмокивание, шебуршание и урчание. Утром на столе ее ждали опустошенные плошки.

Полетели наполненные суетой дни в компании зимних. Без устали топилась печь, принимая в свое раскаленное нутро бесчисленные горшки и противни со снедью. Нечисть в долгу не оставалась: таскали дрова, латали прохудившуюся крышу, чинили плетень и разбрасывали снег. За ночь его порой наметало по самые окна. Некоторые из постояльцев иногда не приходили ночевать в избу. Шишига знала, что у них есть свои дела на земле, но расспрашивать не торопилась.

На четвертый день не дождались Бурана. Он вернулся следующим утром, когда вся компания уже пробудилась и принялась за завтрак. Несмотря на странные подпалины на косматой шерсти, великан имел довольный вид.

– О, а вот и Буранушка явился – не запылился, – ощерил остренькие клыки Кит, – хотя, как я погляжу, шкурку тебе в этот раз малость подпортили!

– Ерунда, – пробасил тот, устраиваясь на своем сундуке и придвигая к себе внушительных размеров миску с творогом, – я уж уходить собрался, как она наружу выскочила да поленцем горящим в мою сторону запустила. Чай, промахнуться трудно было!

Буран развел лапами, демонстрируя во всей красе свою могучую фигуру, и негромко хохотнул. Компания покатилась со смеху.

– Кто выскочил? Откуда? – не выдержала снедаемая любопытством Шишига.

– Зазноба его, – кивнул на великана Кит и хихикнул в испачканные сметаной усы.

– Какая такая зазноба? – недоуменно уставилась на них девушка.

– Супружница моя, стало быть, – пояснил Буран, – навещаю ее да малых своих. Только не малые уж они – рослые мужики, статные…

Шишига непонимающе хлопала глазами, и множество вопросов роилось в ее голове.

– У тебя где-то рядом есть семья? – наконец спросила она.

– Получается, так, – потупился здоровяк, излишнее внимание смущало его – не будь он весь покрыт шерстью, наверняка бы покраснел.

– Что же они в тебя горящими поленьями кидаются?

– Понимаешь, если у кого-то из нас и остались близкие в этом мире, – начал объяснять Кит, – то они не больно-то нам рады. Говоря по совести, нам и вовсе не стоит им показываться – негоже живым видеть таких, как мы…

– Но я же вижу, – перебила Шишига.

– Это другое, – отмахнулся кот. – Так вот, если кто и ходит к своей родне, то не по большой любви.

– А зачем тогда?

– Постращать, знамо дело, – ухмыльнулся Буран. – Уж сколько моя зазноба мне кровушки попила при жизни, ласки от нее сроду не видывал – одни выговоры да попреки. Вот теперь навещаю ее изредка, в окошки стучусь, печку задуваю да безобразничаю всяко. А она, ишь, с поленцем на меня! Еще девкой такая была – горячая, буйная…

Он задумчиво почесал косматую бороду и затих. Шишига решила, что узнала достаточно, и в ответ промолчала, только мягко погладила великанью лапу.

– Что ж, любезные, пора и честь знать, – поднялся из-за стола Свят, – так до самого обеда лясы точить будем. Хотели ж горку сколотить, а то и залить не успеем.

Нечисть загрохотала лавками и стульями и высыпала на улицу. Пару дней назад кому-то пришла в голову мысль построить на поляне ледяную горку. Буран, как знающий толк в дереве, размашисто начеркал угольком на куске бересты схематичный рисунок и раздал указания остальным. Закипела работа. Перед избушкой уже лежали выпиленные по размеру доски и несколько фигурных столбов для опоры. Оставалось подготовить лестницу, собрать нехитрую конструкцию и облить ее водой, чтобы схватился лед.

Зимние дружно трудились, прерываясь только на еду, сон и вечернюю баньку: пилили, строгали, приколачивали и таскали ведра с реки. Утром восьмого дня Шишига проснулась первой, вышла на крыльцо, набросив на плечи пуховую шаль, и обомлела от представшей перед ней красоты. Верхушки леса окрасились теплыми розоватыми бликами, а над ними раскинулась безупречно голубая небесная гладь. В солнечных лучах укрытая снегом поляна переливалась разноцветными искорками, они сияли, точно рассыпанные осколки хрусталя на белоснежном шелке. Возвышающаяся над двором деревянная горка отливала ледяным блеском. Девушка так залюбовалась картиной, что не сразу услышала тихие шаги позади себя.

– Надень, замерзнешь, – сказал Свят и накрыл ее со спины пушистой шубкой.

– Посмотри, как красиво, – произнесла она, кутаясь в мех, – безупречно. Вот бы так было всегда.

– Разве тебе не нравится лето?

– Нравится, конечно, – согласилась Шишига, – но…

Свят вопросительно приподнял брови.

– Летом рядом нет вас. А я бы так хотела все вам показать! Как зеленеет эта поляна, как наливается силами каждое дерево в лесу, как танцуют стрекозы над рекой и низко-низко порхают перед грозой ласточки. Главное, я бы показала вам поле… – она осеклась и отвела взгляд.

– Расскажи, какое оно, – попросил Свят, и она услышала в его голосе улыбку.

– Оно прекрасно! – воскликнула Шишига, воодушевленная интересом гостя. – Сначала, по весне, трава такая сочная и яркая, что в глазах рябит! А потом она вырастает, все выше и выше, и появляются цветы. Первой распускается сурепка – она желтая, и на кисточках много-много маленьких цветочков. Запах у нее, знаешь, такой сладкий и одновременно будто острый. И даже в носу немного щиплет, если долго нюхать!

– Так уж и щиплет? – рассмеялся Свят.

– Точно говорю – щиплет! Так вот, сурепка там не одна, еще васильки есть. Они голубые, точь-в-точь как небо сегодня, – она указала пальцем наверх, – и появляются позднее. В окошко выгляну, а их с каждым днем все больше, синий с желтым мешается, да так красиво выходит! Как ветер поднимется, словно волна по полю идет, и над этим морем бабочки разноцветными стайками – туда-сюда, туда-сюда…

Шишига замолчала, переводя дух после пламенной речи.

– Похоже, оно и правда необыкновенное, твое поле.

– Я была бы так счастлива, если бы вам удалось увидеть его хоть одним глазком, – с сожалением произнесла девушка. – Прости, я знаю, что это невозможно. Но ведь мечтать можно о чем угодно, правда?

– Даже нужно, – кивнул Свят и ободряюще улыбнулся.

Из дома доносились оживленные голоса и звон посуды. Шишига бросила на гостя благодарный взгляд и скрылась в сенях. Зимние уже расправились с завтраком и, выслушав ее сумбурное щебетание, поспешили на улицу. Маленький Чепуха выскочил на крыльцо да так и замер от восторга, приложив к деревянным щекам ладошки в вязаных варежках.

– Ну, беги скорее на горку, – подтолкнула его девушка и сама припустила следом, под их ногами хрустела тонкая корочка свежего наста.

Чепуха первым поднялся по ступенькам и стоял наверху, не решаясь скатиться. Шишига взобралась на площадку и протянула ему руку.

– Давай вместе, – предложила она.

Малыш радостно закивал, и она уселась на вершине горки, устраивая его перед собой.

– Готов? Поехали!

Горка оказалась не слишком крутой, но довольно длинной, и они быстро набрали скорость. Морозный воздух обдувал щеки, девушка прижимала к себе Чепуху, перехватив руками поперек живота, и не могла сдержать по-детски задорный смех. Оказавшись внизу, они вылетели на снег и повалились на бок. Чепуха сразу же вскочил и, ухватив Шишигу за руку, потянул ее обратно к лесенке. Мимо них темным пятном пронесся Буран, а за ним – Кит с жавшейся к его груди перепуганной Дерезой.

У подножья горки образовалась очередь из желающих прокатиться, нечисть толкалась и весело гомонила, оттесняя друг друга в сторону. Шишиге удалось протиснуться между ними и, воспользовавшись заминкой, взобраться наверх. Они снова покатились, и ее охватила свежая волна беспечного ликования.

Катания с горки переросли в шуточные бои стенка на стенку, воздух рассекали снежные снаряды, и повеселевшая Дереза забавно подпрыгивала, пытаясь их поймать. Гуляния затянулись до вечера, стемнело, и запыхавшиеся постояльцы один за другим потянулись к избе, предвкушая отдых и горячее угощение. Шишига провожала взглядом Кита, уносившего в дом покрытую инеем соломенную козочку, когда почувствовала, как кто-то дергает ее за юбку. Это был Чепуха – его шубку облепил снег, а варежки промокли насквозь, но он настойчиво тянул девушку в сторону горки.

– Что ж, пойдем, – вздохнула она, – но это будет последний раз на сегодня.

Они залезли на площадку и приготовились к полету. Ступеньки заскрипели, и, обернувшись, Шишига увидела Свята.

– Возьмете третьим? – весело спросил он, усаживаясь за ее спиной и аккуратно обнимая.

Они оттолкнулись и покатились вниз, рассекая темноту, мелкие снежинки летели навстречу, и казалось, что это звезды сплетают вокруг свой космический танец. Шишига утыкалась лицом в русую макушку Чепухи, ощущала лопатками твердую грудь Свята и думала о том, что никогда еще не была счастливее.

Она ложилась спать, до краев наполненная радостью, и долго слушала, как возятся и посапывают на лавках и полатях сытые, разомлевшие гости. Так, в забавах и играх, прошли еще двое суток. А ранним утром одиннадцатого дня дома не обнаружился Чепуха.

Зимние обшарили всю избу, Шишига бегала к речке и бане, Буран прочесал опушку леса, но никаких следов малыша не было видно.

– Я схожу в деревню, – твердо сказал Свят, плотно запахивая в сенях дубленый плащ.

Его не было несколько часов, в течение которых в горнице стояла гнетущая тишина, нарушаемая редкими шепотками и удрученными вздохами. Надоедливо тикали часы на стене. Едва скрипнула входная дверь, Шишига подскочила. Свят шагнул внутрь, держа на руках спящего Чепуху, и его спокойное лицо заставило ее с облегчением опуститься обратно на стул.

– И где пропадал этот бедокур? – с напускным недовольством осведомился Кит, хотя его переставший нервно подергиваться хвост говорил об обратном.

– Насколько я смог понять, он среди ночи улизнул в деревню, – начал рассказывать Свят, укладывая бесенка на лавку. – Поди, наслушался ваших историй и тоже решил свою родню проведать. Да только те люди сведущими оказались: как чудо это деревянное во дворе увидали – так пригоршню мака ему под ноги и кинули. А сами деру дали и носа из избы не показывали. Вот вам и семейство!

Зимние загалдели, одни возмущались, другие добродушно посмеивались.

– Да тише вы, разбудите, – шикнула на них хозяйка. – А что не так с этим маком?

– Эх ты, сколько лет нас привечаешь, а простых вещей не знаешь, – насмешливо заметил кот. – Коли перед нечистью рассыпать мак или, например, рис, то она это место не покинет, пока каждую крупинку не соберет. Так что повезло нашему мальцу, что людишки хоть и знающие, а трусливые оказались, а то не ровен час – беда бы приключилась.

– Типун тебе на язык, болтун, – возмутилась Шишига. – А будешь меня незнанием попрекать – так целый горшок риса тебе под нос высыплю, да не здесь, а в подполе, где крыса серая живет.

Кит округлил глаза и передернулся от отвращения, а остальные наконец с облегчением расхохотались.

Следующим вечером Свят развел в уличном очаге большой костер. Потрескивали горящие поленья, в чугунном котелке булькала грибная похлебка, рассевшиеся вокруг зимние жадно принюхивались к аппетитному запаху, витавшему в воздухе. Над лесом висела луна и заливала поляну мягким молочным светом. Сняв котелок с огня, Свят разлил суп по мискам, и проголодавшаяся компания набросилась на угощение.

– Расскажи былину, – попросила Шишига, когда тарелки опустели и гости лениво развалились на лавках, наблюдая за вылетающими из очага рыжими искрами. – Пожалуйста, Свят. Про Михайло и Рябинку.

– Грустная она, – засомневался тот, – может, другое что?

– Пускай грустная, зато красивая, давай ее, – не унималась она.

– Будь по-твоему, – согласился Свят, поудобнее уселся у огня и начал рассказ.

Его бархатный голос разносился над поляной, нараспев повествуя историю несчастного князя Михайла и его бедной молодой жены. Это была не просто сказка, а печальная песня о том, как завистливая свекровь князя превратила его возлюбленную в тонкую рябинку, а после приказала то деревце срубить.

– А ты возьми-ка сходи свой востер топор, да сруби ты рябинку ту посередочке, – протяжно пел Свят, и ему вторило далекое эхо.

Когда он закончил, Шишига тихонько плакала, к ее боку жался Чепуха, и его глазки под деревянной маской влажно блестели. На головы собравшихся перышками ложились редкие снежные хлопья.

К утру снегопад разошелся, ледяная горка и лес скрылись за беспросветной пеленой. Шишига смотрела из окна на поле и пыталась различить хоть что-то в тусклой мгле. На всех свободных поверхностях зажгли свечи, без них в горнице было совсем мрачно и тоскливо. Буран вызвался затопить баню, и все смиренно ждали его возвращения, сонно потягивая сладкий чай из луговых трав. Девушка думала о том, что уже завтра зимние ее покинут. Наполненное заботами, счастливыми моментами и досадными недоразумениями, время пролетело так быстро, что она не успела опомниться, как снова близился час прощания. Она горестно вздохнула и одним глотком опустошила остывшую чашку.

После обеда, распаренные в щедро разогретой Бураном бане и объевшиеся яблочных слоек, гости дремали под звуки старого патефона. Тихо шипела потертая пластинка, наигрывая свою незатейливую мелодию. Шишига поймала взгляд Свята, и он кивком указал ей на дверь. Они молча вышли в сени, стараясь не потревожить остальных.

– Я должен тебя спросить, – без обиняков начал Свят, девушка растерянно кивнула. – Ты все еще хотела бы уйти с нами?

Шишига неверяще вглядывалась в его янтарные глаза и пыталась отыскать в них насмешку. Он смотрел прямо и выжидающе, без тени издевки.

– Разве это возможно? – прошептала она.

– Если ты сама готова уйти.

– Да, я готова, – заверила его девушка. – Давно готова, Свят.

– Хорошо, – кивнул он и крепко сжал ее ладони в своих.

– Что мне нужно делать? Я должна как-то подготовиться?

– Просто выспись сегодня как следует, а завтра мы тебе поможем.

Шишига с трудом представляла, как сможет унять беспокойное сердце после их разговора, но, когда часы пробили полночь, она уже крепко спала на печке в ворохе стеганых одеял.

Она открыла глаза и подумала, что погода, должно быть, наладилась – горница купалась в теплом медовом свете, и солнечные лучи, пробиваясь сквозь щелки в занавесках, задорно прыгали по дощатому полу. В комнате никого не было, только на вешалке возле зеркала аккуратно висело подаренное ей белое платье. Она слезла с лежанки и осмотрелась. Стол был прибран, покрывала и одеяла сложены горками на лавках, и только на белой известке чернели смазанные отпечатки лап – каждый год кто-то исправно пачкал печку, а ей приходилось подновлять побелку.

«Но не в этот раз!» – вдруг опомнилась Шишига, воскресив в памяти вчерашнее обещание Свята и окончательно сбросив остатки сна. Она заметалась, внезапно испугавшись: а вдруг уже ушли! Но с улицы донеслись голоса, и она с облегчением выдохнула. Умывшись и собрав волосы в две косы, девушка с трепетом сняла с вешалки платье. Она почувствовала, как ткань приятно холодит кожу, мягко струится по телу. Взглянув в зеркало, она залюбовалась – так хорошо сидел на ней подаренный наряд. Шишига улыбнулась своему отражению и, обувшись, выбежала на крыльцо.

Ей показалось, что она до сих пор спит. На улице стоял теплый летний вечер – оттаявшая деревянная горка возвышалась среди сочной травы, ветерок шевелил зеленеющие на опушке кусты и лохматые головки одуванчиков, в елках звонко щебетали птицы. Солнце клонилось к закату и расцвечивало поляну небрежными оранжевыми мазками.

– Тебе очень идет платье, – словно сквозь толстый слой ваты донесся до нее знакомый голос.

– Это все сон? – глухо произнесла Шишига, с трудом отрывая взгляд от пейзажа перед собой и натыкаясь на внимательные глаза Свята. – Это невозможно…

– Как видишь, возможно, – пожал плечами тот. – Ты не передумала?

– Нет! Конечно, нет, – всплеснула руками Шишига. – Просто все так странно! Вчера же была зима… Я не понимаю.

– Если о чем-то очень сильно мечтать, оно обязательно сбудется, – подмигнул Свят. – Покажешь мне свое поле?

Она вложила ладонь в его протянутую руку и, осторожно ступая по молодой траве, повела за дом – туда, где переливалось в вечерней росе желто-синее цветочное море. Над благоухающим простором разносился стрекот кузнечиков, гулко жужжали отяжелевшие сытые шмели, и сердце девушки заходилось в неистовом ликовании. Они брели по полю, стебли щекотали их ноги, а на волосах оседал горько-сладкий запах сурепки. Впереди показалась река, на берегу Шишига заметила зимних, и Свят остановился.

– Оно еще красивее, чем я представлял, и в носу действительно щиплет, – усмехнулся он. – Я рад, что прожил все это с тобой. Теперь ты готова?

Она кивнула, и они спустились к воде. Среди зарослей колючей осоки поблескивали витражные крылышки стрекоз. Нечисть столпилась у мостков и глядела на пару со спокойными улыбками.

– Вам пора, – промурлыкал Кит.

– Разве мы не пойдем все вместе через ваше дерево? – заволновалась Шишига.

– Нет, Аленка, не сегодня, – покачал головой Буран. – Ты должна уйти по-другому. Свят будет с тобой.

– А как же вы? – не унималась девушка, силясь сдержать закипающие на глазах слезы. – Мы что, больше не увидимся?

– Конечно, увидитесь, – заверил Свят, – мы встретимся, но в другом месте.

– Нужно отплывать, – поторопил Кит.

Зимние расступились, открывая вид на покачивающуюся у мостков лодку. Шишига подошла к ней и коснулась нагретого деревянного бока. Рядом выросла могучая фигура Бурана со знакомым мешком наперевес. Он развязал бечевку и, кряхтя, перевернул мешок – в лодку посыпались сотни сухих березовых листьев, они густо устилали дно наподобие пестрого покрывала.

– Так все мягче будет, – пояснил Буран, отступая назад.

Шишига всхлипнула и порывисто обняла друга, а следом – остальных зимних, сбивчиво обещая обязательно найти их как можно скорее. Чепуха так долго не отпускал ее, что старшим товарищам пришлось силой увести расстроенного малыша в сторону.

– Теперь я готова, – твердо произнесла девушка, игнорируя внезапно проснувшуюся жгучую боль в руках.

– Не совсем, – остановил ее Кит и протянул пару белых шелковых туфель без каблука. – Твоя обувь не слишком подходит к платью.

Она смущенно хихикнула, сбросила резиновые галоши и сунула ноги в мягкие туфельки.

– Вот теперь готова, – одобрительно мяукнул кот и подтолкнул ее к лодке. – В добрый путь, Алена.

Свят уже стоял на носу с веслом наперевес. Он протянул Шишиге ладонь, и она шагнула на ковер из листьев. Кивнув на прощанье товарищам, Свят оттолкнулся от мостков, и лодка тронулась с места, подхваченная течением. Девушка не отрываясь смотрела на уменьшающиеся силуэты у берега, пока они совсем не исчезли за поворотом. Река мерно раскачивала лодку, и Шишига с трудом держала равновесие.

– Ты ложись, – предложил Свят, – дорога у нас долгая, а в ногах правды нет.

Она немного поколебалась, но все же опустилась на колени, поворошила березовые листочки и улеглась поверх них, легко помещаясь во весь рост. Темнеющее над ними небо еще отливало закатной позолотой, но уже подернулось рваными лиловыми облаками, скрывавшими свет. Она видела, как зажглись первые звезды, слышала плеск весла и шорох камышей. И, окутанная ночным покоем, Шишига закрыла глаза.

В это время зимние потянулись к лесу, чтобы исчезнуть в расщелине старой сосны. Опустевший дом глядел им вслед слепыми окнами, лишь на одном догорала забытая свечка, да мужская шляпа, так и не нашедшая своего хозяина, одиноко висела в сенях. Заинтересованная внезапной тишиной, из подпола выбралась большая серая крыса. Она повела острым носом, принюхиваясь, заморгала черными глазками, опасливо озираясь вокруг, и побежала на запах. Она чуяла: где-то там, под потолком, спрятали хлеб. Крыса прыжками преодолела комнату, вскарабкалась на сундук, с него – на подоконник и, второпях опрокинув хвостом еще теплящуюся свечу, поскакала дальше, ведомая манящим ароматом.

Лодка давно скрылась из виду. Дождавшись полуночи, ушли зимние. На покинутой всеми поляне поминальным костром в черноте летней ночи полыхала изба Шишиги.

Седой мужчина отложил в сторону измятый формуляр, снял очки и всмотрелся в темноту за окном. Там в холодном свете уличного фонаря медленно и плотно валил снег, накрывая грязные тротуары белым пологом. Часы показывали начало двенадцатого. «Снова засиделся», – мелькнула вялая мысль. За дверью послышались торопливые шаги, а следом – короткий стук.

– Войдите, – хрипло отозвался мужчина и прокашлялся.

– Так и знала, что вы здесь, Михалпалыч, – скороговоркой произнесла с порога невысокая полная блондинка в форменном халате. – Опять заработались? Негоже, Михалпалыч, укатают Сивку крутые горки!

– Юлия Степановна, вы что-то хотели? – устало спросил мужчина, поднимаясь из-за стола и делая пару шагов в сторону вешалки.

– Да хотела, Михалпалыч, – женщина как-то вся сникла и опустила глаза. – Тут такое дело… Шишкина, Алена Ивановна… Того, умерла. Вскоре после вечерних уколов.

Хозяин кабинета остановился и некоторое время молча рассматривал свою подчиненную. Затем тяжело вздохнул и потянулся за своим пальто.

– Отмучилась, значит, голубушка, – тихо проговорил он. – Столько лет здесь… Юленька, оформите все как надо, завтра подпишу. Родным звонили?

– Звонила, Михалпалыч, да только Святослав Петрович трубку не берет.

– Что ж, поздно уже, человек пожилой – может и не слышать. Попробуйте утром. Спасибо, Юлия Степановна, до завтра.

Блондинка кивнула и ушла так же поспешно, как и появилась. Михаил Павлович постоял немного в задумчивости, грустно усмехнулся своим мыслям и, подхватив с вешалки любимую черную шляпу, вышел в полутемный коридор. Запирая дверь, он бросил мимолетный взгляд на потертую табличку «Коляда М. П. Врач-психиатр» и зашагал к выходу.

Лизз Демаро. Причины любви, причины ненависти

Алану.

Спасибо, что среди мировой паутины

ты все-таки нашел меня.

Спасибо, что в момент, когда я начала сходить с ума, ты был рядом, даже если не буквально.

Спасибо, что ты со мной.

И надеюсь, ты не против, что моего героя зовут

так же, как и тебя.

Первое письмо Либерти получила в канун Самайна. Часы пробили полночь, и в окно постучалась птица. Она настойчиво билась о стекло, не собираясь останавливаться, и Либерти пришлось выйти к ней. Огромный черный ворон распахнул крылья, громко каркнул и быстро влетел в дом. К его лапке был привязан потрепанный конверт.

Прозвучал последний удар часов, и дом погрузился в тишину. Серая кошка, лежащая около камина, встрепенулась, навострила уши и подняла голову. Встретилась взглядом с вороном. Они смотрели друг на друга долю секунды: желтые глаза кошки заинтересованно блеснули, блеклые глаза ворона, напротив, не выражали никакой эмоции. Глаз у ворона было три.

Трехцветная кошка спрыгнула со шкафа, пискнула и ринулась от ворона прочь. Она прошмыгнула к лестнице и стремительно поднялась на второй этаж. Черная кошка замурчала и забралась на стол, усевшись рядом с вороном. Она потянула к нему лапу, мягко коснулась его спины всего на мгновение и равнодушно махнула хвостом.

Кошек у Либерти было семь.

Она выглянула на улицу: мимо ее дома на двух лапах шел рыжий кот, одетый в нелепый бордовый фрак. Он опирался на гладкую трость и держал бордовый цилиндр, прижимая к боку газету. Кот Барон, один из прислужников Смерти, самый верный ее Жрец, ночами прогуливался по улочкам Города. Либерти любила наблюдать за ним, он всегда внушал ей спокойствие – такой величественный, словно сам был одним из Всадников Апокалипсиса. Она слабо улыбнулась и махнула рукой, приветствуя, когда Барон повернулся к ней лицом. Тот кивнул, и его круглые очки немного съехали. Надев цилиндр, Барон поправил их и медленно пошел прочь от дома Либерти.

Когда Барон скрылся за углом, она захлопнула входную дверь и направилась к ворону. Трехглазая птица послушно ждала ее, не обращая внимания на черную кошку рядом. Либерти нахмурилась, хмыкнула и ловко отвязала конверт от тонкой лапки.

Письма из внешнего мира, из мира за пределами Города и Королевства, ей приходили нередко. Читатели, желавшие лично выразить свои эмоции, вызванные ее книгами; люди, просившие помощи или совета и знающие, что она работала с картами и рунами и могла колдовать; покупатели, жаждущие приобрести свечи, которые она варила и наделяла своей силой, – все они чего-то от нее хотели.

Письмо, которое принес трехглазый ворон в канун Самайна, отличалось от обычных посланий.

Оно было длинным, написано ровным почерком и черными чернилами. У Либерти брови поползли вверх, когда она пробежала глазами текст. Потом села на диван напротив камина, погладила лежащего там черно-белого котенка и стала читать снова – более внимательно и вдумчиво.

Тот, кто писал ей, ничего от нее не требовал. Обычно люди ждали благодарности за свои письма или просили безвозмездной помощи. Просили совета или поддержки. Он же хотел поблагодарить ее за книгу, на которую наткнулся в местной библиотеке, но не ждал никакого ответа: Либерти поняла это по манере письма – такой мягкой, вежливой, будто ее не хотели беспокоить. Она улыбнулась, закусила нижнюю губу. Незнакомец предлагал ей свою помощь, он тоже работал с картами и рунами, а еще многое знал о внешнем мире – мире, о котором любила писать Либерти. Она улыбнулась шире, увереннее. И сложила письмо, убрав в конверт.

Не было ни подписи, ни обратного адреса.

Либерти посмотрела на время. Серая желтоглазая кошка зашипела, глядя на входную дверь.

– Угомонись, – ласково сказала Либерти. – Это всего лишь мертвые возвращаются в Город.

А мертвые, как известно, не могли навредить живым. Да и скоро они уйдут обратно в Царство мертвых.

– Тебе нечего бояться.

Кошка прошипела еще раз и снова легла, напряженно глядя на дверь. Дрова в камине приятно потрескивали. Краем глаза Либерти заметила, что фонари на улице погасли, а туман стал гуще.

Ворон гаркнул. Либерти подскочила.

– Ну чего тебе? – недовольно буркнула она. – Письмо ты принес, обратного адреса там нет! Куда прикажешь отправлять ответ?..

Едва она произнесла это, как осознала: ворон не улетал как раз потому, что ждал ответного письма. Он сам знал, куда лететь и кому отдавать ее слова.

Либерти устало выдохнула:

– Завтра, ладно? Можешь отдохнуть в любом удобном месте, кроме моей кровати.

Ворон гаркнул снова в знак согласия. Либерти подняла серую желтоглазую кошку и понесла ее наверх.

– Спокойных снов, – сказала она на прощание и ушла в спальню.

На следующие утро она забыла о необычном письме. Ворон сидел на подоконнике около выхода из дома и не беспокоил ее, пока Либерти переодевалась, готовила завтрак, кормила кошек и ела сама. Он не напоминал ей о себе, когда она вытащила сушеные травы и воск, когда поспешила на стук в дверь и отдала молоденькой девушке в красном шарфе по имени Марисоль небольшой пакет со свечами. Он молчал, когда Либерти зажгла свечи по всему дому.

А когда она выкинула сгоревшие спички, ворон каркнул так громко, что все спящие кошки подскочили и быстро попрятались по углам. Либерти вздрогнула и резко повернулась к ворону. Она не любила громкие звуки – они либо наводили на нее панику, либо заставляли цепенеть.

Про письмо Либерти вспомнила сразу, едва увидела бесцветные глаза птицы. Безмолвно открыла рот, закрыла и начала взглядом искать распечатанный конверт со сломанной сургучной печатью.

– И как я могла забыть… – прошептала она.

Что отвечать, Либерти не знала, но как только села за стол, то сразу макнула ручку в чернильницу и начала писать. Слова лились сами собой, она даже не замечала, какую сильную благодарность испытывала к человеку, которого никогда не видела и чьего имени не знала. Он был просто абстрактным человеком из мира, в котором она бывала несколько раз, а ей уже хотелось доверить ему историю своей жизни. Либерти тряхнула головой в попытке избавиться от глупых мыслей.

Она запечатала письмо, поставив сургучную печать с листом папоротника, и протянула конверт ворону. Птица расправила крылья, позволила прикрепить письмо к лапке, и ловкие пальцы Либерти вдруг начали путаться. Сколько времени ушло на это, она не засекала, но когда все получилось, то громко выругалась.

Ворон расправил крылья и вылетел в открытое окно (Либерти не помнила, когда успела его открыть).

Так началось ее знакомство с человеком, которому было суждено стать одним из самых важных людей в ее жизни.

По улице бродили мертвые души, серая желтоглазая кошка шипела, когда кто-то из них подходил слишком близко к дому. Либерти приступила к своим обычным делам: вынесла во двор еду, приготовленную специально для мертвых, занялась свечами; на вечер у нее была назначена встреча с Ринией – девушкой, попросившей посмотреть ее будущее на картах в Самайн.

Жизнь шла своим чередом.

Письма приходили с завидной регулярностью. Трехглазый ворон стучался в окно ближе к ночи и не успокаивался, пока Либерти не впускала его. От любой еды ворон отказывался то ли из принципа, то ли потому, что не ел то, что та предлагала. Она никогда не настаивала и всегда позволяла остаться на ночь, если вдруг у нее не было сил ответить сразу.

Либерти привыкла и к трехглазому ворону, и к незнакомцу из писем.

Был декабрь, когда она поймала себя на мысли, что ждет каждое письмо с нетерпением, а появление черной птицы приносит спокойную радость. Она не бежала сразу же распечатывать конверт и не садилась в тот же вечер за стол, чтобы написать ответ, но мысль о каждом новом письме грела ее изнутри так, как не грело ничто другое уже много лет.

Мягкая улыбка касалась ее губ всякий раз, когда она ломала сургучную печать и вытаскивала исписанный лист. Кошки в эти секунды довольно мурчали и терлись о ее ноги.

Либерти упустила тот момент, когда незнакомец, которого она толком не знала, превратился в дорогого ей человека. Скорее всего, это произошло в ту секунду, когда она, прочитав очередное письмо, увидела небольшую аккуратную подпись: «Алан».

Взгляд невольно задержался на коротком имени. Либерти выдохнула:

– Что ж… приятно наконец познакомиться с тобой, Алан.

Она вытащила бумагу, обмакнула перьевую ручку в чернила и начала ответное письмо. Они часто говорили о книгах, о кошках, о равноправии. О том, что делать, когда любимые предают, и как поступать в ситуации, когда смерч разрушает твой дом. И о причинах любви, потому что у всего должны быть причины.

«Нельзя любить человека за то, что он есть, – писала Либерти. – На любовь всегда есть причины – веские, глупые, резонные, обычные. Причины есть всегда».

«Есть ли причины, по которым ты любишь своих кошек? – спрашивал в ответ Алан. – Или книги? Или… Кого еще ты любишь?»

Ей хотелось написать «тебя», но она задумалась и решила, что рано – прошло меньше месяца с их знакомства. А потому спросила саму себя: какие у нее причины любить человека, которого она ни разу не видела? Причин не было никаких, и Либерти решила, что это не любовь и не влюбленность. В каком-то смысле она была права. Черная кошка мяукнула, ткнулась лбом в ее ногу и повернула голову в сторону кухни.

– Я уже кормила тебя час назад! – простонала Либерти и вернулась к письму.

Они говорили о других городах, о путешествиях, о правилах выживания в джунглях. О том, какие последствия могут быть у смерти, и о моментах, когда больше всего на свете хочется переступить черту Царства Мертвых. И о причинах ненависти, потому что раз есть причины любви, значит, должны быть и причины ненависти.

«Ненависть беспощадна, нельзя возненавидеть кого-то ни за что, – утверждала Либерти. – Ненависть поглощает все человеческое… Как можно просто кого-то возненавидеть?..»

«Нельзя, – соглашался Алан. – На ненависть всегда есть причины, и в этом я не стану с тобой спорить».

В тот раз он был немногословен, но Либерти не придала этому особого значения. Близился Йоль. Перечитав свое письмо о причинах любви и о причинах ненависти, она добавила небольшую приписку, будто бы невзначай: «Я бы хотела тебя увидеть. Когда-нибудь». Она не думала, что эти слова он воспримет всерьез, потому что сама до конца не верила, что встреча возможна.

На следующий вечер ворон принес письмо, в конце которого была приписка – такая же небольшая, такая же невзначай: «Мы увидимся. Обещаю». Сердце у Либерти рухнуло. Она задержала дыхание и уже хотела спросить когда, но в итоге написала короткое «спасибо». И только потом начала отвечать на все остальное. Алан так открыто выражал свои мысли, будто бы, как и она, был готов вручить в ее руки историю своей жизни.

Они не торопились, но с каждым письмом заходили все дальше.

Либерти рассказала, как четыре года назад умер ее кот от болезни, которую в Городе лечить не научились. Он в ответ поведал о собаке, которой недавно провели операцию. Либерти всегда особенно трепетно относилась к животным, поэтому и приносила к себе бродячих кошек, веря, что давала им лучшую из жизней, какие только могут быть у бездомных зверей.

Он поделился, что тоже пишет книги, и они долго говорили о его историях. Либерти завороженно перечитывала каждое письмо и писала в ответ, что ждет бумажную книгу, присланную по почте и с именной подписью. Либерти поверила, что они действительно увидятся, примерно в ту секунду, когда вместе с письмом ворон принес напечатанную первую главу книги Алана. Это было своеобразным жестом доверия.

Но ее вера пошатнулась, когда на пороге дома появился Барон, рыжий пушистый кот в бордовом фраке. Ее всегда забавляло сочетание рыжего и бордового – настолько безвкусно оно выглядело, но Барону нравилось, а потому ни Либерти, ни кто-то другой ничего ему не говорили.

Либерти распахнула дверь, впуская в дом морозный ветер, который потушил все зажженные свечи. Трехцветная кошка села у ее ног. Двое котят попытались выбежать на улицу, но Барон преградил им путь, и те остались сидеть рядом с трехцветной кошкой. Черная громко мяукнула. Серая зашипела и скрылась на кухне.

Позади Барона появилась тонкая фигура в черном плаще, из-под капюшона выглядывали длинные голубые волосы. Либерти иногда ее видела. Ее дом стоял как раз на границе Города и Леса – территории, куда большинство жителей не ходили, а Либерти любила бывать там, где никто, кроме Всадницы Апокалипсиса, не мог ее побеспокоить.

– Смерть, – произнесла Либерти.

На календаре значилось шестнадцатое декабря.

– Барон, – обратилась Либерти к коту.

Девушка с голубыми волосами сняла капюшон, демонстрируя острые скулы и неестественную худобу, впалые бесцветные, как у ворона, глаза и бледные губы.

Либерти знала, что Смерть никогда не приходила просто так. А еще она знала, что ее время не пришло. Что-то случилось, что-то было не так. Неприятное ощущение зародилось внутри, как только Либерти поприветствовала нежданных гостей. Улицу заволокло туманом, но Смерть и Барона она видела отлично, будто бы туман обходил их стороной, не смея коснуться.

– У меня есть просьба, – тихо заговорила Смерть. – Когда я уйду, кто-то должен присмотреть за Городом и его жителями. Сделаешь это для меня? – она сразу перешла к делу.

Либерти не совсем понимала, о чем шла речь. Она пристально глядела на Смерть, в ее впалые бесцветные глаза, но никак не могла уловить сути происходящего – того, что было, и того, что будет. Барон отошел в сторону, и Смерть приблизилась к Либерти.

– Ты попросила об этом только меня? – неуверенно спросила Либерти, боясь услышать положительный ответ. Она не знала, что означало «присмотреть за Городом и его жителями». Будучи не очень общительной, она разговаривала с кем-то только по работе, предпочитая общество кошек.

Смерть медленно покачала головой:

– Нет. Гликерия Дамалис, Мелвилл, Леона и Эйлен уже согласились помочь Городу в мое отсутствие.

Повисла тишина, Либерти рассеянным взглядом осматривала улицу за спиной Смерти и не торопилась ни отвечать, ни приглашать незваных гостей в дом. Она вздохнула и внезапно спросила:

– Хочешь чаю? Барон говорил, ты любишь травяной. Как насчет чая с душицей и липой? Или, может, боярышник, бузина и вишня?

Смерть задумалась, переглянулась с Бароном, а после молча вошла в дом и направилась за Либерти на кухню. Барон следовал по пятам.

– Ты ведь не скажешь, куда уходишь? – поинтересовалась Либерти, наливая воду в чайник.

Разговор у них выходил странный. Либерти никак не могла сосредоточиться: мысли разбегались в разные стороны, и у нее всё не получалось ухватиться ни за одну из них. Почему Смерть пришла? Почему выбрала ее? Что такого страшного происходило в мире, что Всадница решила покинуть Город? Тревожность витала в воздухе, иногда обращаясь туманом. Либерти шумно вдохнула.

– Не скажу, – согласилась Смерть. – Ты все узнаешь. Позже. В день, когда все начнется, ты поймешь.

Либерти на мгновение замерла, но быстро отошла от оцепенения. Слова Смерти не то чтобы напугали ее, а скорее погрузили в недоумение: когда другие знали и видели больше, чем сама Либерти, она чувствовала себя некомфортно. Губы невольно сжались в тонкую полоску, и она отсыпала горсть сушеных трав в чайник, залила горячей водой и вытащила три чашки.

– В день, когда все начнется, – глухо повторила Либерти. – Мне спрашивать, что должно начаться?

Барон подошел к Либерти и сам переставил пустые чашки и чайник на стол, а потом без разрешения залез в шкаф и вытащил коробку печенья, упаковку зефира и мармелада. Либерти не возражала, когда в редкие встречи Барон хозяйничал у нее дома, словно был полноправным жильцом.

Смерть снова покачала головой. Либерти промолчала.

Чай они пили в тишине. Желтые и красные листья уже давно попадали с деревьев, и теперь за окном красовались нагие, сухие ветви. Снег не таял. Мир растерял все краски. Либерти любила зиму, но черно-белый мир ее удручал. Она страдальчески вздохнула. Красный чай приятно выделялся на фоне бесцветного зимнего Города.

– Обещаешь помогать людям, если им понадобится твоя помощь? – вдруг спросила Смерть. – Когда я, последняя из Всадников, покину Город, они могут почувствовать себя неуютно. Будут растеряны, может, напуганы. Поможешь им? – уточнила она, убрав за ухо тонкую голубую прядь.

Либерти сделала два глотка подряд и отодвинула чашку в сторону. Потянулась за печеньем, но на полпути передумала.

– Разве я могу им как-то помочь? – недоуменно спросила она.

Чужие эмоции ее разрушали. Всякий раз, когда кто-то просил о помощи, она соглашалась, но потом тратила непозволительно много времени на восстановление. И даже кошки, кружащие вокруг и без остановки мурчащие, не помогали.

– Можешь просто слушать их и предотвращать панику, – пожала плечами Смерть. – Этого будет достаточно.

Либерти хохотнула, а потом небрежно бросила:

– Если сама не запаникую, то конечно.

Смерть сжала кружку костлявыми пальцами. Она говорила так, словно это было сущим пустяком, но обе знали, что Либерти будет долго расплачиваться за то, что заберет чужие эмоции себе.

– Не окажешься.

Больше они не говорили. Барон поедал один зефир за другим, а когда доел последний, пообещал, что принесет новую упаковку. Либерти улыбнулась и вытащила из ящика целых две коробки, отдала Барону. Кот был в восторге и несколько раз поблагодарил Либерти, когда они уходили.

Смерть коротко попрощалась, махнула рукой. Она не настаивала, чтобы Либерти дала ей обещание, ни к чему не принуждала ее, ничего от нее не требовала. Уходя, сказала:

– Людям не нужны причины, чтобы ненавидеть друг друга. Причина в том, что они люди, и ненависть заложена в их сущности.

Либерти не была уверена, что действительно слышала ее голос, ей казалось, он набатом прозвучал в ее голове уже после того, как Смерть ушла. О том, почему она заговорила о ненависти и ее причинах, почему вдруг обратилась с такой странной просьбой и почему не стала добиваться четкого ответа от нее, Либерти предпочла не задумываться.

Спала в ту ночь Либерти очень плохо, и все кошки крутились около ее кровати до рассвета.

То была ночь с шестнадцатого на семнадцатое декабря.

Письма от Алана не приходили уже два дня. Она хотела написать сама, но ворон не прилетал.

Исписав пять листов своими мыслями, Либерти убрала их в ящик, решив, что никогда не отправит эти бездумные признания в страхе, в тревоге, в любви и желании как можно скорее увидеться. Грузить Алана своими чувствами она не хотела: они были друг другу никем, несмотря на доверие, проскальзывающее между ними в моменты, когда она говорила о смерти своего первого кота, а он – о предательстве близкой подруги.

Либерти убеждала себя: не может ей стать близким человек, с которым она общалась всего ничего. Такого просто не бывает, во всяком случае в ее жизни. Люди имели свойство резко появляться и так же резко исчезать, и она перестала привязываться к ним и обращать внимание на тех, кто клялся ей в любви и обещал всегда быть рядом. Ей становилось проще от осознания, что никто больше не сможет ее бросить.

В Городе все оставалось как прежде.

Туман заволакивал улицы. От мороза коченели кости, и желание выходить на улицу пропало совсем. Зима выдалась на редкость холодной. Марисоль, девушка с красным шарфом, заказала у нее свечи к Йолю. На календаре значилось девятнадцатое декабря.

Трехглазый ворон постучал в замерзшее окно и каркнул. У Либерти дернулась рука, она шикнула и быстро поставила коробку с вязаными шарфами и шапками на полку. Распахнула дверь, ежась от холода, и вдруг замерла.

На пороге стоял человек в черном плаще. Высокий воротник закрывал лицо. Либерти присмотрелась, но из-за тумана и метели толком ничего не смогла разобрать. Она точно видела его впервые. И точно знала его.

– Простите, мы с вами… – она не договорила и отступила.

– Знакомы, – подтвердил он звонким, бодрым голосом. Либерти показалось, что он улыбался.

Она качнула головой, невольно улыбнулась сама и жестом пригласила зайти. Внутри зародилось приятное теплое чувство. Оно крохотным огоньком осветило зимнюю темноту. Промелькнула мысль, что она уже доверяет незваному гостю, даже толком не разобравшись, кто он и зачем пришел. Его лица она разглядеть не могла: смотрела и не видела, будто бы оно скрывалось за туманной пеленой. Но Либерти это не смущало. Где-то очень глубоко внутри она уже догадалась, кто явился в канун Йоля к ней домой.

Маленький огонь разгорелся, и словно в подтверждение по всему дому зажглись свечи. Кошки выглядывали и смотрели на гостя заинтересованно, без враждебности и недоверия. Трехцветная замурчала и первая вышла к нему. Либерти наблюдала, как кошка терлась о ноги незнакомца, оставляя на черной ткани следы шерсти. Не удержавшись, она тихо засмеялась.

– Я – Алан, – коротко сказал он, подтверждая догадки Либерти.

Все встало на свои места.

Трехглазый ворон влетел в дом и сел на подоконник, дверь за ним захлопнулась. Либерти открыла рот, чтобы что-то сказать, но промолчала. Отвлеклась от кошки и посмотрела на него в надежде, что белая пелена спала. И потянулась слегка подрагивающими пальцами к его лицу.

Он позволил коснуться себя, и она осторожно провела по щеке до уха, приложила ладонь, медленно продолжая поглаживать. Пальцы аккуратно скользнули к губам. Либерти будто бы проверяла, настоящий ли он: не верила, что все происходило на самом деле. Улыбка не исчезала с ее лица, теплое чувство уюта внутри согревало и защищало от внешнего мира.

– Добро пожаловать в Город, – наконец произнесла Либерти. Ее рука лежала на его шее.

За окном завывал ветер, деревья гнулись под сильными порывами. Белая пелена медленно начинала спадать, и Либерти разглядела плавные черты. На мгновение застыв, она улыбнулась еще шире, радостнее. Смотреть в его темные глаза оказалось намного приятнее, чем читать аккуратно выведенные на бумаге слова.

Медленным движением она сняла капюшон, освобождая его черные волнистые волосы. Внимательно рассматривая его, Либерти не могла понять, кого она видела – мужчину или женщину. Заинтересованно прищурившись, она прикусила губу и убрала с лица Алана выбившуюся прядь волос за ухо.

– Спасибо, – кивнул он. – Путь через Лес довольно…

– Сложный? – подсказала Либерти.

Алан засмеялся:

– Запутанный.

– Да, – задумчиво согласилась она. – Город не пускает тех, кого не хочет пускать. Я удивлена, что ты сам нашел дорогу сюда. Обычно путники блуждают там, пока наши Хранительницы не выведут их обратно.

– Хранительницы? – немного удивленно спросил Алан.

– Сова и Волчица. Если ты здесь, то, скорее всего, не встретил их. Они не выходят к тем, кому Город разрешает войти, – пояснила Либерти и поманила за собой. – Не бери в голову. Город живет по своим законам, неподвластным внешнему миру.

Он последовал за ней, скинул плащ и повесил на спинку стула. В маленькой кухоньке Либерти уже ставила чайник и вытаскивала все коробки печенья, которые только смогла найти и которые не стащил Барон. Все получилось слишком неожиданно: Либерти была уверена, что Алан сначала предупредит, а не просто придет к ней домой. Странное чувство, что все должно было случиться по-другому, ее не покидало, но она точно испытывала радость.

С грохотом поставив чашки на стол, Либерти повернулась к Алану и спросила:

– Чего стоишь? Присаживайся, сейчас будет готов чай. Предупредил бы хоть за пару дней, я бы чего-нибудь поинтересней придумала, а так всего лишь чай, – она пожала плечами и хотела вернуться к закипающему чайнику, но Алан отодвинул стул, а после коснулся ее плеча.

Либерти недоуменно обернулась. Мелькнула мысль, что она сказала что-то не так.

– Ты не спросишь? – немного напряженно поинтересовался он.

– О чем? – не поняла Либерти.

Немного помолчав, он все же сел. Взгляда от нее он не отводил, казался немного удивленным, но при этом слабо улыбался.

Чайник вскипел, Либерти, услышав свист, словно вернулась в этот мир и засуетилась, пока звук не стал совсем невыносимым. Ловкими движениями она вытащила три баночки с травами и вперемешку рассыпала их по чашкам, а после сразу залила водой.

– Обычно люди реагируют не так, видя меня впервые, – уклончиво ответил Алан.

Либерти поставила чашки на стол и села напротив. На мгновение она задумалась, какой он ее видел: обычной девушкой с короткими красными волосами; слегка поехавшей ведьмой, варящей свечи; или писательницей, подбирающей каждую бездомную кошку и видящей будущее по картам?.. Она вздохнула и обхватила чашку ладонями.

– Обычные люди не живут в Городе, – не менее уклончиво ответила Либерти. – Тут, знаешь ли, не место нормальным. К тому же… Если ты – тот человек, который писал мне письма, то все остальное меня не интересует.

Они помолчали. Алан придвинул чашку ближе к себе, сделал глоток и поморщился – чай оказался слишком горячим. Разглядывая стол, он сказал:

– Спасибо, – и чуть сильнее сжал чашку.

Либерти уже хрустела печеньем, но вдруг замерла.

– Ты только скажи, как к тебе обращаться, – мягко попросила она и, оглядевшись, потянулась к плите, на которой стояла тарелка с пирогом, приготовленным Марисоль. Поняв, что еще чуть-чуть и она упала бы, Либерти быстро встала, схватила тарелку и молча поставила ее перед Аланом.

– На вашем языке нет подходящего обращения, поэтому так же, как и раньше, – после недолгой паузы ответил он.

– Ладно, – просто сказала Либерти. – Может, когда-нибудь в нашем языке появятся подходящие слова?.. – с долей грусти добавила она, замечая, как расслабленно опустились плечи Алана.

На календаре было девятнадцатое декабря. Через два дня должен был начаться Йоль, и Богиня, сотворившая Город, вновь явится, чтобы начать тринадцатидневную битву с Новой Богиней и проиграть ей, позволив Вещему Ворону, символу нового года, править до следующего Йоля.

За окном завывала метель. В канун Йоля в Городе всегда портилась погода, да так, что выйти на улицу становилось невозможно. И тем не менее Либерти, повернувшись к окну, краем глаза увидела рыжую фигуру где-то вдалеке. Барону любая непогода была нипочем.

Из размышлений Либерти вывел внезапно раздавшийся в тишине вопрос:

– Город свободен?

Она не сразу поняла, о чем спрашивал Алан. Нахмурившись и посмотрев ему в глаза, Либерти неопределенно пожала плечами, потом сложила губы трубочкой. Что отвечать, она не понимала. Разве можно быть уверенной в свободе, если она покидала пределы Города всего-то два-три раза, да и то не больше чем на неделю? Ей это было без надобности: все, в чем Либерти нуждалась, у нее было здесь. А верные и сильные Хранительницы оберегали всех жителей от любой напасти и незваных гостей.

– Свобода – растяжимое понятие. Я вольна заниматься здесь тем, чем захочу, и думать так, как захочу. В Городе нет правил, которым каждый должен беспрекословно следовать. Город – родина Всадников Апокалипсиса, здесь можно все. Так что, думаю, да. Город свободен.

– А ты? Ты свободна? – тихо продолжал Алан.

Либерти не совсем осознавала, к чему он клонил, но ей не нужно было знать причин его необычных вопросов, чтобы довериться.

– Город никого не держит насильно. Я могу уйти в любой момент, если захочу, – прошептала Либерти и вдруг поняла, что уходить никуда не хотелось. Во всяком случае навсегда. Она безмерно любила свой дом, своих кошек и свою работу. Даже жители Города, иногда заходившие так некстати, дарили ей чувство гармонии с собой и с миром.

Она бы не отказалась от путешествия во внешний мир. И от того, чтобы Алан переехал в Город. Но об этом Либерти умолчала.

– Тогда… тебе хорошо в Городе? – Алан допил чай, так и не прикоснувшись ни к пирогу, ни к печенью.

– Хорошо, – подтвердила Либерти. – А внешний мир – какой он? Насколько свободно то место, откуда ты пришел? – неожиданно для себя спросила она и снова поставила чайник кипятиться.

Ее чай успел остыть, но Либерти не выпила и половины.

– Внешний мир заключен во множество ограничений, которые медленно его убивают. Люди там погрязли в придуманных правилах, которые не имеют права нарушить. Страдания и боль стали визитной карточкой моего дома, – Алан грустно усмехнулся.

– Как ужасно, – бросила Либерти и поставила еще одну кружку перед ним. Голос у нее звенел от печали. – Оставайся здесь, если хочешь.

Алан озадаченно посмотрел на Либерти, будто она предлагала нечто непотребное. Она пожала плечами, словно не было ее словах ничего необычного.

– На сколько? – уточнил Алан.

– Навсегда, – ответила Либерти.

Немного помолчав, он усмехнулся.

– Я подумаю.

Больше они об этом не говорили. Она не спрашивала, не настаивала и не торопила, он думал. Либерти предпочла не зацикливаться на этом разговоре, потому что чувствовала: Алан здесь. И все остальное перестало ее волновать.

К вечеру того же дня кошки вытащили на середину гостиной несколько переполненных йольскими украшениями коробок. Либерти услышала грохот со двора, где расставляла свечи вдоль небольшой дорожке к дому. Вздрогнув, она подняла голову, посмотрела в окно первого этажа и только потом решительно направилась в дом.

Алан стоял рядом с четырьмя большими коробками и недоуменно смотрел то на них, то на снующих в разные стороны кошек, пока не повернулся к Либерти с вопросом:

– Это вообще нормально?

Голос его звучал до странности непринужденно и удивленно одновременно. Стараясь безоговорочно принять все чудаковатости как дома Либерти в частности, так и Города в целом, он то и дело натыкался на необычные для Внешнего мира вещи. Насколько знала Либерти, во Внешнем мире кошки не распоряжались хозяйским имуществом и точно не доставали определенные вещи в определенное время. Она улыбнулась, пытаясь сдержать смешок.

– Скоро Йоль. Они хотят украсить дом, так что… – задумавшись, она перевела взгляд на часы и только потом закончила: – Можем присоединиться к ним. Ты когда-нибудь украшал дом к Йолю?

Он склонил голову набок и ответил:

– Нет. Только к Рождеству и Новому году.

– Это почти то же самое, но все-таки немного другое, – решительно и серьезно ответила Либерти. – Доставай!

Алан повернулся к коробкам и присел рядом, начиная копаться в ближайшей. Венки из остролиста и ели сильно пахли хвоей, деревом и чем-то сладковатым. Среди темной зелени виднелись красные ягодки и крохотные звездочки, вырезанные из дерева. На других венках он замечал пряники – явно искусственные, но от этого не менее красивые и уютные. Под венками лежали веточки остролиста и гирлянды из бусин. Вытащив все это, Алан аккуратно разложил находки на полу, а после взглянул на Либерти.

– И в чем разница? – спросил он. – Украшения такие же.

Она надула губы и подошла к нему. Подняла с пола один венок и направилась к входной двери.

– Разница в том, во что и в кого ты веришь, – ответила Либерти. – Какой смысл придаешь тем или иным событиям и вещам. И придаешь ли вообще.

Присмотревшись к двери, она поднесла венок ближе, приложила к поверхности и отпустила его. Венок застыл в воздухе, вокруг него появилось слабое золотистое сияние. Либерти, вскинув голову, взмахнула рукой. Венок дрогнул и приклеился к стене. Сверкнуло несколько искорок, но они сразу потухли. Она развернулась лицом к Алану, выглядя донельзя довольной.

– И… это важно? – спросил он, держа в руках пару еловых веток.

Либерти пожала плечами. Двое котят, черно-белый и серо-белый, подбежали к Алану и зубами подхватили еловые веточки, одновременно махнув хвостами. Разбежались в разные стороны, запрыгнули на полки с книгами и положили ветки по обеим сторонам от них. Либерти снова махнула рукой, позволяя магии доделать оставшуюся работу.

– Нет, – отмахнулась Либерти. – Никто не будет осуждать тебя, если твоя вера не совпадает с верой Города. Я же говорила, здесь странное место, оно не похоже на Внешний мир. Ты волен делать то, что хочешь. Только не вреди другим.

– Это утопия, – парировал Алан, вытащил еще две еловые ветки со звездочками и направился к окну, ближе к Либерти. – Разве такое возможно?

– Возможно. В Городе.

– Для Города есть что-то невозможное? – с долей отрешенности спросил Алан.

Либерти опешила, повернулась к нему и оперлась плечом о стену рядом с окном, где он пытался прикрепить украшения.

– Захоти этого, – сказала она

– Захотеть чего? – не понял Алан, отпрянув от окна.

Ветки, которые он упорно пытался прицепить к окну, не желали оставаться на нужном месте даже после пяти попыток. А пристальный взгляд Либерти, неотрывно наблюдающей за ним, сбивал с толку. Она потянулась к нему, коснулась тыльной стороны ладони и мягко направила его руки обратно к окну.

– Захоти этого, – она сделала акцент на каждом слове. – Почувствуй энергию внутри. Ты можешь сделать это, нужно только захотеть, – мягким голосом продолжала она.

Алан замер всего на несколько секунд и прислушался к тишине. Кошки позади бегали из стороны в сторону, развешивали гирлянды и игрушки, расставляли небольшие статуэтки по полкам и чудом ничего не роняли. Серая кошка мяукнула особенно громко, черная так же громко ей ответила. Либерти шикнула:

– Тихо!

Алан невольно улыбнулся. И приложил еловые ветки к окну.

Когда он убрал ладони, ветки остались на месте. В нескольких местах сверкнули яркие, золотистые искорки.

– Так вот как это работает? – неверяще спросил Алан.

– Вот так это работает! – довольно подтвердила Либерти и приблизилась к нему.

Она коснулась его плеча, и он, поняв ее без слов, развернулся к ней. Когда ее руки обвили его шею, Алан приобнял Либерти за талию. Быть рядом друг с другом оказалось на редкость спокойно и хорошо. Привязанность крепла с каждой проведенной вместе секундой и разливалась внутри тягучей негой, расслабляя и разрешая доверять больше необходимого. Либерти подсознательно ощущала понимание Алана и незнакомую до этого взаимность. И это было удивительно прекрасно.

Уткнувшись носом ему в шею, она прислушивалась к его дыханию и мысленно просила, чтобы этот момент продлился подольше, чтобы Алан не отталкивал ее и не отстранялся сам. Поддавшись неожиданному порыву, Либерти коснулась губами его шеи, а после, приподняв голову, поцеловала в уголок губ. Замерла на долю секунды. И счастливо улыбнулась.

Улыбка Алана тоже не заставила себя ждать, очаровывающая, согревающая и такая же искренне счастливая.

Сбоку послышался шум и громкий «мяв». Они одновременно отпрянули друг от друга и повернулись на звук. Черная желтоглазая кошка свалилась с углового столика, на котором стоял граммофон, шлепнулась на пол и запуталась в гирлянде. А после встала и с силой отбросила гирлянду в сторону.

Когда кошка повернулась к ним и, лапой указав на отброшенное украшение, истошно мяукнула, Алан и Либерти рассмеялись.

Двадцатого декабря, за день до начала Йоля, Либерти, открыв окно, увидела вдали дым со стороны Моря. Он тонкой полоской поднимался вверх. Она нахмурилась. Улицу замело снегом, легкий мороз дарил приятную свежесть. Не заметив никого поблизости, она недовольно сжала пальцами переносицу и шумно выдохнула.

Неприятное ощущение поселилось в области сердца. Дым быстро растворился, снизу начал подниматься легкий туман.

Для Города это было обычным явлением, но туманные зимы случались нечасто. Сухие ветви деревьев вдруг стали четче и резче. Либерти потянулась к ближайшему дереву и дотронулась до тонкой ветки. Та рассыпалась от ее прикосновения. Она быстро отпрянула, будто бы обожглась.

На мгновение подумалось – Город стал уязвимым и некому его защитить. Но она быстро отогнала глупые мысли и заставила себя улыбнуться: все в порядке, а рассыпавшаяся ветка не иначе как признак суровой зимы.

Небо было ясным – ни одного облака. Но Либерти всем сердцем чувствовала: что-то не так. Что именно – она не понимала. Улыбка быстро сошла с ее лица. Завтра должен был наступить Йоль, кошки уже развесили венки из падуба и остролиста, по дому разносился хвойный запах вперемешку с ароматом апельсина, корицы и мускатного ореха. На шторах Либерти заметила игрушки в виде звездочек и шариков зеленых и красных цветов. На кухонном столе в вазе стояло несколько веточек рябины, а рядом лежала записка.

Либерти быстро схватила листок и прочитала:

«Завтра все начнется. Приходи к Набережной. Надеюсь на твою помощь.

Смерть».

Три коротких предложения с подписью Либерти перечитала несколько раз подряд, но ясности не прибавилось. Сердце сжалось, она стиснула рубашку на груди. Дышать стало тяжело, и Либерти положила записку на стол и хлопнула ладонями по ровной поверхности так, что ваза слегка подпрыгнула.

– Все в порядке? – послышался мягкий, уже привычный голос.

Либерти быстро покачала головой и сильно зажмурилась, а после с трудом смогла ответить:

– Не знаю.

Алан коснулся ее плеча, его ладонь медленно скользнула по спине. Ощущая ненавязчивые поглаживания, Либерти смогла немного расслабиться. Предчувствие никуда не отступило, но у нее получилось взять себя в руки.

– Что случилось? – поинтересовался Алан.

Ответить ей было нечего, потому что ничего не случилось. А тонкая полоска дыма вдалеке совершенно ничего не значила. И в просьбе Смерти тоже не было ничего плохого, да и Либерти не знала точно, что должно произойти. Интуиции она доверяла редко, но когда доверяла, то не ошибалась.

Взгляд невольно обратился к окну, она посмотрела на остатки недавно рассыпавшейся ветки и подумала, что Город теряет свою защиту и неприкосновенность.

– Не случилось, только должно, – неопределенно ответила Либерти, а потом быстро добавила: – Не спрашивай, что должно случиться. Я не знаю. Смерть не сказала.

Она знала Алана пару месяцев, познакомились лично они только вчера. Но, столкнувшись с ним взглядом, она приблизилась настолько, насколько могла позволить себе приблизиться к человеку, которому доверяла. Он приобнял ее, и Либерти положила голову ему на плечо.

– Смерть? – шепотом спросил Алан.

Либерти задумалась: для нее все явления Города были естественны, но для гостя из внешнего мира многое здесь могло показаться странным.

– Одна из Всадников Апокалипсиса, – аккуратно ответила Либерти и обняла Алана за пояс. – Их создала Богиня. Это случилось, когда появился Город, так что можно считать их первыми гражданами. Когда-то давно они жили здесь, но потом ушел Война, а следом за ним ушли Чума, Голод и Смерть. Смерть вернулась через какое-то время, поселилась на отшибе, около Леса. Кажется, ее не устраивало то, что делал Война, и она отделилась от остальных Всадников.

– А где они сейчас? – насторожено спросил Алан. – Другие Всадники. Раз они ушли, значит… они во внешнем мире? – уточнил он.

– Кто знает… – протянула Либерти. – Войну никто не видел уже несколько десятков лет. Он сгинул, когда пытался… – она запнулась, не зная, как объяснить то, что тогда произошло.

Алан ее не торопил. Он поглаживал ее по спине, и Либерти, чувствуя его тепло, не могла подобрать слова, чтобы выразить благодарность: за то, что он нашел ее, за то, что написал ей, за то, что приехал в Город. Слабая улыбка тронула ее губы.

– Точно не знаю, что тогда произошло, но Война исчез, когда пытался захватить Город и Королевство. Вместе с ним исчезли Чума и Голод, – наконец пояснила Либерти. – Осталась одна Смерть.

– Значит, нам не о чем переживать?

Либерти подняла голову, слегка отстранилась и потянулась за запиской. Прочитала ее еще раз и покачала головой.

– Завтра Смерть просила прийти на Набережную. Завтра и узнаем, есть ли о чем переживать.

А на следующий день Война вернулся.

Утром Либерти проснулась от удушающего запаха гари по всему дому. Она вскочила с постели, откинув одеяло в сторону, и закашлялась. Кошки в ряд сидели у двери ее спальни и во все глаза таращились на нее, пока Либерти, открыв окно, не начала кашлять еще сильнее. Все небо было в дыму.

То было первое утро Йоля.

Она быстро накинула теплое синее платье и босиком сбежала вниз, чуть не навернувшись на лестнице.

Алан уже не спал. Он пытался закрыть дверь и не пропускать смог в дом, но сильный ветер сбивал все на своем пути. Сверху послышался кошачий вой. Трехглазый ворон назойливо летал под потолком и кричал. Либерти застыла на месте, не в силах ни слова вымолвить, ни помочь Алану. Ей почудилось, будто сердце у нее остановилось и все происходящее нереально.

Кошачий вой становился только громче. Ворон сбил люстру. Ветер опрокинул вещи, следом упали стол и стулья. Дверцы шкафов затрещали.

– Помоги мне! – крикнул Алан.

Либерти едва его услышала, голос донесся до нее откуда-то издалека, словно из внешнего мира. Она вышла из оцепенения и резко выставила руки перед собой. Дверь поддалась охотнее, Алану удалось закрыть ее практически до конца.

– Сможешь удержать ее, пока я не поставлю замок? – он, придерживая дверь, повернулся лицом к Либерти. Она кивнула, стиснула зубы и отступила на шаг, приняв более устойчивую позицию. – Тогда отпускаю.

Скорее догадавшись, что говорил Алан, нежели услышав, Либерти перекрестила ладони. Сквозь ее пальцы прошла искрящаяся тонкая нить, обвила ее руки, и Либерти стала медленно раздвигать их в стороны. Алан быстро отошел от двери, Либерти резко толкнула ладони вперед: дверь захлопнулась. Алан, сжав кулак, сделал круговое движение рукой: большой замок появился через несколько секунд.

Они одновременно устало выдохнули. Алан прислонился к стене, Либерти оперлась об упавший стол. Глянув друг на друга, они тихо рассмеялись.

– Из нас вышла отличная команда, – с улыбкой произнес Алан.

– Мы бы сработались, – согласилась Либерти.

Мгновение они молчали.

– Спасибо… за помощь, – Либерти начала поднимать стулья и раскиданные вещи.

Кошки замолчали, две из них спустились на первый этаж и уселись на нижней ступеньке лестнице. Махнув хвостом, одна громко заурчала, а вторая легла, прикрыв глаза.

– Часто у вас… такое? – спросил Алан, помогая Либерти прибираться.

Она пожала плечами и, выпрямившись, осмотрела дом. Беспорядок оказался не таким сильным, как она думала. Ветер за окном шумел, а деревья пригибались под сильными порывами. Ворон приземлился на плечо Алана, но через секунду снова взлетел и на этот раз устроился на своем любимом месте – подоконнике.

– Не то чтобы очень часто. Нет… Сейчас что-то идет не так. Мне нужно на Набережную.

Возражать Алан не стал, но, когда оба повернулись к окну, поняли, что Набережной придется подождать. Где-то вдалеке, в районе Леса, показалась огромная фигура, возвышающаяся над окружающим ее миром. Ее волосы развевались во все стороны, иногда цепляясь за ветви.

Прошло не меньше часа, когда буря успокоилась. Поваленные деревья лежали напротив дома Либерти. Стволы были разломаны в нескольких местах. Долгожданная тишина неприятно гудела в голове, колола сердце зародившаяся тревога.

Им не требовались слова, чтобы понять друг друга. Они действовали так, будто были знакомы всю жизнь. Не сговариваясь, она приготовила глинтвейн, а он вытащил пледы с верхней полки в ее спальне и принес в гостиную. К моменту, когда Алан спустился, Либерти расставила бокалы на низком деревянном столике, в центре поместила пиалу с имбирным печеньем. Запах горячего вина, смешанного со специями и фруктами, разносился по всему дому, проникая в каждую щель. Либерти довольно вдохнула приятный аромат и зажмурилась от удовольствия.

Алан подошел к ней со спины и, бросив один плед на диван, второй накинул на плечи Либерти. Она чуть обернулась к нему и накрыла ладонью его пальцы, прося, не размыкать объятия. Тепло растекалось по всему телу – внутри от глинтвейна и снаружи от пледа и близости Алана. Она прижалась к нему спиной.

– Мне хорошо с тобой. Я рада, что ты в Городе, – прошептала Либерти, прикрыв глаза.

Над ухом прозвучал смешок, и она снова качнула головой. Она слышала, что он улыбнулся. Открыв глаза, она увидела легкую, добрую улыбку и невольно засмотрелась.

– Мне с тобой тоже, – ответил Алан.

Его звонкий голос никак не сочетался с плавными, по-кошачьи грациозными движениями, но Либерти это нравилось. Нравилось наблюдать за ним, слушать его, узнавать, подмечать детали. То, с каким интересом он смотрел на ее кошек, как аккуратно ставил чашку на стол, как недоуменно склонял голову, когда она говорила о чем-то, чего он не знал. С каждой новой минутой, проведенной вместе, она глубже окуналась в трепетное, приятное чувство привязанности.

Отвечать на взаимность, с одной стороны, хотелось тысячей благодарностей, а с другой – не хотелось вовсе. Тишина убаюкивала и успокаивала.

– Переместимся на диван? А то глинтвейн остывает, – прошептал Алан на ухо Либерти.

И она, встрепенувшись, кивнула и, укутавшись поудобнее в плед, немного отстранилась. Быстро обошла стол, забралась на диван. Уселась поудобнее и потянулась к бокалу глинтвейна. Алан оказался рядом спустя полминуты и поднял бокал со словами:

– За встречу?

– За встречу, – согласилась Либерти, улыбаясь.

Бокалы нежно зазвенели, столкнувшись, и они сделали по глотку пряного, вкусного глинтвейна. Либерти положила голову на плечо Алана и прикрыла глаза. Серая кошка запрыгнула и улеглась между ними, свернувшись клубочком. Черная улеглась на подлокотнике дивана. Остальные устроились в разных местах, но каждая громко урчала.

Говорить не хотелось. За окном завывала метель, в доме горели свечи, а рядом были уютные кошки и Алан, ставший родным за рекордно короткое время.

Оба дремали, когда все семь кошек одновременно мяукнули. По дому по-прежнему разносился теплый запах пряностей, апельсина и имбиря.

– Пора идти, – шепнула Либерти, и в ее голосе послышалось плохо скрытое волнение. Она не сказала, но таких сильных бурь в Городе никогда не бывало. Дурной знак.

Дурным знаком был и приход Смерти за день до появления Алана на пороге ее дома, и ее просьба, и странные слова об уходе, и записка. Потянувшись, Либерти поднялась. Идти ей никуда не хотелось, даже в такие моменты ее дом казался самым надежным, самым уютным местом во вселенной, а с появлением Алана стал еще роднее.

– Мне пойти с тобой? – мягко спросил он.

Взгляд его выражал бесконечное беспокойство и участие, и Либерти становилось от этого больно, потому что люди не были способны на подобную доброту. Она хотела отказаться, но, смотря в его темные блестящие глаза, поняла, что слова застряли в горле.

Она кивнула, откашлялась и махнула рукой, чувствуя, как глаза обожгло непрошеными слезами. Но Либерти знала: плакать еще рано. Она наплачется потом.

В полном молчании они вышли на улицу; казалось, будто не было никакой бури. Кроме поваленных деревьев, ничто не напоминало о прошедшем урагане.

Трехглазый ворон летел рядом с Аланом. Либерти ненавязчиво взяла его за руку и переплела пальцы. Он повернулся к ней и сжал ее ладонь. Оглядываясь, они видели, как люди выходили из домов. Кто-то перешептывался, кто-то указывал в сторону Набережной.

Над Лесом все еще виднелась высокая фигура. Медные длинные волосы ниспадали с плеч ровными волнами, а белое платье обволакивало тело Богини. Ее лица Либерти не разглядела: на ней, как всегда, была птичья маска с длинным клювом.

Люди шептались, и шепот их становился все громче, настойчивее. Слова, пропитанные смятением, доносились до Либерти и Алана.

«Он вернулся».

«Он беспощаден».

«Никто его не звал обратно».

«Лучше бы Богиня не создавала его».

Алан в непонимании осматривал напряженных прохожих. Либерти тихо сказала:

– Они говорят о Войне.

Ей не хотелось верить в расходящиеся слухи, но лица людей говорили слишком многое.

Подходя к Набережной, Либерти заметила дым, поднимающийся из-за горизонта: не одну тонкую полоску, как несколько дней назад, а черный смог, за которым не видно неба. Она застыла, будто бы вросла ногами в землю. Алан остановился рядом, и она почувствовала его руку на своей спине. Благодарность захлестнула ее с новой силой, Либерти сглотнула подступивший комок слез.

Люди шли к Набережной, кто-то подходил к Морю, кто-то останавливался в нескольких метрах от воды, кто-то застывал у песка. Они, как и Алан с Либерти, неотрывно смотрели на черный дым.

Справа Либерти заметила синее пятно и, развернувшись, поняла, что это Смерть. Рядом с ней стражем стоял Барон. Чуть поодаль от них маячили три женщины в черных платьях – сестры-ведьмы: Мелвилл, Леона и Эйлен, о которых говорила Смерть. Либерти не была с ними хорошо знакома, но знала, что они сильны и что лучше их не злить.

– Что это значит? – хрипло спросил Алан. Судя по голосу, он был напуган не меньше Либерти и всех пришедших.

Либерти покачала головой и всхлипнула.

– Война все-таки вернулся, и теперь весь внешний мир под угрозой. Он хочет уничтожить всех, – с трудом ответила она. – Война беспощаден. Он – самый жестокий из Всадников. Даже Смерть не смогла остановить его.

Алан промолчал. Либерти вдруг сделала невесомый шаг вперед, потом еще один и еще. Она приблизилась к Морю и, не разуваясь, зашла по щиколотку в воду. Алан последовал за ней, а когда они остановились, спросил:

– Что это значит для Города? – голос у него звучал тихо, спокойно. Либерти на мгновение показалось, что смог на самом деле не пугал его, а начало войны не выбивало из колеи. Но, обернувшись, она поняла, что он всего лишь умел хорошо сдерживать эмоции.

– Ничего, – глухо ответила Либерти. – Разве что… Те, кто знал о Городе, начнут ненавидеть его и его жителей. Но ведь это неизбежно, когда начинается война?

– Что неизбежно? – нахмурившись, спросил Алан.

– Ненависть, – выдохнула Либерти. – Ведь война – главная причина ненависти.

Там, за морем, раздавались крики, протяжные, похожие на вой. В черном небе это прозвучало так жутко, что Либерти едва смогла устоять на ногах. Алан подхватил ее и прижал к себе. Послышался особо протяжный крик, но это кричали те, кто пришел к Набережной. Кто-то падал на колени, кто-то плакал, кто-то, сжимая губы, зло смотрел на Море.

Грохот сотряс все небо, далеко сверкнула молния и ударила в землю. По щекам Либерти катились слезы, и остановить их она не могла. Алан поглаживал ее по спине, но она ощущала, какой напряженной была его ладонь.

– Как он мог? – выдавила из себя Либерти.

– Так же, как и все остальные, кто когда-то начинал войны, – натянуто ответил Алан.

Либерти не поняла, что он имел в виду, и уточнять не стала. Рыдания душили ее, и спокойствие Алана, его уверенность и тепло казались слишком неестественными, но при этом позволяли не сойти с ума. Смерть просила ее помочь жителям Города, но Либерти сама отчаянно нуждалась в помощи.

На следующий день, едва солнце показалось из-за горизонта, Либерти выскочила из дома. Все еще спали: и кошки, и Алан. Она беззвучно прошмыгнула мимо него, спящего на диване, и закрыла за собой дверь. Для зимы утро выдалось теплым, но Либерти по привычке закуталась в шарф и накинула капюшон теплого пальто. Ночью ей удалось уснуть после нескольких капель успокоительного и долгого разговора с Аланом.

Насколько она помнила прошедший вечер, она держала его за руку, пока не отключилась. Как долго он сидел рядом? Либерти мотнула головой, отгоняя непривычные мысли: ей было странно чувствовать человека рядом с собой. Комфорт и тепло, исходившие от Алана, дарили ей успокоение, которого она не ведала до встречи с ним.

Путь до Набережной вышел быстрым, жители Города еще спали или отдыхали в попытке прийти в себя после вчерашнего потрясения.

На поляне перед Набережной возвышалась Богиня. Она посмотрела на Либерти, медленно кивнула ей и вновь устремила взгляд вдаль в ожидании Новой Богини. Этот ритуал проходил каждый год, но еще ни разу Новая Богиня не задерживалась.

Смерть и Барон стояли неподвижно на том же самом месте, где были и вчера, и Либерти невольно подумала, что они провели там всю ночь.

Чуть поодаль на коленях сидели три сестры-ведьмы и держались за руки. Мелвилл, Леона и Эйлен испокон веков защищали Город наравне с его хранительницами Совой и Волчицей, но Либерти впервые видела их магию воочию. Серебряные искры осыпались с их пальцев.

Разглядев тонкое, сверкающее световое поле на границе Моря, Либерти все поняла. Ведьмы ставили невидимый барьер вокруг всего Города. Сердце у нее стало тяжелым, но она медленно направилась к Смерти и Барону.

– Вы здесь со вчерашнего дня? – вместо приветствия спросила Либерти.

Смерть кивнула, Барон слегка повернулся в ее сторону.

Позади раздался взрыв – Либерти инстинктивно пригнулась и только потом обернулась на звук: явилась Новая Богиня. Их битва началась.

Абсолютно одинаковые, не считая светящегося ореола вокруг головы Новой Богини. Если бы не он, они были бы совсем неразличимы.

Смерть и Барон не шелохнулись. Три ведьмы – тоже. Битвы Богинь никогда не вредили жителям Города: если в процессе они что-то разрушали, то все восстанавливалось, как только битва подходила к концу и наступал новый год. Никто не боялся, что Богини нанесут непоправимый ущерб, потому что для Богини в Городе не существовало ничего непоправимого. Она искренне любила своих жителей и заботилась об их безопасности, поэтому стражей было даже больше, чем требовалось.

Либерти выпрямилась.

– Ты говорила об этом? – спросила она и лишь в эту секунду осознала, что если Смерть и Барон уйдут к Войне, то они могут не вернуться.

Война не щадил никого. Смерть не стала бы исключением.

– Скоро мы уйдем, – сказала Смерть. – Город останется на них, – она кивнула на сестер-ведьм, – на Гликерии, которая сейчас в Королевстве, и на тебе. Можешь позвать Ремуса, моего помощника, если хочешь. Он не откажется помочь и…

Смерть вдруг замолчала и опустила голову. К ее ноге прибилась стеклянная фиолетовая бутылка.

– Либерти! – послышался громкий окрик Алана.

Она быстро обернулась и помахала рукой. Его голос звучал взволновано, он указал на двух Богинь и развел руками. Либерти на выдохе улыбнулась и жестом позвала его к себе, а потом крикнула в ответ:

– Не беспокойся! Все в порядке, они не тронут тебя!

Алан медлил, и тогда Либерти громко добавила:

– Доверься мне!

Он доверился.

Черный ворон спокойно летел рядом, даже не оглядываясь на сражающихся Богинь. Из-под земли показался черный полупрозрачный огонь, но ни земля, ни деревья не пострадали. Пламя заключило в круг двух гигантских женщин и выросло до небывалых размеров. Они поставили защитный барьер.

Алан шел к Либерти. Медленнее, чем ей хотелось бы, но быстрее, чем мог бы. Они неотрывно смотрели друг другу в глаза, будто бы могли передать свои мысли. Раздался грохот, но взрывная волна не вышла за пределы круга. Старая Богиня упала, но через мгновение поднялась. Новая Богиня гордо выпрямила спину.

Либерти на секунду обернулась на Смерть, которая, нагнувшись, подняла стеклянную бутылку, быстро ее откупорила и вытащила свернутую бумажку. Из горлышка выплыл сгусток черного тумана. До Либерти донеслись человеческие стоны и крики. Тихие звуки были едва слышны в общем шуме, но она точно знала, что кричали где-то рядом.

Пока Алан еще не приблизился, она взглядом пыталась найти того, кто стонал. А потом ее взгляд вернулся к бутылке в руках Смерти. Либерти оцепенела.

Смерть выронила бутылку, и, разбившись, стекло рассыпалось на пылинки. Последний крик отчаяния больно резанул по ушам, но и Смерть, и Либерти, и Барон проигнорировали это. Смерть раскрыла бумажку, быстро пробежала глазами текст. Она нахмурилась и поджала сухие бледные губы. Пальцы сильнее сжали письмо, и через секунду оно сгорело в ее руках.

Либерти ахнула. И почувствовала чьи-то теплые руки на своих плечах, а следом – запах имбиря, апельсина и корицы, который Алан принес с собой из дома. Ощущать приятный аромат, стоя на берегу Моря, где по другую сторону умирали люди, оказалось страшно. Мурашки прошлись по спине Либерти.

– Что это было у тебя в руках? – спросил Алан, приобняв Либерти.

Смерть покосилась на него и промолчала. Барон стукнул тростью по песку и хмыкнул, а после произнес:

– Последние слова тех, кого он убил. Письма ненависти и проклятия от тех, кто смог выжить, – его голос звучал ровно, и вряд ли кто-то мог бы расслышать в нем нотки тревоги. Его хвост нервно дрогнул. – Их здесь будет много…

Кот шаркнул лапой. Трехглазый ворон громко каркнул. И после этого сверху послышалось еще более громкое, настойчивое карканье. В небе, прямо над Богинями, парили птицы: вороны и вороны. Пальцы Алана сжали плечи Либерти чуть более напряженно, и она невольно вздрогнула.

Либерти опустила глаза и увидела, как сотни, если не тысячи стеклянных бутылок разных форм и цветов прибивались к берегу и сталкивались друг с другом. Какие-то трескались, и из них доносились звуки разрушения, человеческие рыдания и нечеловеческие вопли. Крики обрывались, и за ними следовали взрывы, лязг мечей и выстрелы.

Либерти быстро, почти грубо вырвалась из объятий Алана и потянулась к самой ближней бутылке, ухватилась за фиолетовое горлышко и поднесла к лицу. Внутри лежал такой же сверток, перевязанный тонкой веревкой. Она глубоко вдохнула.

– Может, не стоит? – послышался сбоку взволнованный голос Алана. Он присел рядом и рассматривал фиолетовое стекло так, словно никогда не видел ничего подобного.

– Может, не стоит, – согласилась Либерти, но все равно открыла бутылку и вытащила письмо.

От бумажки исходил слабый черный дым.

Позади послышались звуки сильных ударов – три раза подряд. Богини сражались молча. Либерти вздохнула. Алан был прав: ей было совершенно ни к чему вскрывать чужую ненависть и окунаться в разрушенные жизни и надежды незнакомых ей людей. Но разве могла она оставаться в стороне, когда Война пришел в мир, в который когда-то она сама хотела прийти?..

Либерти раскрыла письмо.

И заплакала.

В нескольких метрах от круга, созданного Богинями, продолжали собираться растерянные жители Города. Кто-то наблюдал за Богинями, кто-то нес бутылки вина, коробки печенья или йольские кексы. Йоль, да и все остальные праздники Колеса года почитались в Городе особенно сильно, и пропускать их люди посчитали недопустимым. А раз явились Богини, то и жители не имели права замыкаться в себе. Никто не хотел обидеть создательницу Города.

Смерть вытащила несколько писем и, не читая, сожгла их. Барон разбил несколько бутылок тростью и зашипел прямо как настоящий кот, когда из одного исчезающего письма послышались крики.

Либерти закрыла руками лицо не в состоянии унять слезы. Происходящее не укладывалось у нее в голове, и затуманенный разум отказывался давать хоть какое-то объяснение. Плечи тряслись, она с трудом сдерживала всхлипы и совершенно не слушала Алана.

Она слышала его слова, которые складывались в предложения, его мягкий, добрый голос. Получалось вырывать отдельные фразы: Алан обещал, что останется с ней, что не бросит ее. Уверял, что все будет в порядке, что скоро все закончится. Он обнимал ее так крепко, как только мог, и шептал, что она сильнее, чем думает, и что ее силы хватит, чтобы справиться с этим.

Но они оба знали, что ни ее силы, ни силы трех сестер-ведьм не хватит на то, чтобы победить Войну.

Всадники Апокалипсиса – сильнейшие существа в мире, и не было среди живых тех, кто мог бы одержать над ними победу. Либерти при этой мысли невольно посмотрела на Смерть, но та оставалась неподвижной и разглядывала своими бесцветными глазами дымящийся горизонт.

Горло у Либерти саднило, а пелена слез не позволяла видеть мир четко. Три сестры-ведьмы поднялись на трясущихся ногах и одновременно сжали руки в кулаки. Поставленная ими защита слабо засверкала, и некоторые бутылки, находившиеся совсем рядом, полопались.

– Либерти, пойдем домой, – тихо сказал Алан.

Смысл слов дошел до нее не сразу. Алан по-прежнему обнимал ее со спины, и Либерти сжала его руку, нахмурилась и приложила все усилия, чтобы хоть немного расслабиться.

Получилось не очень хорошо, но присутствие Алана успокаивало и приводило мысли в порядок.

– Он прав, – согласилась Смерть глухим, чужеродным голосом. – Идите домой. Здесь вам делать нечего. Мелвилл, Леона и Эйлен справятся с защитой Города, об этом можете не беспокоиться.

Либерти не торопилась. Она непроизвольно сильнее сжала руку Алана, на секунду вцепившись ногтями, и сразу же отпустила. Глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

– Когда ты уйдешь? – спросила Либерти.

– Не сегодня.

Люди на поляне продолжали собираться, до Либерти доносился их напряженный смех. Она отчетливо слышала, как жители Города изо всех сил старались делать все как раньше. Новая Богиня выставила ладонь, из которой искрами выходили маленькие светлые огоньки и быстро направлялись к Старой Богине, окружая и вонзаясь в ее тело. Старая Богиня скрестила руки перед собой, и все ее тело окутала черная энергия. Это зрелище они наблюдали каждый год, и не существовало ни одной причины, по которой привычный ход вещей должен был нарушиться.

Либерти согласилась:

– Домой.

Всю дорогу они молчали и в дом зашли в абсолютном молчании. Либерти скинула пальто и смогла повесить только со второй попытки. Алан терпеливо наблюдал за ней немного обеспокоенно, словно боясь лишний раз потревожить или напугать. С разговорами он тоже не лез, но предпочел находиться рядом, когда Либерти с устало опущенными плечами прошла на кухню, и пошел следом. Сел на стул, самый ближний к выходу, и внимательно наблюдал за ней.

Либерти рывком открыла дверцу верхнего шкафа и вытащила уже высохшую посуду. Расставила по местам, чудом не уронив ни одной тарелки и кружки, врезалась в стол и яростно зашипела от боли и неожиданности. Остановилась, положила оставшиеся приборы на стол и потерла ушибленное бедро. Алан молчал. Либерти тоже.

Не дожидаясь, пока она придет в себя, Алан поднялся и сам убрал приборы в ящик. Она с долей непонимания проследила за ним, но ничего не сказала и устало опустилась на стул. Этот день выжал из нее все силы, и больше всего хотелось завернуться в одеяло и проспать до следующего года. А лучше дольше. Но Либерти сидела не в состоянии даже подняться на ноги. И просидела бы так до глубокой ночи, а то и до утра, если бы Алан не спросил:

– Граммофон работает?

– Что? – не поняла Либерти и удивленно вскинула голову.

– Граммофон в гостиной. Он рабочий? – спокойно повторил Алан.

– Да… а что? – все так же удивленно ответила Либерти и невольно посмотрела в сторону гостиной.

– А пластинки у тебя есть? – не унимался Алан.

Она неопределенно кивнула – то ли в раздумьях, то ли неуверенно – и указала на выход из кухни. И они одновременно направились в гостиную. Потянувшись, Либерти подошла к небольшому шкафу рядом со столиком, на котором пылился граммофон. Использовала она его крайне редко, обычно по праздникам и когда заходили гости. Но чаще всего он служил лишь красивым украшением.

Открыв дверцу, она выудила целую стопку пластинок в больших, квадратных конвертах-упаковках с разными рисунками, фотографиями и подписями и свободной рукой поманила Алана к себе. Он без раздумий подошел и стал перебирать: Моцарт, The Beatles, Queen, Дзё Хисаиси, Дэвид Боуи, Уитни Хьюстон, Мельница, ABBA, Фрэнк Синатра… У Либерти была большая коллекция.

Он перебирал одну пластинку за другой. Многих исполнителей он знал, каких-то – видел впервые. Слабая улыбка коснулась губ, и он выбрал пластину с песнями Фрэнка Синатры и решительно подошел к граммофону. Положил пластинку в диск проигрывателя и нажал на кнопку.

– Что ты делаешь? – недоуменно спросила Либерти.

Пока она искала пластинки и наблюдала за Аланом, все тревоги отступили и сил немного прибавилось. По крайней мере ей точно больше не хотелось свернуться в клубочек и проспать несколько лет подряд.

– Включаю музыку, – беспечно ответил Алан и развернулся к ней.

– Это я вижу, – подтвердила Либерти, глядя то на Алана, то на играющий граммофон. – Но зачем?

Он улыбнулся – быстро и искренне. Подошел к Либерти – тоже быстро. И взял ее руку в свою, а после бережно повел за собой. Они прошли мимо стола с граммофоном, обошли диван и оказались в единственном свободном пространстве дома.

Либерти не сопротивлялась, но уже догадывалась, к чему все шло. Первым порывом было отказаться. Она даже остановилась, покачала головой и выставила свободную руку перед собой, но Алан перехватил ее ладонь и аккуратно потянул на себя.

– Потанцуй со мной, – тихо попросил он с улыбкой на губах. – Пожалуйста.

– Я не… – начала Либерти, но осеклась. Быстро взяла себя в руки и сказала: – Я не танцую. Не люблю. Не умею. Не хочу.

– Так не любишь, не умеешь или не хочешь? – со смешком спросил Алан, положив одну ее руку себе на плечо, а после притянув ближе саму Либерти.

– Все вместе, – на выдохе призналась она, но снова пытаться остановить его не стала.

Если быть совсем честной, то Либерти когда-то и умела, и любила танцевать, но с того момента прошло много времени, и возвращаться к той жизни она не планировала. И все же позволила аккуратно закружить себя в медленном танце.

Он держал ее за руку, крепко обнимал за талию и неспеша кружил их по комнате. Голос Фрэнка Синатры разносился по гостиной. Либерти начала успокаиваться и вскоре не просто бездумно следовала за Аланом, а танцевала вместе с ним.

Все семь кошек уселись на спинке дивана и наблюдали за ними яркими, горящими глазами. Заметив их, Либерти хихикнула и, на секунду остановившись, сделала еще полшага к Алану. Прижалась щекой к его плечу и спокойно выдохнула.

Они продолжали танцевать.

Отпускать Алана не хотелось. Особенно обратно во Внешний мир, добраться до которого сейчас было едва ли возможно. Либерти обняла его крепче.

Про себя она прошептала: «Я люблю тебя». Но вслух не сказала. Думала: слишком рано. Пусть откровенное признание вертелось на языке еще с начала их переписки, она не решалась сказать это Алану, пытаясь найти хоть какую-нибудь причину своей любви.

С Аланом было спокойно. Она доверяла Алану слишком сильно для их невероятно короткого знакомства. Его любили ее кошки. Он сидел с ней на диване и пил глинтвейн. Он пришел к ней из Внешнего мира, не боясь потеряться в Лесах и Горах рядом с Городом и Королевством. Город его пустил. Они сработались и смогли бы дальше работать вместе. Алан ничего от нее не требовал и ничего не доказывал. А еще у него была красивая улыбка и очень пронзительный взгляд. И он танцевал с ней под Фрэнка Синатру.

Либерти насчитала десять причин любить Алана, но и этого ей казалось недостаточно. Она чуть сильнее прижалась к нему и вдохнула запах корицы, имбиря и мускатного ореха. И улыбнулась, не заметив, как песня плавно подошла к концу.

Они остановились.

Алан шепнул ей на ухо:

– Когда-нибудь все в кого-то влюбляются.

Либерти поцеловала его в шею.

Календарь показывал двадцать четвертое декабря, когда все собрались на поляне рядом с Набережной. Полупустой стол был на привычном месте, только теперь на нем стояли зажженные свечи и две коробки печенья, пара тарелок с кексами, которые жители Города пекли только в Йоль. Пряный запах корицы, имбиря и апельсина вперемешку с шафраном и мускатным орехом был таким сильным, что иногда гости чихали. Место во главе стола пустовало: туда должна сесть Новая Богиня, но битва еще не закончилась.

На Море поднялись волны, а за горизонтом сгущались тучи вперемешку с дымом. Люди старались не смотреть в ту сторону. Барьер, выставленный сестрами-ведьмами, прочно защищал Город. Коротковолосая и пышногрудая Мелвилл с немного рассеянным видом сидела за столом и разглядывала свою пустую тарелку. Худая и остролицая Леона танцевала и немного безумно смеялась. Низкая и маленькая Эйлен сидела под деревом и гладила бродячего пса. Барьер был нерушим до тех пор, пока ведьмы живы, и это знал каждый житель Города. Все были спокойны настолько, насколько могли быть спокойны в такое время.

Либерти и Алан стояли в нескольких метрах от стола. Все семь кошек Либерти кружили рядом, кто-то урчал и мяукал, кто-то махал хвостом из стороны в сторону. Трехглазый ворон смирно сидел на плече Алана. На празднование Йоля приходили все, включая животных и мертвых. Либерти заприметила Марисоль со сворой зверья. Насколько она знала, у Марисоль дома жили ёж, олень, попугай и собака. Все четверо вились вокруг нее, олень лениво зажевал красный шарф.

– Тебя это удивляет? – спросила Либерти, слабо улыбнувшись.

Алан задумался. Он внимательно рассматривал сражающихся Богинь. По мнению Либерти, он так до конца и не смирился с тем, что каждый год в Городе проходила такая шумная битва и все принимали это как должное. Потом его взгляд метнулся к столу, куда приходили люди. Сестры-ведьмы его не настораживали, но на Марисоль он покосился с некоторым подозрением, и Либерти хихикнула, понимая, что Марисоль – одна из самых нормальных в Городе.

Смерть слабо улыбнулась и вытащила из воды маленькую зеленую бутылку. Небольшая записка сама выскользнула из горлышка, и Смерть развернула бумажку. Глаза у нее странно, непривычно заблестели, улыбка стала еще шире, и она протянула лист Либерти со словами:

– Прочти. Тебе станет легче.

Записка оказалась короткой, ровный почерк был приятен для глаз. Либерти прочитала:

«Я знаю, вы ни в чем не виноваты. Надеюсь, с вами все в порядке. Я не желаю вам зла.

Габриэлла Ф.»

Либерти перечитала. И еще раз. И еще. Она не могла поверить в то, что среди этого потока ненависти и разрушенных надежд нашлись такие добрые и теплые слова. Кем бы ни была загадочная Габриэлла Ф., она уже безумно нравилась Либерти.

Возвращать письмо Смерти она не стала, помахала рукой Марисоль, которая неотрывно смотрела на нее и Алана последние несколько минут. Та направилась к ним, придерживая длинную юбку.

– Скоро уже все соберутся, – вместо приветствия сказала Марисоль. – Я принесла твои свечи, поставила их на стол. Но ты, наверное, и так чувствуешь аромат. Я, кстати, Марисоль, – сообщила она и протянула руку Алану.

Алан представился и пожал руку. Марисоль умела болтать без умолку; и только узнав имя Алана, начала рассказывать, как попугай залетел к ней из тропиков и остался, как она нашла в лесу ёжика и как три года назад Смерть забрала ее жениха Ремуса. Алан при этих словах покосился на Всадницу, но та никак не реагировала, хотя прекрасно слышала их разговор.

Либерти отошла на несколько шагов и встала позади Барона и Смерти.

Грохот сотряс всю землю, и Барон впился когтями в трость. На рукоятке осталось несколько царапин, кот резко махнул хвостом и приглушенно зарычал. Через секунду в двух-трех метрах от них рухнул огромный неровный камень. Марисоль замолчала, Алан в оцепенении уставился на поблескивающую махину. Смерть оставалась неподвижной. Рычание Барона стало громче. Либерти нервно сжала кулаки и часто дышала, во все глаза смотря то на камень, то на горящий горизонт. Шум затих, все быстро одновременно обернулись: в стене, созданной Богинями, зияла брешь. Обе Богини замерли. Бой еще не завершился, но еще ни разу до этого они не пробивали собственную защиту.

Жители затихли, и среди неестественной тишины раздался чей-то разозленный возглас:

– Да к черту это все! Вы что, с ума посходили?!

Либерти слышала нервозность в этих словах. Стая черных воронов закружила над поляной, но не прошло и минуты, как все птицы направились в противоположную от Города сторону – за Море.

Все выходило из-под контроля, но медленно: возвращение Войны, разрушенные жизни в закупоренных бутылках, прибывающих к берегам Города, прорванный барьер, защищающий жителей от битвы Богинь, улетевшие вороны… По отдельности происшествия казались мелочью, и даже вместе они не вызывали бурных чувств ни в ком из присутствующих, но тяжелое напряжение цепями повисло на плечах каждого.

Богини восстановили барьер, и сильнейший взрыв снова сотряс Город. Несколько свечей потухло. Либерти щелкнула пальцами, вновь зажигая огонь.

Одна из сестер-ведьм, Леона, танцевала, подстраиваясь под музыку, которую исполняли двое мужчин – один на скрипке, другой на пианино. Как они вытащили пианино на Набережную, Либерти предпочла не задумываться: в Городе не было ничего невозможного.

До того момента, когда Либерти взяла Алана под руку и повела к другим жителям, прошло еще полчаса. Люди собрались неохотно, многие были бледные, у кого-то виднелись синяки под глазами, а кто-то едва стоял на ногах. У кого-то получалось улыбаться сквозь боль и страх. Этот Йоль они не забудут никогда.

Зимнего холода никто не чувствовал: в такие дни морозы отступали, лишь иногда поднимался легкий ветерок. Либерти посмотрела на Богинь. Одна из них, вся в крови, опустилась на колено. Вторая – со светящимся ореолом вокруг головы – возвышалась над ней с гордо поднятой головой. Первая кровь в битве Старой и Новой Богинь появлялась не раньше предпоследнего дня. Шел только четвертый. Либерти устало вздохнула.

Чувство тревоги то покидало ее, то подступало вновь. Это отнимало так много сил, что, оказавшись за столом рядом с Аланом, она поняла, что не могла даже взять в руки вилку. Еда не привлекала, а приятные запахи вдруг отошли на второй план. Она выдохлась.

Раздался крик Старой Богини, и она снова рухнула на колени. Новая Богиня терпеливо ждала, когда противница поднимется: сражение должно идти до первого января. Всегда шло.

– Ты плохо себя чувствуешь? – спросил Алан, и его вопрос резко ворвался в ее сознание.

Либерти встрепенулась.

– Всего лишь напугана, – коротко ответила она.

Алан понимающе кивнул.

– Напуганы все. Я не уверен, что смогу вернуться туда, – произнес он как можно более спокойно, но Либерти уловила страх.

– Сейчас не сможешь, – шепнула она в надежде, что он не услышит ее, но он услышал. Взгляд у него потемнел.

– И причиной тому Война?.. Как он… Кто он? Не говори, что Всадник Апокалипсиса, это я понял и так. Я о другом, – быстро заговорил Алан, нахмурившись.

Она потянулась за бокалом, но пить не стала. Все по-разному толковали сущность Войны и остальных Всадников. Как объяснить это, не вдаваясь в детали истории, Либерти понимала плохо.

– Всадников Апокалипсиса считают детьми Богини. Много веков назад, когда она создала Город, на свет появилась Жизнь. Следом за ней – Смерть. А после три остальных Всадника – Война, Чума и Голод. Не знаю, о чем думала Богиня, создавая три самых страшных человеческих кошмара. Война всегда был неуправляем. Если Чума и Голод быстро успокаивались и слушались Богиню, то он предпочитал действовать по-своему и имел большое влияние на всех, кроме Жизни. Старшая дочь Богини… самодостаточна и никогда не поддавалась чужим уговорам, а с Войной у нее всегда были натянутые отношения. Смерть смогла избавиться от него, но Чума и Голод беспрекословно следовали за Войной, – задумчиво рассказала Либерти. – Он – воплощение боли, хаоса и отчаяния.

Деталей она сама не знала: Смерть никогда не вдавалась в подробности, а Жизнь редко являлась жителям Города.

Алан осушил свой бокал вина.

Очередной грохот сотряс землю, но никто даже не повернулся в сторону продолжающейся битвы. Черный дым заволок небо и медленно направлялся дальше, к Городу и Королевству.

За пустующим стулом для Богини появились высокие часы. Секундная стрелка побежала в несколько раз быстрее. Минутная и часовая тоже ускорились. Либерти потянулась за бутылкой вина: есть ей не хотелось, а вот пить – очень даже.

Алан перехватил ее руку со словами:

– Может, сначала поешь?

Не успела Либерти ни возразить, ни согласиться, как на улице враз потемнело. Смех и разговоры стихли: часы, неожиданно появившиеся, показывали уже одиннадцать вечера, а стрелки продолжали неумолимо бежать. На черном небе мелькнула яркая луна.

– Что происходит? – встревоженно спросил Алан.

– Я не знаю, – не менее встревоженно ответила Либерти.

Звуки битвы Богинь стали громче, агрессивнее. Из-за Моря донеслись особенно оглушительные взрывы. Стрелки часов сделали еще несколько оборотов, вместо луны взошло солнце.

Поднялся сильный ветер. Старая Богиня неистово закричала и начала медленно рассыпаться в прах. Послышался испуганный ропот. Либерти думала о девушке, которую не знала, надеясь, что с Габриэллой Ф. все будет в порядке.

Она не заметила, как яростно вцепилась в плечо Алана. Он медленно поглаживал ее ладонь, не говоря ни слова. Кошки мяукали и ходили вокруг стола, нервно размахивая хвостами. Сверкнула молния вдалеке, грянул гром.

Либерти устало разжала его плечо и безжизненно опустила руку.

– Надо поговорить со Смертью, – вдруг заявила она и посмотрела на Алана, ища в нем поддержки.

Он кивнул ей и, отодвинув стул, вышел. Либерти выскочила следом, и вместе они направились к берегу Моря, к недвижимой Смерти и Барону. Остановившись позади них, Либерти и Алан смотрели, как на песок то и дело выбрасывало новые стеклянные бутылки с чужими жизнями, разбитыми надеждами и криками боли и отчаяния. Эти крики тонули во всеобщей суматохе.

Старая Богиня медленно рассыпалась. Победа Новой Богини случилась раньше положенного срока. Было это хорошо или плохо, Либерти задумываться не хотела.

Стрелки часов сделали еще несколько оборотов. Солнце вновь сменилось луной, луна сменилась солнцем. А потом опять наступила ночь. Все это произошло за несколько долгих минут.

Смерть обернулась и посмотрела куда-то между Либерти и Аланом, а после едва слышно сказала:

– Они пришли.

Голос ее звучал настолько тихо, что Либерти скорее прочитала ее слова по губам, чем услышала. Алан проследил за взглядом Смерти, и лицо у него стало озадаченным.

– Это те, о ком я думаю? – настороженно спросил он.

Либерти посмотрела в ту же сторону и наткнулась взглядом на двух тощих коней – белого с бесцветными глазами и черного с пылающими красными. Они двигались медленно, обошли Алана и Либерти с двух сторон и остановились: белый конь около Смерти, а черный – рядом с Бароном.

Длинные гривы развевались на ветру, делая их похожими на коней из сказок.

– Время пришло? – выпалила Либерти. Кто-то потерся о ее ногу: серая кошка уселась рядом и обвила ее хвостом.

Рядом с Аланом сидела трехцветная кошка, и он поднял ее на руки, не обращая внимания на недовольное попискивание. Он гладил ее немного нервно, и кошка урчала и пищала одновременно.

– Да, – подтвердила Смерть.

Слева ярко вспыхнуло, и через мгновение там появилась молоденькая девушка в платье из листьев папоротника, украшенном ромашками, васильками и одуванчиками. Кудрявые ярко-зеленые волосы ниспадали с плеч и прикрывали обнаженные ключицы и руки, а алые губы растягивались в добродушной улыбке. Глаза у нее были янтарного цвета – точно два солнца, а округлые щеки заливались здоровым румянцем. Она настолько неуместно смотрелась в мрачном пейзаже, что Либерти невольно вздрогнула.

– Жизнь, – вместо приветствия сказала Смерть.

Девушка кивнула и, подойдя к Смерти, крепко обняла ее за шею.

– Пришла проводить нас? – усмехнулся Барон, и усы у него дернулись.

Взгляд у Жизни стал еще теплее, чем был до этого. Она потянулась к Барону и, несмотря на то что он отпрянул от нее, обняла его так же крепко, как и Смерть.

– Не могу же я отправить вас в неизведанное и не попрощаться, – мягким, добрым голосом сказала Жизнь.

– Не говори так, будто мы не вернемся, – недовольно буркнул Барон.

Жизнь покачала головой:

– Вы вернетесь, но не теми, кем были до этого.

Либерти и Алан, став невольными свидетелями этой сцены, не шевелились.

– С войны никогда не возвращаются прежними, особенно встретившись с Войной, – согласилась Смерть. – Но ты ведь знаешь, что смерть неизменна.

– Смерть неизменна как явление, но Смерть как Всадница Апокалипсиса всегда меняется под стать обстоятельствам, – возразила Жизнь, а потом спросила, кивнув на Барона: – Это тот, о ком я думаю?

– Да, – коротко ответила Смерть. – Это он – тот единственный, кто может уничтожить Войну.

Алан удивленным шепотом спросил у Либерти:

– Кот может уничтожить Всадника Апокалипсиса?

Она поежилась и, закусив губу, посмотрела Алану в глаза. Посмотрела так серьезно, что он не стал ничего уточнять.

Либерти на мгновение бросила взгляд в сторону Богинь: Старая Богиня наполовину рассыпалась. Ее прах опадал, словно листья, наземь у ног Новой Богини. Солнечный ореол вокруг ее головы стал шире и ярче.

Жизнь приблизилась к Барону, взяла его пушистую морду в ладони и поцеловала в лоб. Барон нахмурился, кончик хвоста у него подрагивал из стороны в сторону. Кошка, сидящая на руках у Алана, вдруг зашипела и спрыгнула.

– Я пойду к нему от имени Жизни и от имени Смерти. Он не сможет мне противостоять, – твердо сказал Барон.

Смерть махнула рукой. Тело Барона окутала туманная пелена.

– Откуда в тебе появилось столько уверенности? – заинтересованно спросила Смерть.

– От тебя, – ответил Барон, и Либерти вдруг осознала, что голос у него изменился. – И благодаря тебе.

Когда пелена спала, вместо кота перед ними стоял худощавый парень со впалыми щеками, острыми скулами и бледный как смерть.

– Ох… – невольно вырвалось у Либерти.

– Этому мне тоже не следует удивляться? – быстро спросил Алан.

Либерти замялась, не понимая, что отвечать: с одной стороны, Смерть действительно была способна на многое, в том числе и превратить кота в человека или человека в кота. А с другой стороны – она даже не догадывалась, что когда-нибудь Барон сделается человеком. Видеть вместо пушистого рыжего кота в бордовом фраке и с тростью парня в черном плаще жнеца было непривычно.

– Ну если только совсем чуть-чуть, – прозвучало больше как вопрос, и Либерти и Алан, переглянувшись, улыбнулись друг другу.

На секунду она забыла обо всех тревогах. Но едва ее внимание вернулось к Барону и Смерти, как страх снова поглотил с головой. Все вокруг только и делало, что давило и пыталось сломать мир. Луна скрылась за линией горизонта, вместо нее снова светило солнце.

Йоль подходил к концу. Либерти надеялась, что с концом Йоля Война тоже уйдет, сгинет, как сгинул много лет назад, еще до рождения самой Либерти; но внутренний голос подсказывал ей, что все не так просто.

Кони вдруг заржали и одновременно встали на дыбы.

– Нам правда пора, – сказала Смерть.

– Это кони Всадников? Твой и Войны? – спросила Жизнь. Говорила она слишком дружелюбно, и это нервировало Либерти: ведь ни голос Жизни, ни внешний вид не соответствовали происходящим событиям.

Смерть не стала отвечать; кони недовольно фыркали.

Барон повернулся к Алану и сказал:

– Береги ее, ладно? Даже если не останешься в Городе навсегда.

Алан опешил, но сразу же ответил:

– Конечно.

Барон по-доброму улыбался.

– Она хорошая и всегда отдавала мне сладкое, – добавил он, вызывая улыбку и у Алана, и у Смерти с Жизнью, и у самой Либерти.

– То же мне достижение. Будто бы мне жалко было, – хмыкнула она.

– Мое настоящее имя – Роланд. И я сын Войны. Вряд ли мы еще когда-нибудь встретимся, потому что, победив отца, я займу его место. А когда это случится, это буду уже не я. Хотел сказать тебе спасибо до того, как стану следующим Войной.

Либерти остолбенела. Она была готова ко многому, но не к такому. Чувствуя, как сердце несколько раз внутри перевернулось, она кашлянула, набрала в легкие больше воздуха и медленно выдохнула в попытке унять бешеный тремор. Потом ответила:

– Не знала, что у Всадников Апокалипсиса могут быть дети.

– Не могут, – встряла в разговор Смерть. – Но если Всадник вступает в запретную связь с Ведьмой, то результат непредсказуем.

Все замолчали, каждый – о чем-то своем.

Жизнь хлопнула в ладоши. Ее неуместная радость начала раздражать Либерти, но та выглядела настолько очаровательно, что у нее язык не повернулся что-либо сказать.

Барон-Роланд махнул рукой Либерти, и она подумала, что, даже когда он стал человеком, в нем многое осталось от кошачьего. Не хватало только усов и хвоста. Он слабо улыбнулся ей и Алану и ловко запрыгнул в седло.

Взяв в руки поводья, верхом на коне Войны с идеально ровной спиной, Роланд выглядел величественно и жутко, будто бы всю жизнь только и ждал момента, когда сможет завладеть силой Войны. Из-под копыт исходил черный туман.

Смерть попрощалась с Жизнью и тоже оказалась на лошади. Ее кобыла заржала, ударила копытом, и бесцветные искры рассыпались вокруг. Там, где приземлялись искры, земля становилась черной и сухой. Смерть на лошади выглядела точно мертвая невеста: ее плащ окрасился в белый.

– Не подведите! – задорно крикнула Жизнь. – Война не должен был возвращаться.

– А я не должен был рождаться, – сурово заявил Роланд. – И тем не менее я здесь. В жизни не все происходит по плану.

– О! – воскликнула Жизнь. – Вообще-то у Жизни нет никакого плана.

Роланд поморщился и фыркнул так, как фыркал, будучи котом.

– В этом твоя главная проблема.

Роланд бросил ей невеселое «Прощай» и пришпорил коня. Смерть равнодушно проводила его взглядом, на мгновение оглянулась на Либерти и Алана и сказала ему:

– Оставайся в Городе. Тебе здесь понравится. – И сразу же погнала лошадь следом за Роландом, не дожидаясь ответа.

– Да, Алан, оставайся в Городе. Здесь вообще-то хорошо и спокойно. А когда Война снова сгинет, станет еще лучше.

Пока Алан размышлял над ответом, Либерти вытащила письмо Габриэллы Ф. и протянула Смерти со словами:

– Найди эту девушку. Передай ей спасибо от меня. Я не знаю, кто она, но пусть у нее все будет хорошо.

Смерть молча взяла записку, раскрыла и прочитала.

Во взгляде мелькнуло понимание. Она, не сказав ни слова, убрала бумажку, и они с Либерти пожали друг другу руки.

Два коня медленно отдалялись от Города, ступая по Морю. Жизнь с долей грусти смотрела им вслед.

– Но там у меня тоже есть жизнь, – неохотно продолжил Алан.

Либерти показалось, что эта отговорка звучала неискренне. Она чувствовала, что желания сопротивляться у него нет.

– Здесь у тебя тоже может быть Жизнь, – сказала Жизнь, не поворачиваясь к ним лицом. – Причем ничем не хуже, чем там. Тот мир постигнет страшная участь. Но эта участь не тронет Город.

Жизнь вмиг исчезла, вместо нее на земле остался один цветок, росший там, где расти не должен. Либерти нагнулась, коснулась пальцем лепестков, хотела сорвать, но не стала. Там, где жизни быть не могло, она появилась, а это был хороший знак.

– Что ты решил? – не вставая, спросила Либерти.

– А есть варианты? – уклончиво ответил Алан.

– Можешь попробовать уйти во Внешний мир.

Солнце и луна чередовали друг друга с невероятной скоростью. По подсчетам Либерти, оставался один день до завершения Йоля.

Горстка праха покоилась у ног Новой Богини. Недолго думая, она потянулась к ней и аккуратно взяла в ладони. Яркий луч света вылетел из ее рук и устремился в небо.

Либерти выпрямилась, Алан сделал несколько шагов в сторону Богини. На ее руках вместо пепла лежал ребенок с оленьими рогами. Новый Бог Солнца потянул крохотные ладошки к женскому лицу.

Солнце засветило ярче.

Стрелки часов остановились на двенадцати.

Богиня резко уменьшилась, став ростом с обычного человека.

Вместе с новорожденным Богом Солнца на руках она походила на обычную мать.

Жители города начали аплодировать и стали потихоньку возвращаться к столу.

– Может, мы поговорим об этом после праздника? – предложил Алан.

Первым желанием Либерти было отказаться, но она вовремя себя остановила.

– Может, после праздника ты захочешь остаться? – парировала она и, взяв Алана за руку, повела его обратно к столу.

Он не сопротивлялся, только тихо согласился с ней:

– Может, захочу.

Несколько раз Либерти обернулась в надежде увидеть силуэты Смерти и Роланда, но горизонт пустовал, а ровная морская гладь уже забыла о тех, кто совсем недавно прошел по ней. Кошки остались сидеть у берега, словно стражи; кто-то из них иногда царапал приплывающие бутылки. Трехцветная кошка шипела всякий раз, когда из склянок доносились крики и проклятия.

Новая Богиня с новорожденным села во главе стола.

Либерти и Алан вернулись на свои места. Люди были встревожены, и напряжение, физически ощутимое, витало в воздухе. Никто не знал, когда это закончится.

Либерти надеялась, что Роланд и Смерть смогут совершить задуманное и что Смерть отыщет девушку по имени Габриэлла Ф., которой она уже дорожила всей душой, несмотря на то что они не были знакомы. Дорожила ею примерно так же, как дорожила Аланом – человеком, внезапно появившимся в ее жизни и успевшим стать таким важным в рекордно короткие сроки.

У ненависти всегда были причины, Либерти знала это точно, хотя, читая проклятия из бутылок, начинала сомневаться в собственных знаниях. Война будоражила в людях все самое потаенное и грязное, и изменить это никто не в силах. Война порождала ненависть во всех, и даже Либерти вспышками иногда ощущала, как ей хотелось разрушить весь мир.

У любви причин могло не быть, Либерти поняла это, познакомившись с Аланом, хотя ей до сих пор казалось это немного неправильным. Любовь – сильное чувство, примерно такое же сильное, как и ненависть; и она не знала, что победило бы, сойдись они в битве, как каждый год сходились в сражении Богини.

Либерти хотела возвращения спокойной жизни. Ей казалось, будто время остановилось и ход истории не возобновится до тех пор, пока Война не исчезнет, забрав с собой причины и последствия войны.

– Хочешь, я расскажу тебе о моем мире? – шепнул Алан на ухо Либерти.

Она вздрогнула, посмотрела на него и почувствовала, как внутри разгорался потухший огонек жизни.

– Хочу. Расскажи.

– Это был мир, где никто не умирал…

Новорожденный Бог Солнца заснул, люди, сидевшие рядом, улыбались, смеялись и тихо разговаривали с Богиней. Кто-то заинтересованно наблюдал за ребенком. Богиня выглядела спокойной и уставшей.

Бокалы у всех наполнились вином. Часы пробили полночь.

Наступил Новый год.

Мария Покусаева. Снег

Луиза не знала, как она вышла к этому дому – темному, старому, спрятанному в глубине городского парка, вдали от привычных дорожек. Здесь было темно и тихо, так тихо, как бывает только во время густого снегопада, – даже ветер не шелестел голыми ветками деревьев.

Где-то за спиной Луизы остались пруд и узкая речка, где они с подругами так любили кататься на коньках. И мостик, с которого кормили уток пшеном. И беседки, в которых летом спасались от жары, и стеклянная оранжерея, сейчас – пустая, как покинутое жилище. И статуи, и фонтаны.

Так далеко Луиза никогда не заходила в одиночку. Неужели парк настолько большой – почти как лес?

Было от этого немного жутко.

Луиза замерла и потерла руки, пытаясь согреться. Перчатки – дорогие, из мягкой кожи, с бархатом внутри – помогали мало. Плащ из тонкой-тонкой шерсти, в котором так приятно было гулять по городским улицам, когда зимняя прохлада лишь ласково покусывает за щеки, здесь, в темноте, уже не грел. От сапожек тоже было мало толку: Луиза ощущала, что пальцы начинало ломить от холода, а еще, кажется, снег набился в слишком низкие голенища и растаял, отчего шерстяные чулки намокли.

Не стоило ей сбегать!

Как все-таки глупо вышло все это: детская обида, дурацкая ссора, невинная шалость, обернувшаяся злой, неуместной шуткой. Осуждающий взгляд отца, а рядом с ним – странный, полный не то скрытого торжества, не то неясного сочувствия взгляд Клементины.

Клементины, которая хотела бы, чтобы Луиза называла ее по имени.

Клементины, у которой были некрасивые, большие ступни, широкие, как утиные, лапы – Луиза однажды увидела их и подумала, что мачеха – ведьма.

Ведь это у ведьм всегда есть скрытое уродство – правда? Старая нянюшка Луизы часто об этом говорила! Родинка, пятно, шрам, перекошенный рот – и взгляд, полный злого, холодного ума. Ведьмы всегда получали то, чего желали.

Вот и Клементина получила – Луизиного отца.

Не то чтобы Луиза во все это верила, но нянюшкины сказки жили у нее в голове даже сейчас, когда куклы из детства отправились за стеклянные дверцы шкафчика.

В небе висела огромная луна – белая, как кость; и звезды, щедро рассыпанные чьей-то рукой, словно бисер по черному бархату, на платье Клементины.

На шлейф этого платья сегодня упал праздничный торт.

А Луиза помогла ему упасть.

Свет луны и звезд отражался от снега, лежащего на земле, и темнота вокруг не была такой плотной, как в комнате с закрытыми окнами. Луиза видела очертания деревьев, видела сухие ягоды боярышника на кустах у ограды, могла даже различить двери дома. Они были плотно закрыты, а сам дом казался серым. Лунный свет бликовал на стеклах и остром шпиле круглой башенки над входом. По бледно-серой стене шли причудливые трещины…

Не трещины, поняла Луиза, всмотревшись. Это дикий виноград, или плющ, просто высохший, растерявший листья, потому что зима.

Разгар ее, самая долгая ночь, канун праздника: все сидят по домам, в гостиных, где зажжен огонь, где столы ломятся от угощений, пахнет пряностями и сладким вином, медом и хвоей. И горе тому, кто останется один!

Вокруг было тихо настолько, что Луиза слышала собственное дыхание и то, как шелестят ее юбки при малейшем движении. Еще чудилось, что за спиной кто-то осторожно ходит, но стоило обернуться – Луиза видела лишь ряды деревьев и белый снег. И тени на этом снегу – резкие, не разберешь, дерево – или кто-то за ним.

Вздрогнув, Луиза потянулась к ограде: от луны было достаточно светло, чтобы различить очертания калитки и простой засов на ней. Просунь руку между прутьев решетки и чуть поверни – пройдешь в маленький внутренний сад.

И кто поселился здесь? Кому разрешено занять часть городского парка?

Луиза выдохнула пар и посмотрела на дом еще раз.

Она сомневалась.

Быть может, там давно никто не живет? Окна темны и пусты. Но даже если и так, Луиза сможет спрятаться внутри, а не мерзнуть в ночном зимнем парке, пока ее не найдет кто-то из городской стражи и не отведет назад к отцу.

И Клементине.

Уф, нет! Злость Луизы утихла, но она никогда не простит мачехе унижение!

И насмешливый взгляд!

А отцу никогда не простит злые слова!

Что он сказал тогда? «Ты не моя дочь»? «Моя дочь никогда бы и не подумала о такой подлости»? Точно что-то подобное, но память Луизы, затуманенная обидой, переворачивала сказанное так, что оно, и без того острое, ранило еще больше.

Возвращаться совсем не хотелось. Хотелось исчезнуть в метели и заставить их всех пожалеть!

Эта мысль была такой ясной и звонкой, было в ней столько злости, что Луиза решилась и шагнула вперед.

Снегопад усиливался. Луиза прошла по тропинке, шуршащей гравием, к низким ступеням и поднялась на крыльцо. Дверной молоток был сделан в виде головы чудовища. Луиза взялась за него и ударила – раз, другой.

Молоток был тяжелым, и когда Луиза попыталась перехватить его поудобнее, ладонь что-то кольнуло. Больно, даже сквозь перчатку, ровно посередине.

– Ай!

Луиза отдернула руку – здесь, под навесом, загородившим луну, разглядеть, была ли в перчатке дырка, не получалось.

А дверь отворилась – сама, с легким скрипом.

И Луиза скользнула внутрь.

На вежливый вопрос, есть ли в доме кто-нибудь, ответила тишина.

Луиза прошла дальше – сквозь анфиладу комнат, залитых лунным светом.

Казалось, здесь и правда никто не жил. Комнаты стояли пустые, лишь в одной из них был камин, прикрытый расписной ширмой, и уютное кресло напротив. Луиза нашла кремень рядом, в корзине, а еще уголь, свечи, кочергу – она умела разжигать камины, отец учил ее этому. Учил он ее и другим вещам.

Печь хлеб, к примеру, и готовить блинчики, пришивать пуговицы и даже штопать чулки. Он вообще умел многое из того, что такие, как он, не умеют, и потому Луиза им гордилась.

Огонь разгорался медленно, с неохотой. Но здесь, внутри дома, было не так холодно, как в парке, под снегом. Луиза даже сняла шляпку – тоже совершенно бесполезную, едва прикрывающую уши.

И зачем она купила ее? Потому что подруги сказали, что и фасон, и этот лазурный бархат так идут Луизе и делают ее хорошенькой?

Волосы намокли: тугие локоны, завитые к празднику, повисли некрасивыми сосульками, с которых сейчас капала вода.

В сапоги действительно набился снег: чулки были мокрыми, пальцы – ледяными. Что-то в дверном молотке и правда прокололо перчатку: в ней зияла маленькая дыра, а ладонь была запачкана кровью. Пришлось оттереть ее носовым платком, уж как получилось.

Луиза почувствовала, что ее бьет дрожь, и подвинула кресло поближе к камину.

Снег за окнами продолжал падать.

Он был таким густым, что даже в пятнах лунного света, застывших на полу, бегали тени крупных снежных хлопьев.

Большое зеркало над камином отражало комнату, полную сумрака, – и маленькую Луизу, свернувшуюся в кресле под собственным плащом.

Кому бы ни принадлежал этот дом, этот кто-то не торопился появляться.

Когда стало совсем тепло, Луиза, слишком усталая для того, чтобы думать, откуда в парке пустой дом, в котором есть и мебель, и уголь для камина, пригрелась и задремала.

Очнулась она резко, словно во сне кто-то позвал ее по имени – отчетливо, почти требовательно, но ласково и тепло. Так когда-то звала Луизу матушка из соседних комнат или из окна, выходящего в сад. Потом, когда матушки не стало, Луизе иногда казалось, что она слышит этот оклик – и сердце падало вниз.

Вот и сейчас Луиза почти подскочила, чувствуя, что в груди что-то кольнуло холодом.

Вокруг все еще стояла тишина, но стало чуть светлее: ночная мгла сменилась тусклыми, сизыми сумерками. Огонь в камине потух, угли еле мерцали, холод успел забраться под плащ, в который Луиза завернулась.

Перед камином, в шаге от Луизы, кто-то сидел.

Спросонья она приняла этого кого-то за невесть откуда взявшуюся груду тряпок – она видела такие у прачечной после больших приемов, когда после гостей оставалось много стирки.

Только белье было светлым – может быть, серым, но не черным.

Стоило моргнуть, смахнуть с ресниц остатки сонного тумана, как все приобрело четкие очертания и куча тряпок оказалась вовсе не кучей тряпок, а сгорбленной старухой. Сидела она на низенькой деревянной скамеечке и дремала, опираясь на узловатую клюку.

Луиза охнула.

Вот, значит, кто живет здесь – эта старая леди!

Вспомнилось то, что няня рассказывала про ведьм: не только про скрытые уродства вроде родимых пятен, или кривых пальцев, или бородавок, которые можно было удачно прикрыть воротником – никто и не заметит. Но и про дома на отшибе, старость и одиночество.

У женщин, ставших ведьмами, говорила няня, острый ум, и они всегда получают то, чего хотят. Но потом приходится платить за это – и тогда… О, колдовство отбирает все, и чем глубже в него зайти – тем сложнее будет выбраться.

Сказок об этом няня знала много-премного, и не все они были добрыми.

Луиза вздрогнула, вспомнив об этом, и поставила ноги на пол. Ступни замерзли, спину и плечи неприятно ломило после сна в неудобной позе, а еще в горле першило – вот что значит гулять под густым снегом!

Старуха тоже проснулась.

Или, возможно, она и вовсе не спала!

Клюка ударилась об пол, стук прозвучал резко, недовольно. Морщинистое лицо, казавшееся в сумерках уродливой маской, повернулось к Луизе: нос был большим, щеки – впалыми, из-под тонких губ торчали клыки.

– Здравствуй, дитя, – раздался голос, тихий, как шорох снега по льду. – Ну, как спалось в моем кресле?

На случай общения с ведьмами нянины сказки давали много советов, первый из которых – «бежать как можно дальше», а второй – «быть вежливым, если бежать не получилось».

Луизу учили быть очень вежливой, и она умела быть вежливой настолько, что вторая невеста его отца, леди Сюзанна, которая мачехой Луизы так и не стала, лишь зубами от злости скрипела.

Только сейчас Луизе было не до шуток и дерзостей.

Третий же совет, который давали сказки, призывал не врать, но и не жаловаться.

Поэтому Луиза выбрала правду, но смягчила ее.

– Хорошо, – сказала она. – Спасибо, добрая госпожа. Только холодно и неудобно.

Старуха усмехнулась – или показалось? Может, это была игра сумрачных теней на ее лице?

– Хо-о-лодно, – протянула она. – Холодно да голодно, зима на дворе.

Голод. Луиза почувствовала, как он ворочается в животе. В последний раз она ела еще до того, как сбежала, – совсем чуть-чуть, за праздничным столом, в кругу отцовских друзей, респектабельных и суровых. Под их взглядами кусок в горло не лез, конечно. И платье было таким узким, и еда на тарелке – красивой, но почти безвкусной, созданной для того, чтобы производить впечатление, а не насыщать…

Она потом получила бы свой ужин, хороший ужин, в комнату, потому что Клементина не считала, что леди должны питаться воздухом, запахом роз и солнечным светом. Она, конечно, была мачехой и не нравилась Луизе, но дом при Клементине стал словно бы теплее.

Луиза снова поежилась под колючим старушечьим взглядом.

– Холодно да голодно, – повторила старуха и проворчала: – Реки замерзли, деревья и звери спят, только девицы ходят по лесу, словно бессмертные.

– Простите, я… – попыталась оправдаться Луиза, но замолчала.

Ей стоило бы извиниться за свое вторжение в дом и за самоуправство. Попросить отвести ее к констеблю, потому что отец, наверное, с ума сходит. Узнать, откуда здесь этот дом. Неужели эта старуха в лохмотьях, с клюкой, похожей на высохший ствол больного, искривленного дерева, владеет им?

В предрассветных сумерках Луиза видела узорчатый паркет – на нем лежали сухие листья и мусор; и лепнину на высоком потолке – с клочьями паутины по углам; и то, что зеркало над камином было чистым, лишь чуточку тусклым от пыли.

Старуха тем временем прошла вперед. Каждый ее шаг был полон шелеста одежды, с каждым шагом клюка ударялась о паркет. Запах дыма и пыли смешался с запахом мокрой коры, холодной земли и снега.

– Красивая шапочка, – сказала старуха, ткнув клюкой в шляпку Луизы, висящую на спинке кресла. – Только не греет.

– Я бы хотела извиниться, – снова сказала Луиза. – И узнать ваше имя. Мне очень стыдно, что я вошла, не спросив, но я заблудилась… в парке и очень замерзла.

– В парке, – повторила старуха и подошла ближе к камину. – В парке она заблудилась. В окно давно смотрела?

Сказано это было почти резко, и Луиза едва не поморщилась.

Но если старая леди была ведьмой, а не безумицей, живущей в глубине парка, не стоило выдавать ни раздражения своего, ни страха. А то зацепится, подденет колдовством – и получит над Луизой власть…

А если безумицей – тем более: не знаешь, что у нее на уме. Стоило осторожно уйти, вернуться домой и забыть это глупое приключение как страшный сон.

Отец, наверное, всю ночь не спал.

Луиза раздраженно тряхнула головой, вспомнив разочарование в глазах отца. Оно ранило так остро, что возвращаться опять расхотелось.

А вот исчезнуть…

Луиза выглянула в окно, в одно из четырех огромных окон, на которых уже начали расцветать морозные узоры. Удивление скрыть не получилось бы.

Это окно выходило в бескрайние белые поля.

Из другого виднелись вершины гор.

За третьим бушевало холодное зимнее море.

А в четвертом был лес, который сейчас совсем-совсем не походил на городской парк.

У Луизы Голдсмит было все, что она бы ни пожелала. Кружевные платья, фарфоровые куклы, пастельные карандаши, и пони, и котята, и бусы из цветного стекла – а потом драгоценные ожерелья, браслеты и кольца. В саду рядом с домом разгуливали павлины и цвели все сорта роз, которые можно было вырастить на этой земле, а дом лорда Голдсмита, отца Луизы, напоминал сокровищницу: золото и латунь, шелк, расшитый диковинными птицами и хризантемами, ясные зеркала, хрустальные подвески на люстрах, древнее оружие, портреты невиданных красавиц. Все то, что попадалось ему в путешествиях и стоило достаточно дорого, чтобы считаться красивым, Фрэнсис Голдсмит покупал и привозил домой как дорогую игрушку.

На карте, которая висела в кабинете, Фрэнсис Голдсмит отмечал места, где он когда-то побывал и о которых рассказывал дочери. Жаркие пустыни и тропические леса, шумные восточные базары и туманные пустоши на северо-западе – он видел их своими глазами. Он бродил по узким улицам городов, возведенных на тысячелетнем фундаменте, и пил вино у друзей на модной вилле, построенной на берегу теплого южного моря. Вода в нем была такой ослепительно-синей, что никакая краска не могла передать этот цвет, и лорд Голдсмит потратил немало денег и времени, чтобы найти мастера, написавшего для него это море и изумрудные холмы вокруг.

Море было такое же синее, как глаза Луизы.

И как глаза ее матери, умершей много лет назад.

Поэтому, наверное, пейзаж повесили в кабинете, рядом с картой, а не в холле среди других пейзажей.

Фрэнсис Голдсмит правда любил жену. И правда горевал, когда ее не стало.

Он правда любил дочь и сделал все, чтобы быть рядом с ней как можно чаще.

А Луиза правда любила отца – и страшно разозлилась, когда в доме появилась еще одна женщина. Новая женщина. Клементина третья по счету другая женщина и первая, кто дошел до конца – до алтаря, у которого лорд Голдсмит принес ей клятву верности и любви.

У дома появилась хозяйка, у Фрэнсиса Голдсмита – супруга, а у Луизы – мачеха.

И Луиза, вежливая, правильная, воспитанная, любимая всеми Луиза, чуть избалованная, но добрая девочка, возненавидела Клементину так, как может ненавидеть только преданный всеми ребенок.

Луиза, конечно, испугалась, когда поняла, что дом в глубине парка оказался не просто чьим-то пустым домом. Испугалась, удивилась, но постаралась не подавать виду.

Старуха обошла вокруг, бурча под нос что-то неразборчивое. Руки у нее были темные, с узловатыми длинными пальцами, которые заканчивались толстыми, похожими на когти ногтями. Этими ногтями-когтями она дернула Луизу за подбородок и заставила повернуть голову в одну сторону, потом в другую, словно искала что-то на ее лице.

Когти больно вонзились в кожу.

Луиза не пикнула, только сглотнула горчащую слюну.

Старуха была ниже ее почти на голову, сгорбленной, маленькой, но Луиза совсем оробела.

Что будет дальше? Можно ли вообще отсюда сбежать?

– Боится девица, но молчит, – хмыкнула старуха и схватила Луизу за руку. – А ручки белые, нежные, работы не знали. Лентяйка ко мне пришла, значит.

Голос ее звучал почти злорадно.

Луиза, которая вовсе не считала себя лентяйкой – она прилежно училась всему, что должна была знать девица ее возраста, – не сдержала возмущенный вздох.

– Я не лентяйка! – сказала она.

– Правда? – глаза старухи уставились на Луизу.

Солнце уже взошло, и можно было разглядеть, что они были ясными, почти яркими, похожими на серое зимнее небо. И очень умными.

– Правда! – выпалила Луиза и тут же пожалела о том.

– Ну раз не лентяйка, то докажешь мне это, – сухие старушечьи губы растянулись в улыбке, почти хищной. Казалось, даже мелькнули клыки. – Докажешь – щедро вознагражу. А нет…

Она замолчала.

А потом цокнула языком, ущипнула Луизу за плечо, больно, и покачала головой.

– А нет, то не посмотрю, что ты костлявая – превращу в утку и съем.

Клементина появилась не так, как остальные другие женщины. Не было пикников, музыкальных вечеров или совместных прогулок, на которых Луизе задавали глупые, лишние вопросы. Не было подарков, которые выглядели как попытки купить любовь будущей падчерицы.

Нет, Клементину отец привез из путешествия к югу, в которое отправился по делам, как до того привозил разные диковинки. Она просто однажды вошла в дверь вслед за ним – и обвела холл цепким взглядом. И осталась.

А потом была скромная свадьба, на которой Луиза старалась спрятать за сияющей улыбкой жестокую, злую обиду.

Клементина быстро взяла все в свои руки. Дом стал чище, слуги – послушнее, обеды – вкуснее. На столе появились дорогой фарфор, серебряные приборы и свежие цветы. Одичавший сад рядом с домом, заброшенность которого Луиза по-своему любила, вычистили от сорняков, постригли в нем кусты и деревья – и гости, которых Клементина время от времени приглашала, бродили по его дорожкам, восхищенно ахая.

А Клементина смотрела на это, сидя за белоснежным столиком у куста поздних роз, и Луизе казалось, что из-под широкополой темной шляпы глаза мачехи блестят самодовольством. Улыбка у нее была острой, неприветливой и хитрой, а зубы – белыми и мелкими, как жемчуг в ожерелье.

Стоило отдать должное и пирогам, которые новая кухарка делала такими вкусными, что невозможно было не взять еще кусочек! И тому, как посвежел дом: в нем пахло лавандой, розами и мятой, а отцовские сокровища были расставлены по местам. И тому, что к приходу холодов в комнатах прочистили камины, а в ногах на кровати у Луизы всегда лежала грелка.

И тому, что Клементина не пыталась понравиться Луизе – не льстила, не подкупала, не поджимала капризно губы, когда падчерица отказывалась от прогулки с ней, ссылаясь на головную боль или урок по чистописанию. Клементина даже никогда не спрашивала про ту, прежнюю леди Голдсмит – мать Луизы, как это любили делать другие женщины. Клементину больше интересовал сам лорд Голдсмит, а еще – разговоры о политике, торговых путях и ценах на зерно. Скучно и совсем не по-женски!

Луизе казалось, что мачеха часть за частью завоевывала ее собственный мир: любовь лорда Голдсмита, которая до того принадлежала только его дочери, право распоряжаться в доме, уважение слуг и симпатии соседей.

Обида все зрела в Луизе и однажды выросла в ревность, а ревность – в злость, а злость заставила Луизу повести себя совсем не так, как полагается юной леди.

Луиза и правда не была лентяйкой, вовсе нет. Она была очень прилежной девочкой, одной из тех, кого ставят в пример подрастающим дочерям. Только вот, конечно, никто никогда не учил ее ни чистить камины, ни выбивать перину, ни каким-то еще вещам, для которых в доме лорда Голдсмита были слуги.

Луиза что-то умела – печь блинчики и разжигать огонь в камине, или пришивать пуговицы, могла даже заштопать дырочку на чулке, любила переставлять безделушки на полках, чтобы смотрелось красиво. Но не больше.

Могла ли ведьма действительно превратить ее в утку и съесть?

Луиза не знала, но проверять не хотелось.

Днем сумрачный дом преобразился. Куда-то исчезли тени и трещины на потолке, порыв ветра разметал по углам труху и сухие листья, а сгорбленная старуха, которая вела Луизу по коридору, цепко держа за запястье, словно бы стала чуть менее сгорбленной.

За каждым новым окном был новый пейзаж.

Улицы большого города. Замерзшее озеро среди холмов. Склон оврага. Темная лесная чаща. Фонарь у пруда. Все – зимнее, снежное, но живое. Луиза видела, как по улицам города двигались люди, а на лесной тропе мелькнули заячьи уши и дернулась ветка, с которой слетела пестрая птица.

В одном окне мелькнул знакомый угол сада, и Луиза остановилась. В первый миг захотелось расплакаться от тоски, сердце забилось часто-часто, но потом Луиза разглядела закрытые на зиму статуи, и ровно подстриженные кусты, и новую беседку – то, что сделала Клементина. И тоска сменилась обидой.

Луиза поджала губы.

Старушечьи ногти-когти почти впились ей в руку.

– Хочешь назад, домой? – спросила ведьма, глядя Луизе в лицо.

В глазах старухи не было тепла, только отражение зимнего неба.

Луиза поняла, что от ее ответа сейчас зависит что-то важное. «Не лги», – сказал кто-то шепотом, на самой границе слуха.

И Луиза не солгала, сказала то, что думала:

– Нет, – ответила она. – Не хочу! Это не мой дом!

Ведьма усмехнулась.

Понравился ей этот ответ или нет – Луиза не смогла бы сказать, но ведьма его приняла.

– Раз дом не твой, а ты не его, значит будешь моей, – прошелестела старуха.

И превратила Луизу в кошку.

Неделя зимних праздников была временем, когда все ходили друг к другу в гости. К родным, друзьям, к тем, с кем свели дела или приключения, к тем, кого нужно было навестить, исполнив долг примерного сына или доброго ученика.

Во многих домах по вечерам горели огни, на улицах играла музыка, а в парке катались на коньках и санках.

Клементина устраивала званый обед для тех, кого отец называл партнерами.

Это были не совсем друзья семьи, и приходили они без детей, но с женами. Пять почтенных лордов, пять строгих леди, три часа за столом, множество разговоров, хрусталь, фарфор и серебро.

Еще в начале зимы Клементина придумала все это. Она считала, что лорду Голдсмиту, много лет не выходившему в свет, стоило наладить некоторые связи, а еще – показать, что у него есть семья. Поэтому она пригласила лордов с женами. Поэтому попросила Луизу сыграть им на клавире.

Луиза умела.

И очень даже сносно, почти изящно. Ее учительница даже говорила, что если Луиза постарается, то года через три из нее вырастет замечательный музыкант.

Поэтому Луиза старалась, а Клементина поймала ее, сцапала когтями, как сова полевую мышь: Луизе хотелось, чтобы ее услышал кто-то, кроме учительницы и подруг.

Клементина выбрала пьесу. Клементина выбрала Луизе платье на вечер. Клементина попросила ее присутствовать на обеде, невыносимо долгом, невероятно скучном, среди взрослых разговоров и снисходительных взглядов.

И Луиза, уставшая от болтовни, от неудобного платья и от того, что разболелась голова, сыграла не так хорошо, как могла бы.

Вместо триумфа она получила снисходительные взгляды.

Одна леди, молодая, со слишком ярким, нарисованным румянцем и презрительно приподнятыми уголками губ – казалось, они так застыли, как у театральной маски, – громко шепнула на ухо своему мужу, что девицы могут лишь портить хорошую музыку своим неумением чувствовать ее.

Луиза вспыхнула.

Клементина молчала.

То ли не услышала, то ли сделала вид, что не услышала.

То ли решила унизить Луизу.

И Луиза унизила ее.

Она не только вмешалась в разговоры взрослых, оставшись за столом до десерта. Она дождалась этот десерт. И когда слуги принесли торт, Луиза встала со своего места, громко извинилась за то, что ей нездоровится, и вышла из комнаты, толкнув слугу так, что торт упал прямо на подол Клементины.

Конечно, Луиза сделала это совершенно случайно, потому что у нее кружилась голова от духоты и волнения.

Конечно, выглядело это просто отвратительно.

И конечно же, на этом вечер завершился.

Луиза не сразу привыкла к тому, что она – кошка. И дело было не в лапах и хвосте, нет: мир вокруг изменился. Он стал больше: потолки – выше, коридоры – шире, а количество лазеек и тайных троп, доступных Луизе-кошке, было несравнимо больше, чем у Луизы-девочки. В углах поселились странные тени, а звуки и запахи несли в себе знаки, признаки и следы. Не всегда понятные, но от некоторых шерсть на загривке вставала дыбом, а от других хотелось спрятаться под юбкой Зимней Госпожи.

Ведьма возвращала Луизу в ее собственное тело каждое утро, когда сама возвращалась в дом после ночных путешествий. Где она бывала и что делала – Луиза не знала, хотя иногда Зимняя Госпожа оставалась в доме и дремала у очага. Луизе-кошке очень нравилось дремать рядом с ней.

Настоящая Луиза очень, очень боялась.

Но днем ей было не до страха и не до слез: пока Зимняя Госпожа спала, Луиза должна была работать.

Это не было тем, чем занимаются служанки в большом богатом доме. В доме ведьмы пыль, мусор и паутина исчезали сами, стоило хозяйке захотеть, паркет оставался блестящим, а от угля в камине почему-то не оставалось ничего.

Луизе нужно было готовить – для себя больше, чем для хозяйки, и каждый день тщательно протирать тряпочкой, смоченной в специальном растворе, окна и зеркала в доме. Смахнуть снег с оконных рам, проверить, не пошла ли где трещина, не вылетело ли где маленькое стекло.

Их было много – этих окон.

И как, к своему ужасу, поняла Луиза, каждый день то, что виднелось за ними, менялось, и вместо городской площади мог появиться морской берег или заброшенный сад. Неизменными оставались лишь те четыре, что были в комнате с большим камином, а все остальные Луиза обнаруживала не такими, как оставила накануне. Какие-то, правда, стоило протереть еще раз – они покрывались грязью и разводами; какие-то оставались такими же ясными и чистыми – тогда их Луиза не трогала. Иногда ей приходилось вставать на подоконник, чтобы дотянуться до стеклышек на самом верху. На втором этаже дома и в башенке с круглым окном, похожим на глаз, за которым всегда виднелась печальная бурая пустошь под низкими небесами, это было делать страшнее всего, но ведьма сказала, что ничего с Луизой не случится.

Дом не позволит упасть – и не выпустит саму Луизу.

Там, за некоторыми из окон, сказала ведьма, живет то, что может позвать, – ходить за ним не следует. Луиза пока никого не встречала, но однажды, распахнув окно, за которым был еловый лес и серые огромные валуны, покрытые мхами, услышала, как кто-то играет на дудочке простенькую мелодию, от которой хотелось то плакать, то танцевать.

Мелодия то стихала, то возникала вновь, и пальцы Луизы чуть дрожали, потому что было в этом что-то неправильное.

Одно окно Луиза боялась – то, в котором увидела дом своего отца. Но день сменялся днем, пейзаж за стеклом – другим пейзажем, а знакомый угол в саду больше нигде не появлялся.

От раствора, которым она смачивала мягкую, чистую тряпицу, стёкла становились прозрачными настолько, что будто бы исчезали. Луиза не понимала, зачем делает это, а не что-то другое. Неужели в доме ведьмы не нашлось колдовства, способного убрать со стекол разводы и налипший снег? Но от того, как иначе падал сквозь чистые окна свет (яркий – если за окном был мороз, тусклый – если день выдался пасмурным, розовато-оранжевый – если Луиза заканчивала работу на закате), почему-то становилось светло на душе.

Зеркал, в отличие от окон, в доме ведьмы было мало. Одно – над большим камином, второе – в прихожей на стене, холодный серебряный полумесяц. Еще одно – между окнами в гостиной, и парочка – наверху. В спальне ведьмы тоже было зеркало, но Луизе строго-настрого запретили заходить в эту комнату без разрешения и что-то там трогать.

Так шли дни, память о доме отца притихла, и Луиза-кошка порой замирала, завороженная тем, как падает за огромными окнами снег – густой, отбрасывающий на паркет быстрые тени. Луиза-кошка начинала за ним гоняться, а после, когда она забиралась на колени к хозяйке, ей снились странные сны.

В этих снах она никогда-никогда не была девочкой.

Однажды Зимняя Госпожа не превратила кошку-Луизу в девочку. Она вообще куда-то исчезла с самого утра: Луиза проснулась и поняла, что осталась в доме одна-одинёшенька. Снег за окнами валил густо-густо, прилипал к стеклам, отчего внутри дома было сумрачно.

Кошачья суть хотела сидеть на подоконнике и следить за мельтешением снежных хлопьев там, снаружи, в лесу, на фоне городских стен, над широкой белой долиной.

Но другая суть, человеческая, встревоженно озиралась.

Зимняя Госпожа никогда-никогда не оставляла Луизу одну вот так, не дав ей задания. Не вернув ей ее саму.

Поэтому Луиза отправилась искать хозяйку, и кошачье чутье оказалось в этом полезно.

Следов хозяйки не было нигде. Ни в гостиной. Ни на кухне.

Ни у порога – дверь, ведущая из дома, всегда открывалась в то место, которое было нужно ведьме. Ни на лестнице в башню. Ни на заднем крыльце – оно всегда выходило в крошечный садик с замерзшим черным зеркалом пруда и с колодцем, из которого Луиза брала воду.

В этот садик можно было выходить без опасений. Зимняя Госпожа разрешала.

Луиза-кошка подошла к хозяйской спальне и замерла. Запах старухи – мох, влажная свежесть снега, промокшая древесная кора и дым от костра – был только здесь. Он впитался в стены, им веяло из-под двери, прикрытой, но не запертой.

Луиза-кошка тревожно дернула хвостом. Страх нарушить запрет – не входить в комнату Госпожи! – ворочался где-то в глубине, среди прочих мыслей, но куда больше Луиза боялась другого.

Того, что сны окажутся реальностью: она забудет, что она была девочкой, что у нее были руки, а не лапы, что она ходила прямо, что ей не хотелось гоняться за тенью снежинок в окне.

Луиза-кошка вытянулась вверх и попыталась открыть дверь лапами и когтями.

Та поддалась, пусть и не сразу, сдвинулась с места, неохотно и медленно, проскрипела что-то – и Луиза-кошка вошла внутрь.

Осторожно-осторожно, опасливо принюхиваясь. Луиза в этот миг радовалась тому, что она – кошка, потому что кошачьи глаза видели в полумраке куда больше, чем человеческие. И уши слышали больше, и запахи, собравшиеся здесь, в темной комнате, были для кошки чем-то вроде книги с картинками.

Луиза прошла внутрь и поняла, что Зимней Госпожи здесь тоже нет.

Был только ее запах – много этого запаха, а еще – много вещей, статуэток, бусин, стеклянных флакончиков на полках, книг, сложенных стопками на столе, пучков трав, висевших под потолком. А еще – зеркало, большое, темное, в резной деревянной раме.

В нем Луиза увидела себя, маленькую белую кошку с испуганно прижатыми ушами и хвостом, кончик которого дергался, и почему-то не смогла отвести взгляд.

До того Луиза не сталкивалась с собой-кошкой вот так, носом к носу, поэтому на миг растерялась и – потерялась. Неужели это правда она?

А комната, темная, полная странных вещей, искаженная в зеркальной глубине, изменилась, стоило Луизе на миг перестать думать о ней. И теперь это была уже другая комната, очень знакомая, теплая, родная, любимая. С лазурным покрывалом на кровати и этажеркой, на которой сама Луиза так любила переставлять безделушки, привезенные отцом из путешествий. С ее акварелями на стенах, с платяным шкафом в углу и креслом, на которое был наброшен плед. Такая, словно Луиза, девочка Луиза, дочь Фрэнсиса Голдсмита, богатого лорда, мецената, владельца торговой компании, вдовца, путешественника, уважаемого человека, только что вышла из собственной спальни, чтобы спуститься, например, к обеду или поехать с отцом и мачехой на прогулку.

Луиза старалась не думать об отце и о доме, но стоило ей увидеть в глубине зеркала свою комнату и свои вещи – стало вдруг больно.

Плачут ли кошки на самом деле? Луиза не знала.

Она выскользнула из спальни Зимней Госпожи и проспала в кресле весь день, до заката, не обращая внимания на снег за окном.

Вечером Госпожа вдруг появилась – так, словно не уходила никуда, довольная и словно чуть помолодевшая, а на следующее утро у Луизы снова было много работы. Потому что снег запорошил окна, застыл у рам твердой корочкой, его нужно было стряхнуть, отколоть слипшиеся ледяные кристаллы.

Руки от этого мерзли, становились красными, а кожа грубела.

Но Луиза не ленилась – и не только из-за того, что не хотела быть превращенной в утку и съеденной, но и потому, что вдруг захотела получить свою награду.

И вернуться домой, к отцу.

Ей начали сниться дом, отец и даже матушка. И потом – Клементина. В странных снах, в которых до того не было места прошлой жизни Луизы, эта жизнь вдруг начала проступать эпизод за эпизодом.

Вот отец привез ту картину, с морем. Матушка рада, но Луиза не может вспомнить ее лица. Только голос, отблеск солнца в золотых волосах, то, как она протягивает руку, подзывая Луизу к себе, и улыбку. Не все лицо, только изгиб прекрасных губ.

Вот весна, когда матушки не стало. Луиза тогда потерялась в доме, и ее искали все слуги; а она просто сидела в одной из комнат, в тишине, потому что казалась сама себе брошенной и забытой, как старая кукла. От этого сна Луиза очнулась, чувствуя себя как человек, которого бросило в холодный пот, и с удивлением обнаружила себя кошкой, упавшей с кресла на пол.

Вот отец учит Луизу стрелять по бутылкам. Вот – их поездка к морю, в горы, в соседнее графство, еще дальше. Отец обещал показать Луизе мир, когда она подрастет достаточно для долгих путешествий.

Вот он привозит Клементину – и во сне Луиза видит больше, чем видела тогда, стоя в холле их дома, растерянная и злая.

У Клементины острый и цепкий взгляд, но он смягчается, когда она видит Луизу. Клементина осторожна и умна, она просит называть ее по имени и очень смущается, когда отец Луизы говорит, что он привез новую мать для своей дочери. Клементина дает Луизе время – много времени, чтобы позлиться; достаточно времени, чтобы привыкнуть, принять, осознать, что она теперь делит сердце отца с кем-то еще.

Клементина терпеливо отвечает на вопросы.

Клементина спрашивает Луизу, чего та хочет на обед, на ужин, на завтрак, от жизни.

Клементина едва заметно меняется в лице, когда Луиза топает ножкой и злится.

Клементина, которая говорит, что все хорошо и никто же не умер, когда Луиза испортила ей платье на званом ужине.

Так же бывает, когда в доме есть дети; ничего не проходит идеально, мой дорогой Фрэнсис, да, даже если твой ребенок уже почти не ребенок, а взрослая юная леди.

Клементина стоит за спиной отца, бледная, потому что Луиза и лорд Голдсмит говорят друг другу ядовитые вещи; и Луиза видит, здесь, из своего сна, что Клементине больно. Не потому, что падчерица унизила ее.

А потому, что Клементина чувствует себя виноватой.

«И поделом!» – думает Луиза во сне.

И просыпается в кошачьем теле, с человеческой тоской в сердце.

После того случая Луиза обходила спальню хозяйки стороной. Подальше. Чтобы не было соблазна открыть дверь и войти.

Зимняя Госпожа не сказала ничего, она словно и не заметила, что Луиза-кошка нарушила запрет. Но так ли это было на самом деле? Может, ведьма все знала, просто молчала и ждала, пока Луиза снова не рискнет сделать что-то, чего делать ей не разрешали?

Так или иначе, дверь, которая раньше не интересовала, стала теперь для Луизы тем, что манило. И запрет, который она, хорошая, послушная девочка, восприняла сперва как один из простых запретов, не лишенных основания, превратился в тот, что хотелось нарушить.

Однажды Зимняя Госпожа вновь ушла куда-то днем, в этот раз не забыв вернуть Луизе ее человеческое тело. Снег накануне был густым – работы было много. Луиза обходила комнату за комнатой, коридор за коридором и задержалась у того, который вел в спальню ведьмы.

Дверь была закрыта.

Она притягивала.

Она заставляла мысли метаться встревоженными птицами, отчего работа не спорилась, а взгляд то и дело соскальзывал в сторону.

Луиза вздохнула, оставила щетку и тряпку на подоконнике и, чувствуя, как подкашиваются колени, а в груди горячо-горячо бьется сердце, положила ладонь на дверную ручку. Что-то щелкнуло, дверь поддалась, Луиза распахнула ее и шагнула внутрь.

Здесь все было тем же: полумрак, запах дыма, снега и мокрой древесной коры, очертания и тени странных предметов. И темное зеркало в деревянной раме.

Луиза увидела себя – и опять не узнала.

У нее не было времени смотреться в зеркала, а отражение в оконных стеклах было неверным, блеклым, ускользающим, как дым. В новой Луизе было мало от Луизы прежней, новая Луиза была худой и бледной тенью себя, она не улыбалась, и волосы, убранные со лба косынкой, были тусклыми. Ни золотых локонов, ни лучистого взгляда, ни шелка и кружева на юбке. И сама юбка – серая, а не лазурная.

И красноватые от холода руки.

Луизе вдруг стало жалко себя, перед глазами все расплылось от слез, а потом…

…А потом в зеркале снова отразилась другая комната. Спальня Луизы. И в кресле, которое Луиза так любила, сидел ее отец, закрывая лицо руками. Луиза метнулась вперед, натолкнулась руками на холодное стекло; а там, в глубине комнаты, Клементина помогла ее отцу встать и обняла его, как потерянного ребенка.

Она посмотрела на Луизу – или это была иллюзия? – и ее взгляд наполнился глубокой печалью. Настоящей.

Луиза отшатнулась, задела что-то, раздался треск, звон – и из спальни ведьмы выскочила уже не девочка Луиза, а Луиза-кошка, испуганная, как все кошки, и потому не видящая ничего.

Луиза-кошка металась по дому, от окна к окну, из комнаты в комнату, ей хотелось забиться под кресло и спрятаться, потому что вот теперь-то все станет явным! Запрет нарушен, Зимняя Госпожа превратит ее в утку и засунет в огромную печь на кухне! Или даже во что похуже – в крысу или в крошечную птичку, из тех, за которыми охотятся кошки.

Луиза пробежала мимо окна, ведущего в тот странный лес, где она слышала флейту. Вдоль стены, прижимаясь к ступеням, сбежала по лестнице вниз, метнулась вдоль коридора – и остановилась посередине.

Потому что в одном из окон снова был ее родной сад.

Припорошенный снегом, он казался чистым, как наряд невесты, и был пуст: ни слуг, ни хозяев. Яркое зимнее солнце заставляло снег сиять и искриться.

Окно было приоткрыто. Видимо, Луиза, когда смахивала снег, забыла про задвижку. Из окна тянуло свежим морозцем, печным дымом и можжевельником, и Луиза-кошка запрыгнула на подоконник и сунула морду в проем.

Она хотела туда – в свою спальню, к отцу и Клементине: утешить, прыгнуть на колени, ткнуться носом в подбородок.

Где-то в глубине сада послышался голос флейты.

Цепкие пальцы схватили Луизу за шкирку и подняли высоко-высоко над полом.

Ведьма – Зимняя Госпожа, помолодевшая вдруг лет на двадцать, лишившаяся своего горба и чуть-чуть похожая на Клементину, – держала Луизу крепко.

Глаза ее, холодные, как зимнее небо, не были злы.

Скорее в них читалось глубокое сожаление.

– Дурочка, – сказала Зимняя Госпожа. – Это не то окно.

И превратила Луизу в девочку.

Луиза, испуганная до подгибающихся коленей, до холодного кома в животе, посмотрела туда, куда пыталась сбежать: то был вовсе не родительский дом, окруженный садом, а зимняя страшная пустошь, с низкими небесами, бескрайняя, как тоска.

– Мои чары сильны и надежны, – сказала ведьма. – Но твоя тоска так сильна, дитя, и злая воля, живущая в пустошах, цепляется за нее так крепко, что даже эти чары звенят и рвутся.

Луиза подняла взгляд.

Зимняя Госпожа была расстроена, но не зла.

И она вдруг обняла Луизу.

Не превратила Луизу ни в утку, ни в мышь, ни в птичку, не сказала ей, что теперь придется на всю жизнь остаться в этом доме и служить старой ведьме.

Нет. Она позволила Луизе плакать столько, сколько нужно, и смотрела так, как смотрела на Луизу гувернантка, когда ею гордилась.

Луиза проснулась и не сразу поняла, где находится.

Она сидела в кресле, в не самой удобной позе, от которой болела шея. Голова тоже была тяжелой – и от этого сна, и от тяжелого воздуха в комнате, и от слез, потому что плакала Луиза долго и самозабвенно.

Но проснулась она в своей комнате.

В платье, которое было на ней в тот вечер, когда…

Луиза оглянулась. Комната выглядела совершенно так, как в тот день, когда она сбежала из дома. Легкий беспорядок, брошенные на кровати книги, вышивка на столике у окна, домашнее платье на вешалке, а еще – накрытый салфеткой поднос с ужином, который принесли, пока Луиза спала.

Как Клементина и обещала днем.

Еще был кувшин с водой, и медный маленький тазик, и мягкое полотенце – чтобы умыться.

Луиза переоделась сама, без помощи горничных, умылась, расчесала спутавшиеся волосы и посмотрела на себя в зеркало.

Там не было той Луизы, из дома ведьмы. Луизы с покрасневшими руками, тусклыми локонами и в старом платье. Луиза на миг подумала, что ей все приснилось, но сквозь очертания спальни в отражении на миг проступила совсем другая комната – и Луиза вздрогнула, испугавшись.

Стук в дверь заставил ее резко обернуться.

– Входите! – сказала Луиза.

Голос был хриплым, язык – непослушным.

Клементина вошла в комнату осторожно, медленно, словно боялась, что ее прогонят. Совсем не как злая мачеха из сказок.

Луиза посмотрела на нее, не зная, что сказать. Ей хотелось расплакаться, броситься к Клементине с извинениями, хотелось провалиться сквозь землю или исчезнуть. Луиза не знала, сколько времени прошло: действительно несколько часов – или долгие недели, которые заставили отца и мачеху волноваться.

Поэтому Луиза ждала.

– Я пришла проверить, как ты, – сказала Клементина. – И поговорить о том, что произошло. Мне жаль, Луиза, я очень виновата перед тобой.

Луиза, которая чувствовала себя куда более виноватой, застыла и растерянно моргнула.

Клементина вздохнула и прошла дальше в комнату, к зашторенному окну. Казалось, она тоже боится говорить и ищет еще один повод, чтобы начать разговор чуть позже.

– Но перед этим позволь впустить сюда больше воздуха, – она раздвинула шторы, открыла маленькую форточку и покачала головой: – Так душно, что я не удивляюсь твоей бледности, моя дорогая. Будет странным, если тебе не приснился какой-нибудь дурной сон!

В комнату ворвалась морозная свежесть. Там, за окном, шел снег, крупные мягкие хлопья падали на землю.

– Нет, – Луиза покачала головой и сглотнула горчащую слюну. – Нет, сон мне приснился до странного хороший.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Арина Ерешко

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор ALES

Иллюстрация обложки Ольга Денисовна

Внутреннее оформление TomArrow

Корректоры Дарья Ращупкина, Людмила Широкова, Римма Болдинова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Content

Шесть зимних ночей
Сборник рассказов

Владимир Торин. Мистер Ворончик

Надя Сова. Белое

Кристина Той. В доме моем Ночь

Кэти Астэр. Шишига

Лизз Демаро. Причины любви, причины ненависти

Мария Покусаева. Снег

Над книгой работали