Юлия Июльская

Киоко. Наследие дракона

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Юлия Июльская, 2024

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

Каждой девочке, девушке, женщине, чья жизнь не обернулась сказкой

Времяисчисление Шинджу

Карта дворца

От автора

В основу данной книги я заложила многое из Древней Японии. Вы можете узнать здесь элементы разных эпох: от Хэйан (побольше) до Эдо (совсем чуть-чуть). Вы узнаете богов синтоизма и немного буддизма, прочитаете старые легенды в новом исполнении.

Но помните: Шинджу – другая страна, в чём-то похожая на Японию, но всё же обладающая уникальным прошлым, которое и стало причиной расхождений с прообразом.

Не ищите здесь исторической достоверности. Отбросьте предвзятость и попытки отыскать сходство с нашей реальностью. Откройтесь новому миру и позвольте провести вас через него.

Дар бога исчез

Много тысяч лет назад – даже сам дракон Ватацуми потерял счёт времени и не смог бы точно сказать, когда всё произошло, – он сидел в своём хрустальном замке на дне Драконьего моря и печалился из-за пустоты, что снедала его бессмертную душу.

Он мог бы отправиться на запад – к материку или на восток – в глубины моря, но ни лесные, ни морские жители не казались ему в достаточной степени разумными и интересными, чтобы разделить с ними беседу. А боги… Боги были слишком увлечены собственными делами, чтобы вникать в чужие слова. Кроме того, они были слишком заносчивыми – равными Ватацуми, – тогда как он начал подозревать у себя желание получить больше власти и признания. Не столько из тщеславия, сколько из слабой надежды на то, что чужое почитание сделает его существование интересным и – что важнее – осмысленным.

Но где найти тех, кто будет его восхвалять? Кто станет строить храмы в его честь, приносить ему дары, обращать к нему свои молитвы? Добиться этого от независимых ёкаев с земли? Легче захлебнуться, умея дышать под водой, и умереть, будучи бессмертным. От морских гадов? Так те и вовсе не понимают, что у них есть божество. Живут себе, едят, спят, плодят потомство – ничего им больше не нужно.

– Потомство…

Дракон услышал собственный голос – он опять заговорил вслух. Ватацуми неспешно подплыл к длинному столу и осмотрел одну за другой дюжину жемчужин. С их помощью он управлял приливами и отливами, морским дном, течениями и подводными жителями.

Ватацуми крепко задумался.

– А может, и правда? Может, создать новых существ, выделить им особое место неподалёку? На севере от замка как раз достаточно свободных тё[1]. Очистить от водорослей, поднять повыше…

Он замолчал, но продолжил расчёты в уме: как изменить рельеф, сделать почву пригодной для наземной жизни и – самое главное – как и кем заселить новый остров? Не было сложности в том, чтобы создать место, но рыб на сушу не выгонишь и разума им не добавишь. Лишь прямое потомство бога способно чтить своего отца.

Решение пришло само, когда к дракону явилась с материка Инари.

– Ватацуми, милый, здравствуй, – девушка проплыла над хрустальным полом в сторону жемчужин. Рыжие волосы богини разметались пламенем в его холодных водах.

Ватацуми сдержанно поклонился гостье.

– Приветствую, лисица.

– Как давно мы не виделись? Уже и не вспомнить, правда? – она приподняла уголок тонкогубого рта, обнажая правый клык, и окинула любопытным взглядом арсенал дракона. – Смотрю, ты здесь совсем обжился. Интересно у тебя всё устроено. Управляешь морем при помощи жемчуга?

– Так проще концентрировать энергию.

Ватацуми повёл плечом, чувствуя, как перестраиваются кости, мышцы, сухожилия, как меняются позвоночник и черепная коробка, а обновлённые внутренние органы занимают свои места. Дракон не очень любил превращения, но сейчас счёл это необходимостью. Любовь к облику Создателя – то немногое, что он сохранил в памяти об Инари. Так что спустя мгновение на месте дракона стоял мужчина. Он мельком глянул на отражение в идеально гладкой поверхности пола – на свои тонкие руки и ноги, – проверяя, получилось ли скрыть за изящной внешностью истинную силу. Прямые чёрные волосы плавно легли на выпирающие ключицы. Ему нравилось, как искусно он вылепил из себя это тело. С виду и не поймёшь, кто в нём спрятан. Только глаза – лазурные, цвета его моря – остались прежними, в них всё так же отражалось каждое мгновение прожитых лет. К сожалению, взгляд – единственное, что изменить невозможно. Глаза всегда отражают его ками. А потому не могут выглядеть иначе.

Ватацуми шагнул в сторону и слегка поморщился: это тело было непривычно чувствительным, прикосновение к полу раздражало кожу, а вода мешала двигаться. Он прикрыл глаза и, на мгновение застыв, изгнал воду из замка. Та отхлынула через все окна и арки в открытое море, избавляя от себя богов. Как только на хрустальном полу иссякли последние ручейки, Ватацуми протянул руку к стенной нише, достал шёлковое кимоно цвета тины и быстро набросил его. Нагота не смущала, но родной дом внезапно стал неуютным.

Принимая этот жест гостеприимства, Инари благодарно улыбнулась, поправила волосы, на которых не осталось ни капли влаги, и осторожно коснулась одной из жемчужин.

– Значит, и без них можешь. – Нежно погладив поверхность бывшей песчинки, она снова взглянула на Ватацуми. – Таким ты мне больше нравишься.

Приблизившись к ней, Ватацуми накрыл тонкими пальцами ладонь Инари и аккуратно снял с жемчужины её руку, не выпуская из своей.

– Так что, лисья богиня, чему я обязан такой честью? Ты ведь не для того пришла, чтобы любоваться жемчугом, – он слегка подался вперёд и заглянул в глаза Инари, в них шумел изумрудный лес её владений. – Тебя что-то тревожит.

Она вздохнула и попыталась освободить ладонь.

– Рыба.

– Рыба? – Ватацуми сжал пальцы крепче, и Инари послушно расслабила руку.

– Моим лисам нужна рыба. Они заполнили собой весь лес. Полёвки не успевают плодиться из-за их непрестанной охоты, – горько усмехнулась девушка.

– Интересно вышло…

– Не особенно. Это мой первый эксперимент с животными…

– И ты, что же, не дала подопечным выбора в питании?

– Дала, конечно! – в зелёных глазах вспыхнуло отчаяние. Его-то Ватацуми и надеялся увидеть.

Инари поморщилась.

– На южной окраине леса в горах живёт Каннон. Уверена, ты знаешь эту кошку. Животные находятся под её опекой, и, конечно, она не очень хочет ими делиться. А я не могу портить с ней отношения, мы ведь на одной территории. Я едва выпросила полёвок, и то не сразу. Бедные кицунэ сначала вообще ели только ягоды и фрукты. Можешь представить себе хищников, питающихся травой? Им нужно мясо. Они, конечно, и на растениях могут протянуть, но я создавала их всеядными для подстраховки, а не для того, чтобы потом перевести охотников на диету из корешк…

– Хватит. – Ватацуми поднял руку, прерывая тираду гостьи. – Это ваши дела. Чего именно ты ждёшь от меня?

Она замялась, всем видом выражая своё смущение.

– Я подумала: если мои кицунэ не могут есть животных, может, ты поделишься с ними рыбой?

– Иными словами, ты хочешь, чтобы я отправил своих подопечных погибать от когтей и зубов твоих зверей, потому что ты не смогла грамотно установить природный баланс? Почему мои рыбы должны платить жизнью за твои ошибки?

– Ватацуми… – выдохнула она. Он едва расслышал в этом вздохе своё имя.

– Инари, – он не отрывал взгляда от её глаз, упиваясь мольбой и надеждой в них, – каким я буду после этого правителем?

– Я всё понимаю, – голос оставался тихим, а слова – едва различимыми, – но мне больше не к кому обратиться. – Её плечи поникли. Взгляд опустился, бессмысленно заскользив по полу. Рука, всё ещё зажатая в мужской ладони, обмякла.

Обречённая девушка, осознавшая свою нужду, открывшая своё бессилие. Ватацуми видел перед собой не богиню, но собственный шанс. Он аккуратно поддел её подбородок.

– Посмотри на меня.

Инари подняла глаза. Он постарался вложить в свой взгляд всё участие, на которое был способен.

– Я не могу жертвовать своим народом ради твоего. И не стану.

– Но…

– Я не договорил.

– Извини, – она опять потупилась, но рука мужчины не позволила склонить голову. Он поднял её подбородок выше, заставляя снова смотреть в глаза.

– Я не могу жертвовать своим народом, но это не значит, что я не могу помочь.

Он замолчал. Девушка смотрела на дракона со смесью недоверия и надежды.

– В Шику будет река. Она возьмёт своё начало на севере южных гор, пройдёт через лес и к северо-востоку от него впадёт в море. Там поселятся пресноводные рыбы, но твоим кицунэ строго запрещено лишать кого бы то ни было жизни.

Глаза богини округлились.

– Ты решил просто подразнить их? Они, конечно, могут глотать её живьём, но вряд ли ты это имеешь в виду, – Инари по-лисьи фыркнула и попыталась отвернуться, но Ватацуми снова удержал её лицо, не позволяя разорвать зрительный контакт.

– Дослушай. С конца времени роста и до середины времени жизни в реку будет заплывать лосось на нерест. После нереста он, подарив жизнь следующему поколению, умирает. Твои лисы могут убивать только тех, кто уже отнерестился. Они будут питаться свежим лососем раз в год в течение нескольких месяцев. – Наконец он отпустил её лицо, но в этот раз Инари не шелохнулась. – Этого будет достаточно?

– Да, – выдохнула она.

Ватацуми улыбнулся, но ничего не сказал. Он ждал.

– Что я могу сделать для тебя взамен?

Дракон отпустил ладонь Инари и не спеша обошёл богиню, встав у неё за спиной. Тонкие пальцы скользнули по её предплечью и поднялись к шее. Он осторожно поддел рыжую прядь, открывая ухо, наклонился и прошептал, намеренно задевая губами чувствительную кожу:

– Твоя благодарность доставит удовольствие нам обоим.

* * *

– Такова великая история сотворения Шинджу – жемчужины Драконьего моря.

Учитель гордо поднял подбородок, прикрыл глаза и застыл, будто не пересказал в сотый раз всем известную легенду, а самолично положил начало людскому роду. Киоко невольно хихикнула, чем навлекла на себя строгий взгляд. Пришлось поспешно опустить голову и спрятать улыбку за лёгким поклоном.

– Да, Акихиро-сэнсэй. Спасибо за рассказ.

Мужчина провёл рукой, испещрённой глубокими морщинами, по длинным серебряным волосам и недоверчиво покачал головой.

– Ох, Киоко-химэ, вы ведь принцесса, вам подобает ценить столь изящные истории. Разве она не прекрасна? Разве не видите вы того, что тогда случилось? Это ведь наше прошлое, заложившее традиции страны. Одна из ваших обязанностей – чтить это прошлое, – его скрипучий голос и неизменно нравоучительный тон нагоняли тоску.

Киоко прекрасно знала свои обязанности. Она почитала традиции, прилежно училась и любила свою страну. Но некоторые вопросы не давали ей покоя. Один из них – зачем?

Императором женщине не стать. И хотя женщины были средоточием искусства Шинджу – ими восхищались, их восхваляли, их превозносили, – власть как скучное и совершенно не изящное занятие оставалась у мужчин. И повлиять на что-то Киоко при всём желании не могла. Строго говоря, ей и в правящей семье жить осталось недолго. Завтра она выйдет замуж и переедет во дворец сёгуна[2], станет одной из многих придворных дам, и все её познания в истории не будут иметь никакого смысла. То ли дело литература, живопись и театр – то, к чему она была равнодушна до сих пор, должно стать частью её придворной жизни, если, конечно, она хочет обзавестись подругами. Странно, что учитель раз за разом возвращает её к истории, словно позабыв о скором будущем принцессы.

Эта мысль беспокоила, но Киоко отмахнулась от навязчивой тревоги – все нервничают перед свадьбой, она не должна поддаваться панике. Да, жизнь не будет прежней, но она готовилась к этим переменам.

Хотела ли она их? А хотела ли Инари отдаваться Ватацуми и рожать для него первого императора Шинджу? История сотворила традиции, а они диктуют уклад. Значит, так верно. Что верно – то не должно беспокоить её ум. Она станет достойной женой своему мужу и родит ему прекрасного наследника.

Но почему от этой мысли становится так тоскливо?

Учитель смотрел строго, выжидательно. Молчание затянулось дольше всех норм приличия.

– Прошу прощения, учитель. Я внимательно вас слушала и знаю эту историю.

Акихиро медленно кивнул – длинная борода покачнулась. Он собрал со стола свитки, которые так ни разу и не раскрыл за время урока, и поднялся на ноги.

– Киоко-химэ, – в старческом голосе теперь звучала забота. – Беспокойства ваши все на лице написаны. Аккуратнее думайте. Кому-то может не понравиться, что вы сомневаетесь.

Киоко кивнула, стараясь не выдать своего удивления, но лицо против воли дрогнуло. Учитель никогда не отличался особой проницательностью. Наоборот, он не обращал внимания даже на её детские выпады, а все опасные вопросы, которые она когда-то имела неосторожность задавать, поворачивал в нужную ему сторону.

Так, однажды она спросила, почему девушки не могут править страной. На лице учителя появилась добрая улыбка: «Конечно, могут, Киоко-химэ, конечно, если будут чтить традиции, уважать прошлое и знать историю своего рода». А затем он улыбнулся ещё шире и добавил: «Такая девушка сможет выйти замуж за твоего брата и стать женой императора, матерью преемника, чтобы править страной через потомков».

Сначала Киоко думала, что учитель так подшучивает над ней. Но со временем стало понятно: старик свято верил в то, что говорил.

Как-то раз отец поручил своему советнику понаблюдать за успехами принцессы и, как она позже узнала, заодно проверить, не утратил ли ещё Акихиро-сэнсэй способности к обучению. Старик не выказывал никакого волнения, уверенный в своём деле, а вот Киоко распереживалась. Она всегда боялась семью Сато, а их глава Мэзэхиро-доно и вовсе нагонял на неё ужас одним своим видом. Правда, волнения улетучились уже через один коку[3] – когда Киоко впервые услышала от пожилого учителя легенду о сотворении людей. Тогда она, десятилетняя девочка, которая упрямо не хотела усваивать нормы приличия и ещё не подозревала, к чему может привести свободное высказывание мыслей, озадаченно спросила:

– Акихиро-сэнсэй, а почему Ватацуми не рассказал Инари всю правду и не спросил у неё, вдруг она бы и так согласилась? Зачем обманул, сделал так, что она осталась должна?

Киоко по сей день помнит хмурый взгляд сёгуна. Его лицо перекосило от гнева, и взгляд, полный осуждения и готовности вынести приговор, впился в учителя. Стоило отдать должное Акихиро-сэнсэю: все морщинки на его лбу остались неподвижны. Он улыбнулся той самой доброй улыбкой и ответил своим неизменно поучительным и снисходительным тоном, которым взрослые разговаривают с маленькими детьми:

– Вы правы, Киоко-химэ, – при этих словах лицо Мэзэхиро-доно вытянулось ещё сильнее, но учитель не обратил на это внимания и продолжил, – мог он, без сомнений, и рассказать, и помощи просить, просить навстречу пойти. Так поступила бы женщина. И потому вы будете прекрасной женой, раз задаёте такой вопрос. Другое дело, что Ватацуми – бог, дракон, владыка моря, что омывает наши земли. Как и все мужчины страны Шинджу – его потомки, – под своей невероятно изящной чешуёй он скрывает честолюбие и властность. Мужчины не просят, они берут. Но берут мягко, играючи, никогда не силой. Другое дело – женщины, дочери богини Инари: просят у сильных мужчин и благодарят их за доброту, за поддержку и помощь.

Учитель умело перевернул слова Киоко и вмиг превратил её в глазах сёгуна из мятежницы, везде видящей несправедливость, в кроткую и послушную девочку, которая и мыслит по-девичьи, а значит, что с неё взять.

Со временем она даже себе перестала задавать неудобные вопросы – те, что ставили под сомнение традиции и общий уклад жизни. Хотя иногда в голову лезли непрошеные мысли. Киоко годами изучала культуру своего государства, училась чтить её и убеждала себя, что ей повезло родиться принцессой в этой богатой и величественной стране. Стране, которую выбрал дракон. Но иногда, особенно тёмными вечерами, когда солнце давно скрылось за горизонтом, дворец же затих и уснул, в окружении подушек и одеял она чувствовала невыносимую тоску. Будто всё в жизни неправильно. Будто она рыба в тесном ящике. В красивом, обшитом многими слоями дорогих полупрозрачных тканей, словно выстланном всеми её нарядами, ящике, за стенками которого от неё прячут море.

Днём такого почти не бывало. Только изредка отголоски грусти по неизведанному могли случайно пробиться наружу, но вскоре забывались за учёбой и мирно текущей жизнью. Так неужели эти мгновения сомнений так ясно отражаются на её лице?

Киоко заставила себя выпутаться из липкой паутины воспоминаний, опустила глаза и тихо согласилась:

– Вы правы, Акихиро-сэнсэй. Спасибо за этот урок.

Старик учтиво поклонился и вышел, оставив Киоко наедине со множеством мыслей и абсолютным непониманием, как эти мысли усмирить, раз вежливая улыбка оказалась недостаточным прикрытием.

Стоило Киоко выйти из кабинета, как мимо пронёсся чёрный вихрь, едва не сбив её с ног.

– Норико! Ты чего так носишься? Это ведь дворец, ходи чинно, как и подобает императорской кошке. Двор и так меня недолюбливает, не подавай им новых поводов.

Вихрь развернулся на полной скорости и врезался в правую ногу девушки. Кошка потёрлась о её лодыжку и тихонько проурчала, так, чтобы не услышал никто посторонний:

– Во дворце всё вверх дном перевернули.

Киоко тут же понизила голос.

– О чём ты говоришь?

– Кто-то из слуг пошёл за Кусанаги для завтрашней церемонии, – на кошачьей морде заиграла ухмылка, – а его нет.

– Подожди, что значит нет? Как нет?

– То и значит – нет, – голос Норико оставался спокойным, но Киоко не могла разделить эту невозмутимость. Никто, кроме императора и хранителей, не знал, где находится меч Кусанаги. Его и доставали всего раз в несколько лет – когда приходит пора передать трон новому императору или сыграть свадьбу одного из членов правящей семьи.

– То есть его потеряли?

– Нельзя потерять то, что не успел взять, – резонно заметила Норико. – Скорее украли, – она задрала хвост и направилась дальше по коридору. – Идём, поговоришь с императором, спросишь, в чём дело. Мне тоже интересно.

– И как ты это себе представляешь? «Отец, я тут поговорила со своей кошкой…»

– Не вздумай! – зашипела она, перебивая.

– Шучу я, шучу, – Киоко не сдержала смешок. – Что я буду делать, если тебя убьют?

Норико ничего не ответила, только раздражённо дёрнула хвостом и ускорила шаг.

Они вошли в императорские покои – ту часть дворца, которая отводилась под спальни правящей семьи, – и оказались в суматошной толпе прислуги, сновавшей туда-сюда. Эта суета резко контрастировала с привычным размеренным порядком. Коридоры, где обычно царила тишина, нарушаемая лишь редким шёпотом, теперь гудели множеством голосов, и в этом шуме невозможно было разобрать ни слова.

Киоко подхватила Норико на руки, чтобы ей случайно не отдавили хвост. Однажды неуклюжая служанка по неосторожности прищемила кошке лапу, и лекарь потом несколько коку зашивал бедняжке лицо. Ей повезло, что Киоко успела остановить Норико, иначе девушке было бы не миновать смерти. Служанка с тех пор не появлялась в этой части дворца – видимо, попросила определить ей новое место, и правильно поступила. Никто не смог бы пообещать, что Норико опять не нападёт на неё при встрече: не из мести, так из простой вредности.

Натура бакэнэко сначала злила Киоко, но годы дружбы сделали их терпимее друг к другу. Норико научилась слышать её, уважать людей и вовремя останавливаться, а Киоко окончательно приняла сущность странной кошки. Почти окончательно. Она старалась не думать, что эта кошка может в любой момент перегрызть кому-нибудь горло и превратиться в свою жертву. Она могла бы убить и Киоко, принять её облик и прожить жизнь принцессы Шинджу, но почему-то не делала этого. Киоко надеялась, что причина тому – их дружба и большая любовь Норико, но что-то подсказывало, что кошке просто претит дворцовая жизнь и тьма ограничений, которая этой жизни сопутствует.

Киоко вошла в свою комнату и закрыла дверь. На сёдзи[4] то и дело ложились тени слуг, мельтешащих снаружи, но в спальне ей стало легче, и она выпустила Норико из рук.

– Кому вообще мог понадобиться этот кусок железа? Ни красоты, ни ценности, кроме связи с древней легендой.

– Понятия не имею, – кошка уселась в дальнем углу и стала остервенело вылизывать грудку: так она всегда пыталась смыть с себя «человечину», если сталкивалась со слишком большим количеством людей. – Но твоё замужество будет отсрочено.

– Почему?

Норико опустила лапу на пол и укоризненно посмотрела на Киоко.

– Если не ошибаюсь – а я точно не ошибаюсь, – этот кусок железа является неотъемлемой частью свадебного ритуала. Никакой другой меч его не заменит. Думаешь, император пренебрежёт многовековой традицией, выдавая дочь замуж? Он же верен Ватацуми как никто! Вот увидишь, свадьбы не будет, пока Кусанаги не найдут.

Киоко почувствовала, как в груди распускает нежные лепестки цветок надежды.

– Ты права, Норико. Мне и правда стоит поговорить с ним.

Говорить с отцом Киоко решила до обеда. Разговаривать с императором Мару во время еды было бы верхом неприличия, несмотря на семейные узы, поэтому она вышла на прогулку в сад, как раз туда, где дорожка из Светлого павильона, служившего залом для обсуждений государственных вопросов, вела во дворец Лазурных покоев – дом императорской семьи. На выходе Киоко едва не столкнулась с самураями, но вовремя свернула на тропинку, скрытую от посторонних глаз пышными розовыми кустами. Наверняка отец послал к ней охранников, но сейчас это могло навредить её маленькому плану.

Дождавшись, когда самураи скроются в тени галереи, она направилась к нужной дорожке. Киоко была мастером случайных встреч с императором. Ещё в детстве она поняла: хочешь внимания отца, который занят управлением страной, – изучи его расписание и позволь судьбе столкнуть вас в саду, на пути от одного важного дела к другому. Конечно, девять из десяти мимолётных встреч ограничивались улыбками и поклонами – отец редко бывал один, – но на десятый раз им всё-таки удавалось поговорить.

Киоко успела заметить, как от входа удаляются Мэзэхиро-доно и несколько даймё[5], приглашённых в столицу на праздник. Значит, и отец вскоре должен появиться. И раз его вечный спутник сёгун покинул Светлый павильон, шансы на беседу резко возросли. Так что, выйдя на нужную дорожку, Киоко приняла беззаботный вид и стала неспешно прогуливаться в ожидании среди любимых цветов.

Сад Божественных источников невозможно не любить. Любой житель Шинджу отдал бы целое состояние за возможность оказаться здесь, но для Киоко он значил гораздо больше, чем для обычного посетителя. Сад был её домом, в котором она чувствовала жизнь глубже и полнее, чем где бы то ни было. Её притягивала сюда не только красота – часть её души была навеки связана с этим местом.

В детстве они с мамой всегда гуляли по саду и наблюдали за жизнью растений. Здесь были собраны самые необычные цветы и деревья, привезённые из всех уголков Шинджу. Каждый из них – источник дыхания Аматэрасу, солнечной богини. И пусть Киоко перестала любить око, молчаливо взирающее сверху, она всё ещё любила цветы – не было причин для иного.

Некоторые из них когда-то росли в западной части острова, но после войны там не осталось ничего, кроме выжженного рубца на теле империи. Теперь же этими цветами можно было полюбоваться лишь здесь, в императорском саду. И иногда – обычно когда вся семья Миямото в отъезде – сюда допускали подданных и приезжих, чтобы они смогли хотя бы раз узреть эту редкую красоту.

Сейчас сад благоухал и радовал глаза несчётным количеством красок. Киоко наклонилась и, залюбовавшись пыльным розовым цветом, погладила нежные лепестки. Во время прогулок с мамой она училась понимать утончённый язык цветов, самое важное искусство, – и это были её любимые уроки. В Шинджу никто не говорил о чувствах прямо – для этого существовала поэзия и цветы. Искренность и прямота – скорее порок, чем подарок: нет ничего изящного в признании, если оно не выражено бутоном и приложенной запиской.

Роза говорит о чувствах, но все определяет цвет: ни одна девушка не хотела бы получить от возлюбленного розовую розу – в ней нет ни нежности, ни искренности, лишь дань традициям. Невинный белый цвет показывает верность воина. Киоко часто получала белые розы от старшего брата Хидэаки. Она же всегда дарила ему жёлтые – знак дружбы и преданности.

Киоко прошла чуть дальше и остановилась у камелий. Вот чем можно выразить истинную любовь. Это верно для всех, кроме самураев. Для них красная камелия – то же, что для других красная роза. Слишком избито, слишком поверхностно. Жёлтая или белая подошли бы лучше, но ни страсть, ни томление не таят в себе должного уважения. С этими цветами чаще посещают девушек из квартала удовольствий, чем возлюбленных.

От своего жениха, с которым была помолвлена с самого рождения, Киоко в первый раз получила цветок, который редко встретишь в чьих-то руках, – белый нарцисс, символ глубочайшего уважения. Он удивил всех, но вовсе не так, как Киоко того хотелось. Иоши до двенадцати лет не оказывал ей знаков внимания, что было воспринято всем двором как возмутительная грубость. Дворец полнился слухами сначала о том, что сын сёгуна не знает приличий, а затем, увидев, как он преподносит принцессе нарцисс, придворные дамы зашептались в ещё большем негодовании: мальчишка, верно, издевается. Они видели в этом злую иронию, насмешку над невестой. Хотя мало кто из знати любил саму Киоко, правила всё же должны быть соблюдены. А подобное пренебрежение было хуже измены, ни одна женщина не пожелала бы подобного даже злейшему врагу.

К тому времени, как Иоши преподнёс Киоко нарцисс, она, наслушавшись от Норико сплетен, которые та собирала по всей округе, и видя равнодушие жениха, уже уверилась в отсутствии у него каких-либо чувств и мучилась от необходимости выйти замуж за такого сухого и нечуткого человека. Но первый цветок всё-таки появился. Киоко получила то самое внимание, которого ей недоставало, но она совсем не ожидала получить от жениха подобный цветок. Она поблагодарила Иоши и ничем не выдала досады, но решила больше не рассчитывать на чувства. Киоко старательно гнала из головы все мысли о свадьбе, сосредоточиваясь на учёбе. В тот год она даже попросила Акихиро-сэнсэя давать ей больше заданий, больше свитков на изучение и всегда спрашивать пройденное.

Вскоре она убедилась в верности своего выбора – целый год от Иоши не было никаких личных знаков внимания, только обязательные поздравления с праздниками, в честь которых все одаривали семью императора. Зато тысячелетняя послевоенная история увлекла её настолько, что Киоко то и дело посещала павильон Памяти – императорский архив – в поисках новых сведений. Многое не сходилось в её голове, и чем глубже она погружалась в исследования, тем больше вопросов у неё возникало. Она даже пыталась отыскать что-нибудь о военных и довоенных временах, но выудить истину из легенд и домыслов оказалось непосильной задачей. Это увлечение, несвойственное большинству жителей дворца, предпочитающих не помнить о войне и ёкаях, не осталось незамеченным. Киоко чувствовала, как ширится пропасть между ней и другими ученицами дворца, которые прилежно изучают поэзию, каллиграфию и живопись. Пока они танцевали, учились играть на фуэ и читали свитки со стихами северных поэтов, Киоко всё глубже погружалась в прошлое острова, его предания и белые пятна утерянных событий. Удивительно, но учитель поддерживал её интерес, раскрывая перед ней всё новые события, пересказывая легенды и предания, заставляя перечитывать некоторые из них по несколько раз. В конце концов Киоко перестала волноваться из-за того, что её увлечения отличаются от занятий других девушек. Пусть в Шинджу, где вот уже тысячу лет царил мир, не разделяли её интерес к тёмным временам, она не страдала от одиночества. У неё уже была Норико, и если другие хотят считать её странной – что ж, остаётся только принять это с достоинством.

Так было до тех пор, пока Киоко не заметила плохо скрываемую скуку своих наперсниц, с которыми обучалась. Акихиро-сэнсэй принёс новые свитки на изучение – о временах пятого императора, окончании войны и зарождении мира между людьми и ёкаями, но в обсуждении уже который урок кряду участвовала она одна. Тогда Киоко решила завершить общие уроки и попросила Акихиро-сэнсэя выделить время только для неё – и тот не смог отказать дочери императора. С тех пор Киоко училась в полном одиночестве во дворце Лазурных покоев и в павильоне Памяти, и больше ничто не отвлекало её от блужданий по лабиринтам истории.

На её тринадцатый день рождения Иоши снова появился с цветком, тем же белым нарциссом. И на четырнадцатый, и на пятнадцатый. Но Киоко уже не придавала этому никакого значения, да и придворные дамы с каждом годом издавали всё меньше неодобрительных вздохов во время дарения, смирившись с неудачной судьбой принцессы.

Завтра ей шестнадцать. И у них должна была состояться свадьба, к которой Киоко готовили всю жизнь. Возможно, и состоится. И если так, она выйдет за Иоши замуж, даже если он к ней ничего, кроме уважения, не испытывает. Даже если и это уважение – действительно злая шутка. В конце концов, они друг для друга почти незнакомцы. Кто знает, как сложится потом…

Киоко отстранилась от цветущего куста и посмотрела вдаль – туда, где блестела гладь священного озера Кокоро. Если она всё же выйдет замуж, то сделает всё, чему так долго и тщательно обучала её Аими-сан. Она станет хорошей супругой и матерью. Несмотря ни на что.

Некоторое время спустя из Светлого павильона вышел император в сопровождении двух самураев из его личной охраны. Киоко тут же слегка улыбнулась, якобы позволяя себе беспечность от счастья наблюдаемой красоты и изменяя своей обычной женской сдержанности. Она развернулась к ним спиной и медленно зашагала к галерее, ведущей в обеденный зал, зная, что на полпути её обязательно нагонят. Но через несколько шагов до Киоко донеслись голоса, и она едва не сорвала свой маленький спектакль. Отец что-то обсуждал с самураями – разговора не получится. Даже её мать никогда не осмеливалась вмешиваться в дела императора и тем более перебивать его во время важных бесед.

Кто-то заторопился – она услышала тяжёлую поступь: так бегают только воины в полном облачении. Обычно в пределах дворца императорская охрана носила облегчённые доспехи, но исчезновение Кусанаги перевернуло здешнюю жизнь, и теперь каждый был готов к сражению в любое мгновение, будь то время ослепительной Аматэрасу или её бледного брата Цукиёми, не способного осветить этот мир.

– Киоко-химэ, – самурай нагнал Киоко, встал перед ней и низко поклонился. – Император желает вас видеть.

– Ох, отец хочет со мной поговорить? – она улыбнулась своей самой очаровательной из всех вежливых и в меру сдержанных улыбок. – Не будем заставлять его ждать.

Медленно обернувшись, она встретила взгляд отца – и улыбка стала шире. Не позволяя себе ускорить шаг, Киоко направилась к нему, стараясь не выдавать раньше времени обеспокоенность исчезновением Кусанаги.

– Киоко, – сурово произнёс отец, стоило ей приблизиться, – ты почему одна? Где твоя прислуга? Где твоя охрана, где самураи, которых я послал к тебе?

– Первейший, – Киоко поклонилась. – Мне хотелось побыть наедине с моими мыслями, и я не стала тревожить прислугу. К тому же розы скоро отцветут, нельзя было упускать такую возможность. А суровость воинов несколько портит вид, – она обвела рукой сад и мягко улыбнулась.

– А знаешь, что ещё может испортить вид? Твоя отсечённая голова.

Император хмурился, глядя на дочь, и от его слов и этого взгляда у неё в груди предательски заскребли острые когти сомнений. Она действительно не заботилась о своей безопасности: дворец всегда был её крепостью, надёжно укрывающей глинобитной стеной от любого зла, его двенадцать ворот всегда тщательно охранялись. Но ведь зло как-то сумело проникнуть…

– Киоко, – отец заговорил мягче, и она почувствовала облегчение, – мы все ошибались насчёт безопасности дворца. Пока не найдём того, кто украл Кусанаги, не стоит быть такой беспечной. До тех пор я прошу: подчинись и позволь самураям тебя охранять. И почему они вообще тебя послушали? Я ведь отдал чёткий приказ – не покидать тебя, что бы ни происходило.

– Видимо, «что бы ни происходило» не включает мой побег до их прихода. Возможно, наших воинов не обучают маленьким женским хитростям. Стоит подумать об этом, если мы хотим улучшить армию империи, – она снова улыбнулась, пытаясь смягчить ситуацию и надеясь, что самураям не придётся поплатиться за то, что ей удалось от них скрыться.

– Поведение, недостойное принцессы, – он покачал головой и двинулся ко входу в обеденный зал. – Но твоя мама была такой же. Никогда меня не слушала. Её могли бы казнить за измену по меньшей мере десяток раз, если бы она не была моей женой.

Киоко последовала за ним, сохраняя свою улыбку. Ей всегда нравилось слушать, как отец говорил о матери. Эти разговоры – то немногое, что воскрешало её тепло хотя бы в памяти, – были слаще бобов в сахарной глазури.

– Но за это я её и любил. Она была достаточно мудра, чтобы оставаться покорной и всё же не наскучить мне за все годы, проведённые вместе.

– Ты знаешь, что ты единственный император за всю историю, который оставался верным супругом? Возможно, ты единственный во всём дворце, кто не интересуется другими женщинами.

– О да, до меня долетали эти слухи, – он усмехнулся. Такие редкие улыбки отца согревали сердце сильнее тысячи солнц.

– Я всегда восхищалась твоей любовью и мечтала, что мой муж будет хотя бы вполовину так же хорошо относиться ко мне, как ты к маме. Но… – она запнулась. Киоко не обсуждала свои переживания ни с кем, кроме Норико. Да и зачем императору знать о её сомнениях? Решение было принято шестнадцать лет назад, отступать всё равно некуда.

– Уверен, так и будет. Иоши вырос в прекрасного мужчину, он сумеет позаботиться о тебе должным образом.

Наверняка сумеет. В этом у Киоко не было сомнений. Но заботиться из чувства долга и по собственному желанию – всё же разные вещи. Первое люди делают для себя, чтобы выглядеть достойными в своих и чужих глазах. Второе – для тех, кого опекают, невзирая на то, как их забота выглядит со стороны. Так отец заботился о матери. Наперекор всем устоявшимся традициям он был искренним, открытым и верным мужем. Три качества, презираемых в столице Шинджу – Иноси, – он вобрал в себя и показал Киоко, что любовь состоит не только из придворных игр, а может быть гораздо глубже. Но, по всей видимости, император был единственным на всю столицу. Ждать того же значило обречь себя на вечное одиночество, так что Киоко отбросила эти мысли и задала вопрос, ради которого затеяла эту случайную встречу.

– Мне не доложили о решении по поводу завтрашней свадьбы. Она состоится без Кусанаги?

– Это мы и обсуждали на совете в числе прочих… кхм, событий. Свадьбы не будет. Мэзэхиро-доно настаивал, но нельзя связывать судьбы без меча, на нём произносятся клятвы перед Ватацуми. Я не представляю, как можно заключить брак без этой церемонии.

– Но это ведь не единственная церемония. Как же священные сосны? – Киоко не хотелось отступать. С одной стороны, свадьба с Иоши казалась не особенно счастливым событием, но не выйти замуж вовсе…

– Оба ритуала неразрывно связаны. Нельзя сделать дело наполовину и думать, что всё в порядке. Но ты не волнуйся. – Они вошли в обеденный зал, где воздух уже пропитался ароматом жареных грибов и водорослей. – Кусанаги быстро найдут. Не так легко спрятать большой вычурный цуруги, да ещё такой тяжёлый. Самураи уже обыскивают горожан. И когда меч вернётся к нам, всё пойдет своим чередом.

* * *

– Ты не выглядишь счастливой, – Норико вышла из-за пышной азалии и принюхалась к цветку. – Кстати, её лучше полить. Кая явно не очень ревностно ухаживает за твоими растениями. Может, лучше попросить садовника? Он кажется мне милым старичком. И вы вроде ладите.

– Да, неплохая идея, – рассеянно кивнула Киоко, усаживаясь на кровать. – Ну и с чего мне быть счастливой? Я теперь понятия не имею, что делать.

– Да брось ты, учи дальше свою историю. Зато никто не будет мешать. И переселяться нам не надо. Вдруг тебе во дворце сёгуна не выделят собственной спальни, чтобы ты спала только с мужем? Или!.. – Норико замерла, а затем возбуждённо прыгнула на кровать, поставила передние лапы на колени Киоко и вперилась расширенными зрачками в её глаза. – Вдруг этот Иоши вообще против кошек? Я вот не думала об этом, а сейчас подумала. Ты бы обсудила с ним, что я прилагаюсь к принцессе!

– Обсудила бы, если бы вышла замуж.

Киоко успокаивающе погладила Норико по холке, отчего та послушно улеглась и продолжила бормотать вперемешку с урчанием:

– Да ты его даже не любишь. Вы вообще за все шестнадцать лет толком друг с другом не говор-р-рили. Вдр-р-руг он на ужин ест суп из детских голов?

Киоко устало усмехнулась.

– Ещё один ёкай в моей семье? Нет уж, благодарю, хватит мне зловещей кошки.

Тайны посланник хранит

Мэзэхиро вскочил в седло и поскакал прочь из столицы, подгоняемый криками своего войска. У него есть сутки до дня рождения принцессы, чтобы отыскать того, кто посмел бросить тень на его честь. Он обязан найти преступника, посягнувшего на святое, незамеченным забравшегося в павильон Благословенных Волн, где хранятся реликвии. В место, за которое Мэзэхиро отвечает своей жизнью.

Он пока не говорил об этом самураям, но сам подозревал – люди на такое не способны. Значит, это были ёкаи. Отродья добрались до святыни. После войны с ними заключили мир, им позволили остаться, позволили жить среди людей, дали пищу и кров. А эти… твари!.. Эти твари посмели вломиться во дворец – единственное место, что оставалось для них запретным.

Но Мэзэхиро лгал самому себе, когда так решительно исключил людей и сосредоточил всю свою ненависть на ёкаях. Был ещё один вариант, верить в который ему совсем не хотелось.

Это мог быть человек.

По всему острову расселились кланы шиноби – почти в каждой деревне жили наёмные убийцы. Самураи редко с ними встречались, но, когда встречались, гибли чаще врагов. Потому что у шиноби нет чести. Эти люди хуже чудовищ. Они прячутся под гримом, париками и платьями, крадутся в ночи, берут чужие имена, а затем, подобравшись так близко, как только возможно, вонзают нож в сердце самурая, лишая его возможности погибнуть с честью в открытом бою, защищая господина.

История утверждает, что всё началось ещё во время войны. Это были те немногие крупицы знаний, что удалось сохранить и передать следующим поколениям. Уже тогда самураи гибли в собственных постелях, пленённые чарами куноичи. Отравленные чаи и поцелуи, танцы с режущим веером, которым вскрывали глотки. Пока шла война – не было сомнений в том, что за обликом красавиц прячутся ёкаи, соблазняя воинов и ослабляя таким образом войско противника. Умирали, как правило, самые преданные самураи, которые либо служили при дворце, либо воевали на передовой. Со временем император, следуя советам первого сёгуна, издал указ, запрещающий всем, кто сражался за Шинджу, сходиться с женщинами. Любые встречи стали под запретом. Воины даже перестали посещать собственные семьи, чтобы никто не смог использовать против самурая облик его возлюбленной.

Благодаря дарам Ватацуми – Сердцу дракона и мечу Кусанаги – война с ёкаями в конце концов закончилась, но воины продолжали умирать в собственных домах или в спальнях любовниц. Тогда-то и стало ясно, что бояться стоило не только нечисти из-за моря.

Если Кусанаги украли шиноби, то наказать их будет проще: чтобы убить людей, божественный клинок не нужен. Но это будет унижением, после которого невозможно продолжать жить и служить империи. Можно простить себе проникновение ёкая: никто не был готов к нападению оборотня. Но упустить человека и позволить смертному похитить самую ценную реликвию дворца…

Мэзэхиро мотнул головой, избавляясь от навязчивых мыслей, и сосредоточился на дороге. Он воин. Воин не должен переживать о том, что было. Воину следует сделать всё, что он может сделать, с тем, что он имеет, там, где он есть. То есть найти вора – будь то ёкай или человек, – наказать его и вернуть Кусанаги во дворец. И сын Мэзэхиро наконец женится на Киоко. Выполнит долг, с которым был рождён.

Самураи миновали несколько деревушек, ютившихся возле столицы, заходя в каждую придорожную идзакаю. Раньше это были лавки, где продавали саке, но владельцы давно поняли, что люди предпочитают пить, не выходя за порог, поэтому постелили татами, расставили несколько столиков и превратили свои лавки в идзакаи – дешёвые заведения, где гости могли отдохнуть с чашечкой саке.

Конечно, Мэзэхиро мог бы не ехать сам. Он мог бы и не брать лучших самураев. В любой другой ситуации он отправил бы несколько вчерашних учеников с младшим военачальником допрашивать местных. В любой другой, но не сейчас.

В этот раз речь идёт о Кусанаги – единственном оружии против ёкаев. Именно поэтому Мэзэхиро взял лучший отряд, приказал надеть простые доспехи и притворился младшим военачальником сам. Он хотел лично услышать каждую историю местных, готовый распознать любую ложь и любую попытку скрыть правду.

Но пока все разговоры заканчивались тем, что деревенские пьяницы разводили руками. Похоже, боги сегодня не даровали ему удачу.

Оставив деревни позади, самураи отправились по тракту к ближайшему придорожному рёкану. Их построили специально для купцов, что со всех областей и провинций съезжаются в Иноси к праздникам.

«Золотая лиса» – самое приличное место в округе. Ближайшее к столице. На подступах к торговому сердцу империи собирались самые богатые и влиятельные люди – владельцы мануфактур и фабрик из Северной, Восточной и Западной областей. Иногда даже из Морской заглядывали, хотя жители острова Дзифу, отделённые от всех заливом Комо, предпочитали не покидать свою малую родину.

Купцы неизменно останавливались здесь и проводили несколько страж – а не особо прихотливые могли задержаться и на пару-тройку ночей, – рассказывая друг другу и местным завсегдатаям байки родных провинций. Торговцы – самые болтливые люди. Они ездят по Шинджу и знают всё обо всём. А пьяные торговцы – подарок судьбы для всякого, кто хочет узнать то, о чём не ведут светские беседы.

Мэзэхиро свистнул и спешился. Тринадцать самураев последовали его примеру.

– Господа, господа! – к ним подбежали трое мальчишек и неуклюже поклонились. Самый высокий потянулся к поводьям. – Позвольте поухаживать за вашими лошадьми!

Мэзэхиро бросил им три серебряные монеты – всем по одной, отчего ребята переглянулись и попробовали каждую на зуб, явно не веря собственным глазам, – и бросил через плечо, скрываясь за дверью:

– Хорошенько вычистите и накормите. Их ждёт долгий путь.

Внутри было малолюдно: почти все торговцы уже добрались до столицы. Они не могли пропустить свадебную церемонию принцессы, ведь в честь неё было организовано пышное празднество, на фоне которого меркла даже ежегодная Ночь огней. И конечно, частью этого события была ярмарка. Самая крупная ярмарка за последние шестнадцать лет – после той, что император устроил в честь появления принцессы на свет.

– Господа, я присяду?

– Самурай… хк? – один из купцов был уже явно не в состоянии поддерживать беседу. Но именно такие Мэзэхиро и нужны.

– Глупец, глаза разуй! Это командир! – второй мужчина, старше и опрятнее, суетливо привстал и поклонился, пока Мэзэхиро устраивался на полу напротив парня – тот моргал, безуспешно пытаясь сфокусировать взгляд. – Простите его, господин, что с пьяницы взять. Глаза раздупли, дурень. А вы за данью? Не знал, что на подходах собираете! Мы при воротах всегда отдаём. Но если надо сейчас, так мы конечно, всё в повозке… – он снова неуклюже поднялся, задев стол, и чуть не опрокинул выпивку на пол. Его приятель недовольно замычал.

– Не суетись. Налог отдадите на въезде, как и всегда. Я здесь не за этим. Как тебя зовут?

Купец заметно расслабился и сел обратно.

– Мичи. Ямагучи Мичи.

– Ямагучи? Из Западной области, что ли? – Мэзэхиро слегка прищурился.

– Нет-нет! Отец отца моего отца был внуком Ямагучи Наои, тот родился на западе, но сумел перебраться с семьёй на север.

– Что ж, твой предок был умён, – кивнул сёгун. – Не переживай так. Отчего же распереживался? Лучше принеси выпить, а?

– А? – бедняга обвёл глазами зал, заполненный самураями, которые уже заняли все свободные столики, и нервно сглотнул. – Всем?

– Они на службе. Возьми для нас. На вот, этого хватит, – он бросил две монеты и кивнул в сторону хозяина. – Пусть расщедрится на лучшее саке, понял? Проследи.

Купец спешно поднялся, поклонился, потом поклонился ещё раз и, крепко зажав монеты в кулаке, тут же скрылся.

– Ну что, парень, любишь выпить, а? – Мэзэхиро улыбнулся пьяному соседу. Тот непонимающе вытаращился, пытаясь поймать взгляд нового собеседника, и икнул.

– Мы ж торго-о-овцы, – он наклонился вперед и грохнул локтями об стол, – понимаешь? Нам туда-а-а, сюда-а-а, – он замахал руками в такт растягивающимся гласным, – и это неде-е-ели. А ка-а-ак, как тут недели трезвым, а? Х-ик! – он пожал плечами. – Никак, – опять взмахнул руками и откинулся назад, упёршись ладонями в пол.

– Разве ж в дороге скучно? Вы, верно, многое повидали.

– О-о-о, – пьяница запрокинул голову. – Видали. Такое повидаешь – жить – х-ик! – не захочешь!

– Да ну?! – теперь пришёл черёд Мэзэхиро наклоняться ближе.

– Говорю-ю-ю… По тракту долго ехать, мы через лес сокра… скра… – он с шумом выдохнул и произнёс, выделяя каждый слог: – Со. Кра. Ща. Ем.

– Это как же?

– По Тенистой тропе-е-е. Там что не увидишь!

– Что? – сёгун едва сдерживал свой интерес. Ему хотелось вытрясти из пьяницы всё поскорее, но он знал, что в таких случаях только терпение помогает добиться действительно важных сведений.

Пьяница осторожно осмотрелся и понизил голос.

– А где этот? Ну, этот…

– Друг твой? За саке пошёл.

– Саке-э-э, – протянул он мечтательно.

– Будет тебе саке. Так что видели?

– Он мне не верит, – пьяница махнул рукой. – Говорит, я напился. Привиделось. А я уже трезвый тогда – х-ик! – трезвый был! – он подался вперёд и теперь дышал Мэзэхиро прямо в лицо. – Я видел там… – он снова осмотрелся и, только убедившись, что никто не стоит рядом, сипло договорил, – волка.

Мэзэхиро недоверчиво отстранился.

– Волка? Их со времён войны не видели. Они вымерли тысячу лет назад.

– Я тебе – х-ик! – извините, вам, говорю. Это был волк. Оками. Своими глазами видел. Как вас сейчас.

Мэзэхиро встал, осмотрел пьяницу и положил перед ним монету.

– Лучше купи себе еды или детям чего, ладно? И домой возвращайся по тракту. Нечего по Тенистой тропе шастать.

– Господин, уже уходите? Саке… – вернувшийся Мичи подошёл к столику и неловко приподнял распечатанную бутылку.

– Саке я возьму с собой, – Мэзэхиро забрал бутылку, налил рюмку мужчине, его болтливому другу, а остальное перелил в дорожную флягу, намереваясь вылить дешёвое пойло, как только они отъедут. – Хорошей торговли!

Тот ничего не ответил, только глупо моргнул. Похоже, здесь ещё долго будут пересказывать байку о щедром командире, что лично налил простому купцу саке. Хотя для этого Мичи должны поверить…

Лес, упомянутый пьяницей, разросся от севера Иноси к центральной части острова. Тракт был длиннее и шёл по безопасному восточному побережью через крупные города. А где не было городов, стояли селения поменьше, между которыми устроились идзакаи и рёканы – постоялые дворы со всеми удобствами. Центр острова был не таким дружелюбным. Густой лес, дикие звери и, возможно, кое-кто пострашнее. Конечно, и там встречались вырубленные полянки, где ютились жилища отшельников, но всё же это было опаснее тракта. Кто знает, каким безумцам взбрело в голову поселиться на опушке зловещего леса? Едва ли эти люди безобидны.

Тенистой тропа звалась не просто так – нависшие над ней раскидистые ветви почти не пропускали солнечных лучей. Самая короткая дорога к северу, но самая опасная и малохоженая. Редкие смельчаки – или отъявленные жадные пьяницы – выбирали её, чтобы сэкономить время в пути, истратить меньше припасов на дорогу и получить больше прибыли со столичной ярмарки.

– Господин, куда дальше? – тринадцать лучших самураев империи смотрели на него в ожидании.

Лошадей уже вывели. Чистые и сытые, они довольно притопывали копытами и, слегка пофыркивая, подставляли лбы под пальцы своих хозяев.

– В место, недоступное для ока Аматэрасу.

О центральной части Шинджу ходило немало легенд. Говорили, люди там живут дикие, не молятся Ватацуми и поклоняются лесному духу. Но Мэзэхиро не верил россказням, хотя и запоминал их все, чтобы потом проверить наиболее подозрительные и, возможно, не бессмысленные.

Достигнув кромки леса спустя три коку, он затылком ощутил, как его небольшое войско словно стало ещё меньше, усохло под гнётом страха. Пока они вглядывались в тьму между стволами, казалось, тьма так же пристально изучает новых гостей, забираясь им под кожу, заставляя содрогнуться.

Этот лес звался Ши. Кто-то говорил, что это имя от первого слога Шинджу, кто-то – что название лесу дали его обитатели, чтобы туда никто не совался. Согласно легенде, Ши был бесплотным духом смерти, пронизывающим всё, чего не касаются лучи солнца.

Лошади заржали и беспокойно затоптались на месте, когда поняли, что их направляют в этот непроглядный мрак. Мэзэхиро спешился. Хотя скакуны самураев были известны своим бесстрашием и даже злобой – из-за чего никто никогда не осмелился бы украсть такого коня, – даже они трусили перед Ши.

– Оставим их здесь, – сёгун отпустил поводья.

Мэзэхиро слишком любил животных, чтобы заставлять их сходить с ума от ужаса в дремучем лесу. Лошадь же, осознав, что никто не потащит её в это страшное место, умчалась прочь, подальше от Ши. Мэзэхиро знал, что далеко она не убежит, будет дожидаться своего хозяина. А если хозяин не вернётся – во всяком случае не останется привязанной умирать.

Самураи послушно последовали примеру сёгуна и тоже покинули сёдла своих лошадей. Кто-то шептал боевому другу слова ободрения, кто-то просил не нарываться на неприятности. Самурай и его конь – две души, сплетенные вместе. Неделимы. Хотя лошади воинов и отличались злобным нравом, каждый ученик школы сёгуна с юности выбирал себе животное, которое приручал, с которым выстраивал крепкую связь.

То же касалось и вооружения. В детстве мальчиков обучали владению разным оружием, но однажды каждый понимал, чем будет биться всю оставшуюся жизнь. Кто-то, как Иоши, сын Мэзэхиро, выбирал дайсё – пару мечей. Он души не чаял в клинках и даже под подушкой хранил короткий сёто, что отец подарил ему на четырнадцатый день рождения. Но сам Мэзэхиро предпочитал лук.

Атака на расстоянии даёт преимущество и позволяет не лезть на рожон, легко уничтожая врагов. Он любил разить издалека. Любил чувствовать власть, особенно над теми, кто умеет летать. Всего-то нужны хороший лук, перчатка из кожи оленя и мастерство, отточенное годами. Этого у него было в достатке. Твёрдо стоя на земле, он одним движением накладывал стрелу на тетиву, зажимал её большим пальцем, оттягивал тетиву за ухо и, прицелившись с поправкой на ветер, скорость полёта стрелы и движения противника, отпускал.

Он никогда не промахивался.

Конечно, Мэзэхиро был искусным воином и в ближнем бою. Но ему претила грязь – неотъемлемая часть битвы на мечах. Сёгун не выносил чужой крови на своих руках. Он любовался, как наконечник стрелы вонзается в плоть, как стекает по древку кровь, пропитывая почву под мёртвым телом. Он старался убивать первым выстрелом. Не любил ранить. Рана – тоже грязь.

Они вошли в лес. Повеяло могильным холодом. Хотя время жизни едва успело сменить время силы и вечер выдался тёплым, а на открытом пространстве – даже жарким, но здесь, в сумраке, в месте, скрытом от богов, словно не бывало ни времени роста, ни времени жизни. Словно это страна Ёми – обиталище темных духов в западных землях, – а не центр великой светлой империи.

Здесь, в Ши, пахло смертью. Живые не должны дышать этим воздухом. Откуда же в таком тёмном месте могли взяться волки? До войны они населяли западное побережье, но те леса были выжжены десятками сражений, и оками – немногочисленные посланники богов – погибли вместе с ними, оставив после себя бурые пустынные холмы.

Мэзэхиро понимал, что, возможно, гонится за бредом беспробудного пьяницы. Но если есть хоть малейшая возможность, что оками живы, он должен это узнать.

Самураи неторопливо и осторожно шли следом. Кто-то, конечно, храбрился и смотрел вперёд, словно не замечая перемен вокруг, но большинство разглядывали чёрную землю под ногами, стараясь не наступить на что-нибудь странное, а некоторые совсем съежились, словно трусоватые путники, а не императорские воины. Но Мэзэхиро не злился даже на тех, кто трусил. Они шли по Тенистой тропе. Здесь осторожность никогда не будет лишней. Поэтому ладони всех мечников как бы невзначай легли на рукояти.

Прошло около двух коку. Никто не жаловался, но Мэзэхиро слышал, как воины шепчутся за спиной. Самураи не понимали, зачем они пришли в это богами оставленное место. Хуже всего было то, что Мэзэхиро и сам не знал. Он шёл вперед в надежде хоть что-то увидеть, но вокруг было так темно, что даже очертания кустов, росших вдоль тропы, терялись во мгле.

Возможно, это была глупая затея. Не стоило верить пьянице. Сёгун даже начал злиться на себя: понадеялся на правдивость сказки о древних волках, тут же пустился в погоню за ними, да ещё и лучших самураев потащил за собой.

Но вдруг во тьме, окутывающей их путь, забрезжило призрачное голубоватое сияние. Мэзэхиро остановился и поднял руку. Справа в глубине леса что-то светилось, и это зыбкое свечение доходило до тропы, рассеиваясь у самых ног самураев.

– Видите?

– Что-то светится, – один из самураев шагнул к обочине тропы. Мэзэхиро увидел, что это Дэйки, самый старший и опытный. – Хотите проверить, что это?

– Или кто.

– Думаете, это животное? Светящееся?

Мэзэхиро различил в голосе воина недоверие, но решил, что тот имеет право сомневаться.

– Что мы знаем об этой части леса? Ничего нельзя исключать.

– Я могу разведать, – самый юный из самураев подошёл ближе.

Хотэку. Тихий, скрытный и молчаливый, он всегда держался особняком. Мэзэхиро не любил его. Ему будто недоставало чести для открытого равного боя. Он напоминал сёгуну шиноби – слишком тихий, слишком незаметный… как те, кто вонзает меч в спину. Мэзэхиро не любил шиноби. Мэзэхиро не любил схожесть Хотэку с ними. Он и оставил вчерашнего ученика при себе только для того, чтобы тот всегда был на виду. И никогда не поручал ему важных заданий, опасаясь предательства. Хотя Хотэку ни разу за время учёбы или службы не давал повода усомниться в своей верности, но доблестной самоотверженности он тоже не проявлял.

– Ты уверен? Здесь наверняка полно опасных тварей, – сёгуну не хотелось доверяться столь юному самураю, но рисковать кем-то более опытным не хотелось ещё больше.

– Если это живое существо, любой из отряда скорее спугнёт его, – Хотэку всмотрелся в заросли, пытаясь разглядеть, что они за собой прячут. – Я единственный смогу подобраться к нему близко и незаметно.

И Мэзэхиро пришлось признать бесспорную правоту его слов.

* * *

Хотэку помнил лес. Стоило им ступить под его сень, как он вдохнул полной грудью и впервые за последние десять лет почувствовал себя дома.

Сейчас он бесшумно двигался среди густых зарослей, пригибаясь и ловко уворачиваясь от раскидистых веток, которые тянулись к нему, цепляясь за одежду. Хотэку не был уверен, рад ему лес или разгневан его возвращением. Но одно знал наверняка: ни один куст не позволил бы ему сойти с тропы, если бы его не ждали.

Хотэку заметил свечение гораздо раньше, чем Мэзэхиро-сама остановил самураев. Их отряд продвигался едва ли не на ощупь, пытаясь не сбиться с пути, не предполагая, что Ши всё равно не пустит их в чащу. Когда-то местные жители Ши проложили несколько троп, включая Тенистую, чтобы позволить людям пересекать лес, но держать их на расстоянии. И слухи об опасности леса пустили те из них, кто мог превращаться в человека и посещать город.

Хотэку был одним из них. Из тех, кто остерегается коренных жителей Шинджу – потомков Ватацуми – и не покидает границ леса Ши. Лес был его домом, самым родным и безопасным местом на всей земле. До тех пор, пока он не выбрал свернуть с пути и стать тем, от кого его просили держаться подальше.

– Ты такой же незаметный и бесшумный, как лось в поисках пары. Эти железяки я увидел еще на тропе, – лениво сообщил лежащий под деревом волк, размерами не сильно уступающий самому Хотэку.

– Акито, – Хотэку выпрямился и шагнул из тени на небольшую поляну. Глупо было рассчитывать, что он останется незамеченным. Не для Акито. – Ты и сам сияешь так, что даже слепой заподозрит неладное.

– Никак не могу к этому привыкнуть, – волк поднялся с земли, и его обычно серая шерсть пошла голубой рябью. – Ты привёл этих людей?

– Скорее они меня.

– И что вам нужно?

Оторвать взгляд от шерсти было трудно, но Хотэку знал, что это необходимо. Как бы он ни боялся смотреть в глаза Акито, как бы ни страшился обнаружить в них ненависть или – того хуже – разочарование, он должен был это сделать. И сделал. К своему облегчению, Хотэку не смог распознать в них ни единого чувства, зато понял, как не хватало ему взгляда Акито все эти годы. Того самого взгляда, что стал его первым воспоминанием.

Единственное, чего ему хотелось в этот миг, – броситься волку на шею, как когда-то, и, заливаясь слезами, рассказать обо всём, что с ним происходило все эти десять лет. Вжаться мокрым лицом в шерсть, вдохнуть родной запах и почувствовать тепло, ближе которого не было. Но вместо этого Хотэку, глядя в чернильный омут глаз, ровным тоном произнёс:

– Кто-то похитил Кусанаги из дворца. Вся армия обыскивает остров.

– Думаете, вор в Ши? – так же спокойно уточнил Акито.

Хотэку гадал, чувствует ли он хоть что-то, но не мог разглядеть ни радости от встречи, ни злости, ни даже равнодушия.

– Сёгун не склонен делиться подробностями, особенно со мной. Он повёл нас сюда без объяснений. Но я не думаю, что местные рискнули бы… – он не договорил: Акито медленно двинулся к нему, и слова застряли в горле.

– Может, он и прав, – сказал волк, останавливаясь в шаге от Хотэку. – Тебе ли не знать, как в Ши много ёкаев. Никому не хочется, чтобы у людей была возможность прервать бессмертную жизнь.

– Так это кто-то из местных?

– Если и так, то я не представляю, у кого могло хватить храбрости… или безрассудства.

– Уверен? Ты ведь знаешь всё обо всех.

– И если бы ты всё ещё жил здесь – стал бы первым, на кого я мог подумать. Но других таких у нас нет. Жители Ши сами оградили себя от людей всеми возможными способами, мы весьма осторожны. А ты, к слову, потерял сноровку. От тебя несёт.

Хотэку не смог сдержать улыбку. Конечно, от него несёт. Многое из того, чему учил его Акито, пришлось оставить в лесу вместе с прошлой жизнью.

– О травах, которыми ты меня научил натираться, в городе никто знать не знает. Они нигде, кроме Ши, не растут. Было бы рискованно то и дело посещать лес, к которому обычный человек боится даже подойти, – Хотэку посмотрел в сторону тропы. – За мной и так постоянно следили, сёгун до сих пор мне не доверяет. К тому же люди всё равно не чувствуют запаха так, как мы. От них скрываться проще, чем от местных.

Он окинул поляну тоскливым взглядом, всматриваясь в чёрные пустоты между стволами и вспоминая, как бегал здесь, среди зарослей, путая следы и пытаясь скрыться от Акито.

– Ты совсем не изменился. Такой же бестолковый, – волк снова лёг и зевнул. По шерсти опять прошла голубая рябь. – Я не знаю, кто похитил Кусанаги. Может, кто-то из Ши, а может, это дело рук ёкаев с побережья. Здесь нас люди не трогают, так что и мы к ним не суёмся. Это порядок, устоявшийся за сотни лет. Не думаю, что кто-то из наших рискнул его нарушить.

Хотэку кивнул. Он и сам сомневался, что решение сёгуна войти в лес могло помочь в поисках Кусанаги.

– Тебе пора, – Акито повернул морду к тропе и принюхался. – От них всё больше разит нетерпением.

– Ты прав, – Хотэку направился было обратно, но затем обернулся. – Постой. Они видели свечение. Акито, поздравляю. Твой сын станет достойным преемником посланника богов.

Волк оскалился в довольной улыбке.

– Его имя Джиро. Надеюсь, однажды вы познакомитесь.

Хотэку снова кивнул, не в силах что-либо ответить, и побежал к тропе. Ком в горле так давил, что даже дышать стало больно. Больше всего на свете ему хотелось остаться, познакомиться с Джиро и провести жизнь здесь, в Ши. Он скучал по лесу. Скучал по своему дому. По этому прохладному воздуху, по темноте, в которой так легко скрываться от людей, и, конечно, по самому дорогому, что у него было, – семье. Хотя он хорошо относился к людям, которые приютили его в городе, и был им за всё благодарен, роднее волков для него никого не было. Семья оками. Семья посланников. Его семья. И он очень хотел увидеть своего маленького брата. Акито дал ему имя Джиро. Второй сын. Значит, Хотэку остался для него первым. Остался сыном, хотя и ушёл в мир людей, закрыв все пути к возвращению.

Уже подходя к тропе, Хотэку понял, что забыл о самом важном – Мэзэхиро-сан ждёт объяснений, а то и самого неведомого светящегося предмета или животного. Сначала он мысленно обругал себя за несообразительность, а затем похвалил за то, что по привычке продолжал двигаться совершенно бесшумно. Наверняка за кустами его ещё никто с тропы не заметил. Осторожно развернувшись, Хотэку направился обратно, но не к поляне оками, а в сторону от неё, туда, где росли ядовитые грибы, так похожие на любимые им вёшенки.

Эту поляну он нашёл лет в пять, когда Акито начал изредка отпускать его самостоятельно гулять по лесу. Недалеко, оставляя мальчика на расстоянии своего нюха, но уже давая чуть больше свободы и не сопровождая на каждом шагу.

Первая же самостоятельная прогулка привела Хотэку к поваленным деревьям, усеянным грибами, и счастью его не было предела – такого изобилия он в жизни не видел! Странно, что никто из местных их ещё не растащил. Так как дело было днём, грибы не показывали свою истинную природу и успешно прикидывались безобидными вёшенками, от которых маленький Хотэку был без ума.

Его спасло только то, что, хотя обычно он тащил всё в рот, в этот раз находка вскружила ему голову. Нос уже чувствовал аромат жареных на костре грибов, обязательно с листьями шисо, надо только пойти и поискать его… Ради такого ужина Хотэку готов был совершить невозможное: подождать и не набивать живот свежими грибами, тем более что после них ему обычно становилось плохо, и это портило впечатление от вкусной еды.

Собрав в охапку столько, сколько смог унести, он довольный потащил грибы домой, намереваясь прихватить корзинку, которую сплел для него отцовский друг, набрать ещё хотя бы столько же и отправиться на поиски шисо.

Увы, планам суждено было рухнуть. Акито, завидев сына с добычей, увёл его подальше от дома и заставил всё выбросить, а затем пойти к реке и тщательно вымыться. Хотэку не поверил, что грибы ядовиты, он ведь ел их столько раз! Но когда на смену солнцу на небо высыпали звёзды – отец отвёл его к той поляне, и он увидел, как ядовитые грибы раскрыли свои жабры и засияли холодным светом, показывая опасное нутро.

Это было красиво. Смертельно красиво. И сейчас он снова шёл навстречу своей однажды несостоявшейся смерти. Хотя ночь ещё не наступила, сумерки уже сгустились, а значит, грибы должны себя проявить.

Так и случилось: он завидел их ещё издали, за несколько десятков шагов. Он помнил это место, заваленное буковыми стволами. Мёртвые деревья густо поросли грибами, чьи шляпки пестрели от светло-коричневых до тёмных с жёлтыми пятнами. Жабры грибов источали свет, неяркий, но достаточный, чтобы самураи поверили, будто видели с тропы именно его.

Осторожно сняв гриб побольше, Хотэку как можно скорее вернулся к отряду и показал свою добычу.

– Надо же, никогда таких не видел! – весело присвистнул Ивао. Детский восторг на его лице никак не вязался с бочкообразной фигурой.

– А по мне, так похожи на вёшенки, – присмотрелся Кио. – Интересно, они съедобные?

– Попробуй, твой желудок всё выдержит, – подтолкнул его Ивао.

– Нет, – покачал головой Хотэку. – Очень ядовиты.

– Откуда знаешь? – подал голос сёгун. Он ничем не выдал своих подозрений, но Хотэку знал, что Мэзэхиро-сама не задаёт вопросов из праздного любопытства.

Хотэку прикусил язык. Действительно, откуда он мог знать хоть что-то о грибах, которые нигде, кроме этого леса, не растут?

– Я… У меня мама очень любит грибы, поэтому у нас есть свиток с записями её знакомого грибника. Я его часто в детстве читал, – соврал он. Его мать в жизни не задумывалась о грибах, и дома их ели нечасто, отдавая предпочтение бобовым начинкам.

Мэзэхиро-сан кивнул, то ли соглашаясь, то ли не веря ни единому слову, и скомандовал:

– Возвращаемся.

* * *

Мэзэхиро вёл отряд к выходу и сокрушался про себя. На что он рассчитывал, когда отправлялся с самураями в Ши, да ещё и поверив словам пьяного купца с севера? Что обнаружит волка? Что сможет напасть на него и что-то выведать? Что они смогут взять его в плен и пытать? Оками – старая легенда. Нет даже никаких подтверждений, что они существовали на самом деле. Возможно, это просто древние волки, обычные животные, в которых нет ни капли божественной силы. Потому они и не пережили войну.

Сейчас Мэзэхиро чувствовал себя глупцом, который поступил не разумнее юноши. Даже Иоши наверняка повел бы себя умнее. Нужно было что-то придумать, что-то предпринять, искать настоящие следы преступника, а не гоняться за призраками прошлого, выдуманные безымянным забулдыгой.

С этими мыслями он вышел из леса и громко свистнул. Из-за холма выбежала лошадь и галопом пустилась к хозяину. Следом показались остальные кони. Мэзэхиро невольно залюбовался зрелищем: четырнадцать скакунов, под чьими копытами сотрясалась и разлеталась земля, торопились к хозяевам. Нет коня прекраснее, чем тот, что чувствует свободу ветра, но умеет слушать волю человека. Идеальные в службе и на войне. Верные, как самурай своему господину. До самой смерти.

Мэзэхиро хотел продолжить поиски, но Аматэрасу уже покинула небо, оставив вместо себя россыпь звёзд и своего блеклого брата. Император велел вернуться к утру и присутствовать на празднике, так что сёгун приказал седлать лошадей, повернул на юг и повёл отряд к Иноси, уверенный в том, что это их последняя ночь в стенах столицы. Праздник он проведет, допрашивая жителей города, а после его отряд отправится по восточному тракту и, если потребуется, пройдёт Шинджу до самого севера, но найдёт Кусанаги и его похитителя.

Сердце проснётся

Каждый год Киоко с трепетом ждала свой день: шестой день Красивого месяца. И каждый год, не изменяя своим привычкам, Ватацуми ещё с ночи начинал щедро поливать землю дождём. Во всяком случае, жители Шинджу верили, что это Ватацуми, и каких только легенд не выдумали на сей счёт. И о том, что принцесса – избранница Создателя и он так благословляет каждый её новый год в мире. И о том, что она, наоборот, принесла в мир несчастье, а Ватацуми пытается смыть его с земель своего народа. А кто-то утверждал, что дождь в этот день и есть проклятие, ведь в некоторые годы он был так силён, что затапливал поля с посевами, гнал реки из берегов и размывал почву, делая дороги непроходимыми.

Киоко давно научилась не обращать внимания на россказни. Мало кто считал её злом во плоти, и эти люди не приходили во дворец, только отравляли слухами толпу за его стенами. Остальные либо ни во что не верили, либо считали Киоко избранницей, отчего становились ещё любезнее, и это неизменно вызывало у неё улыбку.

Сама Киоко считала дождь просто дождём. Она не верила, что богам есть дело до мелких жизней в Шинджу. Если Ватацуми и создал их мир, он давно забыл о своих детях, как и другие причастные. В этом она убедилась давно и теперь просто радовалась, что тучи надёжно прячут её от взгляда Аматэрасу.

Но в детстве всё было иначе – наравне со всеми она почитала богиню красного светила. В Шинджу верили, что Аматэрасу – свет, приглядывающий за женщинами и детьми. И Киоко с Хидэаки, её старшим братом, перед каждым рассветом возносили богине свои – особенные – молитвы. Эта небольшая, лишь для них двоих, традиция возникла, когда ей было пять лет. Ту ночь она запомнила навсегда.

В небе светила почти полная луна, заливая комнату тусклым светом. Киоко уговорила Каю – свою любимую и самую добрую служанку – оставить окна распахнутыми, чтобы перед сном полюбоваться садом в лунном сиянии. Кая, конечно, не могла отказать принцессе в столь невинной просьбе, поэтому Киоко уснула под стрекот цикад, а проснулась, как ей показалось, глубокой ночью, услышав неясный скрежет. Глаза распахнулись так резко, что сна как не бывало. Она даже успела подумать, как, оказывается, легко проснуться бодрым, если хорошенько испугаться. Но это осознание утонуло в леденящем душу ужасе, когда взгляд упал на виднеющийся сквозь сёдзи тёмный силуэт. Киоко натянула одеяло до подбородка. Тишина длилась так долго, что она уже начала думать: тень эта – игра света, и звука на самом деле не было. Выждав ещё немного, она осторожно шевельнула рукой и рискнула слегка приспустить одеяло, но стоило постели зашуршать, как тьма с той стороны пришла в движение. Скрежет повторился. Киоко замерла – тень тоже. Она сделала глубокий вдох и постаралась унять сердцебиение. Ей казалось, что в груди стучит слишком громко, и чудовище обязательно это услышит.

Дверь в комнату начала медленно приоткрываться. Дыхание перехватило, голова сделалась тяжёлой, а шея мокрой. Страх завладел телом. Киоко хотелось закричать или хотя бы зажмуриться, но всё, что она могла, – только смотреть на увеличивающийся проём. Не моргая и не дыша. И каждое мгновение длилось вечность вечностей. А потом тень вползла внутрь.

Странно, но очертаниями она не походила на чудовище. Скорее на человека. Но Киоко знала, что некоторые ёкаи могут обращаться в людей. Акихиро-сэнсэй уже начал её учить, и, если демон надеялся её обмануть, ничего у него не выйдет. Правда, кричать о своей догадке она не могла. В горле сделалось больно, и, даже реши она что-то сказать – Киоко была уверена, – не сумела бы выдавить ни слова. Возможно, она не сумела бы выдавить даже хрип.

– Киоко, спишь? – шёпотом заговорила тень. – Это я, Хидэаки.

Киоко почувствовала, как по телу растеклось облегчение и все мышцы разом обмякли.

– Не сплю, – прошептала она в ответ. Теперь испуг показался ей глупым. Конечно, это не могли быть чудовища. Дворец хорошо охраняется, она это знает, так откуда им взяться? Киоко приподнялась и опёрлась на подушки, усаживаясь поудобнее. Она подтянула одеяло, чтобы прикрыть плечи, и взглянула на брата внимательнее. – Разве пора уже вставать?

– Хочу тебе кое-что показать. Это ненадолго. Потом вернёшься обратно и успеешь поспать до того, как Кая придёт тебя будить.

– Что показать? – спать Киоко уже не хотела, но всё происходящее казалось ей странным и ненастоящим. Отец учил, что во дворце есть распорядок, правила и их нужно уважать. Сейчас что-то шло не по правилам, и Киоко не очень понимала, как такое возможно.

– Не волнуйся, мы никуда не будем выходить. Подходи через четверть коку в общую комнату. Только постарайся тихо. Хорошо?

– Ладно.

– Отлично, жду, – с этими словами Хидэаки выскользнул за дверь, задвинув сёдзи, и исчез.

Растерянная Киоко послушно сползла с постели, взяла простое голубое кимоно без вышивки, которое надевала только в комнате и могла справиться с ним без помощи Каи, быстро подпоясалась и вышла следом за братом. Ощущение неправильности происходящего не покидало. Если её увидят в таком виде – будет большой скандал.

Хидэаки, как и сказал, ждал её в общей комнате. Он сидел на подушке за низким столом и, заметив Киоко, молча поманил её, приглашая сесть рядом. Она робко приблизилась, всё ещё не веря, что вышла из спальни, пока все спят, и устроилась на соседней подушке. Дворец был непривычно тихим. В этой части и днём бывало неуютно, потому что спальни обычно пустовали, но сейчас Киоко чувствовала какую-то покинутость. Она любила ночь, но любила её под одеялом в своих покоях, где знала каждый угол. В этой комнате она не любила ничего. Пустующая большую часть времени, она казалась ей огромной, почти как тронный зал. Только там, в отличие от этого места, бывали люди. И много. А здесь – одни столы.

– Скоро рассвет, – сказал Хидэаки. Они сидели напротив окна, и Киоко заметила, что его взгляд прикован к горизонту. – Ты когда-нибудь видела, как просыпается Аматэрасу?

– Нет. Мама говорит, что все должны спать, когда спят боги. Они не могут нас защищать в этом мире, поэтому мы должны прятаться в мире снов.

– Да, мне тоже так говорили, – он усмехнулся. – Хорошая сказка, чтобы укладывать детей вовремя.

– Разве это неправда?

Хидэаки хмыкнул.

– Если мне когда-нибудь доведётся повидаться с Аматэрасу, я обязательно у неё спрошу.

– Она же на небе, ты никогда с ней не поговоришь, – засмеялась Киоко. Хидэаки был гораздо старше её. Он уже давно учился у Акихиро-сэнсэя и целый год посещал школу сёгуна, но иногда говорил настоящие глупости.

– Смотри, – он кивнул в сторону окна, и Киоко повернулась. По небу уже разлились розоватые полосы, а глубокая синева превратилась в цвет голубой гортензии. – Пойдём на балкон, оттуда вид лучше.

Рассвет впечатлил Киоко. Когда появились первые лучи, она широко раскрыла глаза и старалась не моргать, чтобы не пропустить ни одного мгновения.

Хидэаки указал на то место, откуда пробивался солнечный свет, и сказал:

– Видишь, Аматэрасу начинает подъём. А вечером опускается. Значит, где-то внизу её можно найти. Только представь, мы могли бы встретиться с богиней! И не просто с богиней, а с самой прекрасной богиней всех миров. Поклониться ей и принести дары, испросить благословения для жителей Шинджу. И даже что-нибудь для себя!

– Я бы попросила меньше дождей в Водном месяце! – восторженно подхватила Киоко. – Чтобы мы чаще ездили в Малый дворец и могли больше отдыхать на берегу Драконьего моря!

– Вот, значит, что для тебя важно, – засмеялся Хидэаки. – Принцесса хочет больше солнечных дней, пусть уж богиня постарается для дочери Первейшего!

– Пусть постарается, – она кивнула, стараясь напустить на себя серьёзный вид, однако губы всё равно расползлись в улыбке.

Хидэаки засмеялся громче, но быстро осёкся и опасливо обернулся на вход в комнату.

– А ты бы что попросил?

– Я? – Он задумался. – Я бы попросил забрать меня в свой мир, на небо. Оттуда наверняка открываются лучшие из видов. Я бы хотел увидеть весь мир…

– Забрать? – улыбка Киоко тут же потухла, а глаза наполнились слезами. – А я? Ты меня оставишь?

– Что? Нет! Нет, конечно! – он обнял её и прижал к себе, отчего Киоко совсем перестала сдерживаться и разрыдалась с громкими всхлипами.

Она уже не боялась, что кто-то проснётся. Пусть услышат, придут и заставят Хидэаки остаться!

– Я тебя никогда не оставлю, слышишь? Сверху я смогу всегда присматривать за тобой. И я попрошу Аматэрасу не забирать меня, пока ты не подрастёшь и у тебя не появится муж. Я же твой старший брат. Мой долг – защищать тебя от всего на свете. Даже от этих слёз, – он провёл большим пальцем по её щеке, но только размазал влагу по коже.

– Тогда я никогда замуж не выйду, – всхлипнула Киоко, пытаясь убрать волосы с мокрого лица. Но слова брата подействовали, ей стало спокойнее. Она даже вспомнила вчерашние слова своей наставницы Аими: «Ваше лицо не должно быть повестью о вашей ками», что означало всегда сохранять невозмутимость, – и выдохнула, отпуская свою грусть, но предательский судорожный всхлип всё испортил. Хидэаки, глядя на это представление, рассмеялся, и Киоко рассмеялась вместе с ним. Да, ей предстоит ещё долго учиться скрывать чувства.

Отсмеявшись, они снова посмотрели на восходящее солнце – оно успело окрасить небо в нежно-голубой и высветить редкие белые облачка – и остаток времени просидели молча.

С тех пор это стало их ежеутренней традицией. Хидэаки поднимался за два коку до рассвета, с наступлением стражи дракона, чтобы успеть подготовиться к занятиям. И, собравшись, скрёбся в дверь Киоко, словно заблудившаяся мышь, которой надоело плутать в бесконечных коридорах дворца, и она решила найти быструю смерть, обратив на себя внимание человека. Больше Киоко не пугалась этих звуков. Они будили ее и делали каждое утро добрее. Она кое-как набрасывала кимоно – в конце концов перестала его даже подпоясывать – и бежала в общую комнату. Через пару месяцев слуги перестали делать вид, что не замечают вылазок детей, и теперь с вечера оставляли для них что-нибудь из еды, а в тёплое и сухое время выносили подушки на балкон. Позже Кая распорядилась перенести туда и один из небольших столов, так что их маленький ритуал превратился в настоящий секрет половины дворца Лазурных покоев, но все слуги надёжно хранили детскую тайну, оставляя императора с императрицей в неведении. По крайней мере, так дети думали.

Беззаветная любовь Хидэаки к Солнечной богине в конце концов передалась и Киоко. Она верила, что та оберегает их – своих утренних детей. Это время стало для неё особенным. С каждым восходом они встречали Аматэрасу. Киоко всегда делала это тихо и благоговейно. Она любила солнце, полюбила Солнечную богиню и выучила наизусть все легенды о ней. И хотя это было не принято, поверила в неё даже сильнее, чем в Инари, мать мира Шинджу, из чьего лона вышел первый человек.

Всё изменилось через четыре года. Был ясный день, ни единого облака. Весь мир был охвачен взором Аматэрасу. Хидэаки отправился с императрицей собирать дикие цветы. Их мать всегда придумывала себе занятия, которые повергали двор в недоумение. Вот и в тот раз: ей принадлежал самый большой сад империи, а ей понадобилась какая-то трава с полей. Но император давал ей полную свободу и своё одобрение, а дети были счастливы к ней присоединиться, потому брат часто сам просил мать взять его с собой.

Но в тот день они не вернулись. С наступлением сумерек отец отправил на поиски отряд, и к утру во дворец привезли бездыханные тела императрицы, принца и четырёх самураев, их сопровождавших. Точнее, то, что от них осталось. Сказали, что они подошли слишком близко к Ши, и их растерзали лесные звери.

Киоко не помнила, как узнала обо всём. И почти не помнила последующие дни. Слёзы и боль где-то внутри, которая разрывала грудь, – вот всё, что сохранилось в памяти, да и то смутно. Горечь утраты быстро сменила пустота, которую вскоре заполнила ненависть. Ей говорили, что виноватых нет. Отец, учителя, даже Кая – все твердили одно: звери редко выходят из леса, но и такое бывает. Видно, в тот день они были голодны. Но Киоко нужно было обрушить на кого-то свой гнев. Она возненавидела лес и мечтала, чтобы отец отдал приказ сжечь его дотла, а потом убить всех животных, что выбегут и успеют спастись. Она тысячи раз представляла себе перед сном, как стоит в первом ряду армии у пылающих деревьев и ждёт, когда появятся звери, убившие Хидэаки, убившие маму. Этой ненависти хватило на несколько месяцев. А потом и она ушла.

После долгих разговоров с Акихиро-сэнсэем и Аими-сан ярость начала отступать. Учитель говорил, что нельзя никого винить за его природу, а наставница напоминала, что грозы в душе бывают, но важно уметь сохранять достоинство, даже когда рушится твой мир. В итоге Киоко с ними согласилась. Она поглубже запрятала воспоминание о смерти родных и больше ни разу не проявила своей отчаянной злости. И ненависть к лесу с его животными остыла. Глупые звери не виноваты в том, что хотели есть. Если кто и мог предотвратить несчастье – точно не они, ведомые животным началом. Нет. Но это могла сделать Аматэрасу.

Богиня, наблюдающая за всем с небесной выси, дарующая защиту женщинам и детям, позволила этому случиться, позволила умереть матери и ребёнку. А они так её любили. Хидэаки точно любил. Он почитал Аматэрасу. Каждое утро наблюдал, как её диск окрашивает чёрное небо багрянцем, съедая звёзды и луну, как он освещает мир – их мир, который рухнул в тот миг, когда Киоко узнала о смерти своих самых близких людей.

С тех пор она решила больше не выходить на их балкон и пообещала себе не встречать ни единого рассвета.

А спустя полгода ей приснился сон. Они с Хидэаки стояли там, как прежде, смотрели на тёмный горизонт без единого проблеска солнца и держались за руки. Его ладонь была холодной и липкой, а смуглая кожа совсем побледнела.

– Киоко, прости меня, – прошептал Хидэаки, и голос его прошелестел опадающей листвой.

– Я тебя никуда не отпущу, – она крепче сжала его руку, придвинулась ближе и прижалась щекой к плечу. Кожа брата была холоднее ночного ветра, что трепал её волосы и распахнутое кимоно.

– Тебе всего девять. Прости. Я обещал оставаться дольше. Я должен был сдержать обещание, но не смог. Мне так жаль, – он поцеловал Киоко в макушку, и она подняла голову, чтобы рассмотреть лицо брата. Худое, с бесцветными глазами навыкате и впалыми щеками, оно было совсем не такое красивое, каким она его помнила. Даже его густые чёрные волосы, вызывавшие у неё зависть, поредели и походили теперь на тёмно-серые жёсткие нити.

– Почему ты умер, Хидэаки?

– Это неважно. Зато теперь мне навсегда двенадцать и не придётся взрослеть, – он горько усмехнулся. – Но ты вырастешь, Киоко, и станешь сильной. Я знаю. Я видел. Тебе будет очень трудно, и мне бы так хотелось быть рядом! Но ты сможешь всё, сестричка. Поверь мне, хорошо? Я буду присматривать за тобой. И буду тобой гордиться.

– Я хочу только, чтобы ты вернулся, – всхлипнула Киоко. Она ничего не понимала и не хотела понимать. Она только хотела вернуть своего брата. Но Хидэаки покачал головой, и его тело начало таять, рассеиваясь под порывом ветра. Киоко потянулась вперёд, пытаясь схватить бесплотные остатки тени, и проснулась, ощутив под ладонью мягкую шерсть.

Кошка, непонятно каким образом пробравшаяся во дворец вчера. Её кошка. Император удивительно легко позволил ей оставить животное у себя. И сейчас, когда меховой комок потянулся к лицу и, ткнувшись влажным носом в щёку, заурчал, она впервые за все эти месяцы почувствовала себя по-настоящему спокойно, мысленно поблагодарила отца и почти сразу провалилась обратно в сон.

В то утро Киоко проснулась до рассвета и нарушила данную себе клятву. Она снова вышла на балкон. В последний раз. Она смотрела, как солнце, уродливое слепящее солнце, нарушает ночной покой, убивая прохладу. Смотрела, как его горб безобразно вспухает над горизонтом, и видела в нём мерзость, не понимая, как могла любить нечто столь отвратительное, несущее лишь сухость, жажду и головокружение для тех, кто посмел задержаться в его свете чуть дольше.

– Я вырасту, Аматэрасу. Я найду твоё ночное убежище, приду к тебе и заставлю тебя ответить.

Сейчас Киоко стояла перед зеркалом и, вспоминая тот день, думала, что прошло уже почти семь лет. Легко было бросаться громкими словами в девять, но гораздо труднее следовать им, когда нужно заниматься повседневными делами и учиться с утра до вечера. От былой решимости и желания отомстить остались лишь отголоски, и громче всего они были слышны в дни рождения – те самые дни, когда небо неизменно затягивалось плотными тучами, извергавшими нескончаемые потоки воды. Именно в эти дни она вспоминала, почему так любит дождь, вспоминала, кто виноват в гибели большей части её души.

Стоя в нижнем платье, она наблюдала, как Кая подбирает слой за слоем праздничный наряд, ловко справляясь с каждой тесёмкой и булавкой, и вспоминала своё обещание, данное Аматэрасу. В ней больше не было той ненависти, но именно сегодня она никак не могла отогнать странное предчувствие, которое словно подталкивало её к важному решению. Но к какому – определить не получалось.

Киоко постаралась сосредоточиться на собственном лице в отражении. Вторая служанка вырисовывала жемчужины у брови, но самая крупная никак не выходила ровной. Брови Киоко смущали. В шестнадцать девушки скрывали свои истинные лица, превращая их в бесстрастные маски, так что изогнутые линии стали двумя большими точками у переносицы. Киоко подалась вперёд, чтобы рассмотреть их внимательнее, но её тут же одёрнули.

– Ваше высочество, если вы не перестанете крутиться, я и к вечеру не закончу, а праздник уже начался, гости заждались!

– Не волнуйся, Суми, гости будут ждать принцессу сколько потребуется, – спокойно ответила Кая. – Даже если ждать придётся до завтра. Так, а теперь повернитесь ко мне лицом и позвольте поправить ваши чудесные волосы.

Киоко охотно развернулась и не сразу поняла, что пол ушёл из-под ног. Она ещё слышала отдалённые голоса служанок, когда мир поплыл и начал погружаться во тьму. Последней мыслью, возникшей из неизвестно какого закутка подсознания, стало «наконец-то».

* * *

Норико выжидательно уставилась на потерявшую сознание принцессу. Киоко дышала, это её успокаивало. Она ожидала подобного и всё же не была готова встретить перемены именно сейчас. Действительно ли это то самое пробуждение? И если да, когда она наконец очнётся? И где носит Каю, сколько нужно времени, чтобы достать воды? Она нервно дёрнула хвостом и уселась рядом с головой Киоко, бережно уложенной на подушки, которые Суми в спешке сбросила на пол. Глаза Киоко были закрыты и совершенно неподвижны. А расслабленные мышцы придали ее лицу глуповатое, хотя и довольно милое выражение.

Норико переполняло чувство долга перед принцессой, хотя она не была обязана ей служить и не клялась в верности, как поступали все жители и работники дворца. Семь лет назад, впервые оказавшись здесь, она увидела не чудовище, ненавидящее ёкаев, не избалованную принцессу, как ожидала, но девочку, убитую горем и снедаемую ненавистью. Одинокую девочку без друзей. Девочку совершенно потерянную, не знающую ничего ни о себе, ни о настоящем мире за пределами ворот её богатого дома.

Норико осталась, потому что богиня велела дождаться, когда проснётся дар. И первые годы Норико даже верила в то, что после сможет уйти. Но вот этот день настал, и Норико больше не могла себя обманывать. Ей пришлось признать, что Киоко нужна ей не меньше, чем она была нужна Киоко. До Киоко у Норико не было семьи. До Киоко Норико и не думала ею обзаводиться.

Она хорошо помнила тот день, когда её призвала богиня Каннон. Для других бакэнэко подобное приглашение стало бы величайшей радостью и честью, но не для Норико. Она была чужой среди своих. Из тех, кто крадёт то, что плохо лежит, калечит тех, кто косо смотрит, и совсем не считается с тем, что живёт во владениях богини милосердия. В конце концов, раз она милосердная – всё простит.

И ей действительно всё сходило с лап. Иногда она спускалась с гор и гуляла по Шику в облике лисы. Иногда она крала запасы вяленого лосося у своих соседей. Иногда – если настроение было особенно скверным – забредала в страну Ёми и ловила души мертвецов, ищущих покоя. Приводила кого-нибудь из них в мир живых и устраивала переполох с размахом на все западные земли.

И вот Каннон наконец призвала её к себе. Это случилось однажды утром: Норико проснулась и просто поняла, что пора. Пришло время идти. Это же знание появилось и у всех в округе. Зачем её призвали – неизвестно, но горы гудели от слухов, а некоторые из бакэнэко даже не скрывали радости и раньше времени принялись праздновать наказание несносной Норико громкими криками о долгожданном возмездии.

Та же, в свою очередь, не поверила, что обратила на себя внимание самой Каннон. А когда поверила – решила спрятаться. Затем всё-таки сочла игру в прятки с богиней бесполезным занятием и подумала о том, чтобы сбежать. Однако и эту идею быстро отвергла. Куда бежать, когда везде тебе желают скорейшей смерти? Разве что сразу к мёртвым, что тоже не казалось такой уж хорошей идеей, ведь её и там недолюбливали. В конце концов Норико решила достойно принять судьбу, какой бы та ни была.

Поднимаясь в гору, она гадала, что же её ждет. Смерть? Изгнание? Бессмертие в пытках и муках? Может, что-то похуже? Никто до конца не осознавал власть богов и их настоящие возможности.

Подъем был долгим. Невыносимо долгим. Норико устала, её мучила жажда, она десять тысяч раз прокляла всех, кто придумал, что богам нужно селиться на вершинах гор, но при этом в глубине своей тёмной души надеялась, что гора никогда не закончится. Кто знает, что её ждет, когда она доберется до цели…

Но подъём всё-таки закончился. Норико достигла вершины и осмотрелась: голые скалы превратились в зелёное плато, тучи остались внизу, а здесь, наверху, было тепло и одновременно свежо. Бесконечный цветущий сад, созданный самой природой, прятал в себе озеро, на берегу которого возвышался дворец. Дворец в Шинджу, который она увидела позже, её не впечатлил. По сравнению с чертогами Каннон он казался грязным обшарпанным минка[6] с ещё более убогими пристройками. Дворец богини был чист, как её ками, и так же светел. Осознав его величие, Норико перестала бояться. Разве может тот, кто живёт здесь, желать хоть кому-то зла? Нет, Каннон – милосердная богиня. Каннон не причинит ей боли.

Норико подошла ко входу и бесстрашно шагнула внутрь. Наверное, богиня где-то там. Вряд ли для встречи с ней придется плутать по замку. Скорее всего, нужно идти прямо. Ни в одной легенде никто попусту не бродил по покоям, все находили богов сразу, как только заканчивалось описание красоты их обители.

Перед ней открылся большой круглый зал. Большой и совершенно пустой. Один лишь трон стоял в середине помещения, да так, словно изначально задумывался пустым. Картинка не выглядела незавершённой. Всё на своих местах, только Каннон не видно.

– Норико, – голос раздался ниоткуда и отовсюду. Норико задрала морду и посмотрела на расписные своды. Любопытно, кто их расписывал? Среди бакэнэко не бывает выдающихся художников. Хотя некоторые и пробуют себя в искусстве, всё-таки они остаются охотниками. Значит, это кто-то другой. Впрочем, об этом можно подумать и позже. Пока хорошо бы разобраться, откуда исходит голос. – Рада тебя видеть.

Воздух впереди замерцал и уплотнился. Постепенно начали проявляться очертания силуэта: она стояла подобно человеку – на двух лапах, и длинный хвост обвился вокруг них. Передние же произвольно повисли с плеч. Черты морды обрисовались чуть позже: большие глаза, небольшой чёрный нос и, конечно, усы. Уши показались Норико непропорционально огромными, но на удивление подходящими ко всему прочему. То, что на первый взгляд казалось изъяном, нарушением гармонии, было совершенством. Всё так, как нужно.

Наконец богиня воплотилась окончательно и шагнула навстречу. Она по-прежнему стояла на двух лапах, как бакэмоно[7], и этого Норико понять уже не смогла. Сама она всегда предпочитала использовать четыре – так устойчивость и скорость не в пример выше.

– Надеюсь, ты не сильно устала, пока добиралась? – мягкий урчащий голос проникал в разум и успокаивал. Норико, конечно, устала, но эта усталость была тысячи лет назад, а сейчас она ощутила полное умиротворение.

– Нет, госпожа, со мной все хорошо, – она подогнула передние лапы в поклоне.

– Рада слышать, – Каннон улыбнулась, не спеша подошла к трону и устроилась на нем, уложив длинный гладкий хвост на колени. – Надеюсь, тебя не смущает мой внешний вид? Я не была уверена, как мне явиться. Признаюсь, не очень люблю ходить на четырёх лапах, а принять свой истинный облик было бы невежливо. Так что я предпочла нечто среднее.

Если бы Норико не забыла сделать вдох – она бы поперхнулась воздухом. Невежливо? Госпожа Каннон, величайшая из богинь, мудрейшая и всевидящая, беспокоится о том, как выглядит, когда появляется перед подопечными? Это показалось странным, немыслимым и даже смущающим.

Бакэнэко в своих преданиях представляли Каннон грозной богиней. Милосердной, но гордой. Той, кто никогда ни в чём не сомневается, ведает истину и без колебаний говорит правду. Богиня, стоящая перед ней, не походила на ту, которой все возносили молитвы, и тем не менее Норико прониклась к ней ещё большим уважением. Нужны недюжинная смелость и огромное сердце, чтобы принимать во внимание мнение кошек и считаться с ними, когда, казалось бы, можно просто повелевать и править как заблагорассудится.

– Всё прекрасно, госпожа, вы выглядите восхитительно, – Норико не врала. Да и не смогла бы. Она вдруг осознала, что этот вид прямоходящей кошки ей нравится. Словно Каннон такая же, как они, но выше и лучше. Вероятно, она и на двух лапах посоревнуется и в устойчивости, и в скорости с любой из бакэнэко на четырёх. Есть в этом что-то… что-то, чем можно восхищаться.

Каннон улыбнулась.

– Что ж, тогда перейдём сразу к сути. У меня есть к тебе некоторое дело.

– Дело? – Норико готова была услышать всё что угодно. Наказание, прощение, выговор – что-то, что касается её поведения. Даже приговор. Но… Дело? Задание от богини? Для неё?

– Да. На востоке в Драконьем море есть остров. Ты наверняка о нём слышала.

Конечно, она слышала. Шинджу, страна, созданная богом Ватацуми, морским драконом. Страна, с которой ёкаи воевали тысячу лет назад. Этот клочок суши населяли люди, которые каким-то образом сумели выжить в войне с жителями материка. Норико кивнула.

– Ты наверняка слышала о войне между материком и Шинджу, правда? Поговаривают, людям с острова удалось выжить только благодаря наследию Ватацуми.

– Бога-дракона? – Норико ничего не слышала о его наследии. Она особо не думала о жизни за пределами гор. Иногда заглядывала к соседям в Шику или Ёми, но не более. В сторону востока её мысли даже не обращались, и ей никогда не было за это стыдно – до этого момента.

– Верно. В то время в каждом поколении наследников императора рождались дети с Сердцем дракона. В определённом возрасте – к сожалению, сейчас никто не знает, в каком именно, – в детях пробуждалась кровь предка, и они получали возможность принимать любой облик. Это божественный дар. Только представь, на что способен человек, который в совершенстве овладеет этим искусством. В его распоряжении окажутся сила, ловкость и скрытность всех животных, птиц и насекомых. Такому бойцу нет равных в сражении.

Что-то подобное Норико всё-таки слышала от мертвецов, но это были дела давно минувших дней. К чему сейчас об этом вспоминать? Если только…

– Вы ведь не хотите сказать, что…

– В Шинджу родился ребёнок с Сердцем дракона. После войны этот дар исчез, ни один человек, рождённый в мире и покое, не был им наделён. И лишь сейчас, впервые за несколько поколений, появилась девочка с силой бога.

– Девочка?

– Принцесса.

– Принцесса?

– Норико, ты разумная кошка. Незачем повторять. Или ты подвергаешь сомнению мои слова?

– Простите, госпожа, я просто…

– Поражена? Как и все мы.

– Первый божественный воин за тысячу лет – юная принцесса?

– Посмотри на нас с тобой. Разве ты уступаешь хоть одному коту?

Норико оскалилась и насмешливо фыркнула, в своей гордыне позабыв о манерах. Но тут же взяла себя в лапы и, вернув морде серьёзное выражение, мотнула головой.

– В Шинджу свои традиции. Женщины продолжают род, а мужчины правят. Принцесса подрастает, её, вероятно, уже начали обучать грамоте и танцам. С рождения её обручили с сыном местного военачальника, чтобы соединить две великие семьи. Пока она ещё совсем юна, но её путь предопределён. Что будет дальше, ты и сама, полагаю, понимаешь.

– Тоска…

– Норико, необходимо уважать чужие традиции.

– Зачем? Нас это, хвала Каннон… – она запнулась. – Ой, то есть вам… – Норико стыдливо склонила голову. – В общем, нас это не касается. Где Шинджу – а где мы?

Богиня нахмурилась.

– Боюсь, это касается всех. Подобные события не случаются просто так. Древние силы не выбирают людей для забавы.

– А нельзя просто спросить у Ватацуми?

– Ватацуми передал свой дар тысячу лет назад. С тех пор он живёт сам по себе и ни с кем за всё время не виделся. К тому же эта часть его ками больше не подчиняется богу.

– Часть божественной ками в руках смертной девочки… серьёзное дело. Вы полагаете, снова будет война?

– Норико, не забывай, с кем ты говоришь.

Точно, с всеведущей Каннон. Она не строит предположений.

– Линии судеб определены, но не неизменны. Хочется верить, что до такого кровопролития, какое случилось десять веков назад, не дойдёт. Как бы то ни было, твоя задача – узнать всё, что только можно, о принцессе. И по возможности склонить её к дружбе с ёкаями.

– Разве боги вмешиваются в дела людей?

– А разве я вмешиваюсь? – Каннон улыбнулась, и тепло разлилось по телу Норико от ушей по хребту до самого кончика хвоста. – Это лишь одна из возможностей в переплетении судеб, шанс наконец объединить земли. Впервые за всё время существования мира этот шанс нам предоставился. Мы получили возможность поставить точку в распрях и скрытой ненависти, что тянется столетиями. Мы можем изменить мир. Как не попытаться?

Норико с удовольствием не пыталась бы, её всё устраивало. Она жила своей жизнью, никого особенно не трогала, делала что хотела, и ей ничего за это не было. Прекрасная жизнь. Изумительная. Всем на зависть. Променять её на попытки наладить связь между людьми и ёкаями? Так ей было плевать и на тех, и на других. Она даже с кошками не очень-то ладила, какое ей дело до остальных?

Но Норико не привыкла говорить правду. Особенно когда эта правда может разозлить богиню, в гостях у которой ты находишься. Особенно когда ты не почётный гость, а, можно сказать, самая известная преступница Яманэко. Поэтому впервые с момента, как оказалась здесь, она сделала то, что умела так же хорошо, как убивать и примерять чужие ки. Она соврала.

– Вы правы, госпожа. Мы обязаны попытаться.

Каннон снисходительно улыбнулась.

– Милая Норико, такая бойкая за стенами этого замка и такая послушная здесь. К чему эти притворства? Неужели ты боишься меня?

Конечно, она боялась.

– Не стоит. Я не из тех, кто станет наказывать за выбранный путь. Каждое твоё действие имеет последствие. И вся ответственность за последствия – на тебе. Это уже достаточное наказание за любой выбор. Так что прекращай изображать послушание.

– Ладно, – Норико и не думала прекращать.

– В общем, – Каннон вздохнула, – мне нужно, чтобы ты отправилась в Шинджу.

– Что?! – вопль получился истошный. Такой же, как если бы Норико отдавили хвост. Ну, может, немного ниже, на полтона. Она ожидала, что её могут изгнать из Яманэко, но чтобы выселить с материка! Не слишком ли суровое наказание от богини милосердия?

– Вот сейчас ты больше похожа на себя настоящую, – заметила богиня, по-прежнему улыбаясь. – Я хочу, чтобы ты отправилась на остров и отыскала принцессу. Впрочем, это будет нетрудно: просто ступай в столицу к императорскому двору. Понаблюдай за девочкой, узнай, раскрылся ли её дар. Если ещё нет – дождись, когда это произойдёт. И постарайся сделать так, чтобы тебя не поймали. Люди в столице чтут старые традиции и пока не готовы заводить дружбу с вам подобными. Ты всё поняла?

– Я… погодите, почему я?

– Не ты ли самая изворотливая из всех бакэнэко? Ты не уступаешь в хитрости даже кицунэ и ногицунэ, а некоторых и превосходишь. Уверена, если бы нужно было перехитрить девятихвостую, ты бы и здесь что-нибудь придумала. К тому же тебя не обременяют близкие отношения на Яманэко, у тебя нет семьи. Сама понимаешь, я бы не стала отправлять чью-то мать или отца, даже супруга на неопределенный срок через море.

Норико понимала. Но плыть по морю казалось сомнительной идеей. А идея попытаться прижиться во дворце императора в стране, столица которой, судя по всему, столица ненависти к ёкаям, – ещё сомнительнее.

Она взглянула на богиню, пытаясь отыскать в её взгляде ответ на рвущийся из ее души вопрос «за что?», но встретила только милостивую улыбку. Может, богиня говорит правду, а может, это и есть её способ наказать Норико за все проступки разом. Как бы то ни было, противиться воле Каннон она не смела.

– Я всё сделаю, госпожа. Можете на меня положиться.

* * *

В праздники сёгун всегда освобождал от службы своих самураев. В мирной Шинджу давно не было войн, а потому даже сейчас, когда безопасность империи находилась под угрозой, Мэзэхиро-сама без лишних слов отпустил всех, позволяя насладиться отдыхом. Он привёл отряд в город, когда до стражи дракона и рассвета оставалось по меньшей мере три коку, и сказал:

– Отдохните завтра как следует, чтобы к следующему рассвету быть готовыми к долгому пути.

Воины спешились и передали лошадей конюхам.

– Но разве праздник не продлится дольше? – уточнил Кио, принюхиваясь к аромату сладостей, уже заполнившему дворец.

– Продлится, но не для нас. Через сутки жду вас у ворот Покоя.

На этом они и разошлись.

В Шинджу работа и служба в праздники считалась едва ли не преступлением. Работали только те, кто готовил и подавал еду, обслуживал придворных и развлекал народ. Даже охраны во дворце оставалось немного, ведь в большом её количестве не было никакого смысла: отдыхающие стражники и самураи пугали народ ничуть не меньше – а то и больше – тех, что оставались на службе. И ещё, конечно, торговали купцы, для которых любое празднество – возможность разбогатеть. Они открывали свои лавки задолго до рассвета и закрывали глубокой ночью. А многие из местных семей так и вовсе не прятали товар ни на коку, сменяя друг друга и держа лавки открытыми всю ночь.

Хотэку нравилась суета городской жизни, хотя он и не мог понять беспечности жителей столицы. Праздность мирного населения была ему чужда, несмотря на то что с восьми лет он сам стал его частью и жил в городе у добрых людей. Мать заботилась о нем и учила видеть красоту всего сущего, а отец воспитал в сыне гордость и справедливость. Единственное, что никак не удалось привить Хотэку, так это любовь к простому труду.

Он явился к ним нелюдимым ребёнком, готовым драться из-за любого косого взгляда. Когда он изъявил желание стать самураем – никто не удивился и не препятствовал. Воинам хорошо платили. Хотэку полагал, что именно благодаря этому его отдали на обучение при дворце, иначе родители, вероятно, привлекли бы его к семейному делу. Но даже если так – это нисколько не умаляло его благодарности.

Дом семьи Фукуи, куда он направлялся, расположился вдали от дворца, на четвёртой линии, объединяющей кварталы между третьей и четвёртой улицами, в глубине переплетения переулков, так как жизнь у проспектов могли себе позволить лишь знатные семейства столицы.

Не доходя до шумного перекрёстка четвёртой улицы и центральной дороги Синего дракона, Хотэку свернул на улочку, над которой высились покосившиеся от времени и непогоды крыши. В воздухе пахло помоями, но к этому привыкаешь за месяц, что уж говорить о десяти годах. И хоть дома здесь не слишком богаты, Хотэку знал, как ему на самом деле повезло оказаться именно в этом квартале. Он с самого начала был вполне доволен этим местом, а позже, изучив весь город и особенно северную его часть, он всем сердцем благодарил Акито. В Иноси из Ши проще всего было войти с севера по главной дороге, но волк заставил Хотэку обойти город и зайти с юго-восточной стороны. Здесь он и обрел спокойную жизнь.

Тем не менее, живя среди людей, Хотэку каждый день таился от них. И потому любой праздник для него был лишь очередной декорацией к жизни изгнанника, живущего в чужой шкуре. Беспечность, с какой другие относятся к своим жизням, казалась ему слишком наивной, ведь сам он никогда не чувствовал себя в полной безопасности, всегда готовый обороняться. И каждый раз осознание беззащитности дворца вызывало неясное беспокойство и внутренний протест.

Но самураям велели отдыхать. Потому он вошёл в дом, снял доспехи, сменил одежду и даже заставил себя поспать пару коку, прежде чем отправиться на поиски родителей. Они торговали шёлком, и всё свободное от службы время он посвящал помощи тем, кто был достаточно добр, чтобы приютить сироту без рода и племени, дать ему дом, любовь и образование.

Они наверняка давно ушли на рынок, чтобы успеть пораньше разложить товар.

Так и оказалось. Мама обнаружилась на своём обычном месте среди прочих купцов. Она предлагала женщинам один из тех шёлковых нарядов, что изредка шила сама по неизвестной даже ей самой причине. Редко кто покупал готовые кимоно. Все, кто мог себе позволить расшитые дорогие наряды, заказывали их у мастериц, потому отец не любил эту причуду Мики. Говорил, что та лишь переводит дорогую ткань, тратит время, а потом продаёт за бесценок то, что вышло, другим торговкам.

– Уверяю, Кари-сан, ваш муж это оценит. Возьмите ещё это верхнее кимоно, – Мика лихо подхватила наряд цвета штормового моря и чуть поводила руками под тканью, чтобы в неярких лучах восходящего солнца переливались вплетенные в неё серебристые нити. Хотэку знал эти приёмы едва ли не лучше, чем содержание обучения самураев. Когда-то он сам помогал в семейном деле, хотя и не очень это любил. Но Мика пользовалась детским обаянием Хотэку, а женщины доверяли его мужскому – пусть и незрелому – вкусу (который в основном заключался в том, чтобы рекомендовать товары подороже) и не могли устоять перед очарованием, искусно отточенным под материнским контролем.

– Чудесная работа, Мика-сан! – пожилая женщина осторожно погладила ткань, но затем, словно спохватившись, неуверенно отдёрнула руку. Мика тут же наклонилась ближе и что-то заговорщицки прошептала покупательнице. Хотэку был уверен, что она предложила отдать кимоно за полцены в благодарность за покупку сразу двух нарядов. И судя по тому, как женщина просияла и потянулась за монетами, он не ошибся.

– Хотэку, ты здесь! – воскликнула Мика, пряча монеты в рукава. – Отпустили всё ж на праздник, а?

– Здравствуй, мама, – он слегка поклонился, но Мика махнула рукой, вышла из-за прилавка и обняла сына. – Да, отряд распустили. Дали день отдыха.

– Ох, так с этим покончено? Я уж не знаю, что там во дворце случилось… Не смотри на меня так, не буду я выпытывать! Так вот, что б там ни было, я рада, что это кончилось. Не хватало нам тут ещё бед от ёкаев или кого там, спаси Ватацуми, ещё принесёт. Хорошо, что вы вернулись. Вообще не понимаю, зачем самураев куда-то отправляют. Столицу надо охранять, а не разъезжать по округе. Всё важное – оно тут, – она обвела руками рынок, кивнула сама себе и вернулась за прилавок.

– Уж ты знаешь, как надо, конечно, – засмеялся подошедший отец и сбросил с плеч два мешка. – А я иду, смотрю: макушка знакомая маячит впереди, – обратился он к Хотэку, – думаю, ты, не ты? Кричать не стал. Надолго с нами? Что стоишь? Бери, – он кивнул на принесённые мешки, – выкладывай, будешь помогать!

– Шикудо, дай ребёнку отдохнуть!

– Этот ребёнок целую страну защищает. Уж с тканями твоими справится.

– Вот именно. Он и так света Аматэрасу не видит за своей службой. Пусть во дворец идёт, что ему тут с нами болтаться. Иди, сынок. Иди. Отдыхай. Посмотри, какие новые гравюры на продажу привезли, какие стихи! Иди на приезжий рынок, там есть что купить.

Мика вздохнула, и Хотэку в который раз подумал, что можно было бы испросить места на рынке у Жемчужных ворот. Но он всё ещё считал своё положение недостаточно высоким и полагал, что сёгун не слишком к нему расположен. Боясь показаться не по статусу напористым, который год не решался на ходатайство. И хотя любой желающий вроде бы мог подать прошение с перечнем товаров и образцов, жителям столицы места на первой улице давали только в исключительных случаях, по просьбам знатных домов. Именно поэтому на рынке у Жемчужных ворот торговали редкими товарами из далёких земель, где почти никто из Иноси не бывал и вряд ли побывает хотя бы раз в жизни.

– Мама, я принесу тебе новые стихи того поэта из Западной области. Или роман с восточных островов, – пообещал Хотэку, опустошая мешок и развешивая товар. Отец уже всё принёс, работы для него здесь в самом деле не осталось, с покупателями никто лучше мамы не договорится. – Отец, а ты не завидуй, что мне можно развлекаться. Сам знаешь, Ватацуми не одобряет работу в такие дни.

– Ватацуми не надо на новые стихи с запада зарабатывать для твоей матери, – Шикудо усмехнулся и развязал второй мешок. С неба упало несколько крупных капель. – Ох и не знаю, чем его так зацепила принцесса, но каждый год в этот день под дождём торгуем, – он осмотрелся и подтащил мешки подальше под навес. – Иди уж, отдыхай. Всё равно тебе тут делать больше нечего.

Хотэку улыбнулся, поклонился и уже собрался уходить, как Мика окликнула его.

– Сынок, постой! Передай от нас скромный подарок принцессе, – она протянула ему свёрток, перевязанный лентами и жемчужными нитями. Шикудо покачал головой, но ничего не сказал. Все понимали, что у принцессы и без того нарядов не счесть, но сегодня любой мог преподнести дар императорской дочери. Так что Хотэку принял свёрток и поклонился, пообещав маме доставить его во дворец.

Приезжий рынок – особенный и потому самый многолюдный в городе. Очереди из прислуги в разгар дня могли доходить не то что до жилых районов, а даже пересекать всю первую линию, доходя до второй, а иногда и до третьей улицы. Каждый старался раньше других отыскать редкий экземпляр для своих господ. Хотэку заприметил край толпы на середине первой линии, благополучно прошёл мимо, свернул на перекрёстке и пошёл по первой улице на запад – в тихую и безлюдную часть города. Там, дойдя до угла, он спокойно миновал стену, окружающую дворец, через ворота Победы, перебросившись парой слов со стражей, и побрёл мимо домов прислуги обратно на восток, туда, откуда уже доносился шум гостей.

Стало совсем темно, тучи плотно затянули небо, и солнце едва пробивалось сквозь них, но Хотэку хорошо чувствовал время и понимал, что стоит поторопиться. Принцесса должна вот-вот появиться и начать приём. Если он поспешит, то успеет преподнести свой дар одним из первых, ещё до того, как она устанет и перепоручит слугам принимать подарки.

– Хотэку-сан, как хорошо, что вы здесь! – к нему подбежал совсем юный ученик. Видимо, его сегодня подрядили разносить новости между стражниками, чтобы никто не уходил со своего поста. – У нас тут совсем растерялись. Сёгуна нет, никого из старших тоже. Принцесса не появляется, хотя по распорядку должна была уже принять две дюжины гостей.

– А император?

– Император тоже не выходил. Никто не знает, что делать.

– За ними посылали?

– Только что служанок отправили. Но я увидел вас и решил сказать. Вы тут единственный из самураев сёгуна. Может, что-то знаете? Ничего не отменялось, не переносилось?

– Насколько мне известно, нет.

Хотэку задумался. Он был не вправе отдавать распоряжения.

– Иоши-сана тоже нет?

– Не видел.

– Похоже, боги сегодня не в духе. Младшие военачальники сегодня на службе, отыщи кого-нибудь из них. И найди сикибукё, уж глава ведомства церемоний наверняка сегодня на службе. Ему и стоит заняться этим вопросом.

– Да, Хотэку-сан.

Мальчишка поклонился и убежал к северной части сада, а Хотэку отправился туда, где располагался дворец Лазурных покоев. Хотя за императором и принцессой уже послали слуг, беспокойство не позволяло Хотэку пойти веселиться. А ведь он знал, что нельзя оставлять дворец без присмотра, нельзя на праздники, когда здесь собираются гости со всех уголков страны, отпускать лучших воинов. Он только надеялся, что, случись что-нибудь действительно серьёзное, вокруг, скорее всего, стоял бы шум, а не тишина и полное непонимание происходящего.

Хотэку тысячу раз проклял себя за то, что оставил свои клинки. Кому пришло в голову, что их нужно носить только во время службы? Разве долг самурая не предполагает, что он несет службу всегда?

Он подошёл ко входу, торопливо кивнул стражникам, и те впустили его внутрь. Там, не в пример уличному веселью, царил полный беспорядок. Не такой, как при новости об исчезновении Кусанаги, но исполненный той же растерянности и отчаяния. Хотэку сделал несколько шагов вперёд, вглядываясь в лица пробегающих служанок, и заметил наверху Каю. Она спешила по галерее с миской в руках, её вид был обеспокоенным, но сосредоточенным. Хотэку взлетел по лестнице, забыв про манеры, и возник перед девушкой, да так, что та от неожиданности чуть не опрокинула на него миску.

– Хотэку-сан, – она поклонилась, но не сумела скрыть раздражение в голосе. – Прошу меня простить, я тороплюсь.

– Кая, что здесь происходит?

– Киоко-химэ нехорошо. Прошу меня извинить, я ей нужна, – она ещё раз поклонилась и быстро зашагала прочь, не дав Хотэку задать новые вопросы.

* * *

Она стояла на островке посреди Кокоро и вдыхала аромат свободы. Дом. Здесь, где заканчивались стены дворца и открывалась ровная безмятежная гладь озера, она чувствовала настоящую жизнь. Место, где можно выдохнуть и побыть собой, не опасаясь чужих глаз и суждений.

С поверхности воды на неё смотрела черноволосая девушка, чьи глаза сверкали лазурью, отражая цвет священного озера. Она стояла в простом – всего в два слоя тонкой полупрозрачной ткани – платье того же цвета.

«Какое прекрасное, – подумала Киоко. – Какое оно… свободное. Словно из легенд о первых временах».

Отражение пошло рябью, лёгкий ветер заиграл с распущенными волосами, забрался под тонкий шёлк и прохладой коснулся кожи. Но Киоко это не беспокоило. Так странно. Её больше ничего не беспокоило. Впервые за свою недолгую жизнь она ощущала настолько глубокое умиротворение. Ни одна из бесчисленных медитаций и молитв не приносила ей такого покоя.

– Я надеялся, это никогда не повторится, – голос древний, как само мироздание, прошелестел за спиной, сливаясь с шумом священных сосен. – Неужели люди так скоро забыли тяготы войны?

– Войны? – Киоко обернулась. – Но у нас нет войны.

– Дитя Миямото, не так ли?

– Принцесса Киоко, – она склонила голову перед мужчиной, чьё лицо было слишком молодо для столь проникновенного голоса. Таким обладают лишь старцы и провидцы.

– В вашем мире меня звали Миямото Ичиро.

Это имя показалось смутно знакомым, словно из прошлой жизни.

– Простите, я…

– Ты не помнишь. Всё это место, – он неопределенно взмахнул чёрной рукой. Тонкие пальцы прорезали тьмой густой туман, царапая длинными когтями пространство. – Оно не для живых. Счастье, что ты помнишь своё имя.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было и намёка на веселье. Киоко силилась вспомнить имя. Она его знала, точно знала. Но любые догадки ускользали из головы, не успевала она их осознать.

– Тебя позвала кровь дракона. Я был первым и служил проводником для многих, но в наивности своей верил, что это навеки в прошлом. Ох, не смотри так. Когда вернёшься – ты всё поймёшь.

– Вернусь куда?

– Туда, где в тебе нуждаются. Туда, где тебе предстоит вершить судьбу своих людей.

– Прошу прощения…

– Не стоит, время пришло, – голос зашептал в унисон с ветром, что нарушал покой воды. – Подойди.

Киоко сделала шаг и всем телом подалась вперёд. Каждая ее частичка тянулась к Ичиро, как ребёнок тянется к матери в поисках утешения и покоя. Она чувствовала, что может верить ему, хотя и не могла объяснить это себе, да и не пыталась.

Он протянул руку и коснулся её груди. Самой середины.

«Здесь твоё сердце» – мамин голос и тепло её ладони прорвались в сознание из воспоминаний таких далёких, словно они были чужими.

Сердце. Она прислушалась. В ответ – тишина. Киоко подняла удивлённые глаза на Ичиро.

– Разве оно не должно биться?

– Оно спало.

Чёрная ладонь прижалась плотнее, так, что изогнутые когти оцарапали кожу сквозь шёлк. Внутри разлилось тепло. Оно заполнило собой сначала грудь, затем живот, шею и плечи, голову, а в конце концов – всё тело целиком. Постепенно усиливаясь, превращаясь в жар, обжигая изнутри, разъедая сосуды кипящим пламенем, в которое превратилась кровь.

– Милостивый Ватацуми, у неё жар, – обеспокоенный голос Каи прорвался сквозь тягучую багровую слепоту. На лоб Киоко плюхнулась мокрая ткань, и капли побежали за шею.

– Кая, – простонала Киоко, пытаясь разлепить веки. Глаза нестерпимо зудели.

– Ох, госпожа, не поднимайтесь, не говорите, вам нужно сбить жар.

– Кая, – повторила Киоко, на этот раз получилось твёрже.

– Нет-нет, молчите, я обо всём позабочусь.

– Кая, если ты сейчас же не уберёшь эту тряпку, я попрошу Норико ненароком опрокинуть на тебя миску с водой.

Воцарилось молчание. Капли всё так же стекали по шее, мочили волосы и подушку. Киоко удалось наконец раскрыть глаза, и, только встретив ошарашенный взгляд Каи, она поняла, какую грубость позволила себе. Пусть та и была служанкой, но Киоко всегда была с ней вежлива и терпелива.

– Я… Простите, – Кая быстро справилась со своим удивлением и убрала ткань. – Просто у вас жар, – она коснулась лба Киоко и запнулась. – То есть был жар. Как странно…

– Теперь всё в порядке? – Киоко подтянулась выше на постели и села, опираясь на подушки.

– Кажется…

– Я опаздываю на праздник, не так ли?

– Вы уверены?

– Кая, гости со всей страны собрались, чтобы поздравить меня с шестнадцатилетием. Точнее, чтобы отпраздновать нашу с Иоши свадьбу, но как сложилось, так сложилось. Я не могу разочаровать их вдвойне. Мы и так заставили их ждать. Кстати, как долго?

– Солнце как раз добралось до вершины.

– Как, уже? – Киоко отбросила одеяло и осмотрела ночное платье. – И раздеть успели, да что ж такое. Ладно, собираемся, мне нужно предстать перед гостями в подобающем виде. Где Суми?

– Я схожу за ней, заодно унесу миску, – Кая поклонилась и скрылась за дверью.

Норико, до этого сидевшая у окна, подошла к постели и запрыгнула на колени к Киоко.

– Полагаю, теперь ты действительно стала взрослой.

– Ну да. Правда, не так я себе представляла свои шестнадцать. Кстати, Ичиро Миямото – это же… – Киоко напряглась, силясь вспомнить, откуда знает имя из своего сна.

– Понятия не имею.

– Погоди. Это же тот самый император… – она сняла Норико с колен, к неудовольствию кошки, встала с постели и набросила кимоно. – Если я не ошибаюсь, он упоминается в легендах о Сердце дракона. Мне нужны свитки. Или Акихиро-сэнсэй, – она бросилась к двери.

– Не хочу вставать на пути у открытий и откровений, но я бы на твоём месте не выходила в таком виде из комнаты. Сейчас во дворце полно людей. А если ты пробежишься вот так по саду до павильона Памяти – хорошенький же получится праздник, – Норико ехидно мурлыкнула и улеглась на ещё не остывшую постель.

– Да… Да, пожалуй, ты права. Надо послать кого-то за учителем.

– Киоко, успокойся, тебе надо взять себя в руки.

– Слушай. Мне снился император из легенд, тело изнутри сгорало, а Кая кинула мне на лицо мокрую тряпку, думая, что меня лихорадит. А сейчас смотри – всё в порядке? – Киоко всмотрелась в собственное отражение, коснулась лба: он был слегка влажный от воды, но нисколько не горячий. – Я не могу взять себя в руки. Что-то не так.

– Естественно. Тепер-р-рь всё не так, – проурчала Норико.

Киоко обернулась к ней. Кошка лежала и даже хвостом не вела.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты знаешь что, – Норико всё-таки села и напустила на себя особенно важный вид. – Девочка с Сердцем дракона, наследница клана Миямото, потомок древнего бога Ватацуми. В тебе течёт его кровь, а Шинджу грозит опасность. Это должно было случиться.

– Ватацуми ради, Норико, убери это выражение со своей морды, иначе я не смогу воспринимать тебя всерьёз.

Норико кинула недовольный взгляд на Киоко – та как раз уселась обратно на кровать и похлопала по коленям, приглашая кошку вернуться.

– Когда ты так разговариваешь, мне приходится напоминать себе, почему я не могу тебя убить и занять твоё место. – Норико не сдвинулась с места, по её спине прошла рябь. – Я не думала, что оно произойдёт сейчас, когда на нас столько всего свалилось. Но, видимо, только так оно и происходит.

– Сердце дракона, значит? Смешная шутка. Это же сказки для детей.

– Разве? А мне казалось, это ваша история.

– Не путай исторические труды с легендами.

– Легенда – это всегда кусочек истории. Приукрашенный, перевранный, но всё же основанный на том, что действительно происходило.

– Да брось. Даже если верить – эти герои исчезли много сотен лет назад. Нет никаких подтверждений существования Сердца. Оно ведь передавалось только по главной правящей ветви? Как думаешь, я бы знала, если б мой дедушка умел превращаться в кого угодно?

– Может, знала бы, а может, нет. И герои не исчезли. Просто кровь Ватацуми не давала о себе знать за ненадобностью. А теперь Шинджу грозит опасность, и потому Сердце в тебе пробудилось, – Норико укоризненно подняла глаза. – Поверить не могу, что должна тебе всё объяснять. Кто из нас родился в Шинджу и большую часть своей жизни провёл, читая свитки о прошлом империи?

– Это бессмыслица.

– Попробуй.

– Попробуй что? – Киоко начала раздражаться. В другое время она бы с радостью поддержала эту безумную теорию и поглубже зарылась в архивы, расспросила бы учителя, но сейчас ей хотелось, чтобы этот день поскорее закончился. Она хотела разобраться, почему Миямото Ичиро – император, правивший в начале войны, – приснился ей. И может быть, показаться лекарю, чтобы понять, откуда взялась эта внезапная слабость, уложившая её в постель.

– Превратиться, – Норико и не думала отступать. – Хотя не уверена, что у тебя с ходу получится. Но ты родилась не просто так. И думаю, не просто так Кусанаги украли накануне дня, когда ты вступаешь в семнадцатый год.

Киоко встала и начала нервно расхаживать по комнате.

– Милостивый Ватацуми, да где носит Каю? Мы и так потеряли уйму времени.

– Не пытайся уйти от разговора. И не смотри на меня так, ты умеешь превращаться, а не испепелять взглядом.

Киоко остановилась и покачала головой. Норико вздохнула.

– Хорошо, давай так: Миямото Ичиро. Что о нём известно?

– Император времён войны.

– Вот! Я не разбираюсь в тонкостях вашей истории, но даже я знаю, что отличает этого императора от остальных.

– Опять ты об этом, – застонала Киоко.

– Люди проигрывали войну, так? Никто тогда не умел сражаться. Этот остров мирно процветал, и, согласно вашим легендам, нападение ёкаев застало его жителей врасплох. Все, кто жил на западе Шинджу, были убиты или бежали на восток. Все, кто стремился к проклятому берегу сражаться за свою землю, гибли от клыков и когтей, – Норико угрожающе подняла лапу и оскалилась, демонстрируя агрессивность ёкаев.

– Да, я помню. Миямото Ичиро не хотел сдаваться. Но я не думаю, что эта история хоть сколько-нибудь правдива.

– А по-моему, всё очень логично. Жертв стало слишком много, император хотел спасти свой любимый народ, вот и решился на безумие. Взял советника, который одновременно был его лучшим другом, и отправился на поиски Ватацуми.

– Ага, и запросто нашёл Рюгу-Дзё. Как будто хрустальный замок на дне Драконьего моря – то же, что соседний город.

– Не будь занудой. Мы не знаем, сколько времени ему на это понадобилось. Главное, что Ватацуми их принял и согласился помочь. Подарил Ичиро часть себя – Сердце дракона.

– Ну да, а советнику – меч Кусанаги. Боги ведь так и поступают – раздают свои ками и реликвии всем желающим.

– Только это и спасло ваш народ от гибели.

– Это сказки, Норико. Война не сразу закончилась. Западные земли до сих пор выжжены и не восстановились.

– Но всё же люди Шинджу отстояли остров. И потери удалось ограничить Западной областью.

– И почему же тогда мы до сих пор не слышали ни об одном наследнике с даром?

– Потому что сражаться не было нужды, – парировала Норико. – Не отрицай очевидное: без помощи богов у Ичиро не было никакой надежды. Правда, это и пугает. Если в тебе проснулось Сердце дракона – значит, угроза более чем серьёзна.

Киоко не нашлась с ответом. Она не могла принять такую реальность. Не хотела принимать. Легендам место в свитках, не в жизни. Она рухнула на кровать и натянула на голову одеяло. Норико, мирно сидевшая на нём, недовольно зашипела.

– Необязательно выдёргивать прямо из-под лап! И, эй, ты что, не хочешь разобраться, как это работает?

– Ты ведь знала, да? – простонала Киоко и выглянула наружу. – Давно?

– Ну… – кошка замялась, села и обвила лапы хвостом. Кончик слегка подрагивал. – С самого начала.

– Правильно отец говорил: никому нельзя доверять, – Киоко натянула одеяло ещё выше и снова скрылась под ним.

– Хотя бы высунь голову из-под одеяла, если хочешь меня отчитать. Иначе я ничего не разберу из твоего бормотания.

Киоко что-то невнятно пробурчала, но не пошевелилась.

– Я долго наблюдала за тобой, Киоко. Богиня Каннон знала о появлении ребенка с Сердцем дракона. Это могло означать лишь одно: война снова надвигается. Никто не знает, кому предстоит сражаться и будут ли в это втянуты ёкаи. Но когда наследие проявляется спустя столько поколений – жди конца света. Поэтому меня послали за тобой приглядывать. И вот я здесь, – кошка попыталась просунуть морду под одеяло, но Киоко сильнее прижала его край к кровати.

– Богиня Каннон послала?

– Да, – Норико оставила бесполезные попытки и уселась Киоко на живот.

– Ты знаешь, сколько весишь? Дышать невозможно.

– Знаю, – Норико довольно уркнула, слезла с Киоко и села рядом.

– И откуда ты? Почему раньше не сказала?

– Из западных земель. Мой народ живёт в горах Яманэко, к югу от леса Шику.

– И что ещё ты от меня скрывала? Поверить не могу, что повелась на твою жалостливую историю.

– Слушай, но я действительно была уставшей, голодной и бездомной. Попробуй добраться от Яманэко до побережья, пересечь море и потом ещё с востока сюда добрести.

– Ты воспользовалась моей детской доверчивостью и добротой. Заставила притащить во дворец ёкая, да ещё и скрыла свою истинную цель.

– Вот именно, ты была ребёнком, тебе было всего девять. Как я должна была раскрыть правду? Я с тобой даже не разговаривала.

– Четыре года как разговариваешь. Могла бы найти время, чтобы сказать, а не врать до тех пор, пока правда сама не всплыла.

– Да не врала я, – Норико невозмутимо свернулась в клубок, укладываясь под боком Киоко поудобнее. – Так, недоговаривала.

Киоко шумно выдохнула, откинула одеяло и посмотрела на Норико. Когда она лежала вот так – можно было даже забыть, что это ёкай. Мирный котик, спящий клубочком рядом с любимой хозяйкой…

В глубине души Киоко скучала по временам, когда Норико была безмолвной Чернушкой, её обычной кошкой, случайно найденной у ворот во время возвращения из Малого дворца. По временам, когда Киоко просто любила свою кошку, рассказывала ей все свои секреты и иногда даже таскала с собой на занятия к Акихиро-сэнсэю. Впрочем, она не перестала любить Норико, когда та с ней заговорила, но не могла больше относиться к ней как к обычному питомцу. Трудно сохранять непосредственность и простоту в отношениях с существом, способным перегрызть тебе глотку и превратиться в твою копию, чтобы прожить твою жизнь за тебя.

Всё выяснилось, когда Киоко заболела. И так сильно, что во дворце всерьёз тревожились за жизнь девочки. Норико – тогда ещё Чернушка – почти не отходила от её постели и всегда лежала рядом. Когда лихорадка унялась и бред потихоньку отступил, первой ясной мыслью Киоко было: «Где Чернушка?» А первым, что она увидела, был чёрный шерстяной комочек, лежавший рядом с ней на постели.

Тогда Норико подняла мордочку, увидела очнувшуюся Киоко и расплакалась. Очень по-человечески расплакалась. Из её глаз текли настоящие слёзы, которые она вытирала о лицо хозяйки. Только вот все знают, что здоровые кошки не могут плакать.

С тех пор Норико называли её настоящим именем, объяснив это детской непостоянностью Киоко, но кошка не особенно много рассказывала о своём прошлом. Только о том, кто она на самом деле. Это сначала напугало девочку, но позже Норико вернула её доверие, показав, что она всё та же кошка, просто теперь с ней можно дружить ещё крепче, ведь секретов стало меньше. Да и разговоры интереснее, когда тебе отвечают.

О способностях ёкая Киоко узнала ещё позже, во время очередной прогулки по саду. Она старательно избегала встреч с Иоши, а Норико ей в этом помогала.

– Напомни, зачем мы это делаем? – спросила Норико, вылезая из клумбы с жёлтыми хризантемами.

– Он снова подарил мне белый нарцисс.

– На день рождения?

– Угум. Мне через два года за него замуж выходить, а мы даже не смотрим друг на друга. Я уже молчу про другие знаки внимания. Меня так ещё никто не оскорблял.

– Ну конечно, ведь ты ни от кого больше не ждёшь чего-то так требовательно, как от Иоши.

– Ты на чьей стороне? – возмутилась Киоко, прячась за широким стволом старой вишни и высматривая, нет ли впереди учеников самураев. – Да и ничего я не жду, я уже давно смирилась.

– На твоей, конечно. Но… смирилась? Тогда что ты там выглядываешь? К тому же отсюда ничего не видно. Надо лезть наверх и смотреть с дерева. Но ты серьёзно собираешься теперь избегать его всё время?

– Смотреть на будущего супруга и видеть, как он даже глаз на меня не поднимает? Нет уж. Честно говоря, я это делаю, чтобы защитить свою честь. Слишком велик соблазн подойти и стукнуть его по глупой голове, чтобы он наконец встретился со мной взглядом. Понимаешь? Я теряю самообладание, это недопустимо. Так что лучший способ держаться достойно – оградить себя от случайных встреч. А теперь полезай на дерево.

– Ты серьёзно? А ты не могла просто запомнить, где и когда они тренируются, чтобы не ходить по тем местам?

– Они везде тренируются, чтобы знать каждый угол и куст дворца и свободно сражаться в любом месте. Это ведь очевидно. И их расписание непостоянно. Так что полезай и проверь, можем ли мы идти дальше. Ты же кошка, а кошки любят лазать по деревьям.

И Норико полезла. Деревья она и правда любила. Только забыла, что слезать в кошачьем облике почти не умеет. А с высоких даже не пытается. Так что на землю спустилась белка.

Киоко не сразу поняла, что произошло. Она решила, что Норико всё еще наверху, и просто засмотрелась на пушистый хвост зверька. А его рыжая шерсть вдруг почернела, тело удлинилось, резцы спрятались, и через мгновение перед ней уже сидела Норико.

– До сих пор привкус орехов во рту. Фу.

– Ч-что…

– Иоши нигде нет, как и остальных самураев. Оттуда почти весь сад видно. Так что можем гулять спокойно.

– Норико…

– Что? Кошкой я бы в жизни не спустилась с этого дерева, слишком высоко. Так что пришлось превратиться в белку. И не надо так удивляться. Ты знаешь, что я бакэнэко. У вас что, нет про нас никаких легенд?

– Нет! Мы изучаем только тех ёкаев, что живут на острове, а ты здесь первая! Но почему ты не говорила, что умеешь превращаться? Ты можешь стать кем угодно?

Киоко была возмущена. Сколько возможностей упущено из-за одной только скрытности Норико!

– Потому что тебе не понравится, как именно это происходит. И нет, не кем угодно, – Норико уже зашагала вперёд, лениво помахивая хвостом.

– Стой! – Киоко догнала ее. – Ты должна мне всё объяснить.

– Ничего я тебе не должна, – фыркнула Норико.

– Норико, – Киоко остановилась и вперила в кошку укоризненный взгляд. Не выдержав испытание, та тоже остановилась и повернулась к недовольной хозяйке.

– Ну что? Хочешь всё знать? – Она села и дёрнула хвостом, глядя снизу вверх.

Киоко молча ждала.

– Потом не говор-р-ри, что я не предупр-р-реждала, – она опять отвернулась и двинулась вперёд. Её речь изменилась. Она иногда мурчала – во время очень приятных или очень тревожных для неё разговоров. Поначалу Киоко была убеждена, что мурчание означает хорошее настроение Норико, но позже поняла, что за ним иногда скрывается тревога. – Чтобы превратиться в кого-то, мне нужно этого кого-то убить.

– Что?!

– Такая у нас особенность. Я убиваю жертву и могу занять её место.

– Но это же…

– Неправильно? Жестоко? Киоко, это моя суть, я не виновата, что родилась такой. Как ты могла заметить, я и так веду себя достаточно сдержанно, никого во дворце не убиваю. Белка была одной из очень немногих жертв.

– То есть был кто-то ещё?

– Конечно.

Киоко замолчала. Она знала, что живёт с чудовищем. Но никак не могла поверить в его настоящую чудовищность. Когда она узнала, что Норико умеет говорить, её это потрясло. Сейчас же то потрясение казалось ей лёгким удивлением. По спине потек холодок, оставляя за собой липкий след страха. Волосы на затылке зашевелились. С кем она жила всё это время, делила спальню, кого пускала в постель? Кто это существо на самом деле?

– Дай угадаю: ты в ужасе?

Киоко не ответила. Не могла ответить.

– Вот поэтому я тебе ничего и не говорила.

Киоко попыталась привести мысли в порядок. Ёкай, проникший во дворец и затеявший дружбу с принцессой. Достаточно перегрызть ей запястье, и Норико смогла бы прожить прекрасную жизнь в теле принцессы.

– Что? Ох, нет, конечно! – возмутилась Норико, когда навязчивая мысль была озвучена.

– Нет? Почему?

– Ты серьёзно? Спрашиваешь меня, почему я тебя не убила? – Норико казалась не столько удивлённой, сколько оскорблённой. Это несколько озадачило Киоко.

– Ты могла бы прожить мою жизнь…

– Твою отвратительно скучную жизнь принцессы? Ходить на уроки к этому занудному старику, учиться у наставницы быть тенью собственного мужа, принимать похвалы, слишком много читать, выйти замуж за того, кто плевать хотел на свою невесту, а потом ещё и детей ему рожать? Лучше умереть от голода и холода в грязной луже, спасибо.

– Не так уж плоха моя жизнь…

– Скучна до смерти. Хотя, возможно, даже смерть будет поинтереснее.

Киоко насупилась. Хорошо, конечно, что её жизнь в безопасности, но неужели она и правда такая жалкая?

– Ладно. Ещё секреты есть? – Киоко сбросила одеяло, села и строго посмотрела на Норико.

– Больше я ничего не скрывала.

– Ты в прошлый раз так же ответила!

– Ты бы всё равно не поверила, – Норико оставалась невозмутимой, будто они обсуждали рисовые лепешки или новый напиток, который завезли северные купцы.

– Я не понимаю, как ты можешь оставаться такой спокойной?

– А тебе было бы легче, если бы я носилась по дворцу и истошно орала? Не думаю, что хоть кому-то от этого будет польза.

Киоко встала. Она больше не могла оставаться неподвижной. Слишком много мыслей и чувств обуревали её.

Норико спокойно наблюдала.

– Не понимаю, почему ты так это воспринимаешь. Это ведь хорошая новость. Твоя жизнь наконец обрела какой-то смысл и перестала быть такой невыносимо скучной.

Киоко не хотелось признавать, что в этом была доля истины. Она никогда особенно не задумывалась, что её ждет и какая ей отведена роль. Жена, мать – всё как у всех, разве что она императорской крови. С большей роскошью, но в целом выбор девушки не особенно разнообразен. Её будущее определили ещё до её рождения. Ей оставалось только следовать предназначенному пути.

А что сейчас? Про Сердце дракона, несмотря на множество преданий, на самом деле неизвестно почти ничего. Старые сказки о героях, которые детям рассказывают на ночь. Сколько в них настоящей истории? И сколько вымысла?

– Что ты знаешь об этом… даре?

Норико с готовностью поднялась, перескочила на столик и принялась расхаживать по нему взад-вперёд.

– Ну наконец-то правильный вопрос. – Она взглянула на Киоко. – На самом деле известно очень мало. Каннон мне тоже рассказала совсем немного. Люди, унаследовавшие дар Ватацуми, действительно могут превращаться. Ты ведь помнишь легенду о сотворении Шинджу?

Киоко кивнула. Это предание она знала лучше, чем собственную жизнь. Учитель рассказывал его слишком часто, а пьес, книг, картин и музыкальных сочинений, посвящённых ему, было слишком много. В Шинджу о сотворении не знал лишь тот, кто не успел родиться. Да и то наверняка еще в утробе порой слышал пересвист фуэ[8] и напев матери.

– Эта легенда – чистая правда. Ватацуми умеет принимать любой облик. Значит, ты унаследовала эту силу.

– Но разве это не мужской дар? Нет ни одной легенды о женщине с Сердцем дракона. Женщинам обычно отводят роли злодеек. Чудовищные паучихи и другие ёкаи, которые заманивают несчастных мужчин.

– Очень удобно, правда? Во всех бедах обвинили женщин. Нет, милая Киоко, раньше женщины были такими же героями, как и мужчины. И Сердце дракона в равной степени могло передаться как сыну, так и дочери.

– Ну нет же, это совсем глупо. Что женщины могут в бою? Я даже не представляю, чтобы я могла сражаться! Танцы, наука, красота, материнство – вот чему женщины посвящают всю свою жизнь. Мы же вдохновение, мы – воплощённое искусство. Власть, политика и тем более сражения – это для мужчин, всем известно.

– И тем не менее Сердце дракона у тебя. Не у Иоши, не у императора, не у сёгуна – самого великого воина Шинджу. У принцессы. И это не просто так. Кровь Ватацуми пробуждается только в достойных.

– Значит, кровь заблудилась. Ошиблась. Или ошиблась ты.

Норико ухмыльнулась.

– Киоко, тебе разве не хотелось больше свободы? Всю твою жизнь продумали заранее. Разве ты никогда не задумывалась, какую судьбу ты бы выбрала, если бы у тебя была такая возможность? Вышла бы замуж сейчас, в шестнадцать лет? Выбрала бы Иоши? Посвятила бы себя мужу и детям? Ты действительно хочешь этого?

Повисла пауза. Киоко опустила голову и задумалась. Таких вопросов ей никогда не задавали. Такие вопросы были бессмыслицей. Она никогда не думала, что у неё нет выбора. Просто не задумывалась над этим. Да и выбор ведь есть, просто… другой. Что именно изучать, чему посвятить больше времени: танцам или написанию повестей, музыке или игре в театре – вот её выбор. Она считала себя достаточно свободной на своём жизненном пути, она даже предпочла всем известным искусствам историю, а ведь у женщин обычно и этого нет.

– Послушай, – Норико заговорила мягче. – Я помню, как ты, ещё маленькая, рассказывала мне – когда не знала, что я всё понимаю, – что мечтаешь побывать за морем, увидеть неизведанные западные земли. Я помню, как горели твои глаза, когда ты читала сказки о кицунэ, живущих на Большой земле. Тобой всегда двигало любопытство, Киоко. И мне было больно смотреть, как традиции вашей страны учат тебя быть сдержанной, не желать приключений, радоваться тому, чему положено радоваться девушке и женщине, и прятать свои чувства так глубоко, что ты сама их потом не найдёшь. В тебе убивали искательницу, какой ты родилась. Но я верю: она ещё жива. И надеюсь, мы сможем её пробудить. Твой дар – ключ к той свободной жизни, о которой ты когда-то мечтала.

– Свободная жизнь? – Киоко, пошатываясь, вернулась к кровати, сегодня ноги ее совсем не держали. – И что меня ждёт в этой свободной жизни, кроме неизвестности и опасностей? Я не умею так жить, Норико. Я понятия не имею, что с этим делать.

В день женщины расцвета

Иоши не слышал, как ночью вернулся отец, а потому не ожидал застать его утром в чайной комнате.

– Матери снова нет? – вместо приветствия спросил Мэзэхиро.

– Не видел её, – покачал головой Иоши и направился к столику, за которым отец пил чай. Служанка – он перестал утруждать себя запоминанием имён лет с десяти, когда понял, что они всё равно сменяются слишком быстро, – поставила вторую чашку и налила свежий ячменный напиток.

– Сколько её уже нет?

– Около трёх недель, точно не знаю. Думаю, скоро должна вернуться.

– Должна, – Мэзэхиро сделал глоток. Он выглядел спокойным, но Иоши понимал, что это спокойствие напускное. Отец не любил долгие отлучки мамы, но никогда бы этого не признал.

– Как прошла вчерашняя поездка? – Иоши попытался сменить тему.

Отец сделал ещё глоток, поставил чашку на стол и поднялся.

– Сегодня после праздника военный совет в Светлом павильоне, я хочу, чтобы ты тоже присутствовал. Там я доложу императору о вчерашней поездке, и заодно обсудим дальнейшие планы.

– Дальнейшие планы? Меня они тоже касаются? Ты всё-таки решил взять меня в отряд?

Накануне поездки Иоши едва ли не молил отца об этом, но Мэзэхиро был непреклонен. Пусть Иоши и был его сыном, но он только год назад окончил обучение. Сёгун не мог рисковать репутацией своего отряда в обществе. Сначала Иоши должен был доказать, что достоин чести войти в состав его личных самураев, но он не смог одолеть даже самого младшего – Хотэку, а потому остался без места и надежды получить его в ближайший год.

– Для тебя у меня будет другое поручение.

Продолжать отец не стал. Молча направился к выходу.

– Ты на праздник? Погоди, я тоже пойду, – Иоши быстро встал и подхватил с пола катану, с которой никогда не расставался. Мэзэхиро обернулся и покосился на оружие сына.

– Оставь. Мы не носим оружие в праздник.

– Я всегда ношу, – Иоши положил руку на рукоять и хмуро взглянул на отца. Тот спокойно встретил его взгляд.

– Хочешь нанести оскорбление принцессе?

– Хочу суметь её защитить в случае необходимости. Сейчас небезопасно.

Мэзэхиро хотел снова возразить, но Иоши перебил его.

– Не надо, отец. Я всё равно возьму её, что бы ты сейчас ни сказал.

– Дерзишь сёгуну?

– Нет, я… Я просто не хочу оставаться беспомощным, если что-то произойдёт.

– А я не хочу, чтобы наша семья нарушала правила. Там достаточно дворцовой охраны, оставь катану и выходи из дома. Если увижу тебя с оружием – заставлю им воспользоваться, – с этими словами он вышел.

Иоши потупился. Он знал, что отец сдержит слово, а вступать в сражение с сёгуном на глазах у всей знати страны – худшее, что он может сегодня сделать. Это будет самое позорное поражение, потому что бой с отцом никогда не длится и четверти коку, зато боль после него не проходит неделями. Однако остаться без клинка он всё равно не решился. В конце концов, дворец большой, людей много. Возможно, они с отцом даже не встретятся, так что Иоши покрепче сжал рукоять и вышел, решив прежде дворца Вечной радости, где проводился праздник, посетить рынок за Жемчужными воротами, который разворачивался, только когда в столицу съезжались купцы со всей страны.

Воздух Иноси полнился ароматами: запах жареных бобов и водорослей сместил благоухание цветов с главных улиц. Иоши первым делом направился поговорить с мастерами, которые приехали из других областей предложить свои услуги жителям столицы. Он уже два коку вёл с ними беседы, придирчиво осматривая привезённые образцы, но ни северяне, ни жители восточных краёв не могли предложить что-то действительно достойное. Приличные мечи ковались только в столице. Отсюда же оружие поставляли самураям других областей. И на что он надеялся?

Иоши потянул катану из ножен и поймал обнажённой частью лезвия выглянувший на мгновение солнечный луч. Да, эту верную помощницу ничто не заменит… За спиной раздался хриплый кашель.

– Разве в такой праздник не положено оставлять оружие дома, господин?

Иоши развернулся, мгновенно пряча клинок в ножнах и придумывая возможные оправдания, но, увидев, кто к нему обратился, облегчённо выдохнул и поклонился седовласому старику.

– Учитель, рад вас видеть.

– Ох, брось, – Акихиро усмехнулся. – Рад меня видеть? Такое разве бывало?

На устах учителя застыла лёгкая улыбка. Прищурившись, он пристально наблюдал за ним, словно видел его насквозь. Иоши всегда было не по себе от этого взгляда, но он не позволял себе подать вид.

– Вы ведь знаете, я глубоко уважаю вас и всё, что вы для меня сделали.

– Но оружие уважаешь крепче, – Акихиро перевёл взгляд на клинок, и от улыбки не осталось и следа. Он подошёл ближе и заглянул Иоши в глаза. – Осторожен будь, мой мальчик. Войны начинаются там, где любят сражения.

– Войны? Акихиро-сэнсэй, Шинджу не с кем воевать, – Иоши улыбнулся. Он очень старался, чтобы улыбка была искренней, но она, похоже, всё равно получилась снисходительной, потому что учитель помрачнел. Он схватил Иоши за руку, неожиданно сильно дёрнул к себе и вполголоса произнёс:

– Сердце дракона,

вновь воспылавшее, – весть

мира кончины.

Иоши нервно усмехнулся.

– Пишете хайку? У вас… э-э… – он попытался отстраниться и высвободить руку, но Акихиро держал крепко, – здорово выходит.

– Поэт Западной области. Начало стиха. Однажды ты захочешь больше узнать – тогда приходи. Ведь если в беде Шинджу, то самураи первыми падут, – учитель глубоко поклонился и исчез в толпе, не дожидаясь ответа.

Иоши постоял немного и двинулся дальше вдоль рядов. Он не верил в легенды и песенные пророчества, но серьёзность старика заронила в его душу семя сомнения, которое, словно рис во влажной почве, уже начало прорастать неясной тревогой.

Иоши дошёл до цветочного ряда – одного из ближайших к дворцу – и остановился. Какая нелепица. Тысячи цветов в императорском саду, но вот местная женщина сидит и продаёт их рядом с купцами из дальних земель. Кажется, отойди на два шага и сорви! Но за это тебе руки высекут по самые плечи.

Взгляд задержался на белых орхидеях с волнистой бахромой лепестков. Цветы напоминали птиц: раскрыли свои лепестки-крылья – и вот-вот взлетят, оставив лишь голый стебель. Белые цапли, его любимые. Сколько раз он порывался их купить? Каждый раз, как видел её. Видел её чёрные гладкие волосы. Её смуглую блестящую кожу. Её необыкновенные глаза. Жар, поднимающийся в её присутствии, туманил разум. Иоши любил Киоко. Полюбил с той поры, как случайно увидел принцессу в рассветных лучах на балконе… Наверное, так и нужно любить свою невесту, но сильнее любви была ненависть. За то, что чувствует. За то, что не может с этим справиться. За то, что потом дни напролёт вспоминает её лицо и не может избавиться от образа, высеченного в порабощённом сознании. Что за самурай из того, кто не может катану держать как следует из-за мыслей о женщине?

Он не мог подарить ей орхидею. Это значило бы слишком много. Вряд ли кто-то из гостей и даже сам император сумеют понять, но Киоко не обманется. Она знает этот язык хорошо. Не может не знать. И если для других орхидея – красивый и безобидный цветок, для него это признание, конец притворству.

Нет. Нельзя допустить, чтобы она осознала свою власть над ним. Потому Иоши и цеплялся за свою ненависть, за искусно выкованную маску равнодушия, никогда не дарил ей орхидеи и никогда не смотрел в её глаза.

Бездумно сминая рядом стоящие цветы и наблюдая отражение своей ненависти на лице торговки, он достал нарцисс из грубо сколоченного деревянного ведра и бросил на прилавок монету. Женщина, увидев серебро, тут же захлопнула рот, забыв о намерении отчитать Иоши, и слащаво улыбнулась.

– Как всегда, – прошептал Иоши и с единственным цветком направился ко дворцу.

Запахи неслись мимо, отдельные звуки слились в единый гул, который растворился под гнётом неясных мыслей, даже яркие краски северных полотен потускнели. Ум то и дело возвращался к словам сэнсэя. Рассеянного внимания хватало только на то, чтобы обходить препятствия и ни с кем не сталкиваться.

Из неясных, утягивающих вглубь мыслей Иоши вырвал голос настолько же знакомый, насколько ненавистный.

– Иоши-сан, доброго утра.

Иоши очнулся и взглянул в лицо, которое хотел видеть меньше всего. Хотэку был в отряде отца, и он точно не стал бы скрывать от сёгуна, что видел его сына с оружием в такой праздник.

– Хотэку. Как праздник?

– Что-то произошло с принцессой, – Хотэку никогда не отличался учтивостью и этим раздражал Иоши ещё больше.

– Что ты имеешь в виду?

– Киоко-химэ ещё не вышла принимать подарки. Император тоже не появлялся.

Иоши передёрнуло при имени принцессы. Хотэку произнес его без почтения, без уважения. Будто говорил о служанке, которая заболела и не смогла подать чай вовремя.

– Что ещё тебе известно?

– Кая, её служанка, сможет сказать больше. Мне она не стала объяснять, но от вас наверняка не отмахнётся, – как всегда прямо, безыскусно, говорит как думает, грубо, невыразительно, сухо.

– Благодарю, Хотэку, – Иоши слегка поклонился. Он бы с радостью вспорол живот самураю и понаблюдал за долгой мучительной смертью, но воспитание требовало вежливости. – Я узнаю, в чём дело. Отдыхай.

Он выпрямился и зашагал прочь от назойливых торговцев. Толпа обтекала его. Не все здесь знали Иоши в лицо. Не все узнавали в нём сына сёгуна. Но будто невидимая рука мягко отводила в сторону даже приезжих гостей, не давая прикоснуться к спешащему самураю.

Только когда последняя лавка с украшениями из Огненной земли осталась позади, Иоши обратил внимание на тень. Чужая, но как собственная, не отставала и не отпускала. Он вошёл в Жемчужные ворота, открытые в этот день для всех гостей, и тень скользнула за ним.

– В чём дело, Хотэку? – не оборачиваясь спросил Иоши.

– Хочу убедиться, что моя помощь не понадобится.

– Помощь? – Иоши остановился и слегка наклонил голову набок, поворачиваясь ухом к собеседнику, но не удостаивая его взглядом. – То, что отец принял тебя в свой отряд, не значит, что тебе можно вмешиваться в дела дворца. – На самом деле значит. Хотэку входит в императорскую охрану, но Иоши не признавал и не собирался признавать, что статус Хотэку выше его собственного. – Я разберусь.

И он продолжил путь. Тень больше не преследовала.

Во дворце Вечной радости, где всегда проходят праздники и по любому поводу собираются придворные, сновали гости, раскладывая подарки. Никого из императорской семьи не было видно. Даже вездесущей кошки принцессы не наблюдалось. Иоши обошёл здание, пересёк сад и по каменной дорожке направился ко дворцу Лазурных покоев. Пальцы коснулись рукояти меча – это придавало спокойствия. Прав он был, что не послушал отца. Если с Киоко что-то случилось – он готов голыми руками вырвать горло тому, кто причинил ей вред. Но с катаной восстановить справедливость будет проще.

* * *

– Киоко-химэ, я привела Суми, – влетела в комнату Кая и, не успев отдышаться, схватилась за развешенную на ширме одежду. – Нужно скорее привести вас в должный вид, там все опять с ума посходили, бегают, как ёкаем покусанные.

Норико недовольно мяукнула и отошла к окну.

Суми взяла влажный кусок ткани и начала стирать косметику с её лица.

– Простите, но из-за обморока придётся рисовать заново. Пока Кая вас приводила в чувство, всё поплыло от воды.

– Это какой-то ужас! – продолжала сокрушаться Кая, пытаясь разобрать все слои праздничного наряда в нужном порядке по цветам.

Суми уже покрывала кожу тёмным порошком, чтобы она казалась ещё смуглее, хотя Киоко нравился её настоящий цвет лица.

– Пока я за водой бегала – один самурай прицепился: что с Киоко-химэ, что с Киоко-химэ… Сейчас за Суми ходила – ещё стражники пришли. Уже вторые! Что они там, между собой поговорить не могут? Ходят, допытываются. Устроили допрос, ещё и не пускали, пока всё не объясню! А как всё поняли, так «поторопитесь, гости заждались». Если бы вы меня не задержали, им бы не пришлось столько ждать!

– Самурай? Они ведь сегодня не на службе, – задумчиво протянула Киоко, и в её душе появилась надежда.

– Нет, но этого я и без доспехов узнала. Он самый молодой у сёгуна, Хотэку-сан.

– А… – надежда растворилась, оставив лёгкий осадок разочарования. – Хотэку, значит. Странно, я думала, сёгун с отрядом уехали искать преступников.

– Киоко-химэ, не говорите, пожалуйста, я подведу вам губы, – попросила Суми.

– Киоко, – послышалось за дверью, – я могу войти?

Кая поспешно завязала Киоко верхнее кимоно и отодвинула сёдзи.

– Первейший, – склонилась она, – прошу простить за задержку, Киоко-химэ почти готова, нам нужно ещё немного, полкоку, – она бросила взгляд на Суми, борющуюся с жемчужинами у бровей так же отчаянно, как и в первый раз. – Может быть, коку.

– Гости подождут, они ещё долго никуда не денутся, – улыбнулся император. – Я вижу, у тебя всё хорошо, – он осмотрел Киоко с ног до головы и задержал взгляд на лице. – Теперь выглядишь совсем как мама…

Суми отстранилась, давая отцу полюбоваться дочерью.

– Не переживай, я ненадолго потеряла сознание, это от волнения. Теперь всё хорошо, – Киоко постаралась придать голосу уверенности, но волнение щекотало живот и напоминало о словах Норико.

– Если у нас есть ещё немного времени, я бы хотела сходить за другой краской. Этот голубой не совсем в тон верхнему кимоно, – задумчиво проговорила Суми.

– Придворные дамы не простят такого промаха, – Кая покачала головой. – Я схожу с тобой, помогу выбрать оттенок, который точно подойдёт под эту ткань. Я хорошо её запомнила.

Служанки вышли и деликатно прикрыли за собой дверь.

– Что заставило тебя так переживать? – отец подошёл к Киоко и аккуратно взял её руку, как делал это всегда, когда она переживала. Его тёплое прикосновение волшебным образом развеивало тревоги. Пусть у императора почти не было времени на детей, но те редкие минуты, что он им уделял, всегда были наполнены его безграничной любовью и заботой.

– Не знаю. Я… – Киоко подошла к подушкам и опустилась на колени, не рискуя оставаться на ногах. Откровенные разговоры часто вызывали у неё головокружение. Отец опустился рядом, не выпуская её ладонь. – Я не готова была становиться женщиной, будучи свободной. Мне с детства рассказывали, каково быть женой, но я не знаю, каково ею не быть, когда ты больше не ребёнок.

Она говорила правду. Пусть это и не было главной причиной её беспокойства, но Киоко действительно не понимала, как ей предстоит дальше жить. Обычно придворные дамы либо ожидали сватовства, либо готовились к свадьбе, либо уже были замужем. Киоко же никогда не была свободной, но и замуж теперь не могла выйти. Обучение её окончено, но взрослая жизнь не наступала. Она застряла где-то между, и неизвестно, как долго это продлится.

– Милая моя дочь, – ласково обратился император Мару. Так открыто говорить с ней он позволял себе лишь наедине, и потому Киоко наслаждалась каждым словом. – Пока ты здесь – ты для меня всегда дитя. Ты дома, а дома тебе позволено всё, что захочешь. Захочешь – будешь дальше продолжать учёбу. Захочешь – будешь целыми днями читать в павильоне Памяти. Захочешь – можешь выходить в город как женщина, но не в сопровождении мужа, а в сопровождении охраны. Ты принцесса империи, никто не посмеет сказать о тебе ничего дурного, тем более в нынешней ситуации.

– Нынешней? Разве за пределами дворца тоже знают о пропаже? Это не подорвёт доверие народа к тебе?

– Слухи разносятся быстро. Люди всегда жадны до плохих новостей, хотя и верят, что жаждут хороших. Но ты не переживай, народ во все времена ищет, в чём ещё обвинить императора, это просто один из множества поводов.

– Как ты можешь так спокойно говорить об этом? Тебя ведь любят!

Император покачал головой.

– Киоко, ты ведь умна, не позволяй пудре на твоём лице запорошить тебе глаза. Я не тот император, которого любят, я тот, с которым считаются и которого уважают, когда смотрят мне в лицо, но, стоит лишь отвернуться, говорят, что я слишком мягок для жестоких и слишком жесток для мягких. Придворная жизнь имеет свои правила, а их несоблюдение всегда влечет за собой последствия. Я почти не говорю стихами, как должно уметь мужчине, не ищу новую супругу, чтобы продолжить род, и даже из женщин касался только твоей матери. Я слаб и болен, по мнению нашей знати.

– Но люди в городе, простые люди, они ведь ценят всё, что ты делаешь, – не сдавалась Киоко. В её глазах отец был лучшим из возможных правителей, и ей было не просто больно, а страшно слышать от него такие слова.

– Простые люди заняты своими заботами, они ничего не знают об управлении империей и мало этим интересуются. Им нужна еда, им нужен дом, им нужны развлечения. Я живу во дворце или кто-то другой – на самом деле для них это нисколько не важно.

– Но зачем ты мне это говоришь?

Эти слова звучали как прощание, но император Мару не мог прощаться.

– Чтобы ты знала, как всё устроено, – отец заглянул ей в глаза и тепло улыбнулся. Сердце Киоко сжалось, и она собрала все силы для того, чтобы слёзы не подступили слишком близко к ресницам, не пролились на щёки. – У меня нет других наследников. И я не думаю, что кто-то из даймё захочет из области перебраться в столицу. Области легче подчинить, там можно установить свой порядок. Со столицей всё иначе – здесь ты повинуешься правилам, установленным до тебя, и нет тех, кто добровольно променял бы свободу на эту клетку.

– Ты хочешь сказать, что…

– Что ты станешь императрицей после моей смерти. Я уверен, что так и будет. А твой муж станет императором. И я не хочу, чтобы ты заблуждалась на этот счёт. Пусть власть сосредоточится в руках твоего супруга – я всё же хотел бы подготовить тебя к этой ответственности. К тому, что здесь нет друзей, лишь союзники и недоброжелатели, и каждый из них может в любой момент сменить сторону.

– Отец, о чём ты… Я ведь ничего не знаю об управлении страной.

– Не волнуйся, – он улыбнулся. – У нас ещё много времени, я никуда не собираюсь исчезать. Тысячи раз Аматэрасу проснётся и тысячи раз уснёт. И столько же разговоров у нас с тобой ещё будет. А пока, – он поднялся и помог встать Киоко, – я пойду к гостям. У тебя хорошие служанки, но пора бы им вернуться и закончить дело, а то мы и правда до завтра не начнём.

Император Мару подошёл к сёдзи и отодвинул её.

– Увидимся на празднике, – бросил он через плечо.

– Увидимся, – только и смогла ответить Киоко, когда отец скрылся за дверью.

– Все хорошо? – спросила Норико, стоило двери закрыться. – Значит, отец планирует сделать тебя правительницей, я правильно поняла?

– Не меня, Иоши.

– Ох, ну да, – кошачью морду перекосило. – Мужчину без капли крови Миямото, прямых потомков вашего бога.

– Мужчину. Это главное, ты ведь знаешь, – Киоко усмехнулась. Напряжение как-то разом отпустило, и она поняла: хотя жизнь в который раз повернулась странным образом – всё не так уж плохо. Отец прав, сейчас она дома и, пока останется здесь, в безопасности. Здесь она может оставаться собой, а не становиться одной из придворных дам, которые либо заперты в собственной комнате, либо то и дело покидают дом, чтобы дарить любовь другим мужчинам, а не следовать правилам мужа.

– Ладно. Почему ты не рассказала ему про дар?

– А что я ему скажу? Я сама ничего не понимаю. Ты уверена в том, что это дар?

– Мне сказала об этом Каннон, она всё на свете знает!

– И это я должна рассказать отцу? Ох, ну да, ты ведь только и ждёшь, чтобы я выдала императору правду о тебе, – съязвила Киоко. Норико насупилась.

– Ты должна ему сказать. Может, это даст тебе право управлять страной без оглядки на всяких Иоши.

– Как будто мне это нужно. Норико, я не умею управлять страной, я мало что знаю о политике и даже не представляю, как во всём этом разобраться.

– Ты знаешь историю. Думаю, если тебе дать время, ты во всём разберёшься и со всем справишься, – сказала Норико без тени сомнений.

– Не говори глупости. Всё равно мне никто не поверит, да я и сама в это не верю до конца, – Киоко вновь уселась на подушки и задумалась. – Кае и Суми лучше бы поторопиться.

Норико принюхалась.

– Они внизу и пока сюда не идут. Может, не видели, что император уже ушёл?

– Как думаешь, сходить за ними?

– Киоко, ты принцесса, ты не ходишь за служанками. Лучше используй это время с пользой.

– С какой? Я сама себе лицо не закончу рисовать.

– Попробуй превратиться.

Киоко постаралась не показывать слишком явно, насколько глупой считает эту идею.

– Если бы я знала как, я бы непременно попробовала.

Норико же предпочла сделать вид, что не поняла шутки:

– Если не попробуешь – точно не узнаешь как, – она махнула хвостом в нетерпении. – Это же твоя кровь, твоё сердце. Оно должно как-то подсказать. Ты родилась с этими способностями, значит, они для тебя так же естественны, как мои для меня.

– Ладно, – сдалась Киоко под напором. Во всяком случае, она ничего не теряет, зато после неудачной попытки Норико оставит эти разговоры. – Но предупреди меня, когда Кая и Суми будут возвращаться.

Киоко устроилась поудобнее на подушках и закрыла глаза.

Она пыталась. Представляла бездомных кошек, которых видела в переулках, когда выходила в город. Думала о молодых оленях, покрытых пятнышками. О тануки, ёкаях бакэдануки с гравюр. Но мысли оставались мыслями. Решив, что крупные животные требуют больше сил, Киоко попробовала представить кого-то помельче: белка-летяга, выдра, ласка – ничего не происходило. Однажды ей показалось, что волосы начинают шевелиться и меняться, но нет: это Норико приоткрыла окно и впустила немного свежего воздуха.

– Бесполезно. Ничего не выходит.

– Пытайся дальше, – кошка была непреклонна.

– Может, у меня на самом деле нет никакого дара? Ты же видишь, не получается. Скорее всего, я действительно потеряла сознание от обычного волнения и переутомления.

– Перестань, – Норико опять дёрнула спиной. Киоко опасалась этого жеста, который означал едва подавляемую злость. Ещё чуть-чуть, и ей трудно будет сохранять спокойствие. – Я тебе уже сказала, меня сюда отправила Каннон. Она была уверена, что в тебе дар Ватацуми. И уж в словах богини я склонна не сомневаться.

На это Киоко было нечего ответить. Если Норико не врала – хотя зачем бы ей это делать? – то Каннон вряд ли ошибалась.

– Пробуй еще, – отрезала Норико. – Может, стоит начать с чего-то простого? Когда я убиваю жертву, я чувствую её силу и ощущаю её тело как собственное. Я словно жила в нём всю жизнь, понимаешь? Я знаю каждую шерстинку, каждый неровный зуб того, кого убила. И пока эти знания со мной, пока ощущения тела свежи – я могу превращаться.

– Я не понимаю, как мне это должно помочь, – Киоко поморщилась. Она старалась не думать о сути Норико. И точно не хотела подробных рассказов про убийства. От этого кожа покрывалась мурашками, а к горлу подкатывал ком из тревоги и беспричинного страха. Хотя, если подумать, причины были.

– Брезговать будешь потом. А сейчас тебе, возможно, нужно так же ярко представлять и ощущать тело, в которое ты хочешь обратиться.

– И как мне его почувствовать и представить? Я животных в основном видела только на картинках.

– Попробуй превратиться в меня.

– Да как?

– Ну ты же видишь меня. Трогала много раз. Знаешь мою шерсть, морду. Ты знаешь меня лучше, чем любое другое существо.

Киоко закрыла глаза и напряглась. Представила, как её тело покрывается чёрной шерстью, как лицо вытягивается, ногти удлиняются и заостряются, превращаясь в когти…

– Ничего не чувствую, – она снова открыла глаза.

– Да, я вижу, – задумчиво протянула Норико. – Значит, это происходит как-то по-другому.

– Бесполезно. Не думаю, что я на что-то способна.

– Погоди отчаиваться. Чтобы понять, как действует сила бога, нужно думать, как бог.

Киоко не смогла сдержать улыбки. Такое сказать могла только Норико.

– А это не слишком самонадеянно? Полагать, что ты правда представляешь, как думает бог.

– Есть способы получше?

Способов не было, поэтому Киоко призвала всё своё воображение и попыталась представить.

Ватацуми. Он, наверное, плавает в море. О чём он думает? Наверное, его мысли всё время перебиваются нашими молитвами. Хм, а как он слышит молитвы?

Догадка показалась слишком смелой, но всё-таки Киоко рискнула спросить. Норико точно не осудит её за дерзость.

– Норико, а боги ведь слышат молитвы?

– Наверняка, на то они и боги.

– Значит, они слышат каждого, кто им верен? Или абсолютно каждого? То есть можно предположить, что они могут ощущать человека? Или зверя. Его мысли…

– И его тело, – закончила кошка. – Да, звучит логично. Я чувствую тела, потому что чужая жизненная сила переходит ко мне со смертью ее владельца. Возможно, твой дар позволяет дотягиваться до этой силы без убийства. И не впитывать её, а как бы… читать?

– И перенимать… Звучит безумно, но других предположений пока нет. Можно попробовать.

– Так, – Норико запрыгнула на колени Киоко и улеглась. – Пробуй. Может, через прикосновение проще будет.

Киоко снова закрыла глаза и попробовала сосредоточиться на ощущениях. Это было похоже на медитацию, которую они проводили с Акихиро-сэнсэем перед каждым занятием. Киоко постоянно отвлекалась, поэтому он учил её так удерживать внимание. То на сердце, то на дыхании, то на звуках вокруг или на телесных ощущениях. Порой они по целому коку сидели неподвижно и медитировали. И со временем это действительно начало помогать. Киоко стало гораздо легче удерживать внимание на задаче и не отвлекаться на собственные мысли.

Она расслабила ноги, руки, шею, лицо. Спина оставалась твёрдой, живот – мягким. Раньше у неё только на расслабление могло уйти треть коку. Сейчас, спустя годы упражнений, это получалось мгновенно и само собой. Она сосредоточилась на комочке тепла. Ладонями почувствовала мягкость шерсти, а ногами – как нагревается одежда от живого тела, лежащего сверху. Сосредоточилась на этом тепле.

Сначала ничего не происходило. Киоко легко удерживала внимание на Норико, но почувствовать что-то, кроме телесных ощущений, не могла. Это продлилось недолго. В какой-то момент она краем сознания отметила, что в воздухе запахло сырой землёй и сладковатым дымом. Она потянулась к этому странному и едва уловимому запаху…

– Киоко, они идут! – голос Норико вернул её к действительности. Не вовремя, совершенно не вовремя. Но Киоко успела понять, что ей нужно делать. Она сумела нащупать жизненную силу Норико, сумела распознать её ки.

* * *

Иоши стоял у входа во дворец Лазурных покоев и беспокойно дёргал ногой. Тучи то роняли редкие капли, то снова их сдерживали, словно приберегали, чтобы в конце концов обрушить на землю ливень. Подумать только, служанка отослала его из дома. Служанка. Его. Сына сёгуна, самурая. Отправила за дверь, чтобы не мешался! Не будь это личная служанка Киоко, он бы вмиг поставил её на место. Но Кая сказала, что принцесса теряла сознание, поэтому он не стал злиться, однако и уйти не смог. Он сам сопроводит Киоко. Стражи сегодня всё равно недостаточно, будет только лучше, если он заменит кого-то из них.

Тем временем охранники, стоявшие здесь же, у входа, подозрительно поглядывали на Иоши. Он их понимал: самурай без доспехов, но с катаной – зрелище непривычное. Ничего объяснять не стал. Пусть смотрят, только бы отцу не докладывали.

Киоко всё не появлялась, и беспокойного подёргивания ногой стало недостаточно. Тревога росла, нужно было срочно занять чем-то руки. В левой был нарцисс – шесть белых лепестков аккуратно обрамляли чашечку в сердцевине, а правой он придерживал левую и ковырял ногтем мозоль под большим пальцем. Ужасная привычка, из-за которой его руки всегда выглядели значительно хуже, чем должны выглядеть руки молодого мужчины. И хорошо, что они с Киоко ещё не женятся, как бы он этими руками прикасался к ней? Кожа грубая, шершавая, никто не захочет таких прикосновений. Нужно бы попросить у мамы ароматные масла, когда та вернётся…

– Иоши?.. – голос нежнее самых нежных цветов прервал его мысли. Он обернулся и увидел её, совсем другую, непохожую на саму себя, но оттого не менее прекрасную. Из миловидной девочки она преобразилась в женщину, полную тайн и загадок. И дело было не только в макияже, безупречно повторяющем образ театральной маски, но и в глазах – Киоко словно действительно повзрослела за день. Рядом с ней стояла Кая и держала шёлковый зонт цвета прибрежных волн над головой своей госпожи, охраняя от влаги её прямые угольно-черные волосы, шёлковым полотном укрывавшие спину.

Иоши тут же подобрался, вытянулся в струнку и гордо вздёрнул подбородок, стирая с лица остатки смятения.

– Киоко-химэ, я провожу вас.

– Разве вы не отдыхаете в этот день? – если она и удивилась, то никак этого не выразила.

– Отдыхаю, – Иоши кивнул, но мысленно попросил Киоко замолчать и больше не задавать вопросов, потому что вразумительных ответов у него не было. – Но… Стражников сегодня мало, я решил помочь. Нам пора.

Он шагнул вперёд и взмолился всем богам, чтобы она последовала за ним.

– Так вот почему вы с оружием, – она всё-таки повиновалась. Иоши облегчённо выдохнул.

– Да, именно поэтому.

– А цветок, очевидно, мне? – в голосе послышалась улыбка. Но не та тёплая, какую Иоши представлял в своих смелых мечтах, а лёгкая, насмешливая. Она смеётся над ним. Ну конечно. Ей шестнадцать, сегодня он должен был взять её в жёны, а вместо этого что? Он несёт нарцисс. Всё тот же дурацкий белый нарцисс. Иоши себя возненавидел.

– Свой дар я преподнесу вам позже, в павильоне, как положено. А это… – он бросил взгляд на цветок, – для моей мамы.

– Вот как? – теперь она удивилась, и это удивление на мгновение пробилось сквозь маску невозмутимости, чтобы тут же снова исчезнуть. – Необычный выбор для мамы. Уверена, она оценит этот жест. Немногие мужчины одаривают уважением родивших их женщин.

– Пожалуй, вы правы, – Иоши не знал, что ещё сказать. Ему было тошно от глупого вранья, и нужно было срочно придумать, что преподнести Киоко. Как опрометчиво он сам себя загнал в ловушку собственных страхов всего парой фраз.

– Спасибо, Иоши, – Киоко склонила голову, когда они подошли ко дворцу Вечной радости. – Желаю вам хорошо провести время.

Ему стоило бы что-то ответить, но он позволил себе заминку, и принцесса, не дождавшись даже ответного поклона, уже направилась к императору. Скоро они начнут принимать подарки. Иоши посмотрел на свой нарцисс и возненавидел себя ещё больше. Ну почему он не может играть в любовь как все мужчины: писать поэмы, дарить цветы, означающие обожание, и петь о том, как теряет разум от страсти? Почему именно ему выпал жребий действительно терять разум, а не просто болтать об этом?

Он выдохнул и поспешил в сторону рынка. Сегодня он должен переступить через себя. Если он не сможет сделать это – самое простое и безобидное, даже невинное в глазах других людей, – то он и не достоин быть её мужем.

* * *

Стоя подле отца, Киоко принимала подарки и искренне, насколько это было допустимо, благодарила каждого, кто дождался её выхода. Хотя традиции не обязывали её к этому, мама научила Киоко ценить уважение подданных и не воспринимать его как должное, объяснив, что каждый человек вложил в подарок частичку своей души, своего времени и внимания, и это дорогого стоит. Уделить этим людям мгновение, приняв их подношение лично и выразив благодарность, – ничтожная плата.

Чтобы люди не заскучали в ожидании пира, рядом с павильоном на сцене уже выступали актёры бугаку, по дворцу разливались чарующие звуки фуэ, а барабаны отбивали ритм для танцоров в масках. Киоко не видела представления, но музыка подсказала ей, что сейчас на сцене разворачивается танец «Волны на озере Кокоро». По другую сторону павильона, на широкой утоптанной площадке, уже началась игра в кэмари[9].

– Госпожа, – Киоко увидела перед собой самого юного самурая сёгуна. Она не помнила его имени, но знала, что он впечатлил Мэзэхиро-доно настолько, что тот впервые взял в свой отряд столь молодого воина, едва ли не вчерашнего ученика. – Этот подарок просила передать моя мать, Мика Фукуи. Она сама пошила его для вас из лучшего шёлка, собственноручно окрасила нити и вышила узор, – он вручил ей свёрток в бумаге цвета чистого неба, перевязанный шёлковой лентой и украшенный жемчужными нитями. В затейливый узел была вплетена веточка горной ивы – символа свободы. Редкое растение, в Иноси его нигде, кроме дворцового сада, не найти. Мама говорила, что эта ива любит горные реки. Интересно, откуда она у обычной мастерицы?

Киоко потянула за конец ленты и, не успев опомниться, развернула бумагу. Подарки не принято открывать сразу, и обычно этим занималась Кая, разбирая и раскладывая все подношения. Но это неожиданное украшение в виде веточки заставило Киоко развернуть свёрток и осмотреть наряд. На вытянутых руках она держала простое – всего в два слоя тонкой полупрозрачной ткани – кимоно цвета моря, белая вышивка пеной набегала на подол и рукава. Это было оно. То самое платье, что ей снилось. Она снова стояла в нём посреди Кокоро, снова слышала голос Ичиро.

Я надеялся, это никогда не повторится.

– Киоко, всё хорошо? – голос отца вырвал её из забытья. Она кивнула.

Сад наполнился шепотом.

– Это нагадзюбан?[10]

– С такой вышивкой? Нет же…

– Но оно такое тонкое… Кто же носит наряды всего в два слоя!

Киоко взяла себя в руки и бережно передала подарок Кае.

– Это великолепно, – обратилась она к самураю, выжидательно смотревшему на нее. – Скажи госпоже, что её работа весьма изящна. Пожалуй, я бы хотела её лично поблагодарить. Пусть она посетит завтра дворец. Передашь ей мою просьбу?

– Конечно, Киоко-химэ, как прикажете. Для неё это будет большой честью, – он поклонился и отошёл в сторону, пропуская следующего дарителя. Отец одновременно с этим чуть склонил голову к Киоко и тихо проговорил:

– Думаю, пора оставить это служанкам и идти к столам. Мы и так здесь задержались.

– Ещё немного, хорошо? – она посмотрела на отца, и тот едва различимо кивнул. Киоко понимала, что им действительно пора – гости и так ждали слишком долго, торжество не начнется без неё, но она хотела увидеть того единственного дарителя, сумевшего поселить в ней любопытство. Иоши обещал преподнести свой дар здесь, в числе прочих. И это, судя по всему, будет не белый нарцисс, ставший разочаровывающей её традицией.

После нескольких знакомых жителей дворца и местных мастеров Иноси к ней подошёл даймё Восточной области:

– Киоко-химэ,

сей подарок примите

восточной земли…

Его слуга передал Кае большой прямоугольный предмет, завёрнутый в бумагу.

– Лучший художник

рисовал это к вашим

лазурным глазам.

– Моим глазам? – иногда одержимость знатных людей искусством вызывала у Киоко недоумение, но она постаралась не показывать своих чувств. – Это весьма необычный подход. Пожалуй, я взгляну на ширму прямо сейчас, если не возражаете, – она улыбнулась, гость кивнул, и Кая аккуратно сняла бумагу.

Служанка осторожно освободила ширму от обёртки и разложила, чтобы оценить рисунок целиком.

Киоко как заворожённая смотрела на своего бога, развернувшегося над морем на всех шести панелях. И он так же пристально смотрел ей в глаза. Его взгляд напоминал ей собственный – лазурный, цвета Драконьего моря, столь необычный для Шинджу. Жители острова рождались с глазами всех оттенков каштана или воронова пера, но принцесса родилась с глазами, принадлежащими Ватацуми – самому хозяину Рюгу-Дзё. Дракон требовательно смотрел на неё с ширмы, словно чего-то ждал. Под этим взглядом она почувствовала себя провинившимся ребёнком, будто уже не оправдала возложенных надежд. – Кая, распорядись поставить её в моих покоях. Благодарю вас, господин, это великолепный подарок. Я буду рада начинать день с лицезрения величия Ватацуми и столь изящного искусства художника.

Даймё откланялся и ушёл, явно довольный тем, что его подарок пришёлся по душе. За ним стоял Иоши, в его руках вопреки ожиданию не было цветка.

– Киоко-химэ, – он склонил голову и протянул ей предмет, аккуратно упакованный в расписной шёлковый платок. – Позвольте поздравить вас.

Киоко приняла подарок из рук жениха и залюбовалась белым журавлём, сидящим на сосновой ветви. Он уже расправил крылья и вот-вот готовился взлететь.

– Какая чудесная работа… – она рассматривала оперение птицы, её острый клюв и то, что художнику удалось передать лучше всего – решимость во взгляде. Журавль ни в чём не сомневался. Журавль вот-вот полетит, он это знал и просто делал то, что должен. Хотела бы она быть таким журавлём.

– Не сочтите за дерзость, но у меня есть просьба, – Иоши был необычайно многословен сегодня. – Снимите платок, что служит обёрткой, когда будете у себя. Там ничего предосудительного, – поспешил он заверить, – но мне бы… Мне бы не хотелось делить ваши впечатления с кем-то ещё, – последние слова он произнёс тише и на одном выдохе.

Какая странная просьба. Однако Киоко постаралась не показать смущения. Напротив, она сдержанно кивнула и протянула подарок Кае.

– Пусть и его отнесут сразу в мои покои, – распорядилась она, и Кая забрала свёрток. Иоши поклонился и молча отошёл, его место занял следующий даритель.

– Благодарю вас, – обратилась она ко всем, кто ожидал своей очереди, – и я бы рада принять ваши подарки лично, но, боюсь, тогда мы до вечера не начнём праздновать. Так что, пожалуйста, оставьте всё здесь и проходите к столам, вам скоро подадут угощение.

Придворные расступились перед императором и принцессой, и они прошли за стол у противоположной от входа стены, откуда было видно весь зал. Кто-то уже сидел, кто-то приходил с улицы, заслышав о начале обеда, а кто-то оставался в саду или у театра, наслаждаясь развлечениями. Столы были уставлены закусками, и Киоко не волновалась, что гости останутся голодными, но сама она, не съев и рисинки с самого утра, с нетерпением ожидала основных блюд.

Когда большая часть гостей заняла места, появилась прислуга с первыми подносами и в зале наступила тишина, нарушаемая только отдалёнными звуками фуэ с улицы. Новое развлечение началось: каждый гость склонился над своим блюдом, чтобы узнать ответ на съедобную загадку.

Перед Киоко поставили поднос с четырьмя блюдами: бульон с водорослями – во славу Ватацуми, конечно. На её день рождения всегда готовили именно такой, подчёркивая её связь с морским богом. А вот вместо традиционного запечённого тофу, украшенного цветами, во второй пиале были рисовые лепёшки моти. Киоко невольно усмехнулась и тут же прикрыла рот рукавом, отец покосился на неё, но ничего не сказал. Загадка оказалась слишком легкой – моти всегда подают на свадьбах. Она взяла палочками одну лепёшку и отправила в рот. Закуску начинили маринованными овощами, только почему-то не острыми, а солёными. Видимо, намёк на солёные слёзы Киоко из-за отложенной свадьбы. Она едва сдержалась, чтобы не пошутить об этом при отце. Держать себя в руках и сохранять лицо было всё труднее.

Третьим блюдом были неинтересные для Киоко бобы натто – она их не любила, не ела и немножко презирала за их внешний вид, а потому старалась даже не смотреть в сторону той пиалы. И последним блюдом на подносе был салат из красных овощей и тёмно-зелёной зелени – обязательный на всех банкетах времени жизни. Там же она разглядела шёлковый тофу – символ шёлковых нарядов. Рядом с блюдами неизменно стояли четыре маленькие пиалы с приправами на любой вкус: саке, соль, соевая паста и рисовый уксус.

Все порции были большими, несмотря на то что таких подносов за весь праздник вынесут ещё по меньшей мере два, а может быть, учитывая, что готовились к свадьбе, – и все четыре, на которых будут и основные блюда, и закуски, и напитки, и сладости. Киоко решила ограничиться моти и салатом – она всегда выбирала одно-два блюда и не обращала внимания на остальные. Зачем есть всё, если можно взять самое вкусное?

Она посмотрела на императора – тот выбирал тофу из салата, аккуратно раздвигая зелень и овощи, словно поиск заветных кусочков – часть ритуала. Удивительно, что он ещё не распорядился прекратить подавать ему нелюбимую пищу. Видимо, чтобы не нарушать традиций и баланс блюд – своеобразных произведений искусства.

Киоко улыбнулась и принялась за еду, стараясь не думать о предстоящем разговоре с отцом.

Истина станет ложью

Пока Киоко – а вместе с ней и половина страны – праздновала свой день рождения, Норико, не желая сидеть запертой в комнате, гуляла по дворцу. Гости ее раздражали, и она старалась держаться повыше: на крышах, деревьях и оградах, потому что шумные, неуклюжие и совершенно не обращающие внимания на то, что творится у них под ногами, люди могли и пнуть, и наступить на лапу, и отдавить хвост. Ещё хуже было попасться на глаза любителю кошек – тогда её непременно пытались взять на руки, а этого не выдержала бы никакая гордость.

Когда начался пир и большая часть гостей вошла внутрь, Норико спрыгнула с крыши и принюхалась. В воздухе витало слишком много новых запахов, вычленить из них нужный было трудно, но рано или поздно должно было получиться.

Стараясь не попадаться никому на глаза, она прокралась в павильон. У входа громоздилась куча подарков и цветов, но среди них не было того, что она искала. Иоши, Иоши, Иоши… где же твой запах? Пробираясь дальше прямо по свёрткам, она тщательно обнюхивала всё вокруг, пока наконец не учуяла то, что искала. Запах вёл её к нескольким подаркам, сложенным отдельно от других, – большой свёрток в обычной бумаге, свёрток поменьше, украшенный лентами, и… О, Иоши всё-таки сумел удивить. Никакого нарцисса – обернуто шёлковым платком с росписью, а внутри… хм, пахнет только деревом и краской.

Норико боролась с желанием поддеть ткань когтем, но Киоко ей не простит испорченного платка, придётся дождаться, когда она сама развернёт подарок…

Из любопытства она принюхалась к подарку побольше. Дарителя она не узнала, а вот запах изнутри – дерево и краски. Эта страна так любит живопись, что удивительно, как они ещё не все стены расписали.

Из красивой голубой упаковки пахло шёлком: похоже, новый наряд. А вот сама бумага… Норико принюхалась. Чтобы лучше почувствовать запах, оставленный тёплыми руками дарителя, она даже приоткрыла рот. Странно. Запах как будто не человеческий. Точнее, не совсем человеческий. С примесью…

– Норико, ты откуда взялась? – шикнула Кая, Норико тут же вжалась в пол, быть замеченной не входило в её планы.

– Мяу? – Каннон всевидящая, какой позор – изображать обычную кошку…

– Ты же не портишь подарки госпожи? Смотри, если я увижу хоть одну надорванную обертку…

Норико едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. Кошки так не делают. Нет. Кошки от такого тона убегают. Наверное. В любом случае она и так привлекла достаточно лишнего внимания – пора уходить. Осторожно поднявшись с пола, Норико попятилась от Каи, не рискуя поворачиваться к ней спиной. Служанка её никогда не била и не ругала, но всё же было в ней что-то… строгое. Норико была уверена, что, если бы всё-таки надорвала обёртку подарка Иоши, вместо спокойного отступления пришлось бы переживать ещё более унизительный побег.

Благополучно покинув павильон и бросив на Каю надменный взгляд, Норико забралась на дерево и перескочила оттуда на крышу. Она облюбовала скат над выходом и, свесив голову, с любопытством наблюдала за теми, кто появлялся на балконе, опоясывающем дворец Вечной радости. Сначала людей было немного, но постепенно гости стали всё чаще выходить, чтобы переброситься парой слов, послушать музыку или посмотреть на непрекращающееся представление бугаку.

– Ещё один поднос, и пир будет окончен, – прозвучал голос сёгуна. Он и ещё трое мужчин вышли на балкон. Норико потянула носом, узнавая запахи Мэзэхиро и Иоши. Третий человек был ей незнаком, а вот четвёртый…

– Собираемся сразу после? – незнакомец повернулся и глянул куда-то в сторону, за спину сёгуна.

– Нам следует остаться на время фейерверка, – возразил Иоши.

– Хотэку, найди всех из отряда и сообщи, чтобы после фейерверка пришли в Светлый павильон, – приказал Мэзэхиро.

Хотэку, значит. Норико снова принюхалась. Точно, это он. Тот самый запах с красивой обёртки, под которой скрывался наряд. Чем же ты пахнешь, Хотэку… Она мягко спрыгнула с крыши на ветку дерева, надёжно прячась в тени листвы, и повела носом. Запах напоминал ей дом, возвращал её в детство. От него становилось весело и просыпалась тяга к охоте…

– Да, господин, – Хотэку поклонился и направился к зевакам у подмостков, видимо, выискивать других самураев. Норико спустилась на землю и осторожно последовала за ним, но стоило ей выглянуть из кустов – наглый ворон приземлился прямо у её морды. Она шикнула на него и полоснула лапой, успев попасть по крылу. Проклятые птицы, совсем страх потеряли.

Чёрное перо мягко опустилось на землю перед её носом. Птица. Точно. Вот чем пахнет Хотэку. Человеком и птицей. Сердце забилось чаще. Значит, во дворце ещё один ёкай.

* * *

На Шинджу опустились сумерки, и дворец озарился сотнями огней. Трапеза завершилась, гости давно разбрелись по округе – кто-то пошёл гулять среди торговцев, кто-то наслаждался представлениями, кто-то искал уединения в укромных уголках сада. Иоши не отходил от павильона в ожидании главного развлечения – фейерверка. Каждый год этот день был неизменно облачным, а ночь – яркой.

Император с дочерью стояли на балконе и разговаривали. Мару-сама выглядел чем-то обеспокоенным, а Киоко – необыкновенно серьёзной. Но вот она повернула голову, встретилась взглядом с Иоши – и её лицо вновь превратилось в неподвижную маску, скрывающую под собой все намёки на чувства. Иоши вздохнул. Всё его тело трепетало от запретного желания прикоснуться к ней, но он стоял, не смея даже приблизиться.

Завтра Киоко станет недоступна. Завтра по обычаям Шинджу она, как незамужняя дама, начнёт скрывать своё лицо и тело. По всем законам к ней сможет свататься кто угодно, но Иоши надеялся, что их помолвка не будет расторгнута и отвадит желающих. А ещё он надеялся, что она поймёт его подарок и… И что? Всё равно он её не увидит. Если только сам не осмелится войти во дворец Лазурных покоев и попросить встречи с принцессой.

Раздался взрыв. Иоши поднял голову – в небе распустился жёлтый цветок. Началось. Он перевёл взгляд на Киоко. Она любовалась огнями, и её лицо оживилось: губы тронула лёгкая улыбка, а глаза искрились от удовольствия. Пока Киоко любовалась фейерверками – он любовался ею, запоминая каждый изгиб улыбающихся губ, жадно ловя каждое движение на её лице, каждый вздох удивления и каждый миг искреннего восхищения, которые она забывала прятать.

Иоши так погрузился в созерцание, что даже не заметил, как подошёл отец. Стоило огромных усилий не вздрогнуть от неожиданности, когда он услышал:

– Идём. – Голос отца уверенно прорезался сквозь грохот фейерверков.

– Уже? – Иоши пытался перекричать взрывы, но ему это удавалось с трудом. – Но ещё ведь не конец, – он указал вверх.

Отец только кивнул в сторону Светлого павильона и направился туда. Иоши покосился на кусты у входа в павильон, где оставил свою катану, и вздохнул. Как он мог забыть, что до собрания ему нужно было вернуть меч домой… А теперь придётся бросить его здесь без присмотра.

– Иоши, – отец уже скрылся за поворотом, и он был не намерен ждать. Иоши бросил последний взгляд на куст и, убедившись, что меч не виден, отправился следом.

В Светлом павильоне было темно и тихо. В свете уличного фонаря Иоши разглядел тётины[11], стоявшие по углам, и зажёг их, пока отец молча ждал.

– Мы выдвигаемся на рассвете, – заговорил сёгун, когда Иоши сел напротив него.

– Разве нам не стоит дождаться остальных самураев?

– Я хочу оставить тебе указания до того, как все придут.

– Указания? Но я полагал…

– Что сможешь присоединиться к отряду? Мы это обсуждали, Иоши.

– Я знаю, но с тех пор ты не дал мне возможности испытать себя снова, – Иоши приложил все усилия, чтобы сохранять спокойствие, но одна мысль о том, что ему придётся охранять дворец, пока отряд сёгуна будет искать Кусанаги и его похитителя, приводила в отчаяние.

– Я уверен, что ты ещё сумеешь себя проявить. Но сейчас мне нужно, чтобы ты остался во дворце.

– Нужно?

– Я думаю, в краже замешаны ёкаи. Если так – вряд ли они остановятся на Кусанаги. Это бесценная реликвия, но чудовищам не нужны деньги, им нужна месть.

От этих слов Иоши стало не по себе. Тени плясали на лице сёгуна, придавая ему всё более зловещий вид.

– Месть за что? Они ведь живут на острове наравне с людьми.

– Ты забываешь, что они жестоки по самой своей сути. Разве нужна им причина нас ненавидеть? Нет. Война была давно. Так давно, что о ней никто и не вспоминает. Но если ёкаи тоже забыли, если они хотят и дальше жить в мире – зачем им красть единственное оружие, которое способно уничтожить их души?

– Они собираются напасть…

– Именно, – отец улыбнулся, и его лицо стало ещё более жутким. – Ты останешься охранять принцессу, нельзя допустить, чтобы с ней что-то случилось.

– Но почему я? Недостаточно хорош, чтобы быть в отряде, но при этом ты доверишь мне охрану Киоко-химэ?

Улыбка сёгуна померкла.

– Я не знаю, кому могу доверять. Кто-то в сговоре с ёкаями, кто-то из охраны дворца, иначе как ещё грабители могли попасть внутрь? Ты единственный, в ком у меня нет сомнений.

– И ты уверен, что я справлюсь?

Иоши снова ощутил внутри укол ненависти к себе. Ему предлагают быть рядом с Киоко-химэ каждое мгновение, предлагают невозможное, открывают доступ к запретному, а он зачем-то задаёт глупые вопросы.

– Это большая ответственность, – кивнул отец, – но посильная для тебя. К тому же все отряды Южной области берутся за дело. Мы прочешем каждую провинцию, каждый город и каждую деревню, дом каждого ёкая, если понадобится, и сделаем всё, чтобы отыскать врагов и не позволить им войти во дворец.

Двери открылись, на пороге появился император. Иоши встал, чтобы поклониться, а поднимая голову, замер. За Первейшим стояла Киоко-химэ.

* * *

– Первейший, позвольте спросить, что юная Киоко-химэ делает на нашем собрании? Разве принцессе здесь место? – от пристального взгляда сёгуна Киоко было не по себе. Сам Светлый павильон, в котором она оказалась впервые, словно отвергал всё прекрасное: почти пустое длинное помещение, украшенное несколькими фонариками, выглядело мрачным и неприветливым по сравнению с другими павильонами. Самураи, вошедшие следом за Киоко и императором, сидели прямо на татами. Никаких подушек и даже стола не было. Отец сел напротив сёгуна, Киоко опустилась рядом и заметила, насколько уместно Мэзэхиро-доно смотрится в этом павильоне, и от этого ей ещё больше хотелось поскорее отсюда уйти.

– Мэзэхиро, то, что мы будем обсуждать, касается моей дочери в первую очередь. Если помнишь – именно перед её свадьбой похитили меч.

– Как и перед свадьбой моего сына.

– И он тоже здесь.

Иоши, неподвижно стоявший всё это время, словно опомнился, снова поклонился и сел рядом с отцом.

– Я готов выслушать твой доклад, – сообщил император.

Сёгун начал говорить, и Киоко, пользуясь полумраком, прикрыла глаза, стараясь соединить всё происходящее с далекими звуками фуэ. Мысленно поблагодарив Акихиро-сэнсэя за то, что учил её медитировать в любых обстоятельствах и намеренно создавал шум, она привычно расслабилась, заглушила чужие слова и собственные мысли и прислушалась к ощущениям.

– …Это были грибы, поэтому я принял решение не заходить глубже… – голос сёгуна терялся вдали.

Запах. Когда в своих покоях она пыталась изменить облик, до того как её отвлекли, она сумела почувствовать именно запах жизненной силы Норико. Сейчас она отпустила мысли и постаралась отмечать лишь сиюминутные ощущения: холод, ползающий по коже, тепло, исходящее от тела отца, сидящего рядом, шёлк кимоно, на котором покоятся ладони. Сначала все ощущения были только телесными, но она не останавливалась.

– …На западном тракте встретили бакэдануки…

Мысленно потянувшись к отцу, Киоко попробовала ощутить его ки. Ничего не выходило. Отбросив мысль о неуместности прикосновения к императору, Киоко сосредоточилась на своих чувствах. На любви, их взаимосвязи отца и дочери, на доверии между ними. Она рассказала ему о даре там, на балконе дворца Вечной радости, а он поверил ей и привёл сюда.

– …Предлагаю обыскать дома ёкаев в Иноси…

От осознания, какое на самом деле огромное доверие император оказал Киоко, защемило в груди. По сердцу разлилось тепло, и в воздухе запахло чем-то сладким и чем-то древесным. Так пахло детство, проведённое в саду. Так пахли вишни после дождя.

– Нет, – резкий голос отца вырвал Киоко из мыслей, – мы не будем обыскивать чужие дома.

– Мару-сама, мы уже обыскивали подозрительных горожан в заведениях и на улице – и людей, и ёкаев. Но нельзя отрицать того, что у последних есть мотив.

– Это не подлежит обсуждению. Ёкаи – такие же жители Шинджу и Иноси, как люди. Если мы начнём врываться в их дома – мы только подорвём доверие народа. Это недопустимо.

Киоко впервые слышала, чтобы отец говорил так сурово. Она не раз видела его отдающим приказы и распоряжения, но то, как он сейчас отвечал Мэзэхиро-доно, выглядело совершенно иначе. И сёгуну это не нравилось – его лицо перекосило от гнева, и он даже не пытался это скрыть.

– Как скажете, Первейший, – согласия в этих словах не было, равно как и покорности. – Но если я прав…

– Если ты прав – мы на пороге войны. И это напрямую касается ещё одного вопроса, который я хотел сегодня обсудить. Что ты знаешь о Сердце дракона, Мэзэхиро?

Киоко напряглась, ладони покрылись испариной. Она не готова. Она подведёт отца.

– При всём уважении, Первейший, я не понимаю, какое отношение сказки имеют к нашему делу, – сдержанно ответил Мэзэхиро.

– Я не спрашивал о понимании, – император остался невозмутимым. – Что ты знаешь о Сердце дракона?

Киоко вновь прикрыла глаза. Сейчас почувствовать ки отца было легче – она уже знала, что ищет, и знала, как это найти. Остался последний шаг – превращение. Но как?

Мэзэхиро начал отвечать, словно повторял выученный урок.

– Согласно легендам, люди с Сердцем дракона обладали даром Ватацуми и могли принимать любой облик. Принято считать, что именно они принесли победу нашей стране над ёкаями.

Киоко сосредоточилась на жизненной силе отца и силилась, кроме запаха, почувствовать ещё хоть что-то.

– Хотя историки сошлись в том, что это просто предания о невероятно сильных людях. До войны не было самураев, и каждый мало-мальски опытный воин был уже сильным сверх дозволенного богами. В то же время появились шиноби, которые прославились своей скрытностью. Отсюда и пошли сказки о людях, что превращались в диких хищников, принимали облик насекомых и могли незаметно сновать среди противников, выведывая их тайны.

Киоко сумела нащупать тепло. Ки отца текла сквозь её пальцы, согревала, убаюкивала уютом. Средоточие любви к ней и ко всему миру.

– Значит, ты полагаешь, подобных людей не было? – слова отца, спокойные и мягкие, всё же прервали ее раздумья. Мэзэхиро-доно не верит. Что ж, возможно, это и к лучшему. Возможно, ей не придётся пытаться сделать то, чего она делать ещё не умеет.

– В воинах не было ничего волшебного. Обычные люди, научившиеся сражаться, казались непобедимыми в те времена. Вот вам и Сердце дракона, – сёгун выплюнул последние слова и на мгновение скривился. Всего на миг, но Киоко успела заметить, как его задевает сама мысль, что воинскую честь опорочили, приписывая победу не воинам, а высшим силам.

– Может, ты полагаешь, что и Ватацуми на самом деле – обычный человек? – Отец смотрел серьёзно. Он не шутил и не злился. Его холодное спокойствие окутало всех присутствующих. Сёгун молчал. Отец сделал глубокий вдох, посмотрел на Киоко и кивнул.

Всё же придётся попытаться.

– Первейший, почему вы заговорили об этом? – спросил сёгун.

– В легендах сказано, что на пороге войны Сердце дракона возродится в новом воине, – спокойно пояснил отец. Он ещё раз посмотрел на Киоко, лицо его ничего не выражало, зато взгляд был полон доверия.

Удивительно, что он всё же принял решение верить, хотя Киоко не смогла предоставить ему никаких доказательств, только свой сон, в который частично вплела рассказ Норико – правду про саму кошку даже отцу лучше не знать.

Киоко сосредоточилась на его ки. Снова. Она чувствовала её течение, её тепло, её запах, но та ускользала, не желая замирать ни на миг.

– Вы полагаете, нам стоит этого ожидать?

Киоко почувствовала, что отец снова к ней повернулся, всё его внимание было направлено на неё. Удивительные ощущения. Будто видя его ки, она могла видеть его внутри, слышать его молчание, чувствовать то, что он не показывает.

Но если она не может ухватиться за чужую жизненную силу – как она сможет её скопировать, как сможет преобразовать свою ки? Ничего не получалось. Слишком самонадеянно было даже думать о том, что у неё с ходу выйдет показать дар на совете.

Она едва заметно покачала головой, готовая ощутить горечь разочарования отца, но он лишь сказал:

– Я полагаю, что ты опасаешься предательства, Мэзэхиро. И также я полагаю, что предательством будет поступить по-твоему.

Не стал упоминать Киоко. Но она чувствовала, что его доверие не пошатнулось и всё так же согревает её сердце.

– Но вы хотели обсудить ещё один вопрос? – сёгун выглядел слегка растерянным, чего Киоко за ним раньше никогда не замечала. – Когда начали говорить о легендах…

– Ты предположил, что мы на пороге войны, и я хотел сказать, что нам не стоит отбрасывать такую вероятность, – отец говорил убедительно, даже бровью не повёл. Киоко восхищалась тем, как он держится, несмотря на недоверие почти всех собравшихся самураев, ясно отражавшееся на их лицах. – Раз уж Кусанаги унесли у нас из-под носа, давайте постараемся не упустить наследника Ватацуми, если таковой объявится.

– Разве наследники Ватацуми не должны быть из рода Миямото? – уточнил сёгун, взглянув на Киоко.

– Верно, – согласился отец, – только побочные ветви древа Миямото разрослись по всему острову. Просто будьте внимательны к слухам, это всё, о чём я прошу.

– Как скажете, Первейший, – глаза сёгуна сверкнули подозрением, когда он опускал голову в поклоне. Киоко присмотрелась, но, когда он вновь поднял взгляд, тот был абсолютно пустым. – На рассвете мы отправимся в путь. Я отдал распоряжение Иоши, он будет охранять принцессу во время нашего отсутствия.

Киоко перевела взгляд на Иоши, но тот смотрел на своего отца. Терпеть его равнодушие, не встречаясь с ним, было просто. Но наблюдать это каждый день…

– Хорошее решение, – согласился император.

Нет, отец, не хорошее. Это ужасное решение. Киоко приложила все силы, чтобы не бросить на императора умоляющий взгляд и остаться невозмутимой.

– Полагаю, учитывая все случившееся, он мог бы и обучить Киоко-химэ основам военного искусства, – добавил Мэзэхиро-доно, и тут уж Киоко не смогла скрыть своего удивления. Основы военного искусства для принцессы? Для женщины? Для неё? Предлагает Мэзэхиро-доно? Тот самый, что не терпел даже её увлечения историей и выказывал недовольство её излишним своенравием?

Зато отцу эта мысль пришлась по душе даже больше предыдущей.

– Прекрасно. Только я бы хотел, чтобы Киоко обучал кто-то из твоего отряда, если это возможно.

Ещё лучше. Ни один опытный самурай не променяет поход на её обучение.

– Вы хотите видеть в учителях кого-то определённого?

– В этом вопросе я тебе всецело доверяю. Уверен, ты сможешь выделить опытного воина и способного наставника с крепким самообладанием.

Несколько самураев усмехнулись. Ну конечно, учить женщину держать меч – для подобного нужна железная выдержка! Превосходно, её будет ненавидеть собственный учитель. Замечательное вступление во взрослую жизнь. Лучше бы она всё же вышла замуж за Иоши и провела в скуке и одиночестве своей спальни все оставшиеся дни.

– Я выберу достойного кандидата, – заверил сёгун. – А теперь нам нужно наметить путь.

– Ты прав. Киоко, – отец повернулся к ней, – полагаю, ты устала, дольше оставаться тебе незачем. Иоши проводит тебя.

Иоши послушно поднялся и отодвинул сёдзи.

– Доброй ночи, Первейший, – Киоко поклонилась отцу, – доброй ночи, – и остальным. Самураи встали и ответили принцессе поклоном, после чего она покинула Светлый павильон.

В ночном воздухе все еще витали отзвуки веселья, а некоторые гости блуждали по дворцу и не торопились отправляться спать. Праздник затих, но не окончился. Ещё неделю в столице будет работать рынок приезжих купцов, улицы будут полниться ароматами сладостей, а музыка, танцы и представления во дворце будут затихать только по ночам.

Они шли молча. Киоко думала о том, что ей предстоит упражняться по возвращении в комнату, а Иоши шёл рядом и не издавал ни звука, не считая мерных шагов по дорожке и едва слышного дыхания. Несколько раз Киоко хотела заговорить – она умела с лёгкостью заводить и поддерживать беседы на любые светские темы, – но каждый раз обрывала себя. Иоши просто выполняет приказ, не обязательно его развлекать. К тому же он не выглядит обременённым молчанием. Идёт, ни о чём не переживает, смотрит только вперед.

Они шли через сад, и Киоко отдала всё внимание цветам. Бутоны уже закрылись, пряча своё сердце от ночной прохлады, а лепестки отливали золотом в свете торо[12]. Казалось, будто над садом рассыпали волшебную пыль, – войди, и случится чудо. Жаль, что только казалось.

– Я приду сюда на рассвете, – сказал Иоши, когда они остановились у входа во дворец Лазурных покоев.

Киоко, витающая мыслями в цветах и волшебной пыльце, не сразу поняла смысл сказанного.

– Сюда? Зачем?

– Киоко-химэ, меня приставили вас охранять, – Иоши слегка улыбнулся. Надо же, он это умеет. Острая скула смягчилась, и на щеке появилась ямочка. Ох, зря он улыбается так редко. Подобные улыбки высоко ценятся среди придворных дам.

– И правда. Прошу прощения, я задумалась и спросила прежде, чем вспомнила об этом, – опустить ресницы вниз, выглядеть смущённой своей глупостью и мечтательностью. Какая нелепица эти правила.

– Нет нужды извиняться, – Иоши открыл дверь и опустил голову. – Доброй ночи, Киоко-химэ.

– Доброй ночи, – она ответила лёгким поклоном и вошла внутрь. Стражники, стоявшие по обе стороны от входа, старательно делали вид, что не имеют ни глаз, ни ушей и вообще не очень живы. Исключительная способность сливаться с окружающей обстановкой, присущая всем, кто служит во дворце.

* * *

Мэзэхиро-сама встал, и все поднялись вслед за ним. Император ушёл раньше, после чего самураи ещё долго обсуждали предстоящее путешествие.

– На заре всем быть у конюшни, – напомнил сёгун напоследок и вышел за дверь. Хотэку не стал задерживаться, и, пока остальные воины переговаривались, предвкушая дальний путь в Восточную область, он выскользнул из зала и направился к воротам, спеша домой.

– Не торопись, – голос сёгуна за спиной заставил сбавить шаг. – Я пройдусь с тобой до стены, если не возражаешь.

Хотэку, хотя его и насторожило лишнее внимание, возражать не посмел, только кивнул и сбавил шаг, приноравливаясь к Мэзэхиро-сама. Тот, в свою очередь, пошел еще медленнее и теперь едва переставлял ноги.

– Что ты думаешь о Сердце дракона, Хотэку? – сёгун смотрел вперед, но Хотэку чувствовал, что всё внимание военачальника приковано к нему.

– Всё, что мне известно, я узнал в вашей школе, Мэзэхиро-сама. Там не было времени изучать легенды.

– Это верно… Но всё же что ты думаешь? Каково твоё мнение?

– Я буду рад, если у людей появится столь сильный защитник.

Сёгун кивнул. Похоже, Хотэку угадал с ответом.

– Император запретил обыскивать дома ёкаев, но я вижу в них угрозу. Людям ни к чему красть Кусанаги. И хотя эти легенды всегда казались мне наивными сказками – нам не помешает столь… необычный воин.

Он помолчал. Хотэку тоже не спешил нарушать тишину.

– Ты останешься преподавать юной госпоже военное искусство.

Это прозвучало так неожиданно, что Хотэку даже споткнулся и едва не потерял равновесие. Потратив несколько мгновений на осмысление новости, он всё же уточнил:

– Вы хотите, чтобы я обучал Киоко-химэ?

– Именно этого я и хочу.

– Но почему я?

Мэзэхиро-сама остановился и повернулся к Хотэку. Тот внезапно заметил, что они уже дошли до ворот.

– Ты самый юный из отряда. И пусть твои способности в некотором роде незаменимы – хотя не могу сказать, что они мне по душе, – всё же я не могу оставить более опытного воина во дворце, когда у нас есть столь важная задача. Думаю, это ты понимаешь.

Хотэку понимал. Он даже не расстроился – поход сулил ему множество неприятностей или, во всяком случае, трудностей. Он всё-таки предпочитал ночевать дома в своей комнате вдали от посторонних глаз.

– Конечно. Чему именно мне стоит её обучить?

– Основам дзю-дзюцу, это первостепенно. Она слабая девушка, потому ей стоит научиться использовать силу врага против него самого. И научи её владеть танто[13], длинный меч женщине ни к чему.

– Это в моих силах, – согласился Хотэку.

– И ещё, – Мэзэхиро-сама понизил голос. – Понаблюдай за ней. Если увидишь что-то странное или необычное, что-то услышишь, узнаешь – немедленно сообщи мне.

– Что вы имеете в виду?

– Всё, Хотэку. Что угодно. Хоть что-то покажется тебе необычным – тут же сообщай мне. Принцесса – единственная продолжательница рода Миямото и невеста моего сына. А знаешь… Отчитывайся мне обо всех победах и неудачах госпожи. Хочу следить за её успехами.

– Как прикажете, господин.

– Ступай, отдохни как следует и начинай обучение завтра. Я сообщу императору о своём решении.

Хотэку поклонился и вышел за ворота. И стоило ему это сделать, как он вспомнил, что так и не купил для мамы ни стихов западного поэта, ни нового романа её любимого писателя…

* * *

Только когда дверь за Каей закрылась и они с Норико остались вдвоём, Киоко почувствовала, как на самом деле устала. Ноги гудели, спина болела от напряжения, а в голове всё ещё шумели отзвуки громкой музыки.

Она легла на кровать и испустила вздох облегчения.

– Устала? – Норико запрыгнула на одеяло и села в изголовье так, чтобы заглянуть в глаза. Её усы пощекотали Киоко лицо.

– Норико, не так близко, – она фыркнула и перевернулась на бок, потерев нос тыльной стороной ладони. – Ужасно щекотно.

– Извини, забываю, – Норико отстранилась и села чуть дальше. – Как прошло собрание? Я слышала твой разговор с отцом на балконе. Он тебе поверил?

– Как ни странно, да, – Киоко села. Воспоминания о её попытках в Светлом павильоне заставили усталость отступить. – У меня ничего не получилось, но отец и не сказал никому обо мне. Пока он говорил с сёгуном – я пыталась как-то повторить его жизненную силу, но ничего не вышло. Зато теперь я неплохо чувствую чужие ки, – она не сдержала довольной улыбки. – Это ведь уже хорошо?

– Конечно. А что обсуждали? – Норико даже не потрудилась изобразить радость.

– Ты о чём?

– Сёгун с императором что обсуждали?

– М-м-м, легенды, но я плохо слушала, была занята. О, ещё кое-что произошло. Ко мне приставили личного охранника на время отсутствия отряда сёгуна во дворце. Угадай кого, – Киоко поджала губы и снова откинулась на спину.

– Понятно кто, – Норико заползла ей на грудь и снова наклонилась к лицу. – Кстати, не хочешь всё-таки открыть его подарок?

– Точно, подарки! – Киоко сбросила с себя кошку, на что та недовольно фыркнула, и подскочила, озираясь по сторонам. – Ты права, нужно открыть. Куда Кая их положила?

– За цветами, – Норико спрыгнула с постели и направилась к окну, рядом с которым раскинулся миниатюрный сад. Киоко пошла за ней.

– А ещё, представляешь, зачем-то решили обучать меня военному искусству.

– А вот это уже странно. С каких пор девушкам доступна такая привилегия?

– Вот и я думаю, глупости какие-то. Наверное, они не всерьёз. Можешь представить, чтобы я мечом махала?

Норико сдавленно хохотнула, потом, видимо, передумала и попыталась сохранить серьёзную морду, но всё-таки не выдержала и рассмеялась. Киоко засмеялась вместе с ней.

– Если честно, я не уверена, что ты его даже удержишь, – отсмеявшись, сказала Норико.

– А вот тут ты заблуждаешься, катаны лёгкие. К тому же я много занималась танцами, и у меня не такие слабые руки, как кажется, – Киоко подхватила подарок Иоши и начала искать, где спрятан кончик платка. – Удержать-то удержу, ничего трудного, но вот сражаться с кем-то – это лучше без меня.

Наконец она нашла нужное место и освободила кончик.

– Если берёшь в руки оружие – должен быть готов пролить кровь. Я к такому никогда не буду готова…

Бумага послушно шелестела под пальцами, пока полностью не развернулась. Внутри оказалась небольшая шкатулка с изображением белого нарцисса. Киоко усмехнулась.

– Видишь? Ничего не меняется…

– Да ладно, отдай ему должное, в этот раз подарок изысканнее! – Норико понюхала шкатулку и задумчиво мяукнула: – Открой…

Киоко подняла шкатулку и послушно открыла.

– Что там? – Норико забралась передними лапами на колени Киоко и вытянула шею, – покажи, не видно же. Эй, ты чего застыла?

Киоко осторожно опустила шкатулку на пол, позволяя кошке рассмотреть содержимое.

– Это кандзаси? Он ведь знает, что дамы при дворе волосы не заплетают?

Киоко молчала. Её взгляд был прикован к белым волнистым лепесткам, так похожим на крылья взлетающей птицы.

– Это цветок на заколке, да? Какой необычный. Как он называется?

– Белая цапля, – просипела Киоко. – Орхидея.

Я буду думать о тебе даже во сне.

Он не мог ей это подарить. Наверняка он даже не догадывается о значении этого цветка…

– Киоко, ты цветом лица сейчас с этой орхидеей сравнишься. Ты чего так побледнела?

– А? Прости, я просто… Как думаешь, он сам понял, что подарил?

– В смысле, заколку? Ну да, странный выбор для той, кто ни разу в жизни не собирала волосы.

Киоко провела рукой по волосам. Чёрные, густые, длиной ниже пояса. По меркам придворных дам – слишком короткие. Идеально – до пят или дальше, чтобы тянулись покрывалом вместе с кимоно. Никогда не стриги, никогда не заплетай. Это богатство должно быть всегда на виду.

– Этот цветок из шёлка, – она погладила лепестки. – Тончайший шёлк, искусная работа умелого мастера. Наверняка очень дорогая вещь. Но как думаешь, он выбирал именно этот цветок?

– Тебя беспокоит то, что он хотел этим сказать?

Киоко кивнула.

– Он всегда дарил нарциссы. Почему в этот раз он выбрал другой подарок? Другой цветок? Да ещё тот, что никогда не вянет…

– Если ты мне скажешь, что он означает, – Норико принюхалась к заколке, – мне будет проще строить предположения.

Я буду думать о тебе даже во сне.

– Это… Что-то вроде особенного знака внимания…

– Киоко, скажешь или нет?

Киоко вздохнула. Ей не хотелось произносить это вслух. Это как будто было признанием, пусть и чужим. Как будто именно слова сделают его настоящим, а до тех пор… До тех пор…

– Просто скажи уже.

– Я буду думать о тебе даже во сне.

– Каннон всемогущая, это свершилось! – Норико подскочила и с разбега запрыгнула на кровать. Оттуда на тумбу. Оттуда снова спрыгнула на пол. – Я уж думала, не дождусь!

Она подбежала к Киоко и поставила передние лапы ей на ноги, заглядывая в глаза.

– Я знала! Знала, что он тебя любит! Ну не может равнодушный человек намеренно быть таким… кхм… ну ты поняла. Он нарочно тебя избегал. Вообще-то, если подумать, ты ведь делала то же самое.

– Только потому, что думала, что у него нет никаких чувств, – буркнула Киоко в жалкой попытке защититься.

– Как у вас, людей, всё сложно. Шестнадцать лет понадобилось, чтобы раскрыться.

– Я всё ещё не уверена, что он сам понимает значение этого цветка…

– Наверняка понимает. Ну хочешь – завтра спроси, всё равно вы теперь будете видеться каждый день.

Киоко застонала и улеглась на пол. Почему-то никакого облегчения она не чувствовала, лишь ещё больше запуталась. Она была уверена, что Иоши к ней ничего не испытывает, и в этой уверенности спокойно жила многие годы. А теперь даже эта неизменность оказалась зыбкой. Два последних дня всё вокруг только и делало, что рушилось, как будто ничего из того, во что она верила все шестнадцать лет, больше не могло оставаться правдой.

– Будешь спать или хочешь немного поупражняться? – Норико ткнулась мордой ей в щёку и, не дождавшись ответа, укусила Киоко за нос. На глазах девушки выступили слёзы.

– Это запрещённый приём, – Киоко вытерла нос и перебралась на кровать.

– Можете подать на меня жалобу императорской дочери, она моя хозяйка.

– Так и сделаю, будь уверена.

Киоко затушила свечу в фонарике, зарылась в одеяло и выдохнула. Темнота внезапно показалась как никогда уютной и умиротворяющей.

– Покончим с этим днём, с меня достаточно.

– Хор-р-рошо, – Норико пристроилась рядом и заурчала, помогая измученной хозяйке провалиться в безмятежный сон.

Свет – к свету, тьма – к тьме

– Госпожа, пора просыпаться! – после возгласа Каи с шумом открылось окно и в комнату ворвался щебет птиц.

– Бесчеловечно, – пробормотала Киоко, не открывая глаз. – Я уже не ребёнок, зачем так рано вставать?

– Затем, что ваш отец приказал ничего не менять в вашем распорядке, чтобы вы не чувствовали себя плохо.

Киоко приоткрыла один глаз и уставилась на Каю.

– Действительно? Он так и сказал?

– Почти. Он сказал, что вы не должны чувствовать перемен. Придерживаться прошлого распорядка – моё предложение. Хорошо я придумала, правда? – она улыбнулась.

– Неправда, – прохрипела Киоко.

Вставать не хотелось. Там, за пределами кровати, ее ждали бесконечные тревоги и полная неизвестность. Здесь, под одеялом, было не в пример спокойнее.

– Я оставлю воду и скоро вернусь с одеждой, – Кая направилась к сёдзи.

– А если я опять усну?

– Полагаю, птицы не дадут вам этого сделать.

Дверь закрылась. Киоко вздохнула и потянулась, тело возмущенно хрустнуло где-то возле шеи.

– Вставай, до завтрака у нас есть время на твои упражнения, – донёсся с пола голос Норико.

Киоко застонала.

– В шестнадцать лет я должна была покончить с учёбой, а не начинать новую, – но послушно отбросила одеяло в сторону и поднялась, чтобы умыться.

– И кого ты пытаешься ввести в заблуждение? Да ты сама небось рада, что тебе есть чем заняться. Всё лучше, чем застрять дома, как все эти ваши дамы, – последнее слово прозвучало с таким презрением, что Киоко стало не по себе. У неё не было подруг среди придворных дам, но она не относилась к ним высокомерно, или, во всяком случае, старалась понимать – все они женщины, выросшие в одних традициях.

– Знаешь, для кошки ты слишком наглая.

– И со многими кошками, кроме меня, ты знакома? – Норико потрогала лапой воду в тазу.

– Нет, но я о них читала. Они милые создания. Лежат, урчат, играют с катушками ниток. А верх их наглости – стащить еду у хозяина. Надеюсь, ты вылизала свою лапу перед тем, как опускать её в воду для моего лица?

– Кошки в сомнительных рассказах и кошки в жизни – разные существа, уж поверь. И нет, зачем, если после воды её снова надо вылизывать? – она уселась и начала слизывать капельки с шерсти.

– Ты зло, – Киоко зачерпнула немного воды и брызнула в Норико. Та зашипела и отпрыгнула.

– Это я-то после этого зло? Ну и сиди тут одна, – она выскочила в окно и скрылась в саду. Это произошло так быстро, что Киоко даже сказать ничего не успела. Её неуверенное «постой» так и не сорвалось с языка. Наверное, не стоило ей так злить бакэнэко, но в это утро Киоко особенно сильно не хотелось выслушивать колкости в свой адрес.

Она обвела взглядом опустевшую комнату и заметила свёртки в углу, оставшиеся там со вчерашнего вечера. Подарок Иоши они открыли, а вот другие два так и не трогали. Киоко подошла и развернула наряд. Он действительно был очень тонким – всего два кимоно: бирюзовое и верхнее синее с вышивкой, изображающей рябь на воде и морскую прибрежную пену в ветреную погоду. Шёлк просвечивал и переливался, создавая из сочетания всего двух цветов множество оттенков в складках, – живое море, в которое можно облачиться. Удивительный наряд.

Но как всё-таки странно, что мать Хотэку сшила в точности тот наряд, который ей снился… Да ещё такой необычный, даже… вызывающий.

Но в память врезался тот миг на озере. Она стояла, обёрнутая тонкими тканями, и чувствовала ветер всем своим телом. Такого никогда не бывало в жизни. Не могло быть, ведь никакой ветер не проберётся под толщу обычных одежд. Этот наряд давал чувство свободы, какого не бывало у неё с детства. С тех самых пор, как умер Хидэаки, с того дня, как она перестала в одном только лёгком кимоно выбегать на балкон, чтобы встретить рассвет.

– Киоко-химэ, – в двери появилась Кая с горой шелка в руках, которая, видимо, предназначалась для Киоко, – я принесла ваше облачение.

Киоко посмотрела на ворох ткани в руках Каи, на кимоно в своих и неожиданно для самой себя произнесла:

– Я хочу надеть новый наряд.

Кая с сомнением покосилась на подарок.

– Вы уверены? Я не могу вам запретить, но это несколько…

– Вызывающе? Да, я знаю, но он изумителен – я очень хочу его надеть. А еще, Кая, – Киоко широко улыбнулась, – давай поставим новую ширму? Она такая красивая, хочу одеться за ней.

– Она и правда красива, – Кая послушно сменила неудобную тему и, оставив кимоно у кровати, подошла к оставшемуся подарку. Затем ловко установила ширму так, чтобы дракон смотрел в сторону кровати и входа в спальню.

Киоко зашла за ширму. С обратной стороны рисунок был бледным, терял всё величие, но всё ещё оставался прекрасным.

– Чудесно, давай начнем, – она улыбнулась и аккуратно повесила одежду на одну из створок. Кая помогла ей справиться с нарядом – и это заняло непривычно мало времени.

Киоко осторожно высунула руку из-за ширмы так, чтобы с обратной стороны было видно только рукав.

– Кажется, с этим нарядом такие игры теряют всякий смысл, – Кая покачала головой. – Всего два слоя ткани.

– Пожалуй, ты права, – Киоко растерянно опустила руку и вышла из-за ширмы. – Что ж, хорошо, что у меня уже есть жених и мне не нужно привлекать неизвестных мужчин своим рукавом, – она усмехнулась. Кая снова покачала головой.

– Давайте ещё хотя бы верхнее кимоно наденем? – беспокоилась служанка. – А то совсем неприлично выглядит. Очень красиво, но вас не поймут…

– Меня и так никогда не понимают, – Киоко открыла шкатулку и извлекла оттуда заколку. – Могла бы ты как-нибудь красиво вплести мне её в волосы? Я не представляю, как это делается.

Кая недоумённо посмотрела на изящную палочку, украшенную цветком.

– Тоже не умеешь, да?

– Прошу прощения, Киоко-химэ, но при дворе ведь никто не закалывает волосы, разве что прислуга на кухне да поломойки… Меня этому не учили, когда готовили к служению вам… – она выглядела такой пристыженной, что Киоко самой стало неловко.

– Не волнуйся, конечно, я понимаю. Ничего, может быть, даритель мне подскажет, как этим пользоваться. Пожалуй, возьму с собой, – она опустила заколку в рукав и нежно улыбнулась Кае. Та только кивнула, молча соглашаясь.

– Но верхнее кимоно вы всё же наденьте…

– Хорошо, только одно!

Кая права, платье и так слишком… необычное. Красивое, бесспорно, но выйти в нём – всё равно что показаться в нижней одежде, если бы её так восхитительно расшивали.

– И подбери цвет и вышивку под стать. Не хочу портить кимоно чем-то неподходящим.

– Безусловно, госпожа, – в глазах служанки блеснула обида. Кая всегда безукоризненно подбирала наряды, не стоило заострять на этом её внимание…

Киоко всё ещё не давал покоя вопрос, как ей мог присниться наряд, который ей подарят. Хотя весь сон был странным, стоит ли удивляться такой мелочи…

– Вот, это будет отлично смотреться, – Кая подошла с кимоно в руках. Цвет его был глубоким, грозовым, – цвет дней, когда Ватацуми не в духе, – а к краям расходилась пенная вышивка, чуть более плотная и объёмная, чем на подаренном платье. Одно из её любимых кимоно. Киоко с благодарностью позволила Кае надеть и подпоясать наряд. Она чувствовала себя укутанной в море, и от этого на душе вдруг стало так спокойно…

– Спасибо, получилось изумительно. Ты прекраснейшая из прекраснейших, Кая! – Киоко улыбнулась широко и искренне, как улыбалась теперь очень редко, сохраняя положенную невозмутимость. Кая заслуживала всех её улыбок, она всегда была рядом и заботилась о ней всегда, всю её жизнь.

– На вас любой наряд выглядит изумительно, – Кая улыбнулась в ответ. – Вы выросли прекрасной женщиной, Киоко-химэ, – она поклонилась.

Улыбка Киоко стала ещё шире.

– Я буду в саду до завтрака, – она подошла к двери.

– Как скажете. Я приберу здесь в ваше отсутствие, – Кая снова поклонилась, и Киоко вышла.

На улице её встретил Иоши, и Киоко начала подозревать, что с уединением у неё с этих пор могут возникнуть серьёзные трудности.

– Киоко-химэ, вы сегодня прекраснее этого прекрасного утра, – он поклонился, а Киоко замерла, от изумления забыв ответить. Что это было? Комплимент? От Иоши? Что вчера произошло, откуда столько перемен?

* * *

Иоши ждал её с рассвета. Они вышли вместе с отцом из дома: сёгун отправился к конюшне, а он – ко дворцу Лазурных покоев. Его трясло. Такое с ним было впервые. Ни перед поступлением в школу, ни перед последним экзаменом он не нервничал так, как сейчас. Даже преподнося ей орхидею, его пальцы не дрожали, но только потому, что он знал: она откроет подарок не раньше вечера.

Интересно, она уже открыла? Видела? О чём подумала?

Он вспомнил, как она любовалась журавлём на платке, и улыбнулся. Он знал, что ей понравится.

Но ещё он знал, что теперь у него нет возможности избегать её. Пусть они и не поженились – вчера он разрушил ту стену, которую так тщательно воздвигал, сам пробил в ней брешь, сквозь которую был виден насквозь. Кем он будет, если продолжит своё притворство?

Его трясло. Руки – мелочь, а вот сердце колотилось так, что содрогалась грудь, всё нутро словно выворачивалось.

Занимался рассвет. Если даже она решит прогуляться до завтрака – выйдет не раньше, чем стража змеи сменит дракона. Ему нечего было здесь делать так рано, но он знал, что дома изведётся, а здесь – успеет хоть немного привыкнуть к своему положению.

Чтобы успокоиться, он наблюдал. Самураев учили созерцанию, это помогало справляться с чувствами, отпускать мысли, унимать тревогу. Искусство наблюдения было искусством покоя – и он наблюдал. А солнце всходило. Сначала розоватые полосы, затем оранжево-огненные, и после – сам жёлтый диск, око Аматэрасу, неустанно возвращающееся каждый новый день на небо, чтобы наблюдать за ними.

Иоши не было дела до богов. Он бы никогда не сказал этого вслух, но считал, что боги давно покинули этот мир. Люди сами несли беду в свой дом и сами устраивали своё счастье. Но, размышляя об этом сейчас, он вдруг понял, что где-то в самой глубине души ему хотелось верить: Ватацуми всё же охраняет их. Если не всех, то хотя бы её – свою избранную принцессу.

Как долго он заглушал в себе любовь к ней, как долго пытался гасить это пламя… Иоши коснулся шрама на скуле – напоминания о его слабости. Когда нужно было сражаться с соперниками – он сражался с собой. Киоко была помехой, потому что мысли о ней туманили разум. Но сейчас, когда угроза из призрачной стала настоящей, когда угроза висела над ней, – его любовь разжигала кровь и наполняла силой. Он больше не будет её прятать. Достаточно.

Сердце успокоилось. Руки тоже. Место тревоги заняла решимость. Принцесса вышла. Её наряд был возмутительным, будь здесь придворные дамы – они бы упали в обморок под дружное «ах». А Иоши не мог оторвать взгляд.

Надо поклониться. Надо перестать смотреть и поклониться. Надо что-то сказать. Она прекрасна. Лучше, чем прекрасна. Как жаль, что он пренебрегал поэзией всё это время. Она заслуживает всех стихов мира. Всех песен, всей музыки, всех рассветов. Рассветов…

– Киоко-химэ, вы сегодня прекраснее этого прекрасного утра, – он наконец поклонился. И тут же поднял голову, чтобы увидеть её лицо. На нём ещё не было пудры, не было этой бесстрастной маски, оно было таким… настоящим. И на этом лице отразилось замешательство. Он её испугал? Зря он это сказал… Кто же столько времени избегает девушку, чтобы потом выдать подобное? Нет, не зря сказал, зря он вёл себя так столько лет. Она этого не заслуживала. Каким же болваном он был.

– Доброе утро, – она словно опомнилась, её лицо вновь утратило все чувства. Но не красоту. Только теперь эта красота была иная – застывшая, холодная, неприступная. – Я собираюсь прогуляться по саду до Кокоро.

– Я вас сопровожу.

– Это вовсе не обязательно…

Только сейчас Иоши заметил в её руках заколку. Она открыла. Она не просто открыла – она взяла с собой. Ладони вспотели. Она хочет её вернуть? Неужели она не поняла…

– Это моя обязанность, – ровным голосом произнёс Иоши, не сумев оторвать взгляда от заколки.

Это не осталось незамеченным.

– Чудесный подарок, никогда не видела таких красивых заколок, – проговорила Киоко, поднимая кандзаси выше и держа её на раскрытой ладони, словно это в самом деле птица, которая вот-вот вспорхнёт с руки. – К сожалению, ни я, ни моя служанка не умеем закалывать ими волосы.

– Прошу меня простить, Киоко-химэ. Мне стоило подумать о том, что во дворце немногие женщины пользуются украшениями для волос, – он подошёл ближе и протянул руки, почти касаясь её кистей. – Если позволите…

Киоко позволила взять заколку и посмотрела на него. Лицо ничего не выражало, но в глазах застыл невысказанный вопрос. Иоши украдкой глянул на стражников – те стояли статуями, боясь пошевелиться. На их глазах рождалась новая сплетня – привлекать к себе внимание значило почти наверняка спугнуть её. Ему было всё равно, что будут говорить о нём, он и так годами втаптывал в землю своё положение в обществе, обходясь с невестой столь дурным образом. Но следующее признание не предназначалась для чужих ушей.

– Вы шли к озеру? Не будем задерживаться. Я вам расскажу, что знаю, по пути.

Киоко кивнула и направилась в сторону сада. Иоши последовал за ней. Заколка осталась у него, но ненадолго. Всё меняется, он это чувствовал. Им не нужна свадьба, чтобы любить друг друга, не нужен повод, не нужны условия. Он всё расскажет, а Киоко… Что ж, его судьба в её руках.

– Киоко-химэ, – ненавистный голос раздался со стороны дорожки, ведущей к школе.

Киоко поклонилась, приветствуя самурая.

– Доброго утра, – Иоши последовал её примеру, хотя всем своим существом жаждал не замечать присутствия Хотэку.

– Доброго утра. Я пришёл узнать, когда мы начнем занятия, – он был в доспехах. Волосы собраны в хвост вместо тугого пучка – недопустимо для самурая, но он плевать хотел на правила, а отец ему всё спускал. Значит, он будет обучать Киоко. От злости Иоши едва не заскрипел зубами. Одно дело – проиграть Хотэку в сражении, другое – в негласной борьбе за время, проведённое с принцессой.

– Я бы не хотела заниматься до завтрака, – по лицу Киоко было не понять, что она сама думает об этом.

– Нет, конечно нет. К сожалению, мне не сообщили ваш распорядок, поэтому нам нужно договориться об удобном времени. Я советую во время стражи оленя. Заниматься будем ежедневно.

Зубы Иоши всё-таки скрипнули, но он надеялся, что никто этого не слышал. Спокойно, самурай, спокойно. Ты камень, что не снесут потоки воды. Ничто не может тебя задеть, ничто не может нарушить твоё равновесие. Спокойно. Это лишь занятия. И они нужны Киоко для её же защиты.

– Если так лучше – значит, так и поступим. Хотэку, госпожа Фукуи почтит нас своим присутствием?

– Я передал ей ваше приглашение, она обязательно придёт. А теперь простите меня, – он поклонился, – меня тоже ждут занятия.

Они раскланялись. Иоши невнятно попрощался и последовал за Киоко, которая уже направлялась к озеру. А когда обернулся – Хотэку исчез, словно и не было. Он ещё должен был идти по дорожке, если только не бежал со всех ног, но вокруг никого не было.

Киоко шла молча, и только когда они добрались до заросшего травой берега, она обернулась и спросила:

– Вам ведь это не доставит неудобств?

– Простите? – Иоши растерялся.

– Помочь мне с заколкой. Надеюсь, я не обременяю?

– Нет, – он облегчённо выдохнул. Возможно, получилось слишком громко и явно. – Вовсе нет, это ведь я подарил, и моя помощь будет вполне естественна, – он улыбнулся. Он хотел улыбаться ей чаще. Дарить ей каждую свою улыбку. Много. Постоянно. И чтобы она начала улыбаться ему в ответ.

Иоши подошёл и жестом попросил Киоко повернуться спиной. Он аккуратно собрал пряди у лица.

– Моя мама дома часто заплетает волосы. Она увидела когда-то в городе причёску у простой девушки и захотела попробовать.

– Ваша мама, верно, отличается от других придворных дам, – её голос улыбался.

– Так и есть. Она не терпит заточения и несвободы, любит делать всё, что приходит в голову, – Иоши скрутил собранные волосы в жгут и аккуратно собрал в пучок, – поэтому она стала носить заколки. Ей понравилось, – он продел кончик через середину пучка и осторожно вставил заколку, закрепляя его, – говорит, что так легче, чем с распущенными. Правда, она их любит полностью собирать, но вам я заколол на свой вкус – только верхнюю половину… Готово.

Теперь получившуюся прическу сбоку украшал белый цветок.

Киоко повернулась и прошла мимо Иоши. Он не сразу понял, что направляется она к воде.

– Это так… необычно, – принцесса осторожно потрогала собранные волосы, глядя в озеро словно в зеркало, затем провела рукой по распущенным прядям. – Мне нравится. Спасибо, чудесный подарок. И… неожиданный.

– Да, понимаю, заколка…

– И цветок, – она не смотрела на Иоши, продолжая глядеться в водную гладь, и прочесть чувства на её лице было невозможно.

– Вам понравился? – Иоши старался смотреть прямо и не показывать, насколько смущён. Он хотел этого разговора, но так же сильно боялся его.

– Красивый.

Красивый… Поняла ли она его значение? Иоши изнывал от желания уточнить и от осознания, насколько это было неприлично. Она смотрела на него из отражения – украдкой, – он отвёл глаза до того, как это сделала она.

– Он похож на вас, – Иоши ненавидел себя за неумение говорить. Зря он так откровенно презирал искусство ухаживаний, которым владел каждый мужчина при дворе. Он хотел быть откровенным, но откровенность в Шинджу – болезнь, порок, вульгарность. Здесь говорят намёками, иносказаниями, образами. Нельзя просто быть честным, нужно облечь свою честность в изящную словесную головоломку.

Киоко позволила себе полуулыбку – всё так же из отражения, не оборачиваясь к нему.

Он похож на вас. Она наверняка решила, что он говорил о красоте, а Иоши имел в виду совершенно другое. Имел в виду журавля на платке и лепестки-крылья, имел в виду свободу. Киоко была иной. Она была из тех, кто нарушал правила, но делал это достойно, обдуманно, изящно. Даже её сегодняшний наряд пел об этом.

– И всё же вы не оставили своей привычки, – теперь она обернулась и посмотрела в глаза. На устах всё ещё играла полуулыбка.

– Нарцисс… Моё уважение всегда с вами.

– Даже во сне? – она отвернулась.

Она поняла. Сердце заколотилось с такой силой, что Иоши показалось, он слышит эхо, разлетающееся над озером. Она всё поняла. Она. Всё. Поняла. Он жаждал этого и боялся. Он мечтал об этом, но теперь не знал, что делать дальше. Что говорить? Как поступить? Он признался – она приняла его признание. Но не ответила. А должна ли она отвечать?

– Даже во сне, – ответил он. Вышло тихо, хрипло и ломанно.

Киоко не шелохнулась. Он уже решил, что она не услышала, но вот она всё же повернулась и шагнула навстречу. Её одеяние сводило его с ума. Его цвет был глубже озера, глубже моря. Оно прятало в своих переливающихся волнами шелках её тело – совсем близко. Её кожа сияла бронзой в рассветных лучах, а глаза утягивали на самую глубину её ками. Она стояла слишком близко. Он чувствовал её запах. Он больше не мог играть в игры.

– Так вот что пряталось под нарциссом? – она едва шептала. Невыносимо.

Он выдохнул:

– Да.

Тело тянулось к ней так отчаянно, что он даже не заметил, как коснулся её руки. Его сердце стремилось к ней. Он любил её и желал. И от этих чувств душа сжималась. Если бы мог, он бы обернул её всю своей необъятной любовью, чтобы защитить от мира, чтобы сберечь для себя.

Она отдёрнула руку, и это отрезвило Иоши. Он позволил себе лишнее. Она ведь ничего не сказала, она только спрашивала. Он ошибся, приняв это за взаимность. Он. Ошибся.

– Прошу прощения, Киоко-химэ. Я… – Что? Не смог сдержаться? Всё неверно понял? Пренебрёг устоявшимся порядком и коснулся вас без посещений вашего дома, без долгих бесед с вашим отцом, без состоявшейся свадьбы? Что могло оправдать его? – Я не буду мешать вам. Если понадоблюсь – буду за теми деревьями, – он указал на дорожку, по которой они пришли, и пошёл по ней прочь.

Не оглядываться. Не видеть этот испуг в её глазах. Не думать о произошедшем. Или вовсе не думать.

* * *

Она смотрела вслед Иоши и не могла справиться с нахлынувшим на неё потоком чувств. Его чувств. Кто бы мог подумать, что одно лёгкое касание откроет для неё его ки, что та лавиной обрушится на неё, захлестнёт с головой и утопит в его любви.

Если до этого Киоко сомневалась в верности своих мыслей, то сейчас она знала наверняка: ни один цветок не смог бы передать это. Иоши любил её, и любовь его пахла отчаянием, ненавистью, железом, изнурительными упражнениями, которыми он пытался её глушить. Вместе с тем его ки пахла жимолостью, она была благородной, всеобъемлющей, отдающей, и от нее веяло пламенем, раскалённым воздухом, желанием безраздельно обладать.

Последнее было таким сильным, что Киоко почувствовала жар в месте прикосновения. Ей казалось, что не пальцы Иоши, но языки пламени нежно ласкали её кожу. Она дёрнулась, как дёрнулась бы, попади её рука в огонь, но связь не разорвалась, его ки ощущалась так же сильно, его чувства трепетали на её пальцах, это пугало… и восхищало.

– Прошу прощения, Киоко-химэ. Я…

Она едва слышала его голос сквозь бурю чувств, которые разум тщетно пытался осознать, разобрать, разложить.

– Я не буду мешать вам. Если понадоблюсь – буду за теми деревьями.

Он ушёл. Лавина схлынула. Киоко вспомнила, что нужно дышать.

Вдох – аромат жимолости растаял.

Выдох – искры безумного огня больше не кололи пальцы.

Лавина схлынула, но вместо облегчения пришло опустошение. Только узнав, каково быть наполненной чувствами, Киоко поняла, насколько она пуста.

* * *

Норико увидела Хотэку ещё до того, как он подошёл к Киоко, подслушала их разговор и усмехнулась отношению Иоши. Самурай полагал, что отлично скрывает свою ненависть, но все его тело кричало, как невыносимо ему слушать о занятиях Киоко. Да, он точно её любит. Или, во всяком случае, считает своей. Норико не знала, что хуже.

Когда Хотэку ушёл, она тенью последовала за ним. Он двигался быстро и бесшумно. Люди так не умеют. Хорошо, что она бакэнэко. Норико на мягких лапах легко перескакивала от куста к кусту, от дерева к дереву. Ей не нужно было видеть – только чувствовать запах, и теперь она знала, какой он. Не потеряет.

Когда Норико поняла, что Хотэку покинул дворец, её первым желанием было махнуть на него хвостом и вернуться. Но она слишком долго была единственным ёкаем во всём дворце, чтобы упускать эту птицу. Пришлось выйти за ворота. Впервые с того мгновения, как она в них вошла.

На рынке уже суетились люди, и их становилось всё больше. Чтобы не лезть под ноги, Норико забралась на крышу одной из палаток и вынюхивала Хотэку оттуда. Отыскать его запах в разнообразии человеческой вони было не так-то просто, но ей удалось уловить необычное сочетание и понять, в какую сторону смотреть. Зоркий глаз различил блеск доспехов и хвост длинных чёрных волос. Он купил свиток у торговки и зашагал обратно во дворец. Ох, и стоило ей тащиться за ним, если он возвращается?

Норико осмотрелась, спрыгнула на землю и бросилась к воротам. Ещё немного – и она дома.

– Куда?!

Загривок натянулся, всё тело повисло. Что за недоумок поднимает взрослых кошек вот так?

– Ты смотри, чёрный какой! – В морду уставилась жирная красная рожа. Норико хотела выцарапать ей глаза, но узнала одежду стражи и поняла, что это привратник.

– Похож на кошку Киоко-химэ, – жирную рожу сменила тощая, с впалыми щеками и глазами навыкате. Кто вообще берёт таких в стражники?

– Мяу, – Норико постаралась, чтобы голос звучал как можно жалобнее, округлила глаза, прижала уши. Люди такое любят.

– Похож, – кивнул жирный. – Но кошка принцессы не выходит в город.

А сегодня вышла! Норико хотела бы высказать всё, что думает об этих недалёких, но издала только ещё одно жалобное «мяу», надеясь, что её наконец отпустят. Она не знала, как долго сможет провисеть вот так, взятая за шкирку.

– Иди отсюда, – жирный наконец отпустил её. Точнее, швырнул обратно за ворота. Норико приземлилась на лапы, зашипела на него и снова бросилась во дворец. Провались они в Ёми, эти попытки быть милой киской! Если понадобится – она искромсает его так, что никакой лекарь не сошьет эти лоскуты воедино.

– Стой! – заорал жирный, но теперь Норико была наготове. Она увернулась, прыгнув влево, там проскочила между ног тощего доходяги, который даже нагнуться за ней не успел, и нырнула в ближайшую клумбу. Топтать цветы они не осмелятся.

Она присела у гортензий и выглянула – стражники переругивались между собой, не решаясь покинуть пост. Отлично. А вот и Хотэку. Остановился, что-то спросил, кивнул, пошёл дальше. В руках он бережно держал купленный свиток. Норико осторожно последовала за ним, стараясь держаться в тени высоких растений.

Хотэку вошёл в додзё. Конечно, куда ещё мог пойти самурай. Норико перебежала за угол, но можно было не торопиться – дверь он закрывать не стал. Она постояла, прислушиваясь. Шаги, шорох одежды, шелест катаны, покидающей ножны. Он делал то, зачем пришёл, – упражнялся. Немного выждав, она подкралась ко входу. В полумраке зала двигался силуэт с мечом. Движения Хотэку были плавными, но быстрыми, и при этом точными, выверенными до мё[14], каждая поза казалась произведением искусства. Норико никогда не интересовалась ни искусством, ни оружием, ни танцами, но этот её заворожил. Она любовалась, не смея вмешаться. Он был безупречен, и впервые она почувствовала, что кто-то мог потягаться с ней в навыке владения своим телом.

Последнее движение, изящный поворот руки – и катана возвращается в ножны. Он стоял спиной ко входу, дыхание оставалось ровным. Норико бы похлопала, если бы могла.

– Входи, – Хотэку обернулся. – Не стой у порога.

Норико замешкалась. Он знал? Почувствовал её присутствие? Неужели тоже понял?..

Хотэку улыбнулся, как улыбаются люди, любящие кошек, завидев одну из них на улице.

Нет, он не понял. Он же ёкай – наверняка просто почувствовал чужое присутствие. Её оплошность, что она об этом не подумала.

Норико шла осторожно, изображая смесь испуга и заинтересованности. Хотэку присел на корточки и протянул руки вперёд. Хм, знает, как обращаться с животными. Она подошла ближе, вытянула морду и обнюхала пальцы – обычный кошачий ритуал.

Хотэку улыбнулся шире.

– Знакомство закончено? Ну, теперь можешь сказать, зачем наблюдала за мной.

– Всё-таки понял.

Он кивнул:

– После рассказа стражников стал подозревать, что это была ты. Когда понял, что следишь за мной здесь, – убедился.

– И тебя ничего не смутило? – она не знала, что её удивляет больше: его прямота или невозмутимость.

– Смутило? До этого дня я не встречал ни единого ёкая во дворце. Я скорее почувствовал надежду, – эта честность обескураживала. Норико полагала, что она войдёт в тёмный зал, заговорит с ним, пока он её не видит, затем внезапно выйдет из-за угла, вальяжно помашет хвостом и заставит признаться, кто он и как попал в ряды самураев. В общем, замысел был великолепный, только вот не предполагал, что Хотэку так себя поведет.

– Надежду на что? – Норико опасалась верить ему. Слишком приветливый, слишком открытый, слишком… слишком…

– Что я не одинок в своей тайне.

Слишком.

– У меня всё иначе, – зачем-то выпалила она.

Хотэку продолжал улыбаться.

– Киоко-химэ знает?

Какая проницательность. Хотя что ещё он мог подумать после её слов? Норико кивнула.

– В этом я не сомневался. Но от остальных ты наверняка прячешь свою суть.

Что ж, это правда.

– Даже если Киоко-химэ знает тебя – она не знает, каково быть тобой, чужаком в единственном месте, где подобных нам ненавидят.

Да кто же вываливает всё так сразу… Норико волновалась. Она не была готова к таким откровениям. Она должна была стать хозяйкой положения, но Хотэку обескураживал. И – то, что ей признавать вовсе не хотелось, – он был прав. Полностью.

Как бы Норико и Киоко ни были близки – любимой принцессе никогда не понять, каково обитать в месте, где все ненавидят тебе подобных, и всё время притворяться кем-то иным, жить не своей жизнью.

– Тяжело это? – она решила сменить тему. Невыносимо было слушать то, о чём она старалась не думать каждый день и каждую ночь с того дня, как ступила на остров.

– Что именно?

– Прятать крылья.

– Нет. Сейчас нет. Тяжело было первые месяцы.

– Сами собой раскрывались?

Он кивнул.

– Приходилось стягивать себя ремнями под одеждой, чтобы извести привычку летать.

– Звучит ужасно.

– Такова цена.

Норико вдруг поняла, что быть во дворце – его решение. Она не выбирала плыть в Шинджу и жить этой жизнью, но он…

– Почему ты здесь? За что платишь своей свободой?

– Это долгая история… Возможно, когда-нибудь я её расскажу.

Значит, не во всём он так откровенен. Что ж, оно к лучшему.

– Как знаешь.

– Бакэнэко, значит. Это правда, что вы умеете превращаться в людей? – Хотэку снова улыбался. Ему шла улыбка. Норико с удивлением отметила эту мысль и задушила её, как назойливую муху. Плевать.

– В людей. В зверей. В любого, кого убиваем. Возможно, даже в крылатых самураев, – она оскалилась, довольная собой. Вот теперь разговор идёт как надо.

– Опять это делаешь, – Хотэку вздохнул и сел на пол, скрестив ноги.

– Что? – не поняла Норико.

– Хочешь казаться злой.

– Мне не приходится казаться, – глупый птиц начинал раздражать.

– Правда? И многих ты убила? – ни капли ехидства в голосе, чистое любопытство.

Норико молчала. Она действительно не любила убивать. Пакостить – да. Возможно, калечить. Может быть, водить духов к живым, чтобы пугать. Мстить – да. Но не до смерти. Уже за это она стала изгоем среди своих. Бакэнэко убивали безжалостно и без сострадания, с хладнокровным расчётом, но и без удовольствия. Хищники делали что должны. Они называли это проводами – провожали жертв за завесу. Поскольку смерть была… богоугодной.

Бакэнэко не были жестоки, убивали быстро, зачастую безболезненно. Норико была другой. Она причиняла много боли – душевной и физической. Но убивала – редко. Даже животных. Человека – единожды, задолго до своего путешествия на Шинджу.

Но вслух ничего из этого она не сказала.

– Многих, – почти правда. За те десятилетия, что она жила, смертей было немало. – Но ответь мне, птиц, кто большее чудовище: тот, кто избавит от мук лёгкой смертью, или тот, кто заставит о ней молить, но так и не подарит облегчения? – она потянулась, изогнув спину, и легла. Она знала, кем является – худшей из бакэнэко: не несущая ни смерти, ни жалости. Для неё всё было игрой, и она ничего не могла с этим поделать.

Он смотрел с подозрением.

– Мне плевать, веришь ты или нет, – заметила Норико.

– В этом я не сомневаюсь.

Она поднялась, собираясь уходить, но птиц бросил вслед вопрос:

– Ты ей расскажешь?

– Ты сам это сделаешь.

Норико вышла и направилась к озеру – Киоко не стоит надолго оставлять одну.

И начало настанет

Когда Норико прибежала к Киоко, та уже медитировала вдали от посторонних глаз на островке двух сосен, неподалеку от берега. Зелень надёжно её укрывала от чужих взглядов, но не от носа Норико, поэтому она, не теряя времени, перебежала по мокрым скользким камням – как же она это ненавидела – и осторожно подошла к принцессе, стараясь не тревожить. Но стоило ей оказаться рядом – Киоко тут же открыла глаза.

– Я чувствую жизнь вокруг: жуков, червей, рыбы, птиц. Но как только тянусь – все ускользает, я не понимаю, что делаю не так, – она выглядела такой опечаленной, даже отчаявшейся, что у Норико сжалось сердце. Она хотела помочь, но не понимала как.

– А как ты тянешься к ней?

– Мысленно стараюсь приблизиться, схватить это ощущение, чтобы не упустить, сосредоточиваюсь на нём.

Норико задумалась. Она никогда не хватала чужую ки, та сама плыла к ней в лапы.

– Может, в этом все дело?

* * *

Киоко нахмурилась.

– Что ты имеешь в виду?

Её всю жизнь учили сосредоточиваться. Что значит, в этом все дело? Только благодаря этому ей и удалось хоть что-то ощутить.

– Жизненная сила – это ведь не мысль, которая вот-вот может ускользнуть, – Норико заползла на ноги Киоко и разлеглась, подставив живот. Рука привычно потянулась чесать, перебирая шерсть. – Она есть во мне всё вр-р-ремя, пока я жива, – продолжала она, перемежая слова урчанием. – Ты не можешь её упустить, она никуда не убежит. Может, тебе как р-р-раз и нужно чуть отпустить себя и просто быть? Здесь и сейчас. Ловить всё окружающее. Понимаешь?

Киоко кивнула и снова закрыла глаза. Она понимала. В Светлом павильоне она просто чувствовала ки отца, та заполняла пространство и окутывала ее любовью, это было легко и естественно. Здесь же жизнь витала вокруг, и Киоко старалась сама притянуть её к себе, но ничего не выходило.

В этот раз она расслаблялась чуть дольше, но, расслабившись, уже не старалась цепляться сознанием за чужие ки. И ни за что не пыталась. Она позволила мыслям бродить по краю сознания и стала наблюдать. Акихиро-сэнсэй называл это обезьяньим умом. Обычно они заглушали эти мысли тем, что сосредоточивались на чём-то одном – например, сердцебиении, – а разуму позволяли блуждать и растекаться в любых направлениях. Сейчас Киоко пыталась так же отпустить мысли на свободу и при этом не сосредоточиваться на чём-то конкретном.

Её увлёк хоровод воспоминаний о прошлом и волнений о будущем. Вот мелькнули мысли о несостоявшейся свадьбе. Едва отпустив их, сознание тут же подхватило тревогу о краже и о том, что впервые за столько лет мир оказался под угрозой. Следом потянулись образы из легенд о войне, сражениях, подвигах. Истории героев сменяли друг друга и никак не могли отпустить. И тогда Киоко крикнула. Не вслух. Внутри. Стоя в вихре звуков, образов и переживаний и силясь избавиться от назойливых мыслей, она закричала:

– Хватит!

И все замерли. Шепотки еще звучали, но теперь все её мысли словно смотрели на неё в ожидании: что она сделает дальше?

Киоко мысленно отбросила несколько самых назойливых тревог и возвела вокруг невидимую преграду, твёрдо решив, что ни одна мысль не сможет ее преодолеть. Она села в середине своей прозрачной комнаты, скрестила ноги, вытянув ступни наверх, как учил Акихиро-сэнсэй, и выдохнула, позволяя мыслям вновь закружиться в своём безумном танце.

Вокруг снова всё беспорядочно замелькало. Она слышала голоса прошлого и будущего, настоящие и вымышленные. Но в этот раз никто не мог подойти к ней достаточно близко, никто не мог её коснуться. И там, в своей внутренней комнате, она закрыла и внутренний взор, оставляя мысли где-то далеко позади, погружаясь ещё глубже в себя и в мир вокруг себя.

Там не было ничего. Так ей показалось сначала. Потом ничего стало обретать осязаемость и запахи. В руках защипало. Сладковатый аромат дыма и сырой земли. Снова он. В этот раз Киоко не цеплялась, не пыталась удержать. Позволила аромату витать рядом, течь своим путем, просто быть.

Вместо того чтобы задержаться в этом состоянии, она расслабилась ещё сильнее, погрузилась ещё глубже. Запах стал ярче. Теперь она чувствовала, что пахнет не совсем землёй. Скорее влажной почвой и дождём, прелыми листьями. Это был запах завершения времени жизни, запах ночного месяца. Она различила в нем оттенок жжёной мяты. Не дым, а тлеющая трава.

Этот аромат окутал её, а покалывание в пальцах разошлось по коже выше. Сначала до локтей, затем до плеч. Переползло на грудь и коснулось сердца.

И всё стало так прозрачно и ясно, что Киоко удивилась, как не видела этого раньше. Вот же она, жизненная сила Норико. Такая понятная, такая близкая. Разве можно было её не замечать?

Она вдохнула глубже и почувствовала, что это и есть та оболочка, то внешнее, что держит душу в плотном мире. Слишком нежная для грубой материи, она оплетена ки, чтобы жить на земле. Но вобрать это в себя не выйдет. Это чужая сила.

Тогда что же… Что…

И Киоко поняла. Она позволила ки Норико уплыть, раствориться там, где плескались чужие отдалённые жизни. Ей нужно было уловить собственную ки, чтобы преобразить её. Но как?

Если внешний мир требует растворения, то познание собственного мира требует… чего оно требует?

Киоко плыла по течению, позволяя мыслям бродить вокруг. Вот её мир, она смотрит на него своим внутренним взором, но как его почувствовать?

Она вспомнила, как впервые ощутила своё сердцебиение. Не услышала, а почувствовала, как сердце качает кровь, как его удары эхом отдаются в жилах. Возможно, она не так уж ошиблась, когда сосредоточивалась в первый раз? Просто нужно было сосредоточиваться на другом.

Она дёрнула левым мизинцем, чтобы вернуть ощущение тела. Вот оно. Пальцы, ладони, обнимающие мягкую шерсть. Ноги, которым уже становится слишком жарко от тепла животного. Её тело. Каждая частичка кожи. Каждая мышца. Каждый орган. Она позволила вниманию свободно течь внутри неё и разыскивать то, за что можно ухватиться. Киоко не могла потрогать собственную силу и не могла ощутить её аромат. Она была ею, и это всё осложняло. Что она должна почувствовать? Как поймет, что это то самое?

Ногам вдруг стало легко, по ним пробежался ветерок, охлаждая горячую кожу. Киоко открыла глаза и обнаружила Норико, сидящую напротив и старательно вылизывающую свой хвост, который почему-то был мокрым.

– Что-то случилось?

– Угу, – промычала Норико, отрываясь от влажной шерсти, – жарко стало, я подошла к воде, а там рыба, что-то засмотрелась, хотела поймать, но от возбуждения не заметила, как хвост намочила. Он иногда живёт своей жизнью, – она снова принялась вылизываться.

– Ладно, я кое-что поняла.

– Да? – Норико снова отвлеклась, но в этот раз даже обернула лапы хвостом – приготовилась слушать.

Киоко приосанилась и не смогла сдержать улыбку. Она чувствовала, что приоткрыла дверь в какой-то неизведанный мир, где ей ещё предстоит освоиться. Но одно то, что ей удалось заглянуть так глубоко в себя и понять столь важное, вызвало волну гордости, которую невозможно было унять. Да и не хотелось.

– Ты пахнешь ночным месяцем. И на ощупь как комочек огня. Ну, не совсем огня, а будто что-то искрящееся. Не знаю, что это, но это довольно щекотно и не очень приятно.

– Ночным месяцем, значит? Интересно. Я тоже чувствую запахи тех, кого убиваю.

Киоко сморщилась.

– Что? Не всем так повезло, некоторым нужно платить за свои навыки!

– Не то чтобы за это ты платила. Скорее твои жертвы…

– По ту сторону не так уж плохо. Жизнь в Ёми, конечно, скука, но ничего жуткого в ней нет. И не смотри на меня так! Что ты там говорила? Ночным месяцем? – она принюхалась к лапе. – Я просто хотела сказать, что не чувствую запаха своей ки. Интересно ведь.

– Это запах мокрой земли и гниющих листьев.

– Звучит отвратительно.

– Ну и немного дыма от тлеющих пучков мяты.

– А, теперь понятно. Запах на грани жизни и смерти. Мне нравится.

Киоко нахмурилась.

– Что это значит?

– Ночной месяц – последний месяц времени жизни. Дальше – спокойный, время смерти вступает в свои права. Так пахнет переход природы в состояние маленькой смерти. На границе миров – моё вечное состояние. Так что ничего удивительного. Очень символично. Вы же тут помешаны на символах, ты должна быть в восторге.

Киоко не хотела признавать, но она действительно была в восторге от того, насколько точно запах передавал суть бакэнэко.

– Я хотела перенять твою энергию, но не сумела понять, что и как нужно менять в себе. Я даже не поняла, как почувствовать свою ки, чтобы что-то с ней сделать…

– Ты забыла, что я это уже умею, – Норико недовольно фыркнула.

– Но ты же только что сказала, что не чувствуешь свою ки.

– Запах, Киоко, запах не чувствую. Моё тело и есть моя ки. Как и твоё – твоя. Не волнуйся, дальше будет проще. Можешь сейчас, не закрывая глаз, почувствовать мою жизненную силу?

Киоко попробовала и помотала головой.

– Нет, извини. Хотя Иоши…

– Иоши? Мр-р? – Норико тут же забыла про всё остальное и подошла потереться об ногу. – Что Иоши?

– Когда он меня коснулся, я смотрела на него и почувствовала его энергию. Она была очень сильной, не только запахи, но и чувства.

– Ничего удивительного, – проурчала Норико, – его чувства направлены на тебя, чувствуешь ки – чувствуешь их.

– Значит, когда ты убиваешь?..

– Да, – она остановилась и села рядом. – На мою долю выпало немало страха и ненависти, но ничего, к этому привыкаешь. Вернёмся к делу.

Киоко кивнула, решив не лезть Норико в душу, если та того не желает.

Она прикрыла глаза – в этот раз стоя, – вернулась в состояние, в котором чувствовала ки, ощутила силу Норико и, стараясь сохранить это состояние расслабленного созерцания, открыла веки.

– Я чувствую… – она растворилась в текущем мгновении. Мир не существовал – только Норико. Она чувствовала её, как тогда почувствовала Иоши. Сейчас даже без прикосновения – кошка сидела в шаге от её ноги.

– Смотри, – Норико отошла немного дальше, но её ки ощущалась всё так же сильно. – Постарайся её увидеть. Но не всматривайся, наоборот, позволь взгляду блуждать. Мир жизненных сил не для человеческого глаза.

Киоко послушно опустила взгляд.

– Выбери одну точку. Мой нос, – Норико говорила медленно и спокойно, её голос тягуче вливался в уши, вплетаясь в сознание. – И позволь взгляду растекаться по всей поверхности моего тела.

Киоко смотрела. Смотрела. И смотрела. И смотрела. Пока чёрная шерсть не смазалась окончательно. Пока не слилась с густой травой вокруг. Пока не потерялись очертания. Пока вокруг Норико не появилась ржавая дымка с вкраплениями золота.

– Кажется, вижу… – прошептала Киоко, боясь спугнуть видение, боясь моргать, боясь дышать.

– Продолжай смотреть.

Она всё-таки моргнула, но видение не исчезло, зрение осталось размытым, тело Норико стало туманом цвета жухлой листвы. Это была её ки, Киоко не сомневалась. Это была именно та сила, которую она видела своим внутренним взглядом, своим сердцем.

И вдруг эта ки начала меняться. Изнутри проступили древесного цвета нити, сотканные из дыма. Они оборачивали собой жизненную силу Норико, вплетались в неё, замещали собой грязно-рыжий туман, обволакивали нежную душу. Киоко видела, но больше – чувствовала. Она понимала, что происходит. Туда, где Норико прятала чужие ки, бакэнэко теперь отправляла свою, заменяя её на другую – пахнущую зеленью, смолой и скорлупой сердцевидного ореха.

Она надевала на себя чужую ки, как наряд. Эта сила становилась новым телом, замещая ей собственное. Киоко смотрела, как нити окончательно сплелись и вместо Норико возникла белка с пушистым хвостом. Её ки была однородной. Чистый цвет, ни прожилок, ни вкраплений, ни примесей.

Киоко тряхнула головой, смахивая видение, и всмотрелась в белку.

– Есть проблема. Я не могу взять чужую ки. Ты их замещаешь, меняешь, как я свои кимоно. У меня ведь так не получится.

– И что? – перед ней снова сидела черная кошка. – Тебе и не надо. Просто чувствуй своё тело как силу. Вся твоя оболочка, все органы, твоя кровь – всё это и есть твоя ки. Тебе нужно только ощутить себя на том уровне, где ты сумеешь переплетать полотно телесности по образу и подобию… кого угодно.

Киоко кивнула.

– Я попробую.

Вдали раздался бой барабанов, оповещая, что пришло время новой стражи: змея уползла, её место занял тануки. Значит, пора возвращаться.

– Но позже, – Киоко направилась с островка к берегу.

– Конечно, позже, сначала еда, – побежала за ней Норико. – Мы же не можем пропустить завтрак!

* * *

Хотэку закончил тренировку, подхватил свиток, вышел из додзё под жаркое солнце – оно снова сияло, разогнав тучи, – и направился к выходу из дворца. Он не снимал доспехи и оружие, предпочитая их обычной одежде, – они надёжнее прикрывали спину. Именно поэтому, когда сёгун с отрядом уехали, он и не думал сменить самурайское облачение на простое кимоно, раз его сделали наставником. К тому же вид брони обычно вызывал у людей трепет и заставлял расступаться, что оказалось весьма кстати сейчас, когда подножие дворцовой стены со стороны города было облеплено торговыми палатками, среди которых сновал народ.

Домой он пришёл как раз к завтраку – мама накрывала на стол.

– Доверила отцу торговлю? – усмехнулся Хотэку, снимая с пояса катану и убирая сёто.

– А что ещё делать? Надо ж во дворец собираться! – она суетилась, и Хотэку осторожно забрал миски у неё из рук.

– Осторожнее, расплещешь весь бульон, – он поставил их на стол. – Не волнуйся так, это всего лишь обед во дворце. Принцессе очень понравился твой подарок.

– Правда? – она замерла и теперь смотрела на Хотэку с такой робостью, что он не удержался и обнял маму.

– Правда. Я говорил с ней утром, она была в твоём наряде. Стала бы она надевать его, если бы он не пришёлся по вкусу?

– Не стала бы… Наверное.

– Кстати, – Хотэку отстранился и протянул маме свиток. – Как обещал, купил стихи твоего любимого Сиавасэ Нисимура.

Её глаза сразу засияли, испуг и робость сменились детским восторгом. Она выхватила свиток – «Давай же скорее!» – и тут же его развернула.

– Мама, может, поедим сначала?

– Да, но ты послушай!

Сердце дракона,

вновь воспылавшее, – весть

мира кончины.

Истину дымка затянет –

клён не уронит листов.

Какой талант, какая поэзия!

– Честно говоря, ничего в этом не понимаю, – смущённо сказал Хотэку. Ему эта танка казалась бессмысленным набором слов.

– Ах, в этом же вся прелесть – любоваться и пытаться понять красоту. Моя душа поёт при виде этих строк. Спасибо, Хотэку, ты лучший сын, какого только могли послать нам боги.

– Еда будет достаточной благодарностью, – он сел за стол, поднял миску и принялся пить бульон. – М-м-м, да, ради этого стоило потерпеть толпу на рынке.

– Нравится? Вот и хорошо. Сейчас позавтракаем, – она села напротив, – и поможешь мне собраться. А то я даже не знаю, какие наряды носят придворные дамы.

– Мама, – Хотэку поставил пустую миску на стол и облизал солёные от супа губы. – Тебе не нужно выглядеть как придворные дамы, ты ведь не одна из них.

– Ой, – она махнула рукой и засмеялась, – об этом я и не мечтаю. Мне бы просто подобрать что-нибудь пристойное, чтобы тебе не пришлось краснеть за меня.

– Хорошо, я помогу, – он улыбнулся.

Мика всегда была весёлой и жизнерадостной. Правда, жизнь её нельзя было назвать лёгкой: работа с шёлком трудная, кропотливая, тонкая и при этом довольно тяжёлая. И жили они здесь же, в торговом квартале среди не худших, но и не лучших домов. Хотя квартал и назывался торговым – из-за рынка, – более преуспевающие купцы жили и на третьей, и на второй линии, ближе к дворцу. Некоторые даже могли позволить себе дома в кварталах живописи или поэзии у дороги Синего дракона.

Некоторые, но не семья Фукуи.

Мику такое положение дел не расстраивало. Или она пыталась убедить в этом себя и других. Но Хотэку был обязан этим людям всем, а потому, когда ему предложили место в отряде сёгуна, не думал ни мгновения. Другие бы тоже не раздумывали – такая честь! Но Хотэку не интересовало положение в обществе, ему хотелось одного: дать своей человеческой семье лучшую жизнь, отплатить за всё добро, что они сделали для безродного сироты.

Мика вышла из спальни через два коку. На ней было многослойное одеяние в песочно-золотых и коричневых оттенках. Хотэку никогда не видел её в таком наряде. Она, конечно, могла принарядиться, но чаще это было что-то изящно-простое, без излишеств. Сейчас же одно только верхнее кимоно состояло из двух слоёв: на первом, более плотном, с серым оттенком, переплетались ивовые ветви, по второму, почти прозрачному, разлетались чёрные вороны.

– Это… Мама, это чудесный наряд. Ты сама его сшила?

– А кто же ещё! – она засмеялась. Тёмная пудра собралась в морщинках вокруг губ.

– А ты не обидишься, если я скажу, что макияж здесь не нужен?

– Думаешь? – мама подошла к зеркалу почти вплотную. – Мне тоже не нравится, но я думала, при дворе так положено.

– Для придворных дам, но сама принцесса сегодня выглядела довольно просто. Думаю, никто не осудит тебя за твоё настоящее лицо.

– Смою, – она кивнула. – Правда, я даже не понимаю, зачем женщины так затемняют кожу. Мне, наоборот, нравится светлая, северная. А тут и так у всех смуглая, далась им эта пудра…

Хотэку задумался. Он никогда не задавался подобными вопросами. Кожа и кожа, зачем с ней вообще что-то делать? Люди вечно ищут какое-то мерило, которое будет единым для всех. Странно, что ещё лошадей своих красить в один «правильный» цвет не начали – под лошадь сёгуна, – а то что ж они, хуже, что ли?

Мика смыла косметику, сделала причёску по дворцовой моде – прямые распущенные волосы, пробор посередине, никаких украшений – и предстала перед сыном.

– Одежда точно хорошо на мне смотрится? А то мне кажется, что я совсем не подхожу для наряда, здесь такая богатая вышивка… – она с сомнением разглядывала рукава и проводила пальцами по вороньим крыльям, которые этими же пальцами сама и вышила.

– Мама, ты чудесно выглядишь. И платье это тебе очень подходит, зря ты волнуешься. И если ты не наденешь его ради посещения дворца, то где ещё ты сможешь в нем покрасоваться?

– И правда, – она снова звонко рассмеялась. Хотэку восхищала её открытость, совсем непохожая на сдержанность придворных.

Когда его только взяли в обучение, он ещё не знал порядков и правил, по которым живёт двор. Да и откуда? Он с людьми-то только-только начал жить, был диким и свободолюбивым, и, если бы не его осторожность и наблюдательность, не прижился бы здесь вовсе.

Так Хотэку рос и взрослел сразу в двух мирах: дома, где его учили быть простым, трудолюбивым и искренним, всегда идти за своим сердцем, и во дворце, где учили соблюдать дисциплину, быть верным и всегда идти за своим господином.

О третьем мире, который он оставил, Хотэку старался не вспоминать. Но сейчас понимал, что волки вбирали в себя лучшее из двух человеческих – искренность и свободу наряду с верностью и соблюдением правил. Они знали, как блюсти свою честь, оставаться в безопасности и не терять при этом себя. Немногие из людей могли бы похвастаться тем же.

– О чём задумался? – Мика пригладила волосы и уже стояла у выхода. – Может, заглянем на рынок, купим какое-нибудь лакомство? Кто ж с пустыми руками в гости приходит?

Хотэку усмехнулся: такое придумать могла только Мика – очаровательная простота.

– Не думаю, что ты можешь предложить принцессе что-то, чего нет на кухне дворца.

– Ну тогда хоть наших домашних сахарных бобов возьмём. Я их по рецепту бабушки готовлю, таких во дворце точно не подадут! – она не стала ждать возражений и поторопилась на кухню за сладостями. Хотэку только улыбнулся.

* * *

Киоко попросила Каю распорядиться, чтобы обед подали в малом приемном зале дворца Вечной радости. Пока она ждала гостью, Норико крутилась рядом.

– Ну ты поняла? Чувствуй, как тело. Это и есть тело. Как каждую мышцу, – Норико запнулась, – ну только это не мышцы, а…

– Да поняла я, поняла, – прошипела Киоко. – Давай потом обсудим, пока никто не заметил, какая ты болтливая. Мы и так с самого завтрака упражнялись, ты ж не дала мне отдохнуть.

– Ты отдохнула, пока ела, – насупилась Норико, но тут же умолкла и приняла равнодушно-ленивый кошачий вид. Видимо, идут.

И действительно, через несколько мгновений ушей Киоко тоже коснулся звук приближающихся шагов. Кая сопровождала невысокую женщину средних лет, и Киоко сразу поняла, что это она. Её наряд не оставлял сомнений – только женщина, сумевшая сшить такой, могла подарить ей великолепное морское платье.

– Добрый день, Киоко-химэ, – женщина поклонилась и опустилась у противоположной стороны стола.

– Добрый день. Я рада, что вы смогли присоединиться ко мне за обедом. Надеюсь, я не слишком отвлекла вас от дел, – это была традиционная формула вежливости, но, только произнося её, Киоко поняла, что наверняка отвлекла. Ещё как отвлекла. На рынках сейчас самая бойкая торговля, и каждое коку простоя оборачивается для торговца убытком.

– Не тревожьтесь. Мы с мужем работаем вместе, полдня без меня он справится, – она улыбалась так искренне, что Киоко стало удивительно тепло. Ей нравилась эта женщина. Она была совсем не похожа на тех, что окружали ее во дворце, и всё же не казалась чужой.

Им подали еду, гостья широко улыбнулась и поклонилась служанке со словами благодарности. Киоко изо всех сил старалась не придавать значения столь непривычному для неё поведению.

– Всё так пахнет! Уверена, еда очень вкусная! – Мика поднесла ко рту чашку бульона, сделала глоток и от удовольствия прикрыла глаза.

Киоко впервые видела, чтобы кто-то умел так наслаждаться едой – её вкусом, совершенно не заботясь о том, чтобы оценить вид.

– Пожалуйста, передайте мою благодарность тем, кто это готовил, – она отправила в рот кусочек огурца, – и овощи с таким изысканным соусом!

Кая стояла рядом, и по лицу было видно, как тяжело ей сдерживать то ли улыбку, то ли смех. Киоко сохраняла спокойное выражение лица, но в душе восхищалась этой женщиной.

– Мика-сан, – обратилась Киоко, припоминая имя, которое накануне ей назвала Кая. – Ваш подарок изумителен. Я пригласила вас, потому что хотела лично поблагодарить. У вас жемчужные руки истинной мастерицы.

– Ох, ну что вы, – та смутилась. – Я с детства шью. За столько лет любой научится, – она не скромничала из вежливости – искренне верила в то, что говорила.

– Кая, – Киоко обратилась к служанке, – у меня после обеда занятия… – она покосилась на гостью и не стала уточнять какие. Хотя это и мать её новоиспечённого сэнсэя – всё же самураи не болтают о службе, – вряд ли она знает. Пусть остаётся в неведении. – Подготовь подходящую одежду.

– Да, госпожа, – Кая поклонилась и вышла.

– Мика-сан, прошу, утолите моё любопытство, – Киоко не выдержала и слегка подалась вперед, – почему именно этот наряд, как так вышло? Вы ведь наверняка разбираетесь в моде и придворных правилах.

Женщина на мгновение замерла, и её улыбка померкла, поэтому Киоко поспешила заверить:

– Не беспокойтесь, одеяние, хотя и необычное, всё же прекрасно. Вы же видите, я его даже надела сегодня, хотя Кая и заставила меня подобрать к нему ещё одно верхнее кимоно.

Мика-сан тут же просветлела.

– Должна признать, у вашей служанки замечательный вкус. Это кимоно в совершенстве дополнило образ.

– Я ей так и сказала, когда надела его, – Киоко тоже улыбнулась. Чужая непосредственность заражала её. От этой женщины веяло теплом, какого она уже давно не ощущала. После смерти матери ей редко выпадало счастье побеседовать с кем-то без условностей и притворства.

Собеседница потупилась, сложила руки перед собой и, не глядя на Киоко, сказала:

– Я бы хотела ответить на ваш вопрос честно, но, боюсь, в мой искренний ответ будет сложно поверить.

Она взяла палочки и начала бездумно водить по ним ногтями, будто пытаясь снять с них лак.

– Не тревожьтесь, – Киоко перестала улыбаться. Она смотрела на женщину серьёзно, понимая: в её собственную историю об этом наряде тоже мало кто поверит. – Я склонна верить в невозможное.

Мика-сан подняла взгляд.

– Я не выбирала, какое кимоно для вас шить.

– А кто же тогда выбирал? – Киоко не могла оторваться от её внимательных глаз. Она вдруг заволновалась, и голос её стал тише.

– Со мной такое бывает, – Мика-сан тоже заговорила тише, вновь глядя на свои на руки, которые продолжали портить палочки, но Киоко решила этого не замечать. – Иногда я просто сажусь и начинаю работать. Я не знаю, что у меня получится, но я знаю, для кого это предназначено. Вашим подарком я занялась за месяц до свадьбы… Простите, – она поправилась, – дня рождения.

– Я понимаю, – кивнула Киоко.

– Словом, сначала я выкрасила нити – и даже не понимала зачем. Я редко использую такие оттенки, их тяжело получить, но в тот раз руки сами потянулись. Труднее всего было достать лиану для бирюзового цвета. Она растёт в Ши, сами понимаете, мало кто рискнет отправиться туда, – пока она говорила о красках, её руки успокоились, а взгляд снова прояснился.

Киоко улыбнулась.

– Я не знала, для чего мне шёлк такого цвета, каким будет наряд, что я на нём вышью… я просто садилась и делала. Итог меня не волновал. Руки сами знают, как лучше, поэтому я стараюсь не задумываться. Сын говорит, это вдохновение, – она усмехнулась. – Может, и так, но я чувствую это по-другому. Вдохновение – это порыв, желание творить. А мой случай совсем не о желании, он о невозможности отказаться, невозможности не делать.

– Значит, и вы пойманы в ловушку своего дара… – задумчиво протянула Киоко, а затем, осознав, что сказала это вслух и теперь Мика-сан непонимающе смотрит на неё, улыбнулась. – Рассказывайте, это очень интересно.

– Словом, – продолжила та, – я не знала, что выйдет, но делала это для вас. И была удивлена не меньше, чем ваши придворные дамы.

– Разве вы были при дарении?

– Какое там, Хотэку рассказал! О-о-ой, как они шептались, – она хихикнула, – надеюсь, у вас не было из-за этого неприятностей.

– Не беспокойтесь. Придворные дамы меня никогда не жаловали, наряд – просто повод для новой сплетни. Уверена, они только рады, что он появился, – Киоко тоже усмехнулась. Ей нравилась Мика-сан, такая приятная и такая простая. С ней не хотелось расставаться, поэтому Киоко, чтобы продлить беседу, спросила: – Я ведь не единственная, такие случаи уже бывали? Прошу вас, расскажите, кому ещё и какой наряд вы сшили. Возможно, ваш дар не случаен?

Ей хотелось в это верить. Вдруг платье приносит удачу? Вдруг оно ей нужно, чтобы всё наладилось? Не зря ведь оно ей приснилось именно тогда…

– Есть одна история, после которой я оставила попытки сопротивляться навязчивой тяге шить какой-то наряд и теперь просто повинуюсь ей. Я говорю «нужно», потому что знаю: эти одеяния правда нужны, они не случайны.

И она рассказала историю, которая подарила Киоко надежду, что всё будет даже лучше, чем прежде.

* * *

Эйка брела по рынку и, пряча в кулаке связку монет, выискивала лавку с бобами. Хотя в Иноси редко случались кражи, деньги, оставшиеся ей после смерти мужа, почти закончились, рисковать не хотелось. У нее, к счастью, была работа: её взял в помощницы дядя Минору – «мастер истины», как его звали, а на самом деле он изготавливал бронзовые зеркала, – платить за работу он будет, когда Эйка закончит обучение и станет действительно полезной. Пока же она больше портила, чем помогала.

– Обижаете! Конечно, свежие, у нас всё свежее! – услышала она впереди и узнала голос торговца.

– Ясуши, доброе утро! – она поклонилась. – Ты что это, место поменял? Я тебя по всему рынку ищу…

– Привет, Эйка, – он улыбнулся и кивнул ей, отсчитав покупательнице сдачу. Та подхватила пухлый мешочек с соевыми бобами и направилась в сторону рядов с одеждой. – А тебе как обычно?

– Да, адзуки на пасту. Дядя так её любит – не напасёшься, – она засмеялась и протянула пустой мешочек. Ясуши она знала давно. Когда-то именно он убедил её попробовать эту фасоль и рассказал рецепт пасты. Вышло так вкусно, что она с тех пор только у него бобы и покупала.

– Да что ты дядей прикрываешься, как будто сама не лакомишься, – подмигнул он, наполняя мешочек, а Эйка почувствовала, как щёки защипало, – видимо, опять пошли пятнами. Ясуши всегда и со всеми так разговаривал. Столько лет прошло с их знакомства, а она всё не привыкнет к его нахальству.

– Спасибо, – она положила покупку в корзинку и расплатилась.

– Ты посмотри, забыла! – Ясуши взял с прилавка раскрытый мешочек с эдамаме и посмотрел по сторонам. – Ты видела женщину, что покупала до тебя?

– Да, она, кажется, пошла в сторону лавки с тканями.

– Сможешь поискать её?

Она даже не поняла, как мешочек оказался в её руках.

– Пожалуйста, Эйка, буду тебе должен! – он смотрел не только с мольбой, но и с нежностью. Никто так на нее не смотрел после смерти мужа.

– А если я не отыщу её? – робко спросила она.

– Ну, вернёшь тогда. Или себе забирай за хлопоты.

– Так, может, я сейчас возьму этот мешок да и пойду домой, откуда ты знаешь?

– Не пойдёшь, – Ясуши улыбнулся и прищурился. – Я ж знаю, что ты так не сможешь. Будешь искать её, только бы самой не забирать чужое.

Эйка вздохнула. Тут он прав. Лучше бы отказаться, не брать на себя ответственность, но у неё ещё было время до того, как змея сменит дракона и настанет пора приступать к работе, а мастерская совсем недалеко, так почему бы хоть не попытаться помочь…

– Хорошо, Ясуши, помогу, – она положила эдамаме в корзинку и пошла в ту сторону, где скрылась незадачливая покупательница.

Ткани и наряды её мало интересовали, а после смерти мужа перестали интересовать вовсе. Дядя говорил, что жить нужно для себя, но она этого просто не умела: её сердце хотело любить, но любить больше было некого, и потому она жила как жилось – работала, ела, спала и заботилась о дяде. Правда, его страстью были только зеркала, и заботы Эйки он не замечал, если она выражалась в чем-то, кроме пасты из адзуки. Именно поэтому Эйка так часто её готовила.

* * *

– Как это грустно… – вздохнула Киоко. – Её сердце хотело любить, но любить было некого…

Мика на это только грустно улыбнулась:

– Всегда есть кого любить. Она работает с зеркалами, но почему-то не видит того, что стоит в них видеть, – свою самую большую любовь. Ох, совсем забыла!

Мика торопливо выудила из рукава маленькую пиалу, прикрытую крышкой и перевязанную узкой лентой, и с поклоном передала её принцессе.

– О бобах заговорили – вспомнила. Это по рецепту моей бабушки. Хотэку от них в детстве не оттащить было!

Киоко с благодарностью приняла подарок и заглянула внутрь. Там лежали сладости. Будь здесь Кая, она не позволила бы взять еду, которую готовили не во дворце, но Каи рядом не было, а из пиалы так аппетитно пахло, что Киоко не удержалась и попробовала угощение.

Сахарная глазурь тут же растаяла на языке, и рот наполнился слюной. Это было гораздо слаще того, как готовят во дворце, но оттого и вкуснее.

– Ох, это замечательные бобы! Вы должны поделиться рецептом с нашими слугами, я не готова упускать возможность лакомиться ими как можно чаще, – она улыбнулась. – Но скажите мне, какое же отношение это всё имеет к вашим нарядам?

– Эту историю Эйка рассказала мне, когда состоялась наша вторая встреча. А первая случилась как раз в тот день. Я увидела растерянную девушку, которая кого-то искала, и поняла, что последний наряд шила для неё. Помню, как ночью заканчивала вышивку – спящая лисица над поясом, обнимающая кимоно своими хвостами.

– Кицунэ! – Киоко прикрыла рот рукой и осмотрелась, понимая, что сказала это слишком громко.

– Да, наследники богини Инари, наши… братья, можно сказать.

Киоко осторожно кивнула. Про кицунэ в Шинджу говорили редко, а изображали их и того реже. И даже Инари поклонялись далеко не все – она была с западных земель и породила ёкаев. Хотя об участии кицунэ в войне с Шинджу никаких записей не сохранилось, их недолюбливали, как и прочих бакэмоно, поэтому такая откровенность Мики её обескуражила, но любопытство пересилило тревогу.

– Я знала, что это кимоно нужно завершить к утру и взять с собой, – так и поступила. Не спала всю ночь и потом всё утро зевала, засыпая за прилавком. Но как только увидела Эйку, сонливость ушла. Я знала – это она, это её кимоно я сшила. Нужно было только как-то его продать, а Эйка, в опрятной, но поношенной одежде, не выглядела женщиной, которая может позволить себе дорогие наряды. Я думала, как привлечь ее внимание, но, к моему удивлению, она подошла сама.

* * *

– Простите, вы не видели здесь женщину, у неё в руках был мешочек с бобами… – Эйка осеклась. Это же рынок, тут полно женщин с мешочками бобов.

– Может быть, вы помните, как она была одета? – улыбнулась торговка.

Эйка задумалась и попыталась вспомнить, но образ ускользал.

– Кажется, она была в тёмном кимоно. С серебристыми узорами, но, честно говоря, я не уверена, – она потупилась.

– О, так вот она! – женщина махнула рукой куда-то за спину Эйки, и та обернулась. Через прилавок от неё и правда стояла покупательница Ясуши. Она как раз закончила осматривать товар и направилась в их сторону.

– Здравствуйте, – поклонилась Эйка, когда та подошла. – Вы оставили эдамаме у Ясуши, он просил передать, – она достала из корзинки мешочек и протянула ей, но в спешке схватилась случайно за его низ, и стручки посыпались на землю под ноги прохожим.

Женщина, чьи эдамаме сейчас затаптывали в пыль среди прилавков, даже не опустила взгляд. Её лицо было густо напудрено и напоминало совершенно неживую маску. Эйка густо покраснела, жар растекался по щекам, шее и ушам. Всегда с ней так: за что ни берётся – всё из рук валится. А сейчас даже бобы отдать не смогла, такой позор.

– Я всё оплачу, – она разжала кулак, в котором прятала связку медных монет, и протянула её женщине. Та протянула руку – сухую, испещрённую множеством мелких морщин, – и Эйка опустила связку на ладонь. Женщина сжала деньги в кулаке и пошла прочь, так и не проронив ни слова. Эйка запоздало поняла, что отдала слишком много за маленький мешочек эдамаме, за эти деньги можно было купить по меньшей мере пять таких.

Она растерянно посмотрела в корзинку – половина стручков просыпалась туда. Что ж, сегодня она купила самую дорогую сою в её жизни. Вдесятеро ценнее – кто знает, может она и вдесятеро вкуснее окажется. После такого унижения эти стручки просто обязаны быть самыми вкусными в мире.

– Какая она… неприятная, – тихо проговорила торговка шёлком. – Знаете, не стоило ей давать деньги. Она сама виновата, что забыла свои бобы.

– Ну что вы, – Эйка смутилась, – я просто… я не могу взять чужое. А раз просыпала – должна заплатить.

– Я Мика, – торговка с улыбкой поклонилась.

– Эйка, – она ответила на поклон.

– Знаете, после такого волнения вам обязательно нужно порадовать себя. Может быть, новым нарядом? – Мика подмигнула и обвела рукой свой товар.

– Я бы рада, но я сейчас купила самые дорогие эдамаме на свете. Какие там наряды, – Эйка усмехнулась. Её и без того мало интересовал шёлк, но торговка была так добра, что отказать прямо казалось ужасной грубостью.

– У меня есть пара кимоно, я их сшила для одной госпожи, которая отказалась, как увидела готовые наряды. Уж не знаю отчего, но делать с ними нечего, почти даром отдаю. Вдруг вам понравится!

Она была так настойчива, что Эйка не смогла отказаться, пробормотав, что только посмотрит. Но, увидев то самое кимоно «почти даром», не смогла оторвать от него глаз. Глубокий зелёный цвет шёлка дышал тёмным влажным лесом, а рыжая лиса, мирно спящая на ткани, раскинув хвосты в разные стороны, казалась совсем живой.

Присмотревшись, Эйка увидела: не лиса – лисёнок. Маленький кицунэ спал в окружении деревьев, которые слились в единое зелёное полотно и обступили его, храня сон от кошмаров, а тело – от врагов.

* * *

– Её глаза сияли, – восхищённо рассказывала Мика. – Они как будто в самом деле светились! И она так долго смотрела на этого лисёнка, я уж думала – простоим до вечера, – она опять хихикнула. Эта женщина так много смеялась.

– Так она его купила?

– Купила. Не смогла даже из рук выпустить. Я и правда отдала почти даром – все такие наряды я или дарю, как вам, или продаю за бесценок, говоря, что никто не берёт. С кицунэ-то легко вышло – на такое у нас и правда спроса нет.

Киоко понимающе кивнула.

– Значит, всю эту историю она вам рассказала потом? Но с чего бы?

– После покупки кимоно она сразу же его надела – в этот день работала за прилавком мастерской, поэтому не боялась испачкать. И в тот же день к ним зашёл мужчина с каштановыми – диковинка для нашей столицы! – кудрявыми волосами. Он тут же заприметил Эйку и как давай за ней ухаживать! А она что… она мужа своего тогда любила, да и любит до сих пор.

– Так он ведь умер.

– Умер, а сердца Эйки не покинул, – Мика-сан покачала головой. – И всё ж тот кудрявый добился своего – отдалась ему Эйка. Красиво он ухаживал, стихи писал, цветы дарил, письма слал – всё, как мужчины наши умеют. Ну, лучшие из них. Она и подумала – вдруг сможет так почувствовать хоть что-то, – но нет. Никакой любви в ней не проснулось.

– Какая же это тогда счастливая история? – вздохнула Киоко. О том, что наряды соблазняют мужчин, она и так знала. Но какой во всём этом смысл, если даже волшебство не притягивает тех самых.

– Киоко-химэ, вы судите как юная девушка, для которой любовь – самое важное. Однако Эйка уже любила и не хотела предавать свои чувства к мужу. Её сердце было отдано ему. Но так случилось, что за все годы их любви боги не послали им ни одного ребёнка. А Эйка всегда хотела детей.

Киоко ахнула.

– Так значит, она от того мужчины…

– Да, родила сына. Сейчас ему, кажется, три года. Когда она узнала о своей беременности – тогда и прибежала ко мне. Очень благодарила – этот мужчина обратил на неё внимание только из-за кимоно. А потом уехал, так и не узнав, что у него будет ребёнок. Эйка сразу не сказала – знала, что он из восточных земель и вернётся туда. А ехать с ним и бросать дом, работу – не хотела. Так и вышло, что кимоно принесло ей чудо, о котором она уже и мечтать не смела.

Киоко улыбнулась. Значит, всё правда, её одеяние тоже особенное. Ведь именно сегодня они впервые говорили с Иоши, открываясь друг другу, именно сегодня он её коснулся, и сегодня она почувствовала его оглушающую любовь в потоке его ки.

* * *

Когда Хотэку только появился в городе, ему было очень трудно. Трудно стать одним из людей, и особенно – стать одним из учеников самурайской школы. Он был вспыльчивее остальных, не отличался усидчивостью и постоянно всех перебивал.

– Хотэку, делай глубокий вдох, теперь задерживай дыхание… и вы-ы-ыдох, – так Исао-сэнсэй пытался смягчать его злость после поражений. Стоило кому-нибудь одолеть Хотэку в поединке, как тот сжимал кулаки до белых костяшек и лез в драку без чести, достоинства и правил. – Твоя ярость застилает твой разум. Она не помощник в бою. Только холодная голова даст тебе возможность оценить положение и противника, следить за ним и подметить его слабости.

Хотэку в ответ лишь злобно пыхтел, сверля своего соперника ненавидящим взглядом.

Ему было трудно справляться с собой, но, когда учитель заговорил с родителями об отчислении, Хотэку испугался, что те в самом деле откажутся от него. Мало того что взялся неизвестно откуда, так ещё и к учению не способен. Какой с него прок? Впервые с того дня, как его приняли в новую семью, он понял, что новая жизнь зыбка. Это был замок из сухого песка, который держался одним чудом – добротой семьи Фукуи. А эта доброта, скорее всего, имеет границы.

Возвращаться в лес Хотэку был не готов. И не хотел. Не мог он спустя полгода заявиться, покаянно понурив голову. В нём ещё бурлил детский восторг от столицы, её шума, запахов, красок и еды. Он не хотел лишаться того, ради чего пожертвовал всей прошлой жизнью, своей семьёй и своими крыльями, которые давно не носили мальчика в небе.

Он испугался отчисления и, усмирив свой гнев, шагнул навстречу Исао-сэнсэю.

– Я буду медитировать больше, – твёрдо сказал девятилетний Хотэку. – Я смогу быть сдержанным, как положено самураю, не нужно меня выгонять. Дайте мне месяц – я изменюсь, – он смотрел в глаза учителю, стараясь вложить в свой взгляд всю твёрдость, на которую только может быть способен мальчик девяти лет.

Мика – его новая мама – тогда улыбнулась.

– Милый, если тебе тяжело и не хочется, то необязательно продолжать, – сказала она Хотэку, опускаясь, чтобы их лица оказались на одном уровне.

– Я сам хочу, – непоколебимо ответил он. – Я знаю, что смогу. Я буду самураем и буду защищать вас с отцом от грабителей. – Он слышал, как недавно у одного из торговцев украли несколько мешков с товаром. С его человеческими родителями не должно такого случиться. Он позаботится о них, как они позаботились о нём.

– Не волнуйся, Хотэку, – мама ласково погладила его волосы. – Ты не должен делать это ради нас.

– Я хочу делать это ради вас. И ради себя, – и он не солгал. Быть ёкаем в Иноси небезопасно, а быть самураем – почётно. Если выбор такой, то выбора нет.

– Как скажешь, – она поднялась и повернулась к Исао-сэнсэю в ожидании его слова.

– Хорошо, Хотэку, – в конце концов кивнул тот. – У тебя есть тридцать восходов Аматэрасу на то, чтобы научиться владеть собой. Я буду помогать, но, если к тридцатому дню ты всё ещё не сумеешь достойно проиграть, мы вернёмся к этой беседе, и конец её будет иным.

Хотэку поблагодарил и поклонился учителю. С тех пор каждое свободное коку бодрствования, когда он не учился и не упражнялся, посвящалось медитациям. Сначала изменений не было. Он всё так же злился и, даже зная об угрозе отчисления, всё забывал и бросался на того, кто сумел раскрыть его слабость. Однако чем больше он погружался в состояние покоя, чем легче это давалось – тем лучше получалось понимать себя, тем проще было распознавать обиду, тем спокойнее он принимал поражение. В конце концов он заметил, что больше не злится на тех, кто справился с ним. Он начал вдумываться, понимать, почему так произошло, и работать над своими ошибками. Медитации действовали.

Вот и сейчас, спустя семь лет, Хотэку сидел в додзё и медитировал, пока ждал принцессу. У него так и осталась привычка посвящать всё свободное время внутреннему покою или оттачиванию движений, которые не были безупречны.

Потому он и стал лучшим выпускником. Потому сёгун и взял его, такого молодого, в свой отряд. Во всяком случае, Хотэку так думал. Сам Мэзэхиро-сама никогда не объяснял свой выбор. Он вообще ничего и никому не объяснял. Но Хотэку был верным воином в благодарность городу за то, что он его принял. В Ши он солгал сёгуну впервые и всё ещё чувствовал вкус собственного предательства на языке.

– Хотэку-сэнсэй, – голос Киоко-химэ вырвал его из воспоминаний.

Эта медитация не удалась – никакого чистого разума.

– Прошу, Киоко-химэ, не называйте меня сэнсэем. Для этого мне нужно быть и старше, и опытнее. Я скорее ваш сэмпай, старший товарищ, – он поднялся на ноги и поклонился принцессе. Та ответила то ли поклоном, то ли кивком в знак согласия.

Из-за её ноги вышла чёрная кошка и направилась к нему.

– Здравствуй, Норико, – Хотэку улыбнулся ей и присел, подставляя ладони, как он уже делал раньше. Он не знал, рассказала ли Норико принцессе об их разговоре, но оставаться в неведении не хотел. Если ответит – значит, госпоже всё известно. Если нет…

Норико подошла вплотную между раскрытыми ладонями, остановилась, мяукнула в лицо и повернулась к нему задом, махнув хвостом по подбородку, после чего вальяжно вернулась к хозяйке.

– Я не совсем понял, – растерялся он, – это знак дружелюбия или она не хочет меня видеть?

Киоко-химэ на это только усмехнулась. Норико потёрлась о её ногу, муркнула достаточно громко, чтобы Хотэку услышал, и села возле хозяйки, глядя на самурая так, словно сделала ему великое одолжение своим появлением.

– Кажется, всё-таки это было не дружелюбие, – он поднялся на ноги и перевёл взгляд на Киоко-химэ. – Пока будем заниматься без оружия. Первым делом научимся защите и освобождению от захвата. Вы принцесса – значит, вам важнее не попасть в плен, чем выходить на передовую в случае войны.

Киоко-химэ согласно кивнула. На ней было рэйфуку[15]. Почти такое же, как на Хотэку, не считая цвета: всех оттенков синего и зеленого. Не особо подходяще, но красиво. Удивительно и непривычно было видеть принцессу в одежде самураев, но обучать её, одетую в обычный наряд, ему бы точно не хотелось.

– С правильной стойкой и положением рук будем разбираться позже, всё это важно только в поединке. Сейчас вам нужно суметь избежать этого поединка, вырваться при необходимости и успеть скрыться.

Киоко-химэ снова кивнула. Было видно, что её саму не слишком радовала вероятность участия хоть в каких-то потасовках, не говоря уже про войну.

– Раз вы со мной согласны – приступим, – он зашел ей за спину. И до того, как Киоко успела развернуться, схватил за обе руки.

* * *

Киоко бежала уже третий круг по саду и всем сердцем ненавидела это занятие, Хотэку, сёгуна, который его выбрал для обучения, и отца за то, что поддержал эту мысль. Её сэмпай не знал жалости: сначала он хватал её со спины до тех пор, пока она не научилась правильно поднимать руки и уходить от захвата. Потом он заламывал ей руку, хватая за запястье уже спереди. И так до тех пор, пока у неё не получилось попадать в болевые точки у его локтя и поднимать руку, выворачивая его запястье до того, как он успеет её завернуть ей за спину.

Потом она училась быстро переставлять ноги и сохранять устойчивость, когда он хватал её за воротник и тянул в сторону, сбивая равновесие. И теперь она бегала, потому что нужно развивать выносливость. Ну, хотя бы это у неё получалось. Бежала она быстро, но дыхание не сбивалось – какая-то польза от стольких лет танцев.

– За вами бежит шиноби, – раздался позади голос Хотэку. – Попадёте ему в руки – вам конец, – голос приблизился.

Киоко ускорилась. Ноги начали ныть, а шаги сзади всё приближались. И откуда в нём столько сил… Она бы застонала, если бы дыхания хватало на что-то, кроме бега.

Быстрее, быстрее, быстрее. Она прислушивалась к ритму шагов позади, чтобы бежать хотя бы с той же скоростью, но стоило ей подстроиться под преследователя – тот снова набирал скорость.

Сил не оставалось. Каждый новый шаг она боролась не только со своей медлительностью, но и с желанием сдаться и послать всё в Ёми. Так что, когда она почувствовала, как её снова схватили за запястье, по телу прокатилась волна облегчения: ну и ладно, она сделала что могла. Но для приличия всё-таки остановилась и попыталась освободиться – не успела, Хотэку повалил её на землю раньше, чем она вспомнила нужный приём для этого случая. Тело отозвалось болью, упав прямо на камни дорожки.

Она лежала и тяжело дышала. Вставать не пыталась – хватит.

– Я готова умереть, только бы закончить на сегодня, – выдохнула Киоко. Лицо Хотэку над ней удовлетворённо улыбалось.

– Хорошо. Тем более барабаны били два коку назад, кажется, вы пропускаете ужин.

Киоко заметила, что небо уже давно не голубое, а окрашено в алые цвета заката. Она действительно пропустила и бой барабанов, который свидетельствовал о наступлении стражи медведя, и ужин, который уже наверняка начался, а ведь она хотела перед ним успеть поговорить с отцом.

– Таков путь самурая? – спросила она, поднимаясь на ноги и проверяя, не сломала ли рёбра во время падения. Похоже, повезло – отделалась только ушибами.

– Онна-бугэйся, – поправил её Хотэку.

– Конечно, я и забыла, что самурай – единственно мужское звание.

– Как онна-бугэйся – единственно женское.

– Справедливо. Завтра в то же время?

– Я провожу вас, – Хотэку направился ко дворцу Лазурных покоев. – Не стоит ходить в одиночку даже здесь.

– Но я ведь два круга по саду бегала одна, – возразила Киоко, следуя за Хотэку.

– Разве? – он улыбнулся краешком губ.

Похоже, она только думала, что бегала одна. Насколько же он хорош, раз держался рядом, но оставался неслышимым и невидимым всё это время?

* * *

– Ничего, господин, – Дэйки вышел из очередного дома и развёл руками. Из окна сквозь дыры в бумаге на него испуганно смотрели детские глаза. Почти человеческие. Почти. Если не знать – можно даже поверить в невинность этих глаз.

– Вы точно всё обыскали? – Мэзэхиро не хотел признавать, что всё впустую. Весь день они обшаривают жилища ёкаев по всей округе в надежде зацепиться хоть за что-то, но все ёкаи оказываются обычными работягами с обычными семьями, даже жалоб на императора никаких. Знай, живут себе, как будто простые люди.

Но Мэзэхиро не обманешь. Он знал их суть. Знал, кто они на самом деле: жестокие звери, не ведающие ни любви, ни сострадания, ни законов добра и зла.

– Каждый угол – ничего необычного. Честно говоря, я не совсем понимаю, что именно мы ищем… – Дэйки был растерян, Мэзэхиро это понимал. Обычно самураи доподлинно знали, куда и зачем идут, кого и что им нужно найти, кто и в чём виноват. Но сейчас не было никакой зацепки, совсем ничего.

– Что угодно, Дэйки, что угодно, что может указать на их неверность империи.

Мэзэхиро направился к краю деревни. Он не чувствовал вины за то, что нарушает приказ императора. Главное, что его отряд верен ему, своему господину. А он… Он верен Шинджу.

Дар воспылает

Иоши сидел на пороге школы и размеренно затачивал свою катану. Каждые несколько недель он неизменно брал несколько мелкозернистых водных камней, несколько стеблей бамбука и принимался за дело. Любой самурай умел не только обращаться с оружием в бою, но и ухаживать за ним. Хотя обычно во дворце подобные занятия поручали мастеру, самостоятельно следя за клинками только в походах, Иоши любил делать это сам – садился здесь ещё до завтрака и монотонно точил меч, тщательно выверяя каждый угол.

Сегодня он пришёл сюда до рассвета, за пять коку до начала своей службы у Киоко-химэ. Ему нужно было успокоиться, а заточка – одно из немногих занятий, которые дарили ему умиротворение.

Фш-ш. Фш-ш. Камень легко ходил по лезвию, обтачивая режущую кромку. Иоши знал, что излишне усердствовать нельзя – слишком острое лезвие становилось хрупким, – но иногда остановиться вовремя было очень трудно. Вот как сейчас. Только благодаря этим повторяющимся движениям он оставался спокойным.

Он понадеялся, что между ними наконец рушится стена. Он открылся, впервые в жизни рискнул быть искренним и предстал перед ней совершенно уязвимым, хотя и старался держаться храбро. Он открылся, а она испугалась его прикосновения, словно он не жених ее, а проклятый дух из Ёми, что явился поглотить юную жизнь.

Он был уверен, что их отношения становятся теплее, что они смогут быть вместе, даже если Кусанаги не найдут, даже если их не поженят… сейчас он ненавидел себя за эту веру.

Фш-ш. Фш-ш.

Она испугалась его прикосновения.

Фш-ш. Фш-ш.

А после увлеченно общалась с матерью этого Хотэку. А потом и с ним самим.

Фш-ш. Фш-ш.

Может, лучше бы им и не жениться никогда. Может, лучше бы ему уже сейчас выбросить из головы принцессу. Как стоило сделать давно.

Фш-ш.

Но как выбросить мысли…

Фш-ш.

…в которых он уже её касался…

Фш-ш.

…в которых он уже гладил её нежную кожу, ощущая её шелковистость кончиками пальцев…

Фш-ш.

…прижимал её тело к своему, осторожно касался её губ своими губами, представлял, как они будут наслаждаться друг другом в их первую ночь после всех традиционных посещений и всех нелепых правил…

Это могло уже случиться.

Это уже должно было случиться.

Иоши заметил, что перестал точить лезвие, рука с камнем замерла над катаной. Он опустил всё на землю и откинулся назад, ища опору в деревянном столбе.

Не зря он так долго скрывал свои чувства и пытался от них избавиться. Стоило удвоить усилия, тем более что чувства оказались не взаимны. Он ей противен – сейчас он знал. То, как она отшатнулась… Он понимал, что надежды нет. И хотел верить, что вслед за надеждой умрёт всё остальное. И ему станет всё равно.

Он потёр скулу, нащупывая старый шрам.

Любовь – это боль. Ещё одно напоминание о невыученном уроке. Только бы в этот раз усвоить. Только бы стало по-настоящему всё равно.

* * *

Проснувшись, Киоко первым делом почувствовала боль. Тело ныло так, словно её избивали по меньшей мере несколько суток без перерыва. Она не могла шевельнуть даже пальцем, и всё, на что её хватило при попытке подняться, – это жалобный стон, больше похожий на тихий писк.

– О, ты проснулась? – Норико запрыгнула на кровать и осторожно тронула Киоко лапой через одеяло.

– Ох…

– Да ты еле живая.

– Да… – разговаривать тоже было больно. И смотреть. И дышать. Хотелось уснуть и забыться до следующего месяца. Или года.

– Киоко-химэ, я принесла вам чай, – откуда-то со стороны двери раздался голос Каи.

Киоко опять застонала. Чтобы пить чай, нужно привстать, сесть, держать пиалу руками и глотать. Слишком много действий, она на такое сейчас не способна.

– Смотрите-ка, даже Норико волнуется. Не бойся, Норико, твоя хозяйка скоро поправится. Вот выпьет этот чай от Хотэку-сана – и ей сразу станет легче.

– От Хотэку? – Киоко всё-таки нашла в себе силы приподняться. Не без очередного стона, конечно, но она сумела опереться на подушки и протянуть руки к чашке.

Кая осторожно подала ей чай и осталась наблюдать.

– Он сказал, что этот чай поможет уменьшить боль. Но пить его нужно много.

Киоко принюхалась к напитку: в нос ударил запах трав и юдзу. Рот тут же наполнился слюной.

Она сделала глоток. Горячая жидкость разлилась внутри, согревая тело. Вместе с теплом пришло облегчение. Не сразу, не полностью, но ей стало легче. Как только Киоко допила первую чашку – Кая тут же подала вторую. За ней – третью. Осушив её, Киоко вдруг поняла, что тело хотя и ноет, но чувствует она себя терпимо и уже может двигаться.

– Хотэку-сан просил передать, что нужно растянуть мышцы после пробуждения. И можно принять горячую ванну. Хотя сегодня у нас неблагоприятный день для этого по календарю… Но, думаю, можно разок пренебречь этим.

Неблагоприятный день, ну конечно. Пять дней из семи в этой стране неблагоприятны для мытья, поэтому все придворные дамы, верящие в эту чепуху, благоухают на весь дворец, наивно полагая, что благовония скрывают запах немытого тела.

– Кая, нас породил бог моря, у нас не может быть неблагоприятных дней для того, чтобы искупаться. Когда это я отказывалась от удовольствия полежать в горячей ванне?

– И то правда, – Кая спешно собрала чашки. – Это недолго, я приду, когда всё будет готово.

Она удалилась.

– Я смотрю, ты позанималась на славу, – Норико спрыгнула с постели и разлеглась на полу.

Киоко последовала её примеру.

– Растяжка не так делается.

– Но я же вытянулась? Вытянулась, – для большей убедительности Киоко вытянула руки над головой вдоль пола.

Норико подскочила и прыгнула ей на живот – Киоко тут же села, согнувшись пополам.

– Жестоко, – прохрипела она.

– Растягивайся, иначе боль только усилится, если не двигаться.

– Ты откуда знаешь?

– Подслушала разговор Хотэку и Каи, – невозмутимо ответила Норико. – Тебе правда нужно размяться, так будет легче. Хотя бы чуть-чуть.

Киоко снова отчаянно застонала, поднялась и потихоньку начала разминать шею – самое безболезненное.

– Может, попробуешь пока перевоплотиться?

– Может, ты перестанешь говорить мне это в каждую свободную минуту? Сейчас она даже не свободная.

Норико насупилась и отошла к окну.

– Зря ты так. Чем быстрее научишься – тем лучше для тебя же.

– Почему?

– Ну… Это же твой дар. И тебе лучше бы уметь им пользоваться.

– Знать бы ещё, зачем он мне выпал, этот дар… – Киоко размяла шею и перешла к плечам. Каждое движение и каждое прикосновение отзывалось в мышцах ноющей болью.

– А ты не думала, что все эти намёки на войну на чем-то основаны? – Норико повернулась к Киоко и посмотрела вдруг очень серьёзно. На её морде не осталось ни следа от обычного ехидства.

Киоко невольно задумалась.

– Мы почти десять веков храним мир… Откуда взяться войне? Я не понимаю…

– Тогда скажи, зачем империи самураи, если она ни с кем не собирается воевать?

– Это как раз понятно: личная императорская охрана, дворцовая и привратная стража. И это только в пределах дворца.

– Войны начинаются там, где любят сражения, – тихо произнесла Норико. – Когда-то я прочитала это в одном из ваших свитков. В Шинджу любят сражения. У вас в каждом большом городе самураи. Много самураев. Военачальники занимают места советников при даймё. Сёгун – советник императора. О какой мирной жизни может идти речь при таких порядках?

Киоко растерялась. Норико говорила правду – так управление и устроено. Но…

– При таких порядках мы прожили десять мирных веков.

– Не знаю, Киоко. Я волнуюсь… Каннон не отправила бы меня сюда просто так. Если что-то грядёт – боюсь, тебе не удастся отсидеться во дворце. И если война начнётся – я хочу, чтобы ты была к ней готова, насколько это возможно. Чем больше умеешь – тем больше возможностей выжить.

Киоко потрясённо смотрела на Норико. Выжить. Она и не думала, что её существование может свестись к этому слову.

Выжить.

– Прости, что сказала это вслух, но это всё, о чём я могу думать. У меня нехорошее предчувствие. А моё предчувствие, как правило, не лжет, – Норико смотрела в упор, не отводя взгляда. Явно не хотела пугать, но в её глазах отражалась тревога.

Киоко поняла, что не дышит. Вдохнула. Ворвавшийся в легкие воздух прояснил мысли. Норико права. Даже если войны не будет, даже если это безумное предположение бакэнэко – у неё есть дар, от него не откажешься и не вернешь его богу, даже если очень захочется. Глупо не пользоваться тем, что имеешь. Ещё глупее – даже не овладеть этим преимуществом.

– Ты права, нужно упражняться.

Киоко села там же, где стояла, даже не подложив подушку на татами. Глаза она больше не закрывала, к Норико не прикасалась. Ей понадобилось несколько мгновений, чтобы почувствовать ки бакэнэко, – с каждым разом это получалось всё легче и быстрее. Изучить. Не нужно её ловить – только чувствовать, только запомнить, какова она: запах, цвет, плотность, ощущения… Принцесса уже знала её слишком хорошо, чтобы забыть. Образ чужой ки врезался в память намертво, будто в голове для этого было отдельное место, которое пустовало столько лет и теперь жадно вбирало в себя новые знания.

Теперь – почувствовать собственную ки. Это было труднее. Она уже научилась чувствовать движение жизненной силы по всему телу, но всё ещё не могла ощутить само тело как эту силу. Даже в воображении оно оставалось таким же плотным, как наяву.

– Госпожа, – голос Каи вырвал Киоко из потока чувств. – Я подготовила ванну.

Всё равно ничего не вышло. Киоко поднялась и последовала за служанкой, пытаясь не думать о нарастающей внутри неуверенности. Все легенды о героях с божественным даром воспевали их подвиги, доблесть и честь, но ничего не говорили о времени, которое требовалось на овладение этим даром. Если бы война шла сейчас – Киоко убили бы раньше, чем она смогла понять, что вообще одарена Ватацуми.

Она вышла за служанкой, Норико скользнула из комнаты следом за ними, но юркнула не в ванную, а в открытое окно – в сад.

* * *

Он не слышал её приближения, но ещё издали заметил движение в тенях. Она двигалась перебежками – вот спряталась под листву деревьев, пробежала вдоль розовых кустов, прыгнула на крышу, прошла по карнизу и вновь спустилась на землю, в высокую траву. Отчего-то он был уверен, что она направляется к нему. Отчего-то его это радовало, хотя Норико была прямой угрозой его безопасности.

В прошлый раз он повёл себя с ней слишком смело. Думал, что раз они оба ёкаи, то при дворе они равны, но всё же у кошки подруга – принцесса, а значит, правда о Хотэку причинит ему вред с большей вероятностью, чем правда о Норико – ей. Но пока бакэнэко не выдала его даже Киоко-химэ, а значит… Возможно, у него наконец-то появится друг. Только возможно. Заранее надеяться ни на что не стоит.

Она замерла за несколько дзё[16] от него. Он сидел в тени навеса, но она всё же поймала его взгляд и остановилась.

Они смотрели друг на друга. Мгновение. Второе. Третье. Хотэку уже решил, что Норико так и останется сидеть изваянием, но она в конце концов снова двинулась вперёд, в несколько прыжков сократив расстояние между ними до одного шага.

– Следишь за мной?

Жёлтые глаза смотрели так пристально, что становилось не по себе. Кошки умеют так смотреть, но, если бы они устраивали состязания по самому жуткому взгляду, Норико обыграла бы любую.

– Всего лишь за тем, как ты пытаешься остаться незамеченной.

– Остришь? Неплохо, – она усмехнулась. Хотэку улыбнулся в ответ.

– Ты не рассказала обо мне.

– Я ведь говорила, что ты сделаешь это сам.

– Но я не сделал.

– Тебе придётся. – Ее взгляд не изменился. Она говорила серьёзно, в этом не было сомнений.

Придётся, значит.

– Это угроза? Предупреждение? – Хотэку старался сохранять улыбку, чтобы не выдать волнения.

– Это правда. Ты будешь ей нужен. Позже. Ты сможешь помочь ей там, где буду бессильна я.

Теперь Хотэку окончательно запутался. Он ожидал, что Норико станет запугивать его или чего-то требовать, но ее слова больше походили на просьбу. Весьма своеобразную и не терпящую отказов, но всё-таки просьбу, потому что она не скрывала нужду.

– Не стоит ожидать, что ты сейчас всё объяснишь?

– А ты не так глуп, птиц.

– Ты могла бы называть меня по имени.

– Могла бы.

– Но не станешь?

– Посмотрим, птиц, посмотрим.

– Так ты пришла, чтобы?..

– Чтобы попросить тебя быть помягче со своей госпожой.

Вот сейчас её взгляд переменился. Заботливая бакэнэко… принцесса действительно стала её семьёй. Поразительно.

– Я не могу упростить занятия, – он и правда не мог. Он помнил, как сам выходил из додзё едва живым, а ведь у него были годы на обучение.

– Она сегодня едва с кровати поднялась. Мне больно на это смотреть.

– Будет больнее, если она не сумеет убежать от убийцы.

Норико фыркнула. Это выглядело до невозможности мило, но Хотэку постарался сохранить невозмутимость.

– Ладно, птиц, будь по-твоему. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Но если она пострадает из-за тебя…

– Вспорешь мне глотку? Не волнуйся, если принцесса пострадает из-за меня – я сам справлюсь со своей смертью.

– Сам? Ну уж нет, – с этими словами Норико развернулась и зашагала прочь. – Много чести.

* * *

Горячая вода обволакивала тело. Тепло впитывалось в кожу, пробиралось глубже и обнимало напряженные мускулы. Киоко закрыла глаза, растворяясь мыслями в воде. Шум за стенами стих, время замерло, тело постепенно расслаблялось, боль отступала.

Если бы нужно было выбрать одно место, в котором предстоит провести всю оставшуюся жизнь, Киоко выбрала бы Малый дворец на побережье Драконьего моря. Тёплая ванна, только бескрайняя. В детстве поездки туда были её любимыми, она могла весь день не выходить из воды, плавая наперегонки с рыбами. А если заплывала достаточно далеко от берега – ложилась на живот, опускала лицо в воду, расслаблялась и просто наблюдала, как светятся медузы в глубине, привлекая на свой обманчивый свет неосторожную морскую мелюзгу. Жаль, долго так лежать не получалось – вдали от берега вода была очень холодной, поэтому её быстро возвращали назад. Сначала брат, затем Кая, которую заставляли всюду плавать за неосторожной принцессой.

Тоска по прошлому накрыла Киоко, и она опустилась глубже, уходя под воду с головой, оставляя все мысли на поверхности. Здесь неизменно хорошо. Здесь безопасно. Здесь она недосягаема для всех бед.

Она больше не чувствовала своего тела. В воде оно теряло свой вес и плотность, теряло себя. Оставалась только сила, подгоняемая биением сердца, трепещущая вокруг него, текущая своими путями. Оставалась только ки.

Так вот как она ощущается…

Киоко вынырнула из воды и вдохнула. У неё получилось. Поразительно, именно тогда, когда она совсем не старалась, у неё получилось почувствовать своё тело бесплотной ки. Ещё один шаг на пути к овладению даром. Ещё одна ступень позади. Только бы хватило времени, сил и веры одолеть все остальные.

Киоко улыбнулась. Норико права, нужно продолжать. Сдаться она всегда успеет.

– Киоко-химэ, я принесла листья и рисовую шелуху, – Кая помогла Киоко очистить распаренное тело. – Ваш наряд тоже готов.

– Уже время завтрака? – она опять не слышала барабаны. – Не знаешь, отец в обеденном зале?

– Я не видела, чтобы он выходил из покоев, – Кая покачала головой, завязывая на Киоко нижнее кимоно. – Недавно прискакал гонец, передал послание. Думаю, император ещё изучает его.

– Гонец от самураев?

– Увы, мне не доложили.

– Вы разве не сплетничаете в своём кругу? – Киоко посмотрела на Каю с усмешкой, но та только нахмурилась.

– Киоко-химэ, если хоть кто-то из нас рот раскроет, его тут же казнят. Мы выучили правила поведения во дворце, когда нас нанимали в слуги.

– Эх, вот бы и для придворных дам установили такие правила…

Кая усмехнулась:

– Боюсь, дворец опустел бы.

Киоко только согласно улыбнулась. Кая облачила её в верхнее кимоно, и они вышли в коридор.

– Предпочтёте сразу отправиться на завтрак?

– Нет, сначала хочу поговорить с отцом. Подожду его в общем зале.

В зале служанка оставила Киоко. Почти сразу там появилась Норико. Опять через окно.

– Ты же знаешь, что можно входить через дверь?

– Мрмг, обойти полздания, войти в дверь, миновать коридоры… Действительно.

– Где была?

– Гуляла, – она уклончиво махнула хвостом.

– Что ты от меня скрываешь? – Киоко прищурилась.

– Как ванна, помогла? – перевела тему Норико, и Киоко выдохнула: бесполезно.

– Помогла, – Киоко повела плечами и поняла, что действительно почти не чувствует боли. От нестерпимых мучений осталось только далёкое, едва ноющее эхо.

– Ну и отлично. Сегодня опять занятия?

Она кивнула.

– После обеда. Надеюсь, в этот раз будет полегче…

– Да уж, хотелось бы, чтобы ты не умирала каждый вечер и утро. У тебя есть ещё и другие упражнения, – она многозначительно посмотрела на Киоко.

– Точно. Кстати, кажется, у меня получилось отвлечься от телесных ощущений, – она гордо улыбнулась.

От новости Норико даже привстала на задние лапы.

– Правда? Отлично! Как вышло? Всё рассказывай, любая деталь может быть важна.

Пока Киоко пересказывала всё, что чувствовала в ванной, Норико внимательно слушала и ни разу не перебила. Только в конце многозначительно хмыкнула и задумалась.

– Вода, значит… Эу.

– Не понимаю, почему ты так её не любишь. Лежать в воде – лучшее, что придумало человечество, – Киоко прикрыла глаза и вновь мысленно погрузилась в тёплые воды солёного моря.

Норико вырвала её из этого блаженства, съязвив:

– Ты так говоришь только потому, что у тебя шерсти нет.

– Но у меня есть волосы!

– Не по всему телу!

– Да она же под солнцем быстро высыхает.

– Ш-ш-ш, – Норико пригнулась и навострила уши. – Твой отец идёт.

Выглянув из зала, Киоко никого не увидела, но знала, что Норико не врёт. Они только потому и могли с ней спокойно разговаривать вслух – бакэнэко узнавала о приближении людей задолго до их появления. За все годы их никто ни разу не услышал и не поймал.

Киоко прислушивалась, намереваясь «случайно» выйти навстречу императору. Они не говорили с самого собрания, и ей пока не удавалось застать его ни в тронном зале, ни в общих комнатах отдыха, ни даже в саду. Пришлось, как и всегда, улучить момент перед трапезой.

Слева от входа послышались шаги. Киоко узнала тяжёлую поступь отца, подождала, пока он подойдёт достаточно близко, и неторопливо вышла, повернув направо и оставляя императора позади.

– Киоко, милая, – окликнул он дочь. Она улыбнулась – всё как всегда.

– Отец? – немного удивления и беспечности на лице, этот ритуал был выучен наизусть уже очень давно. – А я как раз иду завтракать.

– Замечательно. Сопроводишь меня до обеденного зала, – он тоже улыбнулся. Если Миямото Мару и понимал, что дочь каждый раз разыгрывает перед ним спектакль, то охотно подыгрывал ей, ничем не выдавая своих подозрений.

– Я хотела поблагодарить. Спасибо, что тогда, на собрании, ничего не сказал в открытую. Я попыталась превратиться, но ничего не вышло. Ты не сердишься? Всё ещё веришь мне? – она волновалась, что отец усомнится, откажется от своих слов, от поддержки, но вместо этого он только ласково взял её руку в свои ладони.

– Ох, Киоко. То, что люди рождаются с ногами, не значит, что они сразу умеют ходить. Я верю тебе, не вижу причин не верить. Если твой дар правда проявился только в день шестнадцатилетия – кто знает, сколько тебе понадобится дней, месяцев или лет, чтобы им овладеть? Я не сомневаюсь в правдивости твоих слов. Если ты уверена, что так и есть, – значит, ты действительно унаследовала дар Ватацуми. И это доказывает, что ты достойная наследница императора.

Киоко вздохнула. Одно дело – дар. Другое – управление империей. Об этом она сейчас старалась не думать.

– Отец, я не уверена, что…

Император её перебил, сжав ладонь крепче.

– Конечно, не уверена. Ты к этому не готовилась. Но Иоши – хороший самурай. Он будет прекрасным императором. А ты… Думаю, в свете новых открытий тебе тоже может быть интересно управление страной. Ты – наследие самого бога, нашего отца. Это не просто так. Шинджу будет цвести в твоих руках. Поэтому я поговорил с Кацу-сэнсэем – он преподаёт стратегию, – и он согласился обучать тебя.

– Если ты думаешь, что мне это нужно, – конечно, я буду учиться, – Киоко послушно склонила голову. Отец слишком верил в неё. Знай он, как прошло занятие с Хотэку, – не возлагал бы таких надежд.

– Раз уж мы заговорили об этом, как прошло твоё первое занятие? Справляешься? Я слышал, этот самурай не щадит тебя, – он усмехнулся.

– Разве это смешно? – но Киоко и сама улыбнулась. – Если честно, не особенно хорошо справляюсь. Если бы не чай и ванна, я бы утром с постели не встала.

– Мои первые занятия были такими же.

– Правда? Ты никогда не рассказывал.

– Кто же будет рассказывать про свои неудачи? Не тревожься, Киоко, все через это проходят, – лицо отца посерьёзнело. – Но каждый пропущенный удар, каждое падение продвигает тебя вперёд. Когда придёт время – ты это поймёшь.

Киоко хотелось верить, что так и будет.

* * *

Она снова пришла к озеру. Норико не любила бывать здесь – слишком сыро, хотя озёрная вода вкусна. Но она хотела, чтобы Киоко поскорее овладела своим даром, и, если вода ей помогает, лучше быть к ней поближе.

Киоко снова надела наряд, который ей подарила мама Хотэку. В этот раз даже без верхнего кимоно. Норико старалась не слушать чужой шёпот, пока они шли через сад, но он был повсюду, и оставаться глухой не удавалось. Она только надеялась, что до Киоко не долетело ни слова, потому что принцесса ничем не заслужила такого отношения.

Сейчас Киоко стояла по щиколотку в воде. Подол её одежды намок, но она не обращала внимания. Стояла, стояла, стояла… Прошло уже два коку, и Норико немного надоело наблюдать за этим молчаливым состязанием с собственной ки.

– Не выходит?

– Я её чувствую, но преобразить не могу, – Киоко открыла глаза и разочарованно пнула воду. – А как ты первый раз превратилась? – Она вышла на берег и села в траву, тщательно расправив намокший подол под солнечными лучами.

Норико попыталась вспомнить.

– Честно говоря, понятия не имею. Сколько себя помню – я просто умею, и всё.

– Ну был же когда-то первый раз!

– Был, но ты же не помнишь, как научилась говорить? Вот и я не помню.

Киоко задумалась.

– Выходит, ты очень рано начала убивать…

– Родители учат нас охотиться сразу, как только мы научимся бегать.

– Как-то…

– Жестоко? Ну, не всем же быть милыми принцессами, удобными для окружающих.

Киоко ничего не ответила, только потупилась, и Норико пожалела о своих словах. Совсем чуть-чуть, но пожалела.

– У нас не так много времени до обеда, давай не будем его терять, – сказала она вместо извинений.

Киоко кивнула, выпрямилась и замерла, глядя куда-то вдаль. Норико легла на живот и вытянула лапы, намереваясь поспать до обеда.

* * *

Ощущать тело как ки стало проще. Замечать чужую жизненную силу Киоко тоже могла, уже даже на расстоянии и очень быстро. Но преображать пока не получалось. Ки не поддавалась ни смене течения, ни попыткам её расширить или сузить. Она оставалась неизменной.

После долгих бесплодных стараний Киоко решила попробовать иначе. Вспоминая, как сила Норико искрилась под пальцами, как она пахла и как выглядела, принцесса попробовала вплести эти воспоминания в собственную ки.

Ничего не вышло. Это всего лишь воспоминания. Как она может с их помощью повлиять на своё тело? Нужно менять его строение.

Ки по-прежнему текла и трепетала, беря своё начало в сердце и завершая в нём же свой путь.

Сердце.

Киоко сосредоточилась на нём. Исток её ками. Вот оно что. Чтобы поменять строение, не нужно пытаться изменить потоки, нужно заняться тем, из чего всё исходит.

Она чувствовала, как бьется сердце, вместе с кровью толкая по сосудам жизненную силу. Ощущала его основой собственного бытия. Как можно изменить то, что лежит в начале всего?

Но стоило ей подумать об этом, стоило представить, как сердце обретает искрящуюся ки бакэнэко, как пахнет жухлой листвой и пучками тлеющей мяты, стоило представить внутри холодок загробного мира – Киоко почувствовала, как её собственная ки стала меняться. Она не опутывалась чужой, как происходило с Норико, она превращалась в неё.

Неведомые ранее ощущения охватили тело, разум и душу. Ки менялась, с ней менялось и тело. Это было совсем не больно. Она знала, что её органы меняются, чувствовала, как перестраивается скелет, преображается череп, вытягивается морда. Она ощутила дыхание Ёми – далёкой страны мертвецов, которая внезапно показалась такой близкой…

Киоко менялась не только внешне. С чужой ки она получала чужие способности. Не только телесные, но и способности ёкая, потому что они произрастали из их жизненной силы. Киоко знала, что Сердце дракона – это часть души Ватацуми, часть ками бога. Но она не подозревала, насколько могущественна эта часть. От внезапно открывшихся возможностей закружилась голова. Не терять сознание. Не. Терять. Сознание. Киоко держалась на одном только усилии воли.

– У тебя получилось! – прогремел голос рядом, и захотелось зажать уши руками. Чувства обострились. Ветер шумел слишком сильно. Птицы кричали неприлично громко. А запахи… Запахов было столько, что в этом буйстве невозможно было различить ни один из них.

Киоко открыла глаза и подумала, что упала в озеро и ушла под воду с головой, но в следующее мгновение поняла, что дышит спокойно, а вода вокруг – всего лишь шёлк, облепивший её со всех сторон.

– Вылезай оттуда, чего застыла? Стоило ожидать, что твоя одежда не превратится вместе с тобой.

Киоко осторожно пошевелилась, привыкая к совершенно новым ощущениям. Рук не было, вместо них – передние лапы. Она попыталась с их помощью выбраться наружу, но только ещё больше запуталась в тканях.

Снаружи послышалась возня, а затем появилась морда Норико – удивительно большая.

– Чего сидишь? Вылезай, – морда исчезла, и на её месте образовался просвет. Киоко осторожно вылезла из своего наряда и осмотрелась.

Трава оказалась очень высокой, а солнце – очень ярким. Норико сидела рядом и с любопытством наблюдала за ней.

– Как ощущения?

– Странные, – Киоко не узнала собственный голос.

– Надо же, даже говоришь как я!

– Я и чувствую себя как ты…

– Ну, это вряд ли, – она усмехнулась, но Киоко было не до смеха.

– Я чувствую Ёми. Не понимаю, как ты туда переходишь, но чувствую, что она где-то рядом, доступна, будто нужно всего лишь найти ширму и убрать её…

– Хм, а это интересно. Я никогда не убивала ёкаев, поэтому не знала, что их силы с ки тоже передаются. Хотя, если подумать, это как раз естественно…

Норико поднялась и обнюхала Киоко.

– Пахнешь как я.

– Прекрасная маскировка.

– Если тебе однажды придётся бежать из дворца – никто никогда не найдёт, – Норико улыбнулась, но Киоко только отмахнулась лапой от глупой мысли.

– Раз ты освоила превращение – нужно научить тебя кошачьим повадкам, – бакэнэко обошла Киоко, встала рядом, приоткрыла рот и принюхалась к земле.

Киоко повторила. Смесь запахов стала ещё острее.

– За передними зубами на нёбе у нас ещё один орган обоняния. Пользуйся им, когда почуешь странный запах и захочешь распознать его как можно лучше.

– Честно говоря, я пока в этой мешанине ничего распознать не могу.

– Могу представить. Когда я в первый раз примерила человеческую ки – подумала, что вообще потеряла обоняние. Ваш нос ни на что не годен.

– Ну, знаешь… – Киоко отчего-то стало обидно за людей, но возразить было нечего. В сравнении с кошачьим человеческий нос сейчас казался совершенно никчёмным.

– Ш-ш-ш, – Норико зашевелила ушами, и Киоко попыталась повторить. Со звуками была та же беда, что и с запахами.

– Как ты понимаешь, что слушать…

– Иоши идёт. Трава иначе шумит под его шагами. Это легко. Когда точно знаешь, какие звуки окружают тебя, в них легко уловить изменения.

Киоко прислушалась. Ветер в соснах. Птицы. Дальше – тот же ветер, трава… и лёгкий ритмичный шорох. Кто-то приминал траву. Судя по тому, что звук был совсем тихим, Иоши ещё далеко, но он приближался. Киоко посмотрела наверх – солнце уже прошло высшую точку, время близилось к страже шершня и к обеду, значит, пора возвращаться. Он оставил её здесь и дожидался в саду по её просьбе, но, видимо, теперь шёл узнать, всё ли благополучно.

– Эй, ты чего встревожилась? Он ещё далеко.

– Я не знаю, как превратиться обратно, – Киоко силилась почувствовать течение своей ки, но волнение сбивало ритм сердца, и она никак не могла успокоиться, чтобы войти в нужное состояние.

– Дыши, Киоко, дыши. Всё просто. Так же, как ты превратилась в меня. Даже проще, – от голоса Норико и её уверенности стало легче. Киоко вдохнула. Выдохнула.

Шаги приблизились, Иоши уже миновал сад. От берега Кокоро его отделяли несколько дзё. Если бы они сидели на острове со стороны дворца, он очень удивился бы, увидев двух кошек. Но пока их надёжно скрывали деревья и кусты.

Киоко закрыла глаза, чтобы легче было сосредоточиться. Биение сердца, растекающееся по всему телу. Уже спокойное, ровное. Она почувствовала ки. Почувствовала её исток.

Шаги добрались до берега, шорох травы стих. Значит, он идет сюда по камням.

Выдох. Сердце. Киоко представила, как оно возвращается в исходный вид, как тело принимает его истинный облик, – и превращение началось. Всё было в точности так же, как когда она становилась Норико, и, как и сказала бакэнэко, даже проще. Тело стремилось вернуть себе себя, своё естественное состояние и облик. Киоко показалось, что перевоплощение длилось всего мгновение, но, когда она открыла глаза и повела плечами, убеждаясь, что тело стало человеческим, из-за деревьев раздалось обеспокоенное:

– Киоко-химэ, вы здесь? – Иоши уже обходил сосну. Ещё немного – и он увидит её.

Киоко бросила взгляд на одежду, лежащую у обнаженных ног. Это, конечно, не наряд в двенадцать слоёв, но и его за оставшийся миг не надеть.

* * *

– Киоко-химэ, вы здесь?

Ответа не последовало. Иоши обошёл последний куст, вышел и замер, не в силах поверить в то, что видит. На берегу сидела Норико – кошка принцессы. Рядом лежало одеяние принцессы. Только вот самой принцессы в нём не было. Она купалась в озере, плавала у самого берега и смущённо смотрела на него. Иоши изо всех сил старался не думать, в каком виде она там плавает, но его щёки горели так, что он не сомневался: сейчас они выдают все его мысли.

– Я… я… прошу прощения, Киоко-химэ, – просипел он едва слышно, неуклюже поклонился и, спотыкаясь, поспешил обратно, на другой край островка.

Он выдохнул, только когда добрался до каменного брода. Сел, не в силах стоять, и потёр виски пальцами. Какой позор. Он-то думал, что Киоко-химэ не хочет его видеть после последнего разговора и поэтому отослала в сад. Но теперь понятно, что дело совсем в другом. Он знал о её любви к морю, но даже мысли не возникало, что принцесса будет купаться в священном озере.

Иоши не знал, сколько он так просидел в траве, но в конце концов сзади послышались шаги, и он поспешил подняться.

– Иоши-сан, – Киоко-химэ выглядела смущённой не меньше него. Во всяком случае, ему хотелось в это верить. – Я буду благодарна, если никто не узнает о моём маленьком… развлечении.

– Конечно, госпожа, – торопливо ответил он и, желая загладить неуместную поспешность, поклонился уже нарочито спокойно.

Вышло слишком медленно. Да что ж такое.

– Спасибо, – она улыбнулась. Она улыбалась теперь так редко, что его дыхание снова сбилось. Он обещал себе выбросить её из головы, но она смотрела на него с таким теплом, что Иоши готов был подвергнуть сомнению все свои выводы, сделанные ранее.

– Киоко-химэ, простите меня…

– О, вам не за что извиняться. Вы ведь просто пришли проверить, все ли со мной благополучно. Уже время обеда, верно? – Маска вежливости вернулась на её лицо.

– Верно, но я хотел извиниться не за это. – Он набрал в грудь воздуха и выпалил, пока не передумал. – В наш прошлый разговор я случайно коснулся вас, и вы так испугались… Я не хотел вас пугать, это вышло непреднамеренно. Надеюсь, вы не сердитесь.

Она выглядела растерянной, и он пояснил:

– Когда мы были здесь вчера утром. Вы после этого со мной не говорили…

– А, – на её лице отразилось понимание. Удивительно, как быстро слетела маска. Раньше он за ней такого не замечал. – Я вовсе не испугалась, я… – она запнулась. Задумалась. Не хочет говорить? Придумывает, что сказать?

Иоши не понравилась эта заминка. Что бы она ни сказала – это не будет правдой. И лучше уж ничего не слышать, чем слушать ложь.

– Вы не должны объяснять, – сказал он. – Я просто хотел попросить прощения за свою неосторожность. Надеюсь, вы действительно не держите на меня ни зла, ни обиды.

Она хотела что-то ответить, но Иоши отвернулся и ступил на первый камень в воде.

– Нам пора, Киоко-химэ, время обеда.

Зажжётся первый огонь

Киоко держала деревянный кинжал наготове. Пот стекал по спине, волосы спутались и прилипли ко лбу. Она старалась не думать о том, как выглядит, но, приученная всегда быть безупречной, не могла отвлечься от мыслей, насколько ужасен сейчас её вид. Ощущение одежды, прилипшей к взмокшему телу, было омерзительным.

Кроме того, в глазах то и дело темнело, а руки уже дрожали. Даже просто оставаться на ногах и удерживать равновесие было невероятно трудно. Но ей нужно постараться. Нужно быть сильнее. Хотя бы потому, что отец считает это важным.

Удар.

Киоко закрылась от него, как показывал Хотэку.

Снова удар.

Он даже передохнуть не даёт.

Ещё удар.

Острая боль пронзила запястье, и палка с глухим стуком упала на татами. Киоко схватилась за ушибленное место и стиснула зубы.

– Вы снова расслабили кисть, госпожа, – Хотэку подошёл к Киоко, взял её за руку и внимательно осмотрел.

Она хотела было возмутиться из-за этих прикосновений, но здраво рассудила, что, если у неё перелом, лучше узнать об этом сейчас.

– Перелома нет. Вывиха тоже. Повезло. Но в следующий раз не выгибайте так запястье – от этого ладонь выворачивается наружу. Держите напряжение, как я показывал. Хорошо?

Она кивнула. Если бы ещё получалось его удерживать…

Занятия выматывали. Ей не давалось ничего: ни приёмы защиты, ни владение танто, ни бег, который тоже был обязательной частью обучения. Редкие успехи прерывались длинной чередой неудач. Стражи сменяли друг друга, вдали снова бил барабан, и ей уже казалось, что она вообще ни к чему не способна. Взаимодействовать с ки было легче. Превращаться – тоже. Зачем ей вообще это обучение, если можно стать медведем и растерзать всех врагов?

– Теперь пойдём на воздух, немного побегаем, – прервал её мысли Хотэку. Киоко помнила, что «немного» в его понимании – это до её полуобморока. Но так как она уже едва держалась на ногах, то просто надеялась потерять сознание как можно раньше, чтобы мучения наконец закончились.

Они вышли, и ласковый вечерний ветер немного остудил ее разгорячённое тело. Стало легче. Что ж, видимо, до обморока придётся всё-таки побегать.

– Начинайте здесь, бегите мимо дворца Лазурных покоев к саду у ворот Ароматов, – начал объяснять Хотэку, – там лежит куча сорняков, которые садовники выпололи, но ещё не успели убрать. Возьмите один из кучи.

Киоко мысленно поморщилась, но не подала вида.

– Оттуда бегите ко дворцу Вечной радости. Возьмите со столов любую пиалу.

– Я не думаю, что там сейчас что-то есть на столах, – возразила Киоко.

– Есть, не сомневайтесь. Дальше бегите через конюшню, захватите там пучок сена и, пробегая мимо дворца Покоя и достатка, наполните пиалу водой.

– Простите, но зачем это всё нужно?

– Онна-бугэйся не спрашивает, онна-бугэйся выполняет.

– Я не онна-бугэйся, – пробурчала Киоко, но так, чтобы Хотэку ничего не услышал. Препираться с учителем – почти то же самое, что отказываться исполнить приказ господина… То есть совершенно недопустимо.

– Дальше бегите мимо зданий ведомств ко дворцу Мудрости и в сад Божественных источников. Возьмите с берега Кокоро мокрый камень и возвращайтесь сюда.

– Это не имеет никакого смысла.

– На всё это у вас треть коку.

– Сколько? – она хотела воскликнуть, но получилось только прохрипеть. Треть коку на весь дворец с пристройками и садом, да ещё с остановками? Это невозможно. Совершенно невозможно. Вчера без остановок и нынешней смертельной усталости она бежала вдвое медленнее. Откуда такие требования?

– Треть коку, – повторил Хотэку. Он уселся на крыльцо, скрестил ноги и спокойно добавил: – Уже чуть меньше.

И Киоко побежала. А что делать? Она пробежала через дворец Лазурных покоев к саду, отыскала там кучу сорняков, на ходу схватила верхний, стараясь не сбавлять скорости, и помчалась дальше. Дыхание сбивалось. Лёгкие горели. Бег ей вообще не давался, хотя до того, как Хотэку показал её пределы на первом занятии, она была уверена, что с любым заданием на выносливость справится легко.

Во дворце Вечной радости действительно стояла посуда, правда, не на столах. Несколько пиал были выставлены на парапете у входа, так что она просто схватила первую попавшуюся и продолжила бег.

Слуги во дворце Покоя и достатка знали о занятиях принцессы и деликатно отводили от неё глаза. Зато конюхи сполна насладились её унижением. Они даже не старались делать вид, что им не любопытно. Видимо, их никто не обучал манерам. Они беззастенчиво глазели, как взмокшая и раскрасневшаяся принцесса, хрипло дыша и то и дело спотыкаясь, влетает в конюшню, хватает пучок сена из кучи у входа и вылетает обратно. Никто ничего не крикнул ей вслед, но она знала, что завтра об этом будет говорить весь двор.

Киоко пробежала мимо дворца Покоя и достатка, где жили слуги, мимо служебных павильонов и только у дворца Мудрости – дома сёгуна – поняла, что забыла воду. Пришлось возвращаться, просить наполнить пиалу, ждать и снова бежать, теперь стараясь не расплескать всё, что взяла.

До Кокоро пришлось бежать гораздо медленнее. Киоко схватила мокрый камешек у самой кромки воды и вернулась к додзё. Хотэку сидел неподвижно.

– Вы опоздали.

– Я знаю, – выдохнула она, сложила всё у его ног и рухнула на траву.

– После завершения бега лучше немного пройтись шагом.

Киоко было настолько трудно дышать, что она решила поберечь силы и не возражать. Тело гудело, лёгкие горели, ноги были ватными, и казалось, больше её держать не будут, даже не поднимут. Хотелось врасти в землю и остаться здесь навечно. Или хотя бы до утра.

– Новый круг. И в этот раз сохраните семена одуванчика – они все разлетелись по ветру.

Киоко приподняла голову и посмотрела непонимающе. Хотэку держал перед собой сорняк, из головки которого гордо торчала одна пушинка. Одуванчик, значит, вот что она схватила. Даже не обратила внимания.

Голова упала обратно.

– Я не готова к новому кругу.

– Мне нужны семена одуванчиков. Новый круг, – он вылил воду из пиалы, поднялся и вложил её Киоко в руки, безвольно лежащие на животе.

– Пиалу поменяете на другую.

Она застонала, но поднялась. Это всё не имело никакого смысла.

– Сено опять брать?

– Безусловно.

Ноги протестующе гудели, хотелось упасть обратно, но Киоко собрала последние крохи воли и заставила себя побежать.

В этот раз она обратила внимание на то, что берёт, и бережно закрывала одуванчик от ветра, а не размахивала им во все стороны, как в прошлый раз. Это заметно снизило скорость, но она и так не успевала уложиться в треть коку, так что какая разница…

Конюхи опять удивились, служанка, наливающая воду, – тоже, но уточнила, будет ли принцесса бежать здесь ещё. Киоко только неопределённо махнула рукой и побежала дальше.

В этот раз, подбегая к Хотэку, она снизила скорость и, как он говорил, немного прошла шагом, после чего снова рухнула без сил.

– Снижать скорость стоит уже после достижения цели, – заметил он.

Киоко молчала и просто пыталась дышать.

– Новый круг.

Нет.

Нет, не новый круг.

Нет, она останется лежать здесь и больше не сдвинется с места.

– Вода расплескалась. Новый круг.

Она услышала, как он поднимается, как остатки воды улетают в траву. Рук коснулось дно пиалы.

Ватацуми не любит своих детей. Если бы любил – разве позволял бы им испытывать такие мучения?

Она сжала зубы, стараясь найти в себе немного героизма. У неё же Сердце дракона, дар бога. Часть его ками в ней. Она должна суметь обежать дворец. Что такое новый круг для той, в ком есть ками Ватацуми?

Осознание озарило разум ясным светом. Точно. У неё есть дар. Так почему бы его не использовать?

Вера в успех обернулась приливом сил, взявшихся неизвестно откуда. Она встала – всё ещё с трудом, но благодаря воодушевлению стало легче, – сжала в руках пиалу и побежала. Добравшись до сада у ворот Ароматов, Киоко огляделась, убедилась, что никто не смотрит, на мгновение прикрыла глаза – и мир вдруг стал значительно больше, тело перестало болеть. Осторожно переступив с лапы на лапу, она выбралась из платья.

Точно, платье. Об этом она не подумала… И пиалу в зубах не потащишь… Но она чувствовала, что это тело может быть намного быстрее, а Хотэку всё равно не смотрит, как и в каком порядке она бегает, так что Киоко бросилась прямиком в конюшню.

Вмиг стащив там сено, она вернулась, превратилась обратно, быстро набросила кимоно, забыв завязать как следует и уделив внимание только хаори, сунула одуванчик в рукав, чтобы семена не разлетелись, и побежала за новой пиалой.

От дворца Вечной радости она направилась через Светлый павильон прямо к озеру, там взяла камень и там же набрала воды. И почему сразу не догадалась так сделать?

К Хотэку она бежала со всей скоростью, на какую была способна, и, только пролетев мимо него, притормозила, перешла на шаг, сделала крюк, вернулась и поставила пиалу с озёрной водой у его ног. Дышала она тяжело, накопленная усталость обрушилась с новой силой. После забега в облике кошки человеческое тело пребывало в некотором недоумении. Всё-таки всесилие ей померещилось – любая нагрузка имела последствия.

Из рукава появился совершенно лысый одуванчик, но Киоко было всё равно. Её просили сохранить семена, а не доставить их на стебле, так что она выгребла всё, что осыпалось при беге, и протянула пух на ладони. Хотэку бережно его принял.

Сено она вытащила из другого рукава, оттуда же достала камень.

– И зачем вам всё это? – она решительно села, стараясь всем видом показать, что больше никуда бежать не намерена.

Вместо ответа Хотэку тонко засвистел, снял пух с того одуванчика, что остался после второго забега, и вытянул перед собой раскрытую ладонь с семенами. Сначала ничего не произошло, но, когда Киоко уже хотела повторить вопрос, из-за крыши додзё выпорхнул чиж и опустился на ладонь Хотэку. Он осторожно попробовал одну семечку, другую и начал быстро клевать своё лакомство.

– Надо же… – Киоко никогда не видела чижа так близко. Удивительное жёлтое оперение с чёрной окантовкой делало маленькую птичку яркой, а чёрное пятно на голове создавало впечатление, что чиж надел касу[17], чтобы скрыть свою личность от посторонних глаз.

Потом он подлетел к пиале и начал пить.

– Какой красивый… Не знала, что их можно подзывать.

– Обычно нет, – пояснил Хотэку, – но я в детстве изучал их песни и учился подражать им. У каждой птицы они особенные.

– Поразительно, – она перевела взгляд с пьющей птички на Хотэку – он тоже любовался чижом. – И со многими вы умеете говорить?

Он усмехнулся и покачал головой.

– Говорить – очень сильное слово. Я могу только подозвать. Многих, почти всех, кого встречал в жизни. И если встречу кого-то нового – думаю, смогу быстро уловить и воспроизвести его песню.

– У вас дар! – Киоко всплеснула руками, совсем не заботясь о том, как нелепо сейчас выглядит. Ещё на первом занятии она поняла, что держать лицо с сэмпаем не выйдет. Она давно так по-детски не радовалась и не хотела сдерживать сейчас эту радость. То, что она видела, казалось ей волшебством не менее изумительным, чем её собственные возможности.

– Дар? – Хотэку задумался. – Наверное, можно и так сказать. Я думаю, это просто моя суть. Есть у меня… нечто схожее с этими птицами. Понимаете? – он посмотрел ей в глаза. Она не понимала, но всё равно почему-то согласно кивнула.

Хотэку поднялся. Чиж схватил пучок сена с земли, вспорхнул и улетел восвояси.

– На сегодня урок окончен. До встречи завтра, Киоко-химэ, – он поклонился.

– Благодарю за урок, – Киоко поклонилась в ответ.

* * *

Норико вошла не спеша и села у входа, держась на расстоянии в десяток шагов.

Хотэку не шелохнулся. Он сидел с закрытыми глазами, но чувствовал её присутствие.

– Я знаю, что ты хочешь спр-р-росить, – проурчала она.

– Хочу?

– Хочешь.

Он открыл глаза.

– Император не просто так говорил о Сердце дракона на военном совете.

– Не просто так.

– Какой у неё дар?

– Ты ведь знаешь, птиц.

– Я догадываюсь, – поправил он.

– И о чём ты догадываешься?

– О том, что легенды не врут. Она умеет принимать любой облик. Например, твой.

– Так ты видел? – она изогнула кончик хвоста, выдавая свой интерес.

– У меня зоркий глаз.

Норико фыркнула:

– Ещё бы. И что ты думаешь по этому поводу?

Хотэку думал, что всё не зря. Когда ему было пять, Хока, заменившая Хотэку мать, убаюкивала его сказаниями о людях, которые были верны не императору и его советнику, не империи, а самому богу. Больше всего ему нравилась история о Тэмотсу – сыне императора.

Тэмотсу был старшим из сыновей и с детства готовился взять на себя управление империей. Кровь Ватацуми пылала в нём с рождения, наделяя мальчика силой бога, неведомой простым людям. Он был принцем, но ещё он был оружием, основным оружием империи в войне с ёкаями, которая длилась уже две сотни лет. И когда пришло время – юный Тэмотсу отправился воевать против тех, кто уничтожал его народ.

Впервые увидев пылающие западные земли, Тэмотсу не ощутил гордости за своих солдат, не испытал ярости к врагам, не воспылал жаждой справедливого возмездия. Широко раскинув свои чёрные, как смоль, крылья, он наблюдал с высоты, как с обеих сторон обрываются жизни. Он чувствовал, как угасает чужая ки, как души людей, зверей и оборотней отправляются в Ёми, потеряв свою плоть, связь с миром живых.

Когда он взлетел над полем боя, страх и боль, пропитавшие воздух, охватили его с такой силой, что Тэмотсу не справился. Он упал наземь, раздавленный чужими страданиями, и не мог подняться под гнётом чужого отчаяния. Из его глаз лились слёзы – его, людей, ёкаев. Боль была одинакова по обе стороны битвы. Вокруг звенело железо, обращенное против когтей и клыков. Отец говорил ему, что только Кусанаги советника может уничтожить души ёкаев, но сейчас он видел, что их жизни обрываются так же, как человеческие. Может, Кусанаги убивал души. Но тела убивало и всё остальное. В их жилах тоже течёт кровь, а их горечь так же горька, как людская.

Тэмотсу не стал убивать. Просто не смог. Мальчик, который с рождения учился чувствовать жизнь, не принял торжество смерти. Он предал своего императора, а с ним – всю империю, всё человечество. Он должен был убить себя, но вместо этого решил использовать свой дар, чтобы уронить хоть каплю добра в это море насилия.

Принц не покинул западные земли. Он оборачивался птицей и летал от одного очага к другому, от одних раненых к другим. Среди людей он принимал облик лекаря, среди ёкаев оборачивался бакэдануки. Тэмотсу помогал тем, кого не замечали, переправлял в безопасное место тех, кто не мог дойти сам, и приносил целебные травы туда, где они заканчивались. Он делал всё, на что был способен, и в одиночку спас тысячи жизней с каждой стороны. Каждому, кто спрашивал его имя, он представлялся другом и до конца своих дней оставался безымянным спасителем в этой войне.

– Мама, но тогда откуда ты знаешь, что это был принц Тэмотсу? – недоверчиво спросил Хотэку, когда впервые услышал эту легенду.

– Мне нашептали боги, – улыбнулась Хока и лизнула мальчика в щёку. Он рассмеялся и сразу поверил ей. До сих пор верит. Посланники не лгут.

И он верил, что Киоко станет новым Тэмотсу.

– Ты хочешь, чтобы она превратилась в меня, – сказал он Норико.

– М-м-м, – Норико задумчиво подняла морду, а затем всё-таки встала и подошла ближе, – не совсем, птиц. Я хочу, чтобы ты научил её летать.

Хотэку удивился. Превратиться в ёкая, чтобы получить его способности, – это понятно. Но научить превращённого летать?

– Ты разве сама с этим не справишься?

– А разве у меня есть крылья?

– То есть ты за всю жизнь не убила ни одной птицы?

– А ты так глуп, что не понимаешь, насколько сильно твои крылья отличаются от птичьих? – прошипела она. – Ей будет удобнее отращивать новую пару конечностей, а не отказываться от рук, чтобы полетать.

– Об этом я не подумал, – он и правда не подумал. Зачем-то поторопился с резким ответом, что было на него совсем не похоже. Хотэку не любил язвить, но с ней… – Хорошо, я научу, – он кивнул.

Норико задрала морду повыше, развернулась и ушла, не прощаясь.

Хотэку улыбнулся ей вслед. Эта кошка нравилась ему всё больше. Во дворце не хватало своевольных людей, а ёкаев – тем более. Но удивительно, что она вообще просила о помощи.

Хотэку не мог отказать.

Хотэку не смог бы остаться в стороне, даже если бы ему приказали.

* * *

Маленький бакэдануки всегда восхищался своим отцом. Гордый самурай, служащий в городе, герой всей деревни и самый лучший человек на свете – это его отец. У него был добрый господин, который тепло относился и к своему воину, и к его семье. Когда они с отрядом заезжали в деревню, Нобу всегда доставались бобы в сахаре, которые почти каждый из сослуживцев отца тайком совал ему, приговаривая:

– Только маме не показывай, отберёт же!

В итоге его рукава и щёки были набиты сладостями, а сердце – счастьем.

Мама рассказывала, что отец – её благословение, что сами боги послали его к ней. Когда она жила в столице, он учился при дворе в школе сёгуна и мечтал служить у него. Но потом встретил на рынке маму, полюбил её и, закончив обучение, переехал с ней в деревню, где они и поженились. Он быстро поступил на службу в соседнем городе.

Нобу не знал, почему они сюда переехали. На эти вопросы мама всегда говорила:

– Столица для людей, а не для нас.

Но маленький бакэдануки мечтал быть как отец, попасть в школу самураев сёгуна и стать таким же сильным воином. Поэтому в свободное от домашних хлопот время он брал длинную палку на манер катаны и упражнялся так, как тот ему показывал.

Вот и сейчас он махал своим самодельным боккэном[18], когда со всех сторон послышались детские крики:

– Самураи! Самураи на лошадках! Мама, мама! Смотри, едут!

Нобу бросил палку и выбежал со двора на дорогу встречать отца. Но, завидев первую лошадь, понял – это не господин отца, и отряд совсем другой.

Доспехи этих самураев были красивее всех, что он видел до сих пор. А у главного – самые красивые, отливающие голубым цветом, украшенные завитушками, и наплечники у него были с головой дракона, которая держала в пасти жемчужину.

Нобу смотрел, разинув рот, как по деревне едет отряд сёгуна во главе с ним самим. Мэзэхиро-сама. Нобу никогда его не видел, но много раз о нём слышал. Это точно был он. Только сёгун может смотреть так, будто ему принадлежит весь мир. Этот взгляд восхищал.

Мэзэхиро-сама обернулся, что-то крикнул отряду, после чего самураи спешились и разбрелись по домам. Нобу решил, что нужно вернуться и рассказать всё маме, но не успел.

Первым закричал Рокеро-сан – старичок, живущий через два дома от него. Он почти никогда не обращался человеком, оставаясь в образе тануки, и никого не трогал. Часто просто сидел у своего двора и слушал проходящих мимо, собирая все деревенские сплетни и раздавая их всему миру.

Крик этот был совершенно не свойственен ему, а потому Нобу испугался. Но, испугавшись, всё равно прокрался вдоль забора поближе, стараясь держаться за деревьями и не попадаться на глаза самураям. Любопытство было сильнее страха.

В доме Рокеро-сана, судя по всему, хозяйничал один из воинов. И хозяйничал бесцеремонно – грохот стоял на весь двор. Внутри билась посуда, ломалась мебель, в окна летела какая-то утварь, а старичок бегал по двору и звал на помощь, причитал, сыпал проклятиями – всё вперемешку.

Нобу постоял так немного, понял, что, пока весь дом не перевернут вверх дном, от старика не отстанут, и убежал к себе. Бежал он так быстро, что остановился уже на кухне собственного дома, врезавшись в маму.

– Там самураи! Не наши! И они всё бьют в доме Рокеро-сана! – задыхаясь, выпалил он.

– Погоди, не части так, – мама перестала мешать мисо-суп и присела напротив Нобу. – Какие самураи, откуда они пришли?

– Я не знаю, но их доспехи такие красивые! Я подумал, это сёгун со своим отрядом.

– В нашей деревне? – мама поднялась и выглянула в окно. – Что им здесь понадобилось?..

Она выглядела встревоженной, и это испугало Нобу ещё сильнее. Он никогда не видел, чтобы мама волновалась. Она была самой спокойной из всех, кого он знал, даже из мужчин, даже из отцовских сослуживцев.

– Говоришь, они у господина Рокеро? – она направилась к выходу.

– Ага, – Нобу засеменил за ней.

– Оставайся дома. Если придут – скажи, что твой отец самурай. Про меня ничего не говори.

– Хорошо. А почему?

– Нобу, – она снова присела и взяла его руки в свои. – Послушай меня внимательно. Эти люди не любят таких, как мы с тобой. Я не знаю, что им нужно, но ничего хорошего их приход точно не сулит. Я пойду и постараюсь всё узнать, помочь господину Рокеро, но ты будь здесь. Придут – спокойно выйди, поклонись, будь вежливым. Расскажи, кто твой отец, ты же любишь это рассказывать. Всё понял?

Нобу кивнул, и ему почему-то стало очень страшно. Даже страшнее, чем когда от отца не было вестей целую неделю и они думали, что с ним что-то случилось.

Мама ушла, а он сидел неподвижно, пока не услышал крик за окном. Кричал самурай, звал хозяев. Нобу взял себя в руки, улыбнулся, представив, что к нему просто пришёл друг отца, и вышел во двор.

– Здравствуйте, господин самурай, – поклонился Нобу.

– Родители дома?

– Нет, – честно ответил Нобу. Он знал, что нужно быть храбрым, и потому подавил дрожь в голосе и в руках. Он же мечтал быть воином, а воины ничего не боятся, даже других воинов. – Отец сейчас на службе у своего господина. Он самурай! – гордо проговорил Нобу.

– О, так твой отец самурай?

– Да! Он учился во дворце, в школе сёгуна! – Нобу постарался вложить в свои слова всю гордость, которая у него была, и даже немножечко вызова.

– Ну надо же, – самурай улыбнулся. – Ты сын настоящего воина, выходит! Тоже, наверное, мечтаешь стать самураем?

– Конечно! – Нобу осёкся. Всё-таки он не хотел быть как эти самураи. А потом добавил: – Я всегда мечтал быть как отец.

– Благородная мечта. Пусть исполнится, – самурай благосклонно кивнул Нобу, отчего тот слегка опешил, но быстро взял себя в руки и поклонился в ответ.

Гость ушёл. Страх отступил. И Нобу услышал, что творится вокруг: крики и плач. И почуял запах гари. Деревня затягивалась пеленой сизого дыма.

* * *

Мэзэхиро уже устал ездить по деревням. Ему всё труднее было сдерживать ярость. Ёкаи оказались удивительно несговорчивыми и неподкупными, даже самые бедные и завистливые из них. Отряд обошёл все поселения, которые граничили со столицей или находились на пути в Восточную область. Эта деревня была последней, дома здесь были рассеяны по обеим сторонам тракта. Те, кто украл Кусанаги, должны были останавливаться здесь, среди бакэдануки, которыми кишела деревня. Тем более поблизости не было ни рёканов, ни идзакай. Но все деревенские молчали. Проклятые ёкаи готовы были умереть, но не выдавали преступников, никто даже не признавался, что видел их и знает о них хоть что-то.

Если бы Мэзэхиро не знал о порочности их природы, он бы поверил, что и правда никто не укрывал у себя воров. Но он сёгун, наследник первого императорского советника, получившего меч Кусанаги в дар от Ватацуми. Он знает, что души ёкаев – тьма, которую напрасно не уничтожили после войны, позволили ей расползтись по всему острову, отравляя заразой область за областью. Люди за тысячу лет свыклись с ними и всё забыли, но он знал, что чудовищам не место среди них. Знал и сейчас исправлял ошибки предков.

Гонец прибыл, как раз когда Мэзэхиро покинул деревню, оставляя всю грязную работу своим самураям. Сначала они не трогали местных, только громили их дома. Но когда стало ясно, что правды так не добиться, сёгун понял, что на ёкаев подействует лишь страх смерти.

Гонец опешил от увиденного и, не в силах оторвать взгляд от горящей деревни, протянул свиток сёгуну. Мэзэхиро читал письмо и улыбался. Наконец-то хорошие новости.

– Какой ужас… – глаза щуплого парня, и без того слишком большие для его худого лица, сейчас грозили вылезти из глазниц. – Ч-что здесь произошло?

Мэзэхиро оглянулся. Деревню заволокло дымом, сквозь который пробивались языки пламени и чужие крики. Кое-где можно было увидеть блеск чьих-то доспехов.

– Пожар, – он вернулся к свитку.

– На всю деревню?

– Кто-то фонарь оставил, где-то бумага полыхнула – вот и дом горит. А ветер разнёс по соседям.

– Самураи тушат? – гонец всё вглядывался, но Мэзэхиро знал, что он ничего не сумеет рассмотреть.

– Тушат, – кивнул он. – Но, думаю, поздно. Когда мы пришли, огонь уже по всей деревне разошёлся. Удача, если спасут хоть кого-то.

Он свернул свиток и бросил в седельную сумку.

– Передай во дворец, что мы возвращаемся.

– Да, господин, – гонец поклонился, вскочил на лошадь и помчался к столице.

Мэзэхиро посмотрел на небо. Там, среди клубящихся серых туч, к которым возносилась душа погибающей деревни, робко проглядывало солнце.

– Подсматриваешь, Аматэрасу… Никого ты не защищаешь, трусливая богиня. Нет тебе дела ни до людей, ни до чудовищ.

* * *

Нобу заперся дома и, как велела мама, не выходил. Его дом пожар не тронул, но внутри сильно пахло гарью и было много дыма, налетевшего снаружи. Нобу не знал, как долго пролежал под низким столиком, закрыв его с одной стороны ширмой, а с другой придвинув подушки, но в какой-то миг ему показалось, что воздуха становится совсем мало. Горло першило, хотелось кашлять, но он старался не издавать шума и лишь иногда совсем тихонько покашливал в кулак, чтобы заглушить звук.

Он хотел превратиться в тануки, чтобы стать сильнее, но потом вспомнил, насколько резче тогда ощутит запахи, и решил всё-таки остаться с человеческим носом. Да и если самураи опять придут… мама предупредила, что они не должны знать, кто Нобу такой.

В конце концов дышать стало совсем тяжело, накатила сонливость, и Нобу, размышляя о том, как бы лучше поступить, не заметил, как потерял сознание.

Когда он очнулся, крики уже стихли, а дым рассеялся. За ним никто не пришёл. Наверное, все слишком заняты восстановлением сгоревших домов. Интересно, как много их пострадало… Нобу растолкал руками подушки и выбрался из-под стола. Его дом остался прежним, только внутри всё покрылось серой пеленой пепла. Да… Уборки им с мамой предстоит…

– Мама! – Нобу вдруг понял, что она так и не вернулась.

Он выскочил на улицу и осмотрелся. Не желая верить своим глазам, Нобу кинулся на дорогу. Пробежал вдоль всей деревни в один конец. Затем в другой. Глаза его не обманывали. Дома сгорели. Кому-то удалось потушить пламя и сохранить почерневшие стены, но почти вся деревня превратилась в пепелище. У дома Нобу крыша тоже была обуглена, но с неё капало. Значит, кто-то потушил пламя до того, как оно разгорелось.

Нобу побежал туда, где раньше стоял домик Рокеро-сана. Всё было разрушено…

– Мама! – он старался не плакать. Воины не плачут. Не плачут. – Ма-а-ама-а-а!

Голос сорвался.

– Мама! Мама! Ты где? – он подбежал и начал разбрасывать обгоревшие доски. Рядом появились чьи-то руки. Соседи – те, кто остался, – пришли на его крики.

– Я видела, как она побежала защищать старика от этих… – услышал он чей-то шёпот сзади.

– Бедный мальчик…

Не бедный. Не бедный. Он не бедный мальчик. Его мама здесь. Его мама смелая и сильная.

– Мама!

За очередной палкой показался полосатый хвост. Рокеро-сан. Это его старый облезлый хвост. Кто-то рядом осторожно убрал щепки и вытащил бакэдануки. Голова старика безжизненно повисла, глаза застыли двумя стеклянными шариками.

Рокеро-сан мёртв. Но это же не значит, что мама тоже!

– Мама! Мама! Мама! – Нобу остервенело разбрасывал обугленные палки и доски. Кто-то обнял его. – Не надо меня обнимать, – он дёрнул плечами и сбросил чужие руки, – лучше копайте, помогите найти маму!

Брёвна крошились углём в его руках. Пальцы были такими чёрными, что сами казались головешками, но он не останавливался. Он знал: она там, она жива, она должна быть жива.

– Она здесь, – тихо проговорила женщина, разбиравшая груду с другой стороны того, что ещё утром было домом.

Нобу подскочил и побежал к ней.

– Мама?

Её рука, обожжённая, чёрно-бурая, торчала из кучи обвалившихся обугленных балок. Одной из них её, видимо, и придавило. Вот почему она не спаслась. Вот почему не смогла выбраться.

– Мама… – он коснулся её руки. Она мертва. Она всё-таки мертва.

– Не стоит тебе видеть её такой… – сказала женщина. Кажется, это была соседка Рокеро-сана со сложным именем, которое он никак не мог запомнить.

– Мама… – прошептал он, поглаживая её пальцы. Огонь изуродовал их, но они всё ещё были узнаваемы, всё ещё принадлежали ей. – Мама…

Она мертва. Его мама мертва. Это сделали самураи сёгуна. Это сделал сам сёгун.

Нобу встал и, не глядя ни на кого, пошёл прочь. Со двора, со своей улицы, из деревни. Никто его не окликал. Никто не отговаривал. Они знали, куда он направился. В сторону города. Туда, где сейчас был его отец. Отец знает, что делать.

Он не будет плакать. Воины не плачут. Не плачут.

Глаза застилала пелена.

Четверо станут одним

Киоко надеялась, что она привыкнет к занятиям. Рано или поздно. Лучше бы рано. Но наступал новый день, и всё, чего ей хотелось, – глотнуть воды и получить милость в виде быстрой смерти.

– Никуда не годится, – Хотэку склонился над ней, лежащей на спине, и укоризненно покачал головой. – Киоко-химэ, вставайте. Оставаясь внизу, вы вряд ли сможете выжить.

– Разве не должно быть какого-то правила по поводу лежащих воинов? Раз они лежат – они ведь безобидны.

– Во-первых, нет, не должно. Это в мирное время самураи любят говорить о чести. Когда придёт война…

– Если, – поправила Киоко.

– Боюсь, всё же «когда»… Людям будет не до условностей. Кто выживает – тот и устанавливает правила.

Киоко поднялась и приняла боевую стойку. Она снова и снова пыталась понять, как уклониться, но снова и снова оказывалась на земле раньше, чем успевала осознать, что пора защищаться.

– Хорошо, я готова, – это была ложь.

– Не готова, – а это правда. Ей не нравилось, что Хотэку-сан совершенно не соблюдает правил этикета, принятых при дворе. Никто из знати никогда бы не посмел так ответить принцессе. Но почему-то именно это внушало Киоко уважение, и Хотэку казался ей более надёжным, чем остальные придворные. – Пока достаточно.

Она ослышалась? Они начали всего два коку назад. Два коку вместо целого вечера мучений? Видимо, эти мысли отразились на лице Киоко, потому что Хотэку, глядя на неё, усмехнулся и поспешил добавить:

– Гораздо больше смысла учить рыбу делать невозможное в море, чем на суше.

– А есть ли смысл учить рыбу невозможному? – Киоко не была уверена, что правильно поняла сказанное, но уточнять напрямую было бы верхом невежливости. Или невежества.

– Всё невозможно только до первой удачной попытки, – с этими словами Хотэку снял хаори.

Киоко не придала этому значения, но, когда он стал развязывать свой пояс, посмотрела с опаской. А когда дело дошло до завязок на кимоно – молчать больше не смогла.

– Извините, я… я выйду, – она бросилась к двери, думая, что Хотэку стоило бы предупреждать о желании переодеться. Хотя кто вообще меняет одежду посреди занятия? В этом не было никакого смысла.

– Стойте, – голос мягкий, но настойчивый. Киоко остановилась, не дойдя до порога, но оборачиваться не рискнула. Сзади приближались шаги. – Киоко-химэ, в вас таится огромная сила, которую мне никогда не познать. Никому из нас.

Шаги замерли за спиной. Она чувствовала его присутствие, но не оборачивалась. Киоко стоило бы сбежать из додзё прямо сейчас, но что-то держало её. Возможно, парализовал страх. Возможно, его слова.

– Ваш дар… – он коснулся её руки и мягко развернул. Кимоно на нём не было. Киоко упёрлась взглядом в обнаженную мужскую грудь. Немыслимо. Единственная мужская грудь, которую она могла в своей жизни увидеть, – грудь её мужа. А она даже не замужем. И это не её жених.

– Я думаю, мы можем немного изменить наши занятия, – голос напомнил, что смотреть нужно в лицо, и Киоко сделала над собой усилие, чтобы поднять взгляд. Точно, Хотэку. Он говорит о чём-то важном. Она вспомнила, что нужно дышать, и сделала судорожный вдох. – Чтобы раскрыть дар в полной мере и научиться пользоваться всеми возможностями перевоплощений.

Киоко не сразу поняла, что именно выросло за его спиной. Стараясь смотреть в глаза и не отвлекаться на всё, что ниже, она не сразу заметила черноту, раскинувшуюся за Хотэку. Только когда он отпустил её и немного отошёл, она поняла, что чернота тоже двигается, отдаляясь от неё, и имеет определенные очертания. Она наконец перевела взгляд. За спиной Хотэку раскрылись огромные чёрные крылья.

Это было так потрясающе, что Киоко забыла испугаться. Где-то в подсознании металась мысль о том, что у людей не бывает крыльев, но, заворожённая невероятной красотой, Киоко любовалась, оставив страхи на потом. Она подошла и осторожно протянула руку.

– Можно? – робкое, на выдохе.

– Да.

Она коснулась самых крайних перьев. Большие, жёсткие, маховые. Они были не просто чёрными. Когда на них попадали лучи света, можно было заметить синие переливы. Очень красивые, словно на плотный чёрный шёлк набросили тонкую тёмно-синюю вуаль.

Хотэку не стал дожидаться вопросов, когда принцесса опомнится от восторга. Пока Киоко гладила и рассматривала его перья, он тихо пояснил:

– Я ёкай.

И всё. Никаких оправданий. Никаких уточнений. Киоко ничего не знала о ёкаях с крыльями. На Шинджу такие не жили. Во всяком случае, о них никогда не говорили. Она подняла взгляд. Совершенно обычные чёрные человеческие глаза. Нос длинный, но такие бывают и у людей, а всё остальное – как у всех. Всё, кроме крыльев. И возможно, ног, скрытых одеждой.

– Кто-нибудь ещё знает?

– Нет. – Конечно же нет, иначе его не пустили бы даже во дворец, не говоря уже о школе самураев и последующей службе у сёгуна. – Только Норико.

– Она знала? – от неожиданности Киоко поперхнулась воздухом. – И мне не сказала? То есть…

– Не волнуйтесь, я не имел в виду Норико-кошку. Я говорил про Норико-бакэнэко.

– Значит, вы знаете. Это хорошо…

– Да, она первая догадалась, а я заметил её слежку за мной. Умная киса, – он усмехнулся, а Киоко подумала, что за такие слова Хотэку запросто мог лишиться парочки перьев, если бы «киса» его услышала.

– И про мой дар она рассказала?

Он кивнул. Киоко с удивлением отметила про себя: мысль о том, что Хотэку – ёкай, совсем не пугала. Даже наоборот. Пока Киоко знала только одного ёкая, и им оказалась её лучшая подруга Норико. Единственное существо во всём мире, которое знало правду о том, чем живёт принцесса.

Ни одна из девушек, живших или гостивших когда-либо во дворце, не была с ней даже вполовину так близка. Все видели в Киоко в первую очередь принцессу. Они дружно кланялись, вежливо беседовали и боялись лишний раз открыть рот, что делало все разговоры невероятно скучными. А любое лишнее слово принцессы тут же породило бы сплетни и слухи. Так что человеческие друзья были единственной роскошью, недоступной Киоко. Как и выбор супруга, но тут, как выяснилось, жаловаться было не на что.

Что ж, раз единственный ёкай, которого она встретила, стал ей таким близким и родным, может, и с Хотэку они подружатся? Может, он и правда сможет её научить чему-то?

– Хорошо. Если Норико вам доверяет – значит, я тоже. Только… – она почувствовала, как краска заливает щёки, отвернулась и пошла к стене с боккэнами, усиленно делая вид, что они ей очень интересны, – оденьтесь, будьте добры. Крылья у вас впечатляющие, но, полагаю, я уже достаточно увидела.

– Киоко-химэ… – эта неловкость в голосе ей не понравилась. Совсем не понравилась. – Норико просила научить вас летать.

– Не переживайте, мне не нужно видеть ваше тело целиком, чтобы перевоплотиться, – она взяла один из боккэнов и стала рассматривать его, прекрасно осознавая, какая это глупость – вертеть в руках палку.

– Дело не в этом. Крылья поднимаются и работают за счёт определённых крыльевых мышц. Из-за того что я совмещаю в себе человеческое и птичье, у меня всё устроено несколько иначе. Тому, кто родился в ином теле, будет трудно разобраться.

– То есть мне нужно будет наблюдать, как работают ваши крылья, и повторять?

– Наблюдать? Скорее на ощупь изучить, как действуют мышцы, и попробовать повторить это самой.

– Нет, – гнев придал Киоко достаточно сил, чтобы развернуться и пронзить взглядом нахального ёкая. – Нет, я не прикоснусь к вам. Это немыслимо. Возмутительно. Просто нагло!

Как ни странно, Хотэку только пожал плечами.

– Я не настаиваю. Всё, чего я хочу, – это помочь, – голос звучал искренне. Удивительно, как ему удавалось быть таким неуместно прямым, но при этом располагающим к себе. Совсем как Норико.

Проклятые ёкаи.

– Я попробую, – смирилась она. Всё равно никого здесь нет, так что…

Киоко закрыла глаза и тут же ощутила ки Хотэку.

И почему она не сделала это раньше? Сразу поняла бы, что он не человек. У отца и Иоши ки различаются, но остаются простыми, однородными, понятными. У Норико, как и у Хотэку, жизненная сила сложнее, словно состоит из нескольких ки. И если у бакэнэко это смесь жизни и смерти, то у него – борьба свободы и плена, ветра и крови. Ки Хотэку отчетливо пахла железом, и казалось, что с таким запахом её легко можно осязать, но она была неуловима, как потоки легчайшего морского ветра.

– Госпожа, я прошу прощения, – осторожный голос Хотэку прервал ее размышления. Киоко открыла глаза. – Если вы хотите сейчас превратиться в меня, вам лучше позаботиться о том, чтобы крылья не порвали вашу одежду, – он улыбнулся и раскрыл свои крылья ещё шире, показывая, что под кимоно они точно не уместятся.

Это было уже слишком.

– Я не стану.

– Боюсь, что придётся. – Хотэку выглядел почти несчастным – ему самому не нравилось, что он уговаривает принцессу раздеться.

– Я не могу. Нет. Нет. Должен быть другой способ.

Ватацуми всемогущий, не может быть, чтобы не было иного пути!

– Я уверен, когда вы овладеете своим даром и все во дворце будут знать о том, кто вы на самом деле, ваши швеи наверняка что-нибудь придумают. Но сейчас…

Киоко смотрела в пол и не могла понять, как так вышло, что совсем недавно она спокойно готовилась к свадьбе, а теперь ей нужно раздеться перед чужим мужчиной – не мужем и даже не женихом – и, возможно, трогать его обнажённое тело. Это не просто выходило за рамки приличия, это было чем-то совершенно недопустимым, чем-то, о чём пишут придворные дамы в своих романах, чтобы тайком передавать друг другу и читать, укрывшись за ширмой в собственной спальне, будоража тело запретными мыслями.

– Я не буду смотреть, повернусь спиной. Хорошо?

Киоко посмотрела на Хотэку и, не найдя в его взгляде даже намёка на интерес к ней, неохотно кивнула. Он отвернулся. Крылья начинались от лопаток, хотя это было против всех правил, которые Киоко знала из уроков Акихиро-сэнсэя. Она не очень хорошо разбиралась в строении тел, но то, что крылья у птиц вместо рук, было известно даже детям. Но, видимо, на Хотэку эти правила не распространялись.

– Как вы их прячете? Они ведь такие большие… – Киоко снимала хаори и говорила, чтобы развеять неловкость молчания и отвлечься от того, насколько непристойно и ужасно то, что она делает.

Хотэку не ответил, только молча сложил крылья, и они послушно легли вдоль спины, плотно обнимая тело. Надеть кимоно – и ничего не видно.

– Поразительно, – только и сказала принцесса, снимая свою одежду. Придерживая одной рукой ткань у груди, она начала перевоплощение и почувствовала, как её лопатки удлиняются. Как же это тяжело! Киоко смахнула упавшие на лицо чёрные пряди и, только когда убедилась, что выглядит как Хотэку, отложила одежду в сторону.

– Должно быть, с ними трудно управляться, – сказала она. Из груди шёл голос Хотэку, мягкий, певучий, приятный. Киоко бросила взгляд через плечо и осмотрела выглядывающее крыло. Попыталась поднять его, но ничего не вышло. Она посмотрела на ёкая.

– Я с ними родился. Тяжелее скрываться и обходиться без них, а летать мне в радость.

– Конечно… – Киоко стало не по себе. Это ведь из-за людей ему приходится скрываться. Война закончилась тысячу лет назад, а ёкаев так и не приняли. И кто знает, примут ли когда-нибудь.

– Получается поднять? – спросил он, вновь расправляя свои крылья.

Киоко повела лопатками, но не поняла, какие именно мышцы должны работать. Каждое крыло было невероятно тяжёлым и казалось просто неподъёмным.

– Не понимаю, как они действуют… – призналась Киоко. – Там как будто совершенно другая спина.

– Она и есть другая, моя, – послышался смешок. – Как я и говорил, придётся изучать на ощупь.

Киоко вздохнула и подошла ближе. В чужом теле это было проще, так что она коснулась пальцами спины между крыльями, пытаясь понять, что именно там напрягается.

– Не здесь. Над крылом и немного сбоку. Там есть мышца, которая переходит в само крыло.

Киоко провела пальцами выше и нащупала то, о чём он говорил. Когда Хотэку расправил крылья ещё больше – мышца напряглась, закаменела. Когда опустил – расслабилась.

Она завела руку назад и коснулась спины над собственными крыльями. Напрягла и почувствовала, как лопатки зашевелились совершенно неестественным для человека образом, расправляя массивный вырост за спиной. Это оказалось не так трудно, вероятно, потому что с крыльями она переняла у Хотэку и крепкие мышцы. Но Киоко уже представляла, насколько истощится её собственное тело после этого занятия. Всё-таки свою выносливость и силу тоже стоит развивать…

– Кажется, получается… – проговорила она.

В додзё ворвалась Норико и на мгновение застыла.

– А кто из вас… – а потом принюхалась. – Ты и пахнешь как он! Кто из вас Киоко?

– Норико, что-то случилось? – Киоко перевоплотилась. Спина непривычно ныла.

Норико подбежала к ней и тихо прошипела:

– Одевайся, у вас гости, – потом повернулась к Хотэку. – Ты тоже.

Киоко спохватилась, что стоит в одних хакама, и быстро набросила кимоно. Хотэку, как и обещал, не поворачивался, пока она не окликнула его. Но он успел только поднять кимоно с татами, а Киоко так и осталась с поясом в руках, когда в додзё вошёл Иоши.

– Киоко-химэ, после занятия… – он застыл, не договорив.

* * *

То, что он увидел, не было похоже на обучение. То, что он увидел, он предпочёл бы не видеть. Растрёпанные волосы Киоко, она в наспех надетом – или не до конца снятом, кто скажет наверняка? – кимоно, Хотэку, на котором только хакама. А он-то думал, что испугал её тогда, едва коснувшись. Как же глупо, как глупо…

Она молчала. Такая потерянная, какой он никогда её не видел. В иных обстоятельствах Иоши даже посочувствовал бы ей.

Он прочистил горло и повторил:

– Киоко-химэ, после занятия и ужина я проведу вас в Светлый павильон. Отец возвращается и распорядился собрать всех, включая вас, к его приезду, – не дожидаясь ответа, Иоши вышел. Он пытался выбросить из головы Киоко, пытался не вспоминать Хотэку, но их лица – лица тех, кому есть что скрывать, тех, кого не должны были видеть, – намертво въелись в сознание.

Иоши шёл, хотя знал, что должен оставаться неподалеку от додзё, чтобы исполнять приказ и быть рядом с принцессой. Но он не мог остановиться, ноги сами несли его, будто расстояние могло притупить боль. Глупость, конечно. Сердце оставалось с ним и ныло, терзаемое предательством. Конечно, Киоко ему ничего не обещала, но всё же они были помолвлены, у них были… если не чувства, то хотя бы обязательства. Он бы смирился с тем, что она его не любит. Он бы смог с этим жить. Но смириться с тем, что она любит кого-то другого, что она, как его мать, будет уходить из дома, чтобы быть счастливой где-то ещё… К этому он готов не был.

Ему послышалось, что позади кто-то кого-то окликает, но он не обратил на это внимания, углубляясь в сад Божественных источников, сад покоя, красоты, тишины. Сейчас он придёт к озеру и выдохнет. Боль отступит. Хотя бы на время она станет не такой острой, позволит о себе ненадолго забыть.

– Иоши-сан! – Всё-таки окликали его. – Иоши!

Кажется, кто-то шёл за ним, даже бежал. Иоши никого не хотел видеть. Он искал уединения и надеялся найти его здесь. Обидно будет, если столь чудесное место придётся делить с кем-то ещё…

– Иоши, ёкай тебя подери! Стой! Именем принцессы Шинджу я приказываю тебе немедленно остановиться!

Он остановился и обернулся. Она зла? Напугана? Она только что прокляла его и обратилась к нему на «ты»? Насколько же сильно ей нужно оправдаться, раз она за ним бежала, так и не подпоясав кимоно?

– Киоко-химэ, чем могу служить? – он поклонился.

Она даже не пыталась скрыть свои чувства.

– Служить? Хотя бы тем, что не будешь делать поспешных выводов.

– Киоко-химэ…

– Хватит! Хватит «Киоко-химэ»! Хватит этих приличий! – она кричала и, похоже, даже не замечала этого.

Иоши только надеялся, что он единственный, кто видит и слышит её сейчас. Как бы он ни был зол, ему не хотелось, чтобы принцесса погубила себя подобной несдержанностью на людях.

– Я устала. Я знаю, что ты меня любишь, и знаю, как ты меня любишь. И я ужасно зла, что столько лет ты это скрывал, прикрываясь своими нарциссами и равнодушием. И ещё я ужасно зла, что мы не можем говорить так искренне, как я это делаю сейчас. Но я буду говорить, потому что я устала, смертельно устала играть по правилам.

– Я не скрывал, я просто… – он растерялся. Он совсем не ожидал подобного всплеска чувств от той, кто так тщательно всегда их скрывала за маской невозмутимости. – Киоко-химэ…

Она перебила его жестом.

– Киоко. Хватит, мы с тобой почти женаты. Я давно должна быть для тебя просто Киоко. Как и ты для меня – Иоши. И сейчас мы будем говорить честно. Я с тобой, а ты со мной. Хорошо? – она закончила уже спокойнее, без крика, но тяжело дышала. Непонятно, из-за бега или из-за волнения.

– Хорошо, – просто согласился он. Если она любит Хотэку и хочет об этом честно поговорить – тем лучше. Чем раньше он услышит неприятную истину – тем скорее от неё оправится и сможет принять.

Киоко прошла мимо него, завязывая пояс, который всё это время держала в руках. Она направилась к озеру, Иоши молча последовал за ней. Она не стала переходить на остров, кое-как завязала узел на поясе и села в траву. Никогда ещё кимоно не сидело на ней так странно и косо, даже после предыдущих занятий, когда он провожал её во дворец Лазурных покоев совершенно измотанную, едва переставляющую ноги. Но и в таком виде она всё равно почему-то оставалась прекрасной. Прекраснее всех, кого Иоши когда-либо видел.

Он опустился напротив, скрестив ноги, и его пальцы тут же принялись пощипывать траву. Он ждал.

– Я не знаю, с чего начать, – наконец призналась Киоко.

Иоши был не в силах смотреть, как ей трудно, поэтому опустил глаза и решил сказать то, что должен.

– Если вы… Если ты его любишь, мне остаётся только смириться, – он не поднял глаз, продолжая щипать травинку за травинкой, но почувствовал, что она пристально на него смотрит.

– Иоши…

Он ждал.

– Иоши, – она придвинулась ближе и коснулась его. Прижала ладонь к щеке, и горло сдавило. Иоши прикрыл глаза. Хотелось просто прильнуть к её пальцам и сохранить это ощущение навечно. Он бы отдал остаток жизни, только бы она не убирала руку, только бы продлить это ещё на миг. – Посмотри на меня, пожалуйста.

Он посмотрел. Её глаза – морские воды – смотрели на него с такой ясностью и такой… любовью? Он хотел бы верить, что это была любовь, но не хотел обманываться в том, кому она предназначена.

– Иоши, ты правда думаешь, что я такая женщина? Что я вопреки всем законам, будучи помолвленной, могу пойти на поводу у страсти и сойтись с другим мужчиной? В додзё? – она усмехнулась и обвела себя рукой. – В таком виде?

– Нет? – он не понимал. Возможно, потому что, окажись он на месте Киоко, а Киоко на месте Хотэку… Возможно, его бы ни смутили ни место, ни вид, ни приличия, если бы только он знал, что она сама того желает.

– Конечно нет! – возмутилась она.

– Но я видел…

– То, что ты видел, не имеет никакого отношения к тому, что ты додумал.

Он по-прежнему не понимал. Она вздохнула.

– Я покажу.

Развязала пояс. Отвернулась. Сняла кимоно. Вот так просто.

– Только, пожалуйста, не пугайся.

– Почему я должен испугаться? – не успел он договорить, как её тело изменилось: она стала выше, спина окрепла, забугрилась мышцами, а острые лопатки начали вытягиваться вперёд и в стороны, образуя крылья, которые обросли перьями.

Крылья! Он только сейчас вспомнил, что у Хотэку за спиной были огромные чёрные крылья, на которые он, потрясённый увиденным, даже не обратил внимания.

Она развела крылья в стороны и повернулась к нему. Не она. Хотэку. Перед ним стоял Хотэку. Иоши вскочил и вытащил катану.

– Это всё ещё я, просто хотела показать… Ох, – через мгновение перед ним снова стояла Киоко, смущённо прикрывающая себя смятым кимоно. – Погоди.

Она отвернулась, оделась и снова повернулась. Иоши остался стоять с катаной наготове, совершенно запутавшись во всём происходящем. Он ничего не понимал и опасался, что начал сходить с ума. Возможно, Хотэку ему уже мерещится. А возможно, Хотэку ёкай, который принимает облик принцессы. А возможно…

– Иоши, я просто хотела показать, что мне пришлось снимать кимоно, чтобы крылья его не порвали, когда я превращалась.

– Мг, – он не шелохнулся.

Она вздохнула.

– Помнишь, отец на собрании спрашивал про Сердце дракона, дар Ватацуми?

Иоши кивнул: это он помнил.

– Ну вот.

– Что?

– Он у меня.

– Кто?

– Дар, Иоши! Ты меня слушаешь? Что ты, по-твоему, только что видел?

– Я не знаю, что я видел.

– Ты видел, как я превратилась в Хотэку.

– Ты превратилась в Хотэку.

– Ватацуми всемогущий, дай мне сил…

Иоши слушал её, хотел ей верить, но почти ничего не понимал.

– Откуда у Хотэку крылья? Он ёкай?

Киоко кивнула:

– Да, ёкай. Но, Иоши, об этом никто не должен знать…

– Я так и знал, что он чудовище, – он убрал катану. – Нужно сказать отцу.

Это всё ещё Киоко, его невеста и его любимая девушка. И если он всё верно понял, она его тоже любит. Это хорошо. Удивительно и даже невероятно, но бесконечно прекрасно. А вот Хотэку… Не зря этот самурай ему не нравился.

– Иоши, ты меня слышишь? Пожалуйста, послушай меня. Посмотри на меня! – она снова взяла его лицо в ладони, в этот раз требовательно, и подошла почти вплотную, заставив смотреть только на нее. – Иоши, Хотэку не чудовище, он друг. Он помогает мне овладеть даром так, как никто, кроме него, не поможет. Он верно служит империи и ни разу не предал доверие сёгуна.

– Но он ёкай, – Иоши не понимал, почему она его защищает. Хотэку обманом проник в отряд его отца.

– Прошу, если не доверяешь ему, доверься мне. Пожалуйста, – последнее слова она прошептала почти с отчаянием.

– Киоко, ёкаям нельзя верить. Ты ведь знаешь, мы воевали с ними. Разве ты не изучала историю?

– Тысячу. Лет. Назад. Иоши, тысяча лет прошла. Они живут на острове бок о бок с людьми.

Иоши взял её за запястья и покачал головой. Нет, Киоко не понимает. Ёкаи и люди всегда были врагами. И это перемирие было человеческой щедростью. Люди позволили им жить рядом, и чем они отплатили? Украли ценнейшую реликвию и привели империю на порог новой войны.

– Ладно, послушай, – она попыталась опустить руки, но он не позволил. Нет, она слишком близко, чтобы её отпускать. Он больше так не ошибётся. – Ты можешь не верить ему. Можешь не доверять всем ёкаям. Но я, Иоши, я ему верю. И я хочу, чтобы ты доверял мне. Хорошо? Пожалуйста. Хотэку мой друг. Один из двух друзей, вторая из которых, – Киоко запнулась, – кошка…

– Кошка?

– Норико.

– Животное? У тебя что, нет обычных подруг?

– Не так-то просто найти подруг, когда ты дочь императора.

– А девушки, что живут при дворе?

– Те, с которыми я отказалась даже учиться вместе?

Этого Иоши не знал. Хотя у него и самого друзей было немного…

– Значит, у тебя два друга: кошка и ёкай?

– Звучит как-то жалко…

– Ну… Могу ли я осуждать принцессу? – Иоши улыбнулся. Напряжение спало.

– Так что скажешь? Доверишься мне, не расскажешь о Хотэку?

Теперь Иоши позволил ей опустить руки. Он хотел бы рассказать. Он не думал, что скрывать подобное – правильно. И он не хотел обманывать отца ещё и потому, что знал, насколько дорого такой обман мог обойтись им всем. Но Киоко доверилась ему, и меньшее, что он мог сделать в ответ, – довериться ей.

– Не расскажу. Но ты должна пообещать, что как только… точнее, если вдруг почувствуешь от него угрозу или хоть что-то тебя насторожит – ты мне скажешь и позволишь сделать то, что я должен сделать.

– Иоши, прости, но Сердце дракона у меня. Если Хотэку внезапно окажется угрозой – это будет прекрасной возможностью проверить на деле, чему я успела научиться.

Это звучало умилительно. Хрупкий красивый цветок возомнил себя деревом.

– Проверишь, но после того, как скажешь мне. Только при таком условии я буду молчать.

– Разве не я должна ставить условия? Я ведь могу просто приказать. Ты мой личный самурай.

– И я должен знать, когда защищать госпожу ценой жизни – своей или чужой.

Она поджала губы.

– Хорошо, я дам тебе знать.

– Хорошо.

Он молчал, держал её за руки и смотрел в глаза.

– Так значит, мы… ты… – он никак не мог подобрать нужные слова, все казалось нелепым или непристойным. – Ты знаешь, что я чувствую, да?

– Знаю. Почувствовала, когда ты коснулся.

– И это… Мои чувства, они… – горло пересохло и с трудом выталкивало слова. – Взаимны? – он всё же сумел спросить. Говорить об этом было странно. Она сама попросила отказаться от условностей. Но эти слова всё равно звучали слишком неправильно, слишком прямо.

– Иоши, я с детства воображала нашу свадьбу и детей.

Вот так просто. Они стояли так близко, что он чувствовал её дыхание. Сбившееся, прерывистое, как и у него.

– Конечно, твои чувства взаимны.

Иоши отпустил одну её руку, но только чтобы освободить ладонь и коснуться её щеки. Она прильнула к нему, принимая ласку. Теперь его очередь дарить тепло.

– Ты позволишь?

– Позволю.

И он накрыл её губы своими. Он мечтал об этом поцелуе так долго, что, когда коснулся её мягких горячих губ, всё тело откликнулось, словно на глоток свежей воды в засуху. Он касался нежно, а ему хотелось со всей силой прижать её к себе. Он целовал осторожно, а ему хотелось кусать от страсти, наполняющей тело. Даже сейчас он пытался остаться почтительным к принцессе и всё ещё не верил, что она в самом деле его.

Она сама притянула его ближе, стала целовать требовательнее, запустила пальцы в его волосы и прижала к себе. Тогда Иоши понял, что не имеет значения, принадлежит она ему или нет, важно только то, что он принадлежит ей. И это – навсегда.

Мягко отстранившись, Иоши взглянул в её глаза – море, над которым сейчас клубился туман.

– Я люблю вас, Киоко-химэ, – и снова поцеловал.

Щека намокла. Теперь он знал, что бывает, если после долгих запретов разрешить себе почувствовать счастье.

* * *

– Он меня выдаст… – Хотэку ходил взад-вперёд и не мог успокоиться. Кимоно так и болталось у него в руках.

Норико наблюдала за этим уже полкоку и порядком устала, но повторяла как мантру одно и то же:

– Не выдаст, Киоко об этом позаботится.

– Нет, он всё равно выдаст.

– Хотэку, перестань суетиться. Меня уже подташнивает от твоего мельтешения. Он тебя не выдаст. Киоко его госпожа, она просто прикажет ему молчать, если понадобится.

Хотэку остановился и посмотрел на Норико как на не совсем разумное существо.

– Правда? Прикажет? А потом ему что-нибудь прикажет сёгун, и Иоши обязательно расскажет всё отцу. Он и так меня ненавидит, ему даже повода не нужно.

– Да с чего ты взял, что он тебя ненавидит?

– Так всегда было. Что он, что сёгун. Честно говоря, я не знаю, почему Мэзэхиро-сама вообще взял меня к себе в отряд. До обучения Киоко-химэ он даже в походах не давал мне важных поручений. И Иоши такой же. Только сёгун не проявляет вражды открыто, а его сын всегда смотрит на меня с презрением. Мне не жить, мне не жить…

– Пожалуйста, только не начинай опять, – взмолилась Норико, но Хотэку снова начал кружить по додзё. – Это раздражает.

– Конечно, ведь сэппуку грозит не тебе. Хотя мне вряд ли позволят умереть достойно. Слишком роскошная смерть для ёкая. И слишком лёгкая.

Норико не понимала, почему всё ещё слушает его и не уходит за принцессой. Ей было отчего-то жаль Хотэку, хотя единственной, к кому она питала симпатию за всю свою жизнь, была Киоко, а к ёкаю она не испытывала и четверти той приязни.

– Может, мне убить его? – он замер и посмотрел в потолок, будто в поисках ответа.

– Любопытный выход. Но ты не сможешь.

– Не смогу, – согласился Хотэку и снова зашагал по додзё. – Но сёгун ненавидит ёкаев. Ты ведь знаешь. Наверняка сын его такой же. Я не вижу ни единой возможности выжить в этих обстоятельствах. Разве что сбежать и вернуться в Ши.

– Вернуться? Так ты из Ши?

Хотэку бросил на неё мимолётный затравленный взгляд и оставил вопрос без ответа. Но эта простая оговорка заставила Норико задуматься: значит, когда-то маленький мальчик ушёл из леса, чтобы поселиться среди людей. Сбежал из дома, как она. И скрывался здесь, как она. На мгновение Норико представила, что это ей угрожает опасность быть разоблачённой перед сёгуном, и вздрогнула. Это действительно страшно. Настолько, что ей – даже ей! – потребовалось бы утешение.

Норико вздохнула и решила сделать то, чего не делала никогда, – утешить кого-то, кроме Киоко. И сделала для этого то, чего не делала очень давно, – вспомнила о ки, когда-то украденной вместе с жизнью у девушки, совсем непохожей на тех, что живут в Шинджу.

Она перевоплотилась. Ветер из раскрытых окон тут же охладил голое тело. Ужас, как они вообще живут без шерсти? Норико поёжилась, но взяла себя в лапы, которые теперь стали руками, хотя когти она предпочла сохранить. Посмотрела на свою почти чёрную кожу, коснулась жёстких кудрявых волос, из которых торчали кошачьи уши – слух она тоже терять не хотела, – и попробовала сделать шаг. Прекрасно, она ещё помнит, как ходить на двух ногах.

Хотэку не видел её. Он упорно мерил шагами додзё и смотрел в пол, как будто татами мог спасти его от беды, если уделить ему достаточно внимания.

Норико тихо подошла и обняла его со спины, заставляя остановиться. Он вздрогнул и обернулся. В его глазах застыло непонимание.

– Всё ещё я, – успокоила Норико. – Подумала, что тебе не помешают объятия. – Она раскрыла руки в приглашающем жесте, позволяя ему самому сделать выбор.

– Норико, ты…

– Что? Я ведь бакэнэко, я могу становиться человеком. Чего ты так удивляешься?

– Нет, ты… совсем без одежды, – он смущённо потупился. Она засмеялась. Ну, он хотя бы о смерти теперь не думает.

– Так тебя обнимать или нет?

– Погоди, – он расправил своё кимоно, которое так и не надел, осторожно набросил его на плечи Норико и запахнул, что вызвало у неё новую улыбку. – Вот сейчас можно, – и сам обнял её, прижав руки к телу.

– Разве… кхм, – Норико попыталась поднять лицо повыше, чтобы дышать и говорить, – разве не я должна тебя обнимать для утешения?

– Глупости.

Он опустил голову ей на плечо, и они просто стояли и молчали. Норико думала о том, что, видимо, кошкам в любом обличье уготована одна участь – утешать близких, когда им это нужно.

* * *

Хотэку и сам не подозревал, насколько ему не хватало этого тепла. Простых объятий – недоступной роскоши для тех, кто сторонится людей и вынужден прятать от них своё тело.

– Знаешь, – Норико нарушила молчание, – если тебе мои руки не нужны, я бы могла и не превращаться в человека.

Хотэку отстранился, опустил свои ладони на её запястья и поднял её руки, рассматривая их. Удивительное создание, меняющее тела, как змеи кожу.

– Такая тёмная, я не видел таких в Шинджу… – он осёкся. Вряд ли Норико захочет говорить о той, у кого забрала жизнь ради этого тела. – Мне нужны твои руки.

Действительно нужны. В этот раз она обняла его медленно, осторожно, словно изучая и свои ощущения.

– Тебе тоже нечасто доводилось обниматься, да? – спросил он, заводя руки ей за спину, стараясь обнимать нежно, боясь испортить этот миг лишним движением.

– Кошек часто обнимают.

– А кошки?

– А кошки нет.

– Так я и думал.

И они снова замолчали. Хотэку не хотелось её отпускать. Он не чувствовал такого спокойствия и доверия уже очень давно – с тех пор как покинул Ши, с тех пор как ушёл от оками.

– Думаешь, Иоши меня не выдаст? – тихо спросил он.

Норико отстранилась, и он тут же пожалел о своём вопросе.

– Ты надоел.

– Но ты должна меня понимать.

– Должна?

– Норико…

– Расслабься, птиц, – она коснулась его щеки кончиком носа, так похожего на кошачий, и потёрлась им, – всё будет хорошо.

Он прикрыл глаза. Он хотел в это верить. В крайнем случае он всегда может сбежать. Это будет унизительно и трусливо, но всё же у него есть преимущество в виде крыльев, силы и места, куда люди не сунутся.

Он прижал её крепче и спрятал лицо в россыпи густых кудрявых волос. Она права. Всё будет хорошо.

* * *

Мэзэхиро вернулся в город после заката и сразу направился в Светлый павильон. Самураев он отпустил – для отчёта их присутствие необязательно. У входа он встретил Хотэку, который, судя по всему, вышел из додзё.

– Мэзэхиро-сама, – поклонился самурай. Он осмотрел сёгуна, и его взгляд задержался на оружии. У Мэзэхиро был прекрасный лук, на который воины часто смотрели с восхищением.

– Хотэку, я получил твоё письмо. Прекрасно справляешься. Как Киоко-химэ?

– Обучение идет тяжело, в её теле мало силы. Она очень старается, но потребуется много времени.

– Не думаю, что мы располагаем временем. Что с её даром?

– Как я понял, она только начала им овладевать. Умеет обращаться, но плохо контролирует новое тело.

– Тоже развиваете?

Мэзэхиро с удовольствием отметил, насколько Хотэку открыт и словоохотлив. Зря он ему не доверял, достойный самурай. Хотя сейчас он отчего-то казался несколько взволнованным.

– Да. Сегодня Киоко-химэ обращалась в меня и училась чувствовать… Чувствовать те мышцы, которые до этого не привыкла использовать.

– Интересный подход. Получилось?

– Не сразу, но она старается. Если быть откровенным, когда вы только поручили мне её обучение, я не думал, что она примется за него настолько упорно.

Хм, значит, принцесса подошла к занятиям серьёзно. Мэзэхиро этого тоже не ожидал.

– Продолжайте. Каждое коку, вложенное в развитие тела, пойдёт ей на пользу.

– Да, Мэзэхиро-сама, – Хотэку поклонился. – Моё присутствие необходимо на собрании? Я знаю, что Киоко-химэ там будет, но за мной не посылали, поэтому…

– Я не думаю, что в этом есть необходимость. Хотя мне не терпится взглянуть на успехи принцессы, так что, если ты как наставник поможешь ей показать, чему она успела обучиться, это будет замечательно.

– Конечно, Мэзэхиро-сама.

Сёгун не стал дожидаться очередного поклона и пошёл ко входу в Светлый павильон. Шагов Хотэку не было слышно, но он знал, что юноша последовал за ним.

Стражники открыли перед ним дверь, впуская внутрь.

– Первейший, Киоко-химэ, – Мэзэхиро поклонился при виде императора и его дочери. Он не ожидал, что они придут раньше. – Прошу прощения, что заставил ожидать.

– Мэзэхиро-домо, с возвращением, – император дружелюбно и искренне улыбнулся ему. Раньше сёгун эту улыбку чтил и дорожил ею, но сейчас она вызывала только раздражение. Император не должен быть народу другом, он должен быть его правителем. – Полагаю, мы здесь, чтобы выслушать отчёт?

– К сожалению, отчёт весьма неутешителен. Мы прошли провинции Южной области, опросили жителей – никаких следов Кусанаги. Всюду повесили объявления с наградой тому, кто вернёт меч и поймает вора.

– Живым?

– Или мёртвым.

– Тогда живой до нас вряд ли доберётся.

– Главное, чтобы Кусанаги добрался.

– Это верно, – император перевёл взгляд на Хотэку. – Полагаю, вы хотели обсудить дела моей дочери, раз она тоже здесь?

Мэзэхиро посмотрел на принцессу – та сидела подле отца и смотрела на него, не отводя взгляда. Её лицо было совершенно непроницаемым – какая искусная маска. Раньше сёгун сомневался, что Киоко-химэ станет достойной женщиной, но теперь перед ним сидела благородная дева под стать его сыну.

– Хотэку, покажешь, чего вы добились?

Хотэку молча встал и отошёл в сторону, приглашая Киоко присоединиться к нему. Её роскошный наряд не годился для показательного боя, но она не смутилась и послушно подошла.

– Прошло всего несколько дней, – начал Хотэку, – но принцесса уже освоила основную защиту от ударов, – он взял в захват её запястье, но Киоко на удивление быстро сообразила, рванула ладонь на себя и выгнула руку Хотэку так, что ему пришлось разжать пальцы. Простой приём, который самураи осваивают на первом году обучения, но не у всех получается высвободиться из захвата сэнсэя так скоро.

Мэзэхиро с одобрением отметил, что лицо Киоко-химэ при этом совершенно не изменилось.

– Кроме того, мы развиваем выносливость и телесную силу, но показать это будет труднее.

– Однако у неё есть выдающиеся…кхм, таланты. Так ведь, Хотэку?

– Верно.

Мэзэхиро внимательно следил за принцессой. Знала ли она, что он осведомлён о её даре? Знал ли император? Никто из них и бровью не повёл. Даже если они не знали о его осведомлённости, то ничем этого не выдали.

– Дочь, ты покажешь уважаемому сёгуну свой дар? – обратился к ней император.

– Да, Первейший, – она поклонилась, а когда подняла лицо – на Мэзэхиро смотрел… он сам, словно его отражение в зеркале вдруг ожило. Киоко не просто примерила на себя его лицо – она стала выше, больше и, конечно, сильнее. Только наряд остался тот же, и это выглядело злой насмешкой над советником.

Киоко-химэ повернулась к Хотэку, схватила его за ворот и потянула в сторону так резко, что он, не успев ничего сообразить, упал бы, если бы она не придержала. Скорость и навыки сёгуна тоже были при ней. Это казалось… неправильным. Словно перед ним стоял ёкай, обучившийся искусству шиноби: бакэмоно, чей вид и способности никогда никому не будут известны до конца.

– Оборотень… – Мэзэхиро выплюнул ненавистное слово сквозь зубы, злобно глядя на своего двойника.

– Мэзэхиро, держи себя в руках, – предупредил император. – Твоя ненависть к ёкаям грозит довести тебя до измены. Не забывай, перед кем находишься.

Мгновение, и перед ними снова возникла Киоко-химэ.

– Прошу прощения, Первейший, – Мэзэхиро встал и поклонился. – Но мой долг – оберегать императорскую семью, всеми силами защищать дворец и страну. Поэтому я хочу убедиться, что перед нами действительно принцесса с даром Ватацуми, а не какой-нибудь демон, меняющий шкуры, словно кимоно.

Он думал, принцесса может принимать чужой облик. Он слышал легенды. Но перенимать всю силу того, чьё тело используешь, все навыки и годами отточенные движения, всё, что сёгун совершенствовал всю свою жизнь… В этом не было ни капли чести. Не может у героя быть такой силы. А значит, это не может быть даром. Он готов был приставить катану к горлу Киоко-химэ и пытать её до тех пор, пока она не признается, что не принцесса, а ёкай, завладевший чужой жизнью.

Она смотрела прямо, за всё время не проронила ни звука. Она была полна достоинства. Но Мэзэхиро, который до этого мгновения надеялся на покладистость одарённой принцессы, теперь видел в её взгляде надменность и угрозу.

– Моя дочь не будет ничего доказывать. Наследница империи, обладательница Сердца дракона, ваша госпожа.

– Но, Первейший, если это ёкай…

– Не смей! – император не кричал, но стены отразили его голос рокочущим эхом. Он продолжил, чеканя каждое слово: – Не смей называть мою дочь демоном. Не смей называть свою принцессу оборотнем. Ты всё ещё жив только потому, что ты слишком давно служишь мне и не раз спасал жизни жителей Шинджу. Но видит Аматэрасу, если я ещё хоть раз услышу, что моя дочь должна тебе что-то доказывать, – я, не моргнув глазом, приговорю тебя к смерти. И ты умрёшь сам, чтобы смыть этот позор.

Мэзэхиро подумал о том, что Аматэрасу ничего не видит. Аматэрасу уже спит. А если бы и нет… Один раз она уже не защитила эту семью. Но вслух он произнес лишь:

– Да, Первейший, – поклонился и не проронил больше ни слова.

Киоко-химэ опасна. Не только для него – для всех. Но убивать её он не станет. Нет. Это слишком осложнит жизнь дворца и всего Иноси. Есть и другие способы искоренить зло. Не такие быстрые, но, возможно, даже более действенные. Нужно только набраться терпения и проявить решительность в нужную минуту.

Конец предрешён

– Он так и сказал? – Норико опёрлась передними лапами о стену, выпустила когти и начала портить роспись своим излюбленным образом.

Киоко только вздохнула.

– Да, назвал меня оборотнем. Ты бы видела его лицо. Думаю, ему очень не понравилось видеть себя в женской одежде.

Кошачья морда заиграла ухмылкой. Норико закончила царапать и без того давно изодранный столб и подошла к Киоко.

– Как он жив остался после такой дерзости?

– Ну, он же сёгун и советник отца. К тому же после собрания он догнал меня в саду, похвалил мои успехи, сказал, что я обучаюсь быстрее многих будущих самураев. Странно, конечно. Так и не поняла, что на него нашло и откуда такая любезность… И ещё. Похоже, он знал, что у меня дар.

– Император сказал?

Киоко покачала головой.

– Хотэку.

– Хотэку? – Норико прищурилась. Она всмотрелась в лицо Киоко и тихо спросила: – Ты уверена?

– Об этом не было сказано прямо, но у нас прямо никто не говорит, – она вздохнула. – Да, это был Хотэку. Если не отец и не ты, то больше некому. Но какая разница? Об этом и так узнал бы весь двор. А Хотэку всё равно прекрасно меня подготовил. Ты бы видела, какое мы представление устроили!

Норико навострила уши и прошептала:

– Надо было мне тоже пойти.

Дверь открылась, на пороге возникла Кая.

– Госпожа, я передала швеям ваши пожелания, но для того, чтобы сделать прорези под крылья в ваших одеждах, мне нужно снять мерки. И… – она замялась, явно сомневаясь, стоит ли продолжать.

– Что, Кая? Говори.

– И я, если позволите, не совсем понимаю… – она выдохнула и с выдохом, видимо, выпустила все свои сомнения, потому что слова посыпались градом. – Киоко-химэ, я знаю вас с детства, вы мне всегда всё рассказывали, а тут такая новость! Как это возможно? Вы можете менять своё тело как угодно? Я слышала только про полные превращения. Говорят, вы сегодня превратились в сёгуна!

И как только эти слухи успели так быстро разойтись?

– Киоко-химэ, – продолжала она, – но если вы превращаетесь, то почему говорите про крылья? Если вы становитесь птицей, разве вам нужна одежда? А если остаётесь человеком, то людей с крыльями, в которых можно превратиться, не бывает.

Тогда Киоко поняла, какую глупость сделала. Да, они обсуждали с Хотэку возможность переделать кимоно для превращений, чтобы не пришлось раздеваться. Вот только как ей объяснить, что превращается она в него, если у самурая Фукуи Хотэку крыльев нет?

– Я… Вот что, Кая. Мне сейчас нужно немного поупражняться… – видя, как у служанки загорелись глаза, она спешно добавила, – в одиночестве. Ты могла бы зайти ко мне через два коку, чтобы снять мерки? Заодно сразу всё увидишь, – она старалась улыбаться не слишком открыто, иначе служанка сразу заподозрит неладное.

Обманывать Каю всегда было трудно. Она по глазам видела все чувства, которые Киоко пыталась скрыть. Была единственной, кто искренне утешал её после смерти матери с братом и после того, как Иоши в очередной раз не оправдывал надежд на любовь. Её не нужно было просить – она видела, что принцесса нуждается в утешении, даже когда Киоко сама не хотела себе в этом признаваться.

– Как скажете, госпожа, – Кая поклонилась и вышла, а Киоко тяжело вздохнула.

– Как-то ты не подумала, – проурчала Норико.

– Не подумала… И что делать?

Норико подошла, села перед ней и тряхнула головой. Кошачьи уши вытянулись, шерсть на них порыжела и удлинилась, образуя на кончиках кисточки.

– Это…

– Беличьи.

Кроме ушей, в Норико ничего не изменилось. Это выглядело ужасно нелепо, но было именно тем, что нужно Киоко.

– Как?

– Я просто меняю нужную часть своего тела.

– Но как? – Киоко не понимала. Она научилась превращаться только потому, что поняла, как делать это через главный источник – сердце. Оно управляет всей ки, и отрастить только крылья не получится…

– Жизненная сила, о которой мы говорили, сложнее, чем просто силовой поток. То, что ты чувствуешь, и то, о чём мы говорили, – это только первая и самая грубая часть того, из чего мы состоим. Ки соли, ки, которая представляет собой тело. Ты наверняка ощущаешь и представляешь её примерно так же, как кровь в себе.

Киоко кивнула. Так и есть. Она чувствовала и видела своим внутренним взором, как текла по телу жизненная сила. Это было похоже на изображения кровеносных сосудов со свитков Акихиро-сэнсэя.

– То, что ты обоняешь запахи чужих ки и даже чувства, – это ки воды. Она тесно переплетена с ки соли.

– Может, это потому, что я наследница Ватацуми? Он ведь морской бог, вода и соль…

– Может, и так, а может, это потому, что ки воды и ки соли – самые простые для наблюдения и управления после ки крови, которая по сути своей и есть жизнь. Её даже обычные люди чувствуют, хотя редко осознают.

– Хорошо. И что мне делать, чтобы превращать только часть тела? Что и как изменять?

– Следующая ки – ки воздуха. Это твоя воля. Её тебе и надо ощутить. Ею ты сможешь воздействовать на отдельные части тела, выбирать, куда и как направить свою силу, где и как преобразовать поток, чтобы изменения остались частичными.

– Норико.

– Что?

– Почему ты мне раньше ничего этого не объясняла?

– Сначала котята ползают вслепую. Ни одно слово не сделало бы для тебя мир ки яснее до тех пор, пока ты не научилась ощущать это на себе.

– И откуда в тебе столько мудрости? Что-то я раньше не замечала.

– Потому что я не пользуюсь сложными словами и изящными выражениями, как у вас здесь принято? Знаешь, вы в Иноси придаёте слишком много значения внешнему, совсем забывая про суть.

Киоко грустно взглянула в окно. В сумерках закрывались на ночь венчики цветов.

– Знаю. – Чем старше она становилась, тем больше её утомляли придворные игры в маски и иносказания. Но грустить об этом было некогда. Да и незачем: с человеком, с которым ей предстоит связать жизнь, она уже разрушила эту изящную, но совершенно ненужную стену красивой лжи. – Хорошо, говори, что нужно делать. Разберёмся с этим до возвращения Каи?

Норико улыбнулась и, приподняв лапу, превратила её в крысиную.

– Всё очень просто, когда знаешь, чего именно хочешь.

* * *

Норико лениво наблюдала, как с Киоко, расправившей огромные чёрные крылья, – с тридцать восьмой попытки принцесса всё-таки поняла, как преобразовать свою ки частично, – снимают мерки. Но мысли её были далеко: за пределами этого дворца, с тем, кто мог оказаться предателем, хотя верить в это не хотелось. Как не хотелось и признавать то, что ей есть какое-то дело до Хотэку. Птиц мог предать Киоко. Мог сказать сёгуну правду. И пусть это мелочь – тот бы и так всё узнал, – всё же Норико переживала. Правильно ли она поступила, что доверилась ему?

Её раздражала мысль о том, что она могла в нём ошибиться. Если это так, она не сможет больше ему доверять, и то, что её это вообще беспокоит, раздражало ещё больше. Обычно Норико не было дела ни до людей, ни до ёкаев. Киоко стала единственной, кто занял её сердце. Она и так долго с этим мирилась, нельзя позволить туда влезть ещё и сомнительному пернатому.

Пока Норико думала, Суми принесла из угла тётин и поставила его перед Каей, чтобы той удобнее было записывать цифры. Служанка бормотала их себе под нос, потому что иначе тут же забывала, и это бормотание с мягким мерцающим светом убаюкивало, растворяя мысли в тумане наступающего сна.

В такие вечера от бакэнэко оставалась только свернувшаяся калачиком кошка, урчащая и засыпающая на постели своей хозяйки. А все важные дела могли подождать до утра.

* * *

Хотэку вышел на рассвете, когда на городе ещё лежала ночная тень, а солнце едва-едва касалось лучами горизонта, дразня жителей мира наступающим днём. Он любил ночную прохладу и безлюдье, но в этот раз было не до прогулки. Пробежав непричёсанные грязные улицы, где совсем скоро снова откроется рынок, он добрался до городских ворот и, обменявшись кратким приветствием с сонным стражником, выбежал навстречу окрестностям Иноси.

Ему нужен был совет, потому что он чувствовал, что не понимает, как поступить и что ещё сделать. Обучать ту, в чьих жилах течёт кровь Ватацуми, – слишком большая ответственность. Он видел, как трудно принцессе принимать свою новую роль и осознавать своё место в мире, но чем ей поможет простой самурай и изгой из ёкаев? Ему нужна была помощь того, кто когда-то показал ему мир принятия любых особенностей. Помощь того, кто знает о замыслах богов больше других живущих в смертном мире.

Хотэку понимал, что ни один человек не сможет помочь Киоко-химэ. И принцесса даже не представляет, как теперь изменится её жизнь. У неё есть Норико. У неё есть он. Но у неё нет настоящего наставника, каким когда-то для него стал Акито.

В четыре года Хотэку нашли в лесу и заставили бороться за свое существование. В восемь лет он выбрал людей и начал новую жизнь в Иноси. Киоко-химэ шестнадцать, она не ребенок. Но ужас от осознания, что старая жизнь ускользает навсегда, что больше ничего не будет как раньше, что прошлое нельзя вернуть и остановить во времени, – всё это было таким болезненным, что и сейчас отзывалось ноющим чувством в груди. Именно поэтому Хотэку был уверен, что понимает, каково юной принцессе терять свою прежнюю уютную жизнь и насколько хуже ей будет, когда придётся сделать шаг в мир сражений, крови и безрассудной отваги. Ей шестнадцать, но вряд ли ей сейчас легче, чем было ему восьмилетнему. Возможно, даже больнее. Её жизнь была гораздо мягче, и жила она ею гораздо дольше. Возможно, ей стократ хуже, чем было малышу Хотэку.

Ши манил его. Дом звал. Акито. Его семья. Его отец. Тот, кто взял на себя ответственность за чужого ребёнка, странного, неправильного, брошенного… Тот, кто помог маленькому ёкаю обрести любовь и самого себя.

И сейчас Хотэку надеялся, что Акито согласится помочь и Киоко-химэ. Он не мог представить, что почувствовала принцесса, когда тот, кто должен её защищать, назвал её чудовищем. Он помнил, как больно быть одиноким, непонятым, странным. Старая рана Хотэку вновь зудела. Он знал, что должен хотя бы попытаться.

Он подошёл к опушке леса, когда солнце уже поднялось и тени укоротились, шагнул в приятную прохладу и скрылся в густой листве. Его окутал родной запах прелых листьев и сырой земли, грибов и ягод, животных и птиц. Он дома. На Хотэку снизошло спокойствие, будто он уже достиг цели. Он сел и осмотрелся. Здесь было темно, но не для его глаз. Он отлично различал кусты диких ягод, ядовитых для человека, белку, которая убегала с орехом в дупло, и звериные тропки, которые люди не заметили бы и при ярком солнечном свете.

Как же здесь хорошо! После города, после доспехов, после всего, что душило его, почувствовать себя вновь свободным. Он сбросил кимоно и повёл лопатками. Два чёрных крыла послушно раскрылись. Он слегка приподнял их и вновь сложил, но в этот раз не стал приминать одеждой.

Нужно найти Акито, нельзя терять время.

Знакомая тропа, пройденная им в детстве тысячи раз, и сейчас верно вела его. Правда, за столько лет она изменилась. Деревья стали больше, появились новые кустарники, куда-то исчезла коряга, через которую он постоянно перелезал, а став постарше – перепрыгивал по пути домой.

Тропа вела на поляну. Не очень большую, но достаточно обширную, чтобы раскрыть крылья и взлететь, осмотреть всё сверху. Так он и поступил. Выбрал дерево потолще, ветку подлиннее и примостился там, оглядывая место, где прожил четыре самых тёплых года своей жизни.

Здесь было светлее, и, если бы люди увидели Ши с этой стороны, они почти наверняка перестали бы бояться этого леса. Но пусть лучше боятся. Пусть центр страны остаётся нетронутым и незаселенным. Достаточно отшельников, что осмелились построить несколько хижин. Пусть хоть какой-то нетронутый уголок останется диким животным и тем, кому после войны не удалось ни вернуться домой, ни найти себе место среди потомков Ватацуми.

– Я надеялся, что ты не отсёк катаной свои крылья, – раздалось снизу, и Хотэку невольно улыбнулся. На поляне, залитой утренним солнцем, появился тот, ради кого он пришёл.

– С чего бы? Это вся моя суть.

– Помнится, ты долго не мог с ней примириться.

– Трудно быть другим, – Хотэку легко соскользнул с ветки и мягко приземлился.

– Сейчас ты мало чем от них отличаешься, но я рад, что ты смог стать одним из людей и не потерять себя.

– Я тебя так и не поблагодарил как следует.

Хотэку молча сел напротив волка и сделал то, что хотел сделать ещё в прошлую их встречу: обнял его за шею, прильнув щекой к большой мохнатой голове.

– Спасибо, отец, – второе слово застряло в горле, и последний слог вырвался невнятным хрипом. Отец. Как легко это слово срывалось с губ маленького мальчика, и как много оно значило для него сейчас.

Акито ткнулся носом в его шею и отстранился. Хотэку почувствовал, как защипало глаза.

– Так, значит, у тебя родился наследник? Могу я взглянуть на своего брата?

– Джиро спит с матерью в пещере, но, как только проснётся, думаю, он будет счастлив с тобой познакомиться. Он ещё малыш, но уже очень старательно изучает окрестности и грызёт всё, что видит. Так что крылья ему лучше не показывай, – Акито осклабился и издал смешок, но затем посерьёзнел. – Хотэку, что привело тебя ко мне на самом деле? Ты уходил не для того, чтобы вернуться. Так в чём дело?

Как всегда прямо. Как всегда в самую суть. Стоило бы назвать причину, но нахлынувшие чувства и воспоминания мешали сосредоточиться, мешали облечь мысли в слова.

Тогда, десять лет назад, воспитанный волками Хотэку следил за людьми, которые ходили Тенистой тропой, слушал их разговоры и изнывал от зависти к их жизни. Они говорили о горячей пище, горячей воде и сладких бобах, а он мылся в небольшом озере, в которое впадала река с запада, где вода становилась тёплой только в горячем месяце у самого берега. Как он любил это время года! Как любил эту тёплую воду! И ему казалось невозможным, что она может быть ещё теплее.

Конечно, Хотэку умел разводить костёр и мог бы греть воду, но в лесу не было ни вёдер, ни бочек, а Акито почему-то не сильно заботили подобные неудобства. Волки плавали в озере – и Хотэку с ними.

Чем дольше Хотэку наблюдал за людьми, тем сильнее крепла в нём зависть. Почему у них есть так много всего? Он тоже хотел и дом, и много еды, и попробовать эти загадочные бобы. Хотэку ничего не помнил о жизни до леса, до того, как Акито нашёл его брошенным на тропе, но мальчику почему-то казалось, что его выдернули из людского рая и бросили погибать.

Он знал, что с людьми у него больше общего, чем с волками, и просил отпустить его в город. Акито не запрещал ему уходить, но раз за разом объяснял, почему это плохая затея. Главным доводом, конечно, были крылья Хотэку. Он не человек, люди не умеют летать. И люди не любят тех, кто похож на них, но умеет чуть больше. Люди таких боятся. А некоторые – убивают.

Это убеждало мальчика, но лишь на время. А затем Хотэку снова видел людей, снова слышал их разговоры – и снова впадал в отчаяние. Однажды оно стало так велико, что Акито нашёл его, когда он, захлёбываясь слезами, рвал на себе перья.

– Хотэку! Ты что?

Хотэку с силой дёрнул перо и зашёлся в новом приступе рыданий. Как же это больно. Невыносимо больно.

– Если у меня не будет крыльев, люди меня не убьют. Меня примут!

Он потянулся к следующему перу, но волчья голова пролезла под руку и помешала новому рывку.

– Хотэку, эти крылья – часть тебя, как лапы – часть меня. Ты не человек, и тебе нет нужды им становиться.

– Но я как человек! – он повернул заплаканное лицо к Акито. Его раздражал встревоженный взгляд волка. – Я не похож на тебя, я не похож даже на птиц! Я похож на них, на людей!

Акито вздохнул, носом молча опустил ладонь Хотэку на колено и положил поверх неё свою голову. От его тепла стало почему-то ещё грустнее. Слёзы капали на шерсть, и она послушно впитывала солёную влагу. Сквозь собственные всхлипы Хотэку едва расслышал приглушенные слова отца, больше похожие на утробный рык:

– Почему ты так стремишься свернуть с пути? Следует доверять богам, что привели тебя в этот мир. Ты не просто так оказался в лесу.

– Я хочу в город, – сдавленный голос едва прорывался сквозь ком в горле, – хочу к ним.

Глаза болели, из-за слез всё вокруг расплылось неясными пятнами. Крыло ныло, а ведь он вырвал всего несколько перьев. Пять? Шесть? Он представил, сколько их ещё рвать, и слёзы полились с новой силой.

Акито поднял морду, сел напротив и серьёзно заговорил:

– Я понимаю, ты хочешь быть среди своих, – ни намёка на жалость в голосе.

Хотэку опустил глаза, не вынося прямого взгляда. Волк вздохнул, листья под ним зашелестели, и Хотэку почувствовал его дыхание над своим ухом.

– Только там нет твоих. Ты готов избавиться от крыльев и отказаться от неба, чтобы жить на земле среди тех, кто ненавидит тебе подобных. Ты правда хочешь этого?

Хотэку открыл рот для ответа, но Акито его перебил:

– Подумай хорошенько. Я спрошу лишь однажды. Ты уверен, что готов отказаться от свободы ради жизни в Иноси?

Во рту стало сухо. Он кивнул. Он готов. Акито ошибается, в лесу он заперт, а там его свобода.

– Хорошо. Мы достанем тебе человеческую одежду, которая спрячет крылья. Никому их не показывай. Мы найдём тебе подходящую семью, где тебя примут и не станут лезть с расспросами. Я придумаю, как тебе жить среди людей. Только пообещай, что перестанешь рвать свои крылья.

– Обещаю! – Хотэку всхлипнул. Он даже не думал над ответом. Конечно, он обещает! Конечно, он сделает всё, если его отведут в город.

Подготовка заняла несколько дней. У Акито были приятели по всему лесу и за его пределами. Он даже знался с одним отшельником, поселившимся на западе Ши, и тот стал его глазами и руками в городе. Человек нашёл мальчику семью. Ему подобрали одежду по возрасту – не новую, но и не совсем лохмотья, чтобы не отталкивать своим видом. Кимоно выбрали на размер больше, чтобы оно легко надевалось на крылья, скрывая их. Позже они доставят ему немало неудобств, но он так и не решится отсечь их, хотя и подумает об этом бесконечное количество раз, каждое утро неизменно перетягивая их ремнями, каждый вечер освобождая и пытаясь справиться с болью занемевшей плоти.

Когда всё было готово, Хотэку привели на опушку леса, туда, где начинались поля и откуда тропа вела прямо в столицу. Акито не мог сопровождать его дальше, и здесь они распрощались.

– Прости, что я вас тогда бросил, – Хотэку помнил, как Акито его оберегал, и всё это время знал, что виноват перед ним. За то, как поступил. За то, что не отплатил ему за доброту. Если бы не оками, Хотэку погиб бы в лесу ещё в четыре года и о нём не осталась бы даже памяти.

– Не стоит, – Акито приподнял морду и посмотрел ему в глаза.

От взгляда волка – такого осмысленного, такого ясного, словно он заглядывает в самое нутро, видит всю твою суть, – Хотэку всегда было не по себе. Хотелось спрятаться, но прятаться было некуда, и пришлось встретить его с теми крохами достоинства, на которые Хотэку был сейчас способен.

– Ты сделал свой выбор тогда, и посмотри, кем ты стал.

А это уже повеселило.

– Ты же ненавидишь самураев, а я служу в самом близком к императору войске, в личном подчинении у сёгуна. Ты должен презирать меня.

– Хотэку, я никогда не буду тебя презирать. Ты нашёл то, что искал. И ты боролся за это. Пусть сначала я и отказывался принимать твой выбор, но он такой, какой есть. И я горжусь, что у тебя хватило сил отстоять его тогда. Хватило смелости мальчишкой отправиться в новый мир и искать новый дом. Ты достойный ёкай, Хотэку. О каком презрении ты говоришь? Это вызывает лишь уважение.

Это было нечестно. Акито должен был винить его. Десять лет Хотэку сам тащил непосильный груз вины и мечтал о прощении, а теперь выясняется, что никто не ждёт от него извинений. Лучше бы Акито рычал, ненавидел, возможно, даже прогнал.

Грудь больно сдавило. Волк смотрел молча, а Хотэку пытался найти нужные слова. И когда наконец был готов нарушить тишину – кусты зашевелились, и оттуда высунулась ещё одна волчья голова. Такая же сияющая шерсть, как у Акито. Хока.

Волчица шагнула вперёд и чуть склонила голову набок, изучающе глядя на Хотэку.

– Ну здравствуй.

За ней, прикрываясь хвостом матери, робко топтался волчонок. Видимо, боялся чужих. И правильно. В Ши лучше не бежать к каждому встречному в порыве дружелюбия. Но было заметно, что малыша мучает любопытство. Он то и дело выглядывал и пытливо смотрел на Хотэку своими большими янтарными глазами.

– Здравствуй, Хока, – тихо ответил он. – Рад тебя видеть. То есть вас, – он слегка наклонился и подмигнул волчонку. – Джиро? Отец мне о тебе рассказывал. Кажется, ты славный малыш! Хочешь поиграть?

Джиро недоверчиво покосился, но вышел из-за спины матери.

– Мама, это кто?

– Это Хотэку, – подал голос Акито. – Твой старший брат. Помнишь, я тебе рассказывал?

Хотэку готов был разрыдаться от этих слов, но перед Джиро это почему-то показалось стыдным. Нет уж, старшие братья не плачут, даже от счастья.

Хока поджала хвост и неотрывно смотрела на Хотэку. Вот кто действительно не был рад его возвращению. Что бы Акито ни говорил, а не все приняли его уход из семьи и леса. Значит, он не зря таскал за собой свою вину. Но вымаливать прощение у Хоки пока не решался. Не сейчас. Рано.

– Хотэку? – малыш взвизгнул и прыгнул прямо ему под ноги. – Точно, у тебя есть крылья! Ты умеешь летать и ходить на двух лапах! – смущение куда-то испарилось, и вот уже Джиро пытался подняться на две лапы и удержать равновесие, но шлёпнулся на спину и весело захохотал.

Хотэку бросил беглый взгляд на Хоку.

– Мама? – он не знал, имеет ли право называть её так, но хотел смягчить колючки незримого терновника между ними. Что-то в глазах волчицы изменилось, но только на мгновение. Она прошла мимо и села возле Акито.

Решив не мешать, Хотэку сосредоточился на волчонке: тот уже поднялся на четыре лапы и вовсю вилял хвостом. Вот он. Джиро. Его брат. Надо же. У него и правда есть брат.

– Отец сказал, что ты летаешь! Покажи!

Хотэку засмеялся и расправил крылья.

Янтарные глаза, и без того огромные, раскрылись ещё шире. Волчонок завороженно наблюдал, как перья трепещут на ветру. Хотэку чувствовал, что ветер готов поднять его и прокатить по воздушным потокам, почувствовал эту мощь, это желание, жажду полёта, жажду высоты, свободы…

– Если не боишься – я могу полетать с тобой, – предложил он Джиро.

– Со мной? – глаза полыхнули оранжевым огнём.

– Да, если обещаешь смирно сидеть на руках и не пытаться вырваться, – он искоса глянул на родителей, – и, конечно, если мама с отцом не будут против.

– Они не будут! Ма-а-ам! – Джиро резво подскочил к родителям и затараторил. – Мы с Хотэку полетаем, можно? Пожа-а-алуйста! Он меня будет крепко держать!

– Ни за что, – отозвалась Хока. Да уж, не лучший способ для воссоединения он выбрал. Стоило предложить что-то более безопасное. Он уже однажды лишил её сына.

– Сынок, подожди немного, – подал голос Акито. – Мы сейчас поговорим, а потом всё обсудим, ладно?

– И отпустите полетать?

Хока сверкнула глазами на Акито: если бы взглядом можно было убить, волк бы уже лежал бездыханным.

– После поговорим об этом. Иди пока поиграй.

– Ла-а-адно, – протянул Джиро и уныло поплёлся обратно.

– Не расстраивайся, – подбодрил его Хотэку. Смотреть, как у волчонка на глаза наворачиваются слёзы, было невыносимо. – Нам и так будет весело! Я могу летать низко над землёй, а ты поохотишься. Что скажешь? Заодно посмотрим, насколько ты быстрый и сильный.

Глаза Джиро тут же загорелись вновь. Жажда состязания выжгла всю грусть, и он готов был принять вызов.

– Давай!

– Тогда вперёд!

Хотэку подпрыгнул, взмыл вверх и завис над землёй. Джиро превратился в маленькую точку внизу. Хотэку глянул на него, прицелился и ринулся вниз. Земля приближалась, сердце колотилось. Ещё чуть-чуть… Ещё… Хлопок крыльями – и он вытянулся вдоль земли за мгновение до того, как пропахал бы носом лужайку. Не останавливаясь, рванулся от Джиро, едва задевая кончики травинок. Волчонок весело погнался следом, прыгая и клацая зубами в нескольких мё от чёрных перьев. Хотэку, конечно, всё видел и намеренно позволял ему быть так близко.

Но внезапно Джиро исчез из поля зрения. Только что он бежал с левой стороны, а сейчас его нет. Хотэку снизил скорость, оглянулся назад – пусто. Обернувшись через второе плечо, он тоже никого не увидел. Но стоило снова посмотреть вперёд – взгляд встретился с беснующимися огоньками в щенячьих глазах. И словно время замедлилось. Он увидел перед собой открытый живот, неуклюже торчащие вперёд и вверх растопыренные передние лапы, прямой хвост… Миг – и волчонок упал ему на лопатки, прижимая всем телом крылья. От неожиданности Хотэку растерялся и плюхнулся на землю, протащившись по ней ещё немного вперёд, так что за ними осталась полоса примятой травы. Джиро победно сел у него на спине и завыл. А затем спрыгнул и подошёл к лицу Хотэку.

– Я выиграл! – радостно крикнул он, и Хотэку засмеялся.

– Я смотрю, вы здорово повеселились, – Акито подошёл к ним, Хока держалась чуть в стороне и наблюдала.

– Да, я его победил! – Джиро подбежал к отцу и забросил передние лапы тому на спину. – Он летел, а я его поймал!

– Молодец, охотник. Я в тебе не сомневался, – он лизнул сына в макушку. Хотэку сел и постарался навсегда запечатлеть этот миг в своей памяти. Он, отец и его младший брат. Где-то в уголке сознания сверкнула предательская мысль: «Это могло быть твоей жизнью, ты сам от этого отказался», но он её отогнал. Сейчас он здесь. Это всё ещё его жизнь.

– Хока не в духе, – обратился Акито к Хотэку.

– Я её понимаю.

– Но она тебя любит, Хотэку. Не меньше, чем раньше. Просто знай это.

Любит? Хотэку посмотрел на волчицу. Скорее ненавидит. И он её за это не винил. Её острый взгляд пронзал его, и он заслужил всё её презрение и всю неприязнь. Всё, что она могла бросить ему в обвинение, он принял бы без оправданий. Потому что оправданий ему не было.

– Джиро, иди ко мне, сынок. Нам нужно пообедать, – Хока посмотрела на сына, и Хотэку заметил, как переменился её взгляд. Сердце его больно сжалось. Каждое утро он просыпался и видел этот взгляд, потому что каждое утро в лесу она его будила. Хотэку стало больно, но он принимал эту боль. Он её заслужил. Возможно, у Хоки не осталось любви для него, зато её в избытке для Джиро. А этот волчонок заслуживал всей любви мира. Пусть владеет ею безраздельно.

Они ушли. Акито снова заговорил.

– В ней много обиды, но ты её сын, Хотэку. Она всегда будет любить тебя. И она действительно была рада тебя видеть.

– Она тебе так и сказала?

– Нет, конечно, – он фыркнул. – Спрашивала, что ты здесь делаешь, зачем пришёл.

– И что ты ей ответил?

– Что тебе нужна помощь. А мы твоя семья. И конечно, ты пришёл к нам.

Хотэку стало не по себе. Он действительно пришёл за помощью. И это было хуже всего. Десять лет. Десять лет он был так близко к своей семье – и ни разу не приходил. Ни разу не навестил, чтобы убедиться, что с ними всё благополучно. Появился в их доме, только когда нашлось о чём попросить. Он отвратителен.

Акито покачал головой.

– Брось, тебя никто не винит, – он опять смотрел прямо в душу. – Я рад, что у тебя появилась причина к нам заглянуть.

Он должен был заглянуть без причины.

– Выкладывай, что у тебя.

Как теперь выкладывать? Хотелось улыбнуться и сказать: «Нет, ничего, я пришёл, потому что узнал, что у меня появился брат, потому что соскучился, потому что хотел проведать вас. Мне ничего не нужно, правда». Но это не было правдой. Помощь была нужна. И не только ему, но и принцессе. Наследнице Ватацуми. Всей империи нужна была помощь оками.

– Киоко-химэ… – начал Хотэку.

– Значит, дар пробудился?

– Ты знаешь?!

– Хотэку, ты забыл, кто мы?

– Верно, – Хотэку улыбнулся. Посланники всегда всё знают. – Пробудился. Я узнал об этом совсем недавно. Мне поручили обучать её дзю-дзюцу. Меч ведь украли, а грабителей не нашли, все боятся, что грядёт война, понимаешь…

– Она знает, кто ты?

– Да. Но я не чувствую, что могу дать ей всё необходимое. Киоко-химэ пока бессильна. Ей нужен учитель. Такой же, как был у меня.

– Я не стану этого делать, – голос спокойный, как и всегда.

Хотэку знал: если Акито говорит так – любые слова бесполезны. И всё же не смог молчать.

– Никто из людей не сравнится с тобой. Её нельзя учить как остальных.

– Нельзя.

– Так ты согласен?

– Я не это сказал.

– Но ты ведь…

– Её нельзя обучать так же, как остальных. Но я не возьму на себя роль учителя. К тому же, – Акито ухмыльнулся, – у Киоко-химэ уже есть достойный учитель.

Хотэку застонал. Эта поддержка была сейчас некстати, он пришёл не за ней.

– Может, хотя бы дашь какой-нибудь совет?

– Дам.

Его ухмылка стала шире и теперь напоминала оскал.

– Мира погибель

одной – для всех, кто рядом,

решённый итог.

– Это…

– То, что смертные обычно не слышат и не знают. Слова посланника богов.

Хотэку обречённо застонал:

– А разгадка к ним не прилагается?

– Бестолковый какой. Ты на своём месте, всё уже решено. Следуй пути, который сам для себя выбрал.

– И всё? Просто плыть по течению жизни? Может, существуют какие-то судьбоносные решения? Может, подскажешь, как их не пропустить?

– Просто живи, Хотэку, и поступай как знаешь. Всё будет так, как нужно.

* * *

Утреннее солнце мягко поглаживало кожу едва заметным теплом, и Киоко хотела улыбаться. Не так, как подобает, а широко, искренне, всем сердцем, душой и глазами. Иоши сопровождал её по саду Божественных источников к Кокоро, и она впервые чувствовала себя так уверенно и спокойно.

После того поцелуя они не возвращались к своему разговору, но всё переменилось. Он больше не прятал глаз, не избегал прямого взгляда, а она не старалась удерживать на лице маску равнодушия.

– Значит, Киоко-химэ, вы теперь наша главная надежда, – он говорил без тени улыбки, хотя Киоко не была уверена в серьёзности его слов. Уж кем-кем, а надеждой империи она себя чувствовала меньше всего.

– Тогда империю ждут потрясения, – она усмехнулась. – Но всё же нет никаких предпосылок к тому, что война действительно грядёт, – она повторяла это не столько для него, сколько для себя. Кто бы что ни говорил, а дворец оставался спокойным местом. Подготовка была предосторожностью, только и всего.

Иоши не разделял её спокойствия:

– Полагаете, перемены ни к чему не ведут? Кусанаги оставался нетронутым тысячу лет, но сейчас кому-то понадобился. А все наши знания о вашем даре происходят из древних полузабытых легенд, которые превратились в сказки, что рассказывают на ночь детям.

Киоко не хотела придавать этому значения. Возможно, ей бы стоило думать об этом больше, но сейчас её беспокоило только расстояние между ней и Иоши: он снова обращался к ней как к своей принцессе, а не как к возлюбленной. Настоял на этом: «До свадьбы вы моя госпожа».

– Я не хочу волноваться о том, что будет. Всю жизнь я верила, что моё будущее предопределено, но всё изменилось в одночасье… Я больше не обманываюсь тем, что знаю грядущее.

– Говорите как воин, – восхищался он. Киоко впитывала его восхищение, которого ей так недоставало все минувшие годы, всю сознательную жизнь.

– Значит, воины – люди, что однажды потеряли свою жизнь?

Он покачал головой:

– Воины не теряют жизни. Они их отдают, избирая этот путь.

– И вам не приходится познавать мудрость, падая в вырытые вами же ямы, – она задумалась. – Возможно, я бы тоже выбрала такой путь… если бы мне предоставили выбор.

Киоко подняла голову и взглянула на солнце. Аматэрасу сегодня не пряталась за облаками и освещала всё вокруг.

– Пусть вам и не дали выбора – всё же вы пришли к этому пути.

– Пришла… – она думала о сияющей богине, озаряющей мир.

В этом году после дня рождения Киоко не забыла своей ненависти; наоборот, та отчего-то лишь усилилась, свербила в груди. Возможно, потому что именно сейчас ей особенно не хватало разговоров с мамой и любви брата, который наверняка верил бы в неё как никто другой, сам бы обучал, помогал, вкладывая в неё всё время и силы. Аматэрасу лишила Киоко тех, кого никто и никогда не заменит. Эти раны не залечить ни любовью и поддержкой отца, ни обожанием и восхищением Иоши.

– Всё хорошо? – Обеспокоенный Иоши прикоснулся к её руке – едва-едва, совсем невесомо.

– Да, – она улыбнулась ему. Она станет сильнее, и, если ей доведётся встретить богиню в любой из жизней в любом из миров, она будет готова.

– Мы пришли, – он повернулся к берегу. – Хотите перейти на остров?

Киоко задумалась.

– Хочу на остров, но не перейти…

Она улыбнулась, прислушалась к ощущениям, призвала всю свою волю и начала превращение. Вчера ей удалось понять, какие мышцы как перестроить, насколько различаются кости Хотэку и человека, разобраться в расположении внутренностей, чтобы крылья действовали, а тело могло держаться в воздухе. Пусть и не с первого раза, но главное – получилось.

Крылья отрастали медленно, что-то мешало. Киоко попыталась ускорить их рост и услышала треск рвущейся ткани.

– Они не прошли в прорези…

– Не прошли, – откликнулся Иоши из-за спины. – Если позволите, я вытащу их, одежда порвалась совсем немного.

– Да, пожалуйста.

Он осторожно раздвинул складки кимоно, запустил пальцы в прорезь и, хотя старался действовать осторожно, всё же задел кожу на спине, чем вызвал волну мурашек. Киоко дёрнулась.

– Прошу прощения… – он поддел крыло. – Оно такое… маленькое.

Ветер взъерошил перья. Иоши принялся за второе. Конечно, маленькое, но стоит подождать…

Как только второе крыло освободилось, она повела плечами и с удовольствием отметила, как крылья мгновенно разрослись. Киоко расправила их – мышцы привычно напряглись – и взмахнула, отрываясь от земли. Ветер подхватил её и понёс в сторону острова.

Она ещё очень плохо летала. Сейчас воздушный поток был попутным – в этом она убедилась заранее, – а вот если бы пришлось сражаться со встречным ветром, то ничего бы не вышло. Взлетать слишком высоко Киоко тоже пока не решалась. Высота своего роста казалась уже достаточно большой, чтобы падение было не терпимым, а неприятным.

Осторожно огибая деревья и стараясь не задевать кусты, Киоко подлетела к озеру, в несколько взмахов и рывков на грани отчаяния добралась до острова и тут же плюхнулась на траву, не заботясь о мягкой посадке. Она бы очень хотела сейчас выглядеть изящной крылатой воительницей, но знала, что похожа скорее на оглушённого птенца, волей судьбы выброшенного из гнезда.

– Это изумительно! – Иоши перешёл по камням и опустился рядом.

Киоко мысленно поблагодарила его за то, что он не подал ей руку, чтобы помочь подняться. Изумительно, а как же. Но за этим она здесь – упражняться. Раз уж Иоши её всюду сопровождает, она решила не оставлять его как раньше, в саду, где он не смог бы её видеть.

– Мне предстоит много работы. Хотэку должен был научить меня летать, но в додзё это почти невозможно, а выйти и показаться другим он не может. Вот и приходится разбираться самой.

– Если я могу чем-то помочь – только скажите, – его глаза лучились восторгом и преданностью. Киоко всё ещё было неловко принимать такое проявление чувств, но стоило вспомнить ту лавину, что захлестнула её при первом неосторожном касании, и она отбрасывала все сомнения. Он не играет. И она не будет.

– Помочь – вряд ли, но ваше общество будет очень кстати.

Иоши с готовностью вскочил, и она поднялась вслед за ним.

Киоко упражнялась несколько часов, и они чуть не пропустили завтрак. К концу занятия она уже могла взлетать достаточно высоко, чтобы опуститься на дерево, – труднее всего было не задевать ветки крыльями, – и планировать вниз, чтобы мягко приземляться на ноги. В целом она осталась довольна своими успехами, хотя стоило избавиться от крыльев, как спина заныла, а руки стали ватными. Она потратила много сил и теперь просто надеялась, что у Кацу-сэнсэя ей удастся отдохнуть.

– Иоши, – устало протянула она, когда они возвращались ко дворцу Лазурных покоев, – ведь учитель стратегии не даёт телесных упражнений?

Иоши усмехнулся.

– Не даёт, не волнуйтесь. Если позволите, я могу помочь с тем, чтобы потом размять мышцы.

– Я уже знаю, что помогает чай и ванна, но на это не будет времени. После завтрака мне нужно в школу, после обеда – в додзё. В горячей воде и полежать некогда…

– Нет, я имел в виду руками размять. Меня отец научил. Так что…

– А…

С одной стороны, Киоко сделала бы что угодно, чтобы справиться с болью в мышцах, с другой – позволять ему разминать её спину было совершенно недопустимо, ещё более недопустимо, чем то, что было с Хотэку…

– Я понимаю ваши сомнения. Я не имел в виду себя, но я мог бы научить Каю или кого-то ещё из ваших служанок.

Киоко облегчённо выдохнула.

– Да, это было бы просто чудесно. Спасибо, Иоши, – они остановились у входа. – За наше занятие, за всё. Я передам Кае твои слова, она выйдет к тебе.

Он поклонился, и Киоко скрылась во дворце.

За завтраком Киоко молча наблюдала, как отец без аппетита ковыряет еду. Её тревожило его состояние, но заговорить она не решалась. Молчание было тягостным, но никто не имел права нарушать тишину, если сам император не соизволит заговорить. А он так и не проронил ни слова, уйдя раньше, чем Киоко закончила завтрак.

Она вышла из обеденного зала встревоженной, но, встретив Каю, отвлеклась на более насущные заботы.

– Кая, у нас неприятность, – принцесса повернулась спиной и показала ей рваный край разреза, который старательно украшали вышивкой, изображающей волны на синем кимоно.

– Порвалось? Да как же? Мерки были точными!

– Точными, но мы не учли, что крылья – не руки, которые легко вдеть в рукава, – Киоко направилась к спальне. – Принеси новую одежду. Сейчас я должна идти на урок, и мне не хотелось бы появляться на первом же занятии в неподобающем виде.

– Да, Киоко-химэ, – Кая поклонилась и заторопилась прочь, а Киоко вошла в спальню, где до сих пор дремала Норико.

– Ты ещё не вставала? – принцесса прикрыла за собой дверь.

Норико невнятно пробурчала что-то и ткнулась носом в лапы, поглубже зарываясь мордочкой в шерсть. Это напомнило Киоко отца.

– И что сегодня со всеми… Император тоже завтракал без настроения, почти ничего не съел. Тут ты лежишь. Что случилось? – она почесала кошку между ушами, и та невольно заурчала.

– Всё пр-р-рекрасно, пр-р-росто отдыхаю, – не поднимая морды, ответила она.

– Я вижу, – Киоко ещё немного посидела, почёсывая Норико, а когда пришла Кая, начала переодеваться.

Пока служанка помогала ей с новым нарядом, Киоко пыталась придумать, как сделать одежду более удобной для превращений, но ничего не шло в голову. В конце концов она предоставила Кае решать эту головоломку, а заодно поручила служанке обязательно сходить к Иоши или отправить к нему Суми, уточнив, что в ближайшее время он будет у школы.

* * *

Киоко-химэ выглядела слишком красивой для школы самураев. Эти стены никогда не видели ничего подобного. Стенам сегодня очень повезло. Иоши поклонился ей и пошёл впереди.

Он изо всех сил старался не думать о поцелуе и поэтому не мог думать ни о чем другом. Он не смог обращаться к ней на «ты», не смог сократить расстояние между ними, потому что её близость сводила с ума. Он хотел ею любоваться. Хотел её вдыхать. Хотел её касаться… Он сам воздвиг стену – призрачную, шаткую, держащуюся на одном его показательном уважении и почтении, – потому что без этой стены потерял бы остатки самообладания, забыл бы о чести и долге, забыл бы обо всём. И это было бы самое сладкое забвение…

– Иоши? Что с тобой? – властный тон вернул его к действительности. Киоко-химэ остановилась и смотрела на него с подозрением.

– Прошу прощения, Киоко-химэ, – он поклонился. Какой позор, Ватацуми всемогущий…

– Кацу-сэнсэй строгий? – продолжила она как ни в чём не бывало. Удивительная. Он нанёс ей такое оскорбление – не слушал принцессу, – а она даже виду не подала, просто продолжила путь, глядя перед собой.

– Нет, вовсе не строгий. Но он… своеобразный. У него необычные способы преподавания.

– Что ты имеешь в виду? – её заинтересованный тон резко контрастировал с равнодушным лицом.

– Не уверен, что смогу рассказать. Это нужно испытать на собственном опыте. Вы сразу поймёте, о чём я говорил, – он улыбнулся, представляя первый урок стратегии Киоко-химэ. Кацу-сэнсэй был мудр и давал знания, нужные любому воину – и даже не воину, – но то, как он их предпочитал давать…

– Что же ты от меня скрываешь, Сато Иоши… – задумчиво протянула она. – Надеюсь, эта тайна стоит того.

Его улыбка стала шире. Они подошли ко входу в школу.

– Удачи вам в этом бою, Киоко-химэ. Будьте готовы к перемене представлений о том, как всё должно быть.

– Вот как? – она позволила себе открыто удивиться и улыбнуться. Иоши ещё раз пережил бы все годы страха, стыда и ненависти к себе ради этой улыбки.

– Буду ждать вас и ваших впечатлений, – он поклонился, и она ушла, улыбаясь в предвкушении.

* * *

Додзё было непривычно пустым. Ещё не дойдя до него, Норико поняла, что не найдёт там Хотэку, но всё же вошла, чтобы убедиться в этом. Судя по едва уловимым остаткам запаха, сегодня он здесь не появлялся, и это было странным. Она немного побродила вокруг и побежала в сад.

Вершина самого высокого дерева тоже ничем не помогла. Птиц либо не появлялся во дворце с самого утра, либо прятался в одном из многочисленных зданий, но это было маловероятно. Хотэку сейчас бывал либо в додзё, либо в Светлом павильоне на собрании, либо где-то в дворцовых садах. Светлый павильон пустовал – это Норико знала наверняка. Сёгун и император находились в тронном зале и бурно обсуждали какие-то волнения в городе, а значит, собраний не было. И раз нигде в саду не видно его единственного во всём дворце высокого хвоста – Хотэку был за пределами дворцовой стены.

Это отчего-то расстраивало Норико и вызывало неприятное беспокойство. Примерно такое же мучило кошку, когда Киоко поехала в Малый дворец без неё и пробыла там почти месяц. Норико всё это время места себе не находила, гадая, всё ли благополучно с принцессой, поэтому с тех пор всегда увязывалась с ней во все поездки.

Но Хотэку не был хрупкой принцессой с неизученным божественным даром, за которой заставила присматривать Каннон. Тогда откуда это беспокойство? Норико выдохнула и впервые в жизни по-настоящему пожалела, что не убила ни одной птицы. Столько возможностей было! Сейчас бы полетала над Иноси, может, разглядела бы в толпе этого несносного самурая…

Она тряхнула головой и белкой спустилась с дерева. Не любила эту ки, но рыжим не было равных в древолазании. На земле она вернула прежний облик и пошла к додзё. Рано или поздно он ведь придёт… Наверняка должен прийти.

Устроившись недалеко от входа в тени клёна, Норико свернулась клубочком и стала ждать. Главное – не пропустить и не уснуть. Не стоит Хотэку знать, что она здесь его дожидалась.

Но солнце поднималось всё выше, и дрёма оказалась сильнее. Из сна Норико вырвал звук приближающихся шагов – тот самый, который она хотела услышать. Только надеялась, что услышит издалека, а не когда ноги остановятся у самой её морды.

– Привет, Норико, – он сел рядом, скрестив ноги. – Хорошее место для сна ты выбрала, тоже люблю здесь сидеть.

Неужели даже не отпустит колкость по поводу того, что она его дожидалась? О том, что Хотэку мог этого не понять, Норико себя не обманывала. Она лениво встала, потянулась, зевнула и посмотрела на Хотэку.

– Да, место хорошее. В отличие от тебя.

– Что ты имеешь в виду? – он даже не удивился, только с интересом по-птичьи склонил голову набок.

– Притворялся добрым приятелем, а сам докладывал всё сёгуну.

– Я в отряде сёгуна, моя работа – всё докладывать.

Его невозмутимость раздражала.

– Ты даже не понимаешь, что здесь не так?

– Совсем не понимаю.

– Ну конечно. Всего-то сообщил ему, что у Киоко дар. Что же не сделал приписку о кошке-бакэнэко?

– Я просто делал то, что должен. Сёгун в любом случае узнал бы про дар. Я правда не понимаю, что в этом плохого, – Хотэку улыбнулся, и Норико захотелось когтями содрать эту улыбку с его лица. – Киоко-химэ не скрывала его, она ведь намеревалась показать, мы вместе с ней придумали это представление. И ты бы видела лицо Мэзэхиро-сама, когда он столкнулся взглядом с отражением себя в женской одежде, – он усмехнулся.

Норико, к своему стыду, тоже не сдержала смешок. Но, заметив это, тут же взяла себя в лапы и вернула морде серьёзность.

– Тебе не стоило делать этого без ведома Киоко.

Он задумался и кивнул.

– Пожалуй.

– Ты служишь сёгуну, но сёгун служит семье императора.

– Ты права.

– Значит, ты служишь Киоко.

– Так и есть. Вероятно, стоило сказать ей. Я привык исполнять приказы, а не обдумывать их. Таков путь самурая. Но в твоих словах есть смысл.

– Ты что, соглашаешься со мной? – почему-то это раздражало ещё больше. Она пришла отчитать его, отругать, пристыдить и в конце концов гордо уйти, лелея свою ненависть, но Хотэку, как обычно, нарушил все её планы.

– Да, – просто ответил он. Трудно ненавидеть того, кто признаёт свою вину.

– Ну ты хотя бы извинись, – зло бросила она.

– Я поговорю с Киоко-химэ, – он кивнул. – Я не хочу и не хотел причинить вред принцессе. И, Норико… – Его голос смягчился, стал… ласковее? – Я бы никогда не выдал тебя.

Она угрюмо смотрела на него.

– Никто в здравом уме не наживает себе врагов среди бакэнэко, – он улыбнулся, но затем добавил уже серьёзно: – Я дорожу тобой и не желаю тебе ничего плохого.

– Каннон милостивая, даже поругаться с тобой не выходит, что ты за птиц такой мерзкий… – Норико вздохнула и улеглась обратно. Тревога и злость сменились облегчением, но она не собиралась это признавать.

Он больше ничего не сказал. Норико прикрыла глаза и слушала его спокойное дыхание. Через какое-то время она почувствовала, как он поднимается и уходит. Приоткрыв один глаз, успела заметить, что Хотэку скрылся в тени додзё, после чего довольно прищурилась и с урчанием, которое он уже не мог услышать, позволила себе провалиться в сон.

* * *

Киоко вошла в зал и тут же замерла – на неё была направлена стрела. Безволосый мужчина с длинной чёрной бородой натягивал тетиву и целился в неё. Сердце Киоко бешено заколотилось. Все были правы – война не вымысел, вот она, тихая и незаметная, скрытая в тех, кому они доверяют.

Мгновение, которое она стояла перед стрелой, длилось вечность, но выстрела не последовало. Мужчина держал её на прицеле, но не двигался, тогда Киоко сделала первое, что пришло на ум, – зацепилась за его ки. Этот жизненный поток был странным, неопределённым. Вот он пахнет временем силы, но стоит это понять – и тут же возникают морозные ароматы времени смерти. Эта ки была мягким оперением и в то же время щекотала пальцы тысячей игл.

Миг – она полностью перевоплотилась. Жаль, что без лука в руках… Хотя стрелять из него она всё равно не умеет и вряд ли переняла навык и меткость вместе с чужим телом.

Мужчина даже бровью не повёл. Никакого страха или хотя бы удивления. Всё так же целится в Киоко. Значит, он знает о её даре и был к нему готов… Она осмотрелась – зал был пуст. Нечего использовать против него, негде спрятаться.

Но она же стоит на пороге… Киоко отскочила в сторону и скрылась за стеной. В коридоре было тихо, и только сердце всё так же гулко грохотало в груди. С её прихода прошло всего несколько мгновений, но казалось, будто сменились многие стражи. Кровь стучала в висках, и она отчаянно думала, что же предпринять. Её учили уклоняться от захватов, но не останавливать стрелы. Подобраться к мужчине тоже невозможно. Единственное преимущество, которое она сразу раскрыла, не сработало. Всё, что осталось, – крылья, но какой от них толк в закрытом помещении?

Если не можешь атаковать – остаётся только бежать. С этой мыслью она перевоплотилась в Норико и, оставив одежду на полу коридора, бросилась наружу.

Она даже не успела понять, как выскочила, миновала Иоши, сад, все тропы и остановилась только у входа в тронный зал, куда бежала к отцу.

Что-то произошло. Было слишком шумно, и вовсе не из-за чувствительного кошачьего слуха. Там кто-то кричал. Кто-то плакал.

– Киоко-химэ, – её подхватили на руки. Это был Иоши. И как только успел догнать?

* * *

Иоши уже знал, что ждёт их в тронном зале. Он слышал, о чём кричат и плачут люди, он видел, как оттуда выбегают в слезах служанки, он пытался пробиться через толпу у входа и понимал, что Киоко не стоит на это смотреть. Не сейчас. Не в таком виде и не тогда, когда она даже человеческий облик принять не сможет.

Он прижимал её к себе и ненавидел себя за то, что несёт её туда. Но не сделать этого было бы ещё худшим поступком.

Люди расступались, когда у них хватало сил взглянуть, кто именно пытается пройти внутрь. Он не грубил и не приказывал расходиться. Он мог бы, но знал, что каждый из присутствующих имеет право на скорбь.

Он думал, что она попытается вырваться, когда увидит. Думал, что побежит к телу и будет рядом с ним. Думал, что не сможет забрать её отсюда, и она останется заложницей кошачьего тела в этот жуткий миг, и все будут смотреть, как дочь в облике кошки молчаливо скорбит по отцу…

Император сидел на троне, как ему и полагается. Только голова склонилась на грудь, из которой торчало две стрелы, а поза потеряла всякое величие: император сполз по спинке и обмяк. Рядом дворцовая охрана: стражники, что должны были стоять у входа, и те, что всегда находятся в тронном зале. Все уснули в лужах крови на полу. Все были мертвы. Слуги нерешительно топтались рядом. Кто-то сообщил, что сёгун уже спешит сюда. Значит, скоро придёт отец. Станет ясно, что делать.

Никто не ожидал смерти императора так скоро. Никто не ожидал его насильственной смерти вовсе. Дворец был в смятении.

Она мелко, часто задрожала. Совсем не пыталась вырваться и бежать. Всё так же сидела у него на руках и смотрела. Только дрожь выдавала скорбь, переполнявшую маленькое тело. Он прижал её сильнее, стараясь унять боль, забрать себе, сделать хоть что-нибудь… Невыносимо было чувствовать, как она безмолвно проживает утрату.

– Если хочешь, я тебя унесу, – прошептал он ей в ухо, надеясь, что она сможет кивнуть.

Но она не кивнула. Она открыла рот и не своим голосом жалобно мяукнула:

– Отец…

Из кошачьих глаз закапали крупные слёзы.

Прах несётся под фуэ

Четверо суток, пока императора готовили к переходу, Киоко провела в полузабытьи. Она почти не ела и не пила, ни с кем не говорила и едва понимала, что вокруг происходит. Иоши принёс её в спальню кошкой и там оставил. Он не имел права находиться даже во дворце Лазурных покоев, тем более в её комнате, но эта мысль затерялась в бушующем море нестерпимого горя. Кажется, он был с ней какое-то время, но она забралась под одеяло и пролежала так бесконечно долго. В конце концов он ушёл, а она вернулась в своё тело, но так и не нашла сил встать.

Норико пришла позже и с тех пор не отлучалась. Она оставалась рядом, много говорила, но Киоко почти не слушала. Какая разница, что она говорит. Какая разница, что происходит. Ничто больше неважно. Ничто.

Приходила Кая. Приносила еду и напитки, уговаривала поесть, но через несколько часов уносила почти нетронутые блюда. Иногда отводила Киоко помыться, та послушно шла, делала всё, что нужно, не имея сил ни возражать, ни сопротивляться.

Так прошли четыре дня и три ночи. На четвёртую ночь её нарядили в чёрную одежду – такую же многослойную, как прочие её наряды. Суми покрыла её лицо самой тёмной пудрой и выбелила на этой маске капли слёз. Киоко смотрела на себя в зеркало и думала, как это глупо. Но свои искренние слёзы она уже выплакала. Так что пусть будут такие. Пусть. Сегодня она будет достойной дочерью своего отца. Той, кем её воспитывали все эти годы. Той, что прячется за маской и принимает эту жизнь как есть.

Они шли по саду Божественных источников к южной стороне дворца, чтобы выйти к берегу Кокоро за пределами Иноси. Там уже стояла фунэ[19], борта которой были украшены резным узором волн, а нос украшал водный дракон с раскрытой пастью, отгоняющий всех, кто посягнёт на смертного, принадлежащего ему. Фунэ усыпали красные ликорисы – хиганбаны – цветы смерти, погружающие душу в сон на время переправы. На них, как на алой постели, лежал он. Миямото Мару. Император Шинджу. Бывший император Шинджу. Он был облачён в красные одежды – цвет, который редко носят живые. Цвет крови, покинувшей тело. Цвет насильственной смерти, гибели в бою. Благородный для воина и правителя. Он сливался с хиганбанами, наполняя фунэ потерянной жизнью.

Киоко поняла, что ещё чувствует отголоски его ки. Призрачные, не в теле, но вокруг. Словно он всюду – ещё здесь, ещё обнимает её своей любовью.

Она сделала вдох поглубже, стараясь избавиться от кома в горле, и тихо проговорила:

– Бог Ватацуми

и мать Инари, покой

даруйте душе.

Киоко в последний раз поклонилась отцу и сделала шаг назад.

Она хотела верить, что так и будет. Что отец, которого тяготила жизнь без матери, которого всегда обременяли заботы и тревоги, с последним выдохом отпустил земные горести и теперь навеки пребудет в покое.

К отцу, вернее, к его телу – она больше не чувствовала, что оно ему в самом деле принадлежит, – подошёл сёгун. За ним выстроились в очередь даймё. У каждого было мгновение проститься с императором.

Как ни странно, больше ей не хотелось плакать. Отец умер, но если его ки, отголоски его жизни, всё ещё здесь – значит, где-то он есть, значит, он останется жить вне тела. Возможно, как утверждают сказки и легенды, он поселится на дне Драконьего моря в замке Ватацуми. Ведь именно туда попадают величайшие из людей.

Ветер трепал её волосы, разметал пряди и беспощадно путал их. Полы и рукава кимоно трепетали, словно перья на крыльях. Озеро – сердце Шинджу – воем ветра оплакивало своего сына.

За даймё и их семьями последовали придворные – вся знать дворца. Когда все, у кого было право попрощаться, закончили с этим, время уже близилось к рассвету.

К фунэ вышли мико – жрицы храма Ватацуми, расположенного неподалёку. Женщины, лишившие себя женского начала и права на семью, посвятившие свои жизни богу-дракону. Пространство наполнили звуки фуэ. Ветер подхватил их и понёс над водой, предупреждая духов, что скоро по этому пути отправится новая душа. Девушки начали свой безумный танец: их тела сплетались воедино и извивались, их тёмно-синие одежды плескались штормовыми волнами, их красные волосы разливались реками крови, а белые лица бесплотными призраками плыли в этом вихре, оставаясь в покое, следуя своему пути.

Они призывали Ватацуми забрать душу погибшего в свой хрустальный замок и подарить ему блаженство вечного созерцания. Когда свист фуэ умолк, волны улеглись, тела успокоились, море распалось на людей и мико вновь обратились в девушек, обступили фунэ и скрыли императора в тёмной синеве своих одежд. Они долго стояли так, пока над их головами не взвился дым. Они призвали ещё одного бога, чьё рождение ознаменовало конец созидания мира и положило начало его погибели. Кагуцути – бог огня, пожирающий тела, избавляющий землю от жизни.

Пламя занялось быстро, поглотив цветы и тело отца, но лишь облизывая саму фунэ. На этой трапезе дерево было миской и не интересовало бога. Цветы и тело сгорели за несколько мгновений – и Кагуцути ушёл. Наверное, отправился за следующим усопшим. Или вернулся в своё царство – огненную гору на острове Дзифу.

Ветер подхватил пепел и понёс через озеро к реке, вытекающей из него и бегущей на юг – к Драконьему морю. Мико заиграли на фуэ, чтобы душа не сбилась с пути и добралась до Рюгу-Дзё.

Эти звуки напомнили, как в детстве она так же стояла и провожала души брата и матери. Последний из её семьи оседлал ветер и помчался к морю. Но доберётся ли он? Примет ли его Ватацуми? Если боги оставили людей при жизни – можно ли надеяться на них в посмертии?

* * *

Всю церемонию Иоши держался рядом с Киоко-химэ, не отходя ни на шаг. Он не был ей нужен сейчас. Она выглядела так, словно ей никто не был нужен. Но всё же он оставался близко настолько, насколько возможно.

Когда фуэ запела свою последнюю песню, провожая прах императора, все смотрели ему вслед. Все, кроме Иоши, – он не сводил взгляда с Киоко-химэ, боясь, что она вот-вот уронит, разобьёт свои маски, не выдержит откровенности собственных чувств. Она сильна духом. Сильнее многих известных ему воинов. Но сильным людям тоже иногда нужно побыть слабыми. И когда они себе этого долго не позволяют…

Он помнил, что происходило с мамой до того, как она начала надолго покидать дом. Он не хотел видеть Киоко такой, не желал ей проживать всё таким образом. У его мамы не было того, кто мог взять на себя её боль. Иоши был ещё совсем мал, а отец… вряд ли источник боли заботится о том, чтобы её уменьшить.

Но у Киоко-химэ есть он. И всегда будет. Что бы ни случилось.

Она посмотрела в небо, ещё совершенно чёрное, – души должны прибыть на место до того, как Аматэрасу окрасит мир своим светом. Луна высветила боль в её глазах. Иоши знал этот взгляд. Ей было нечем плакать, но это вовсе не значило, что ей не нужно утешение.

Он осторожно коснулся тонких пальцев, оставляя ей возможность отдёрнуть ладонь. Но она этого не сделала. Напротив, посмотрела на него с отчаянной благодарностью и приняла поддержку. Он бережно взял её за руку и сжал, шепча одними губами:

– Я рядом.

Она лишь моргнула, и одинокая слеза прочертила дорожку на её лице.

Так они простояли до конца церемонии. Затихла последняя нота, и люди зашевелились. Постепенно берег пустел – все направлялись в сторону Иноси: кто в город, кто во дворец.

– Киоко-химэ, – сёгун подошёл неожиданно. Он поклонился, глянул на их соединённые руки, но, ничего не сказав, тут же поднял взгляд на неё.

– Мэзэхиро-домо, – она ответила лёгким поклоном.

– Как вы себя чувствуете? – в его голосе звучало участие, неискренность которого Иоши научился распознавать ещё в детстве, когда отец пытался говорить так с мамой после их ссор.

Вопрос был нелепым. Как может чувствовать себя человек, лишившийся родителя? Иоши не обманывался, что может представить, насколько ей больно. Только знал, что это, должно быть, невыносимо. А она это как-то выносит.

– Я могла бы ответить изящной фразой о жизни, что покинула меня с отцом, но какая разница? Вы ведь здесь не за этим, – ровный голос, полный достоинства и даже вызова.

Удивительная. Откуда в ней столько сил? Или она такая как раз потому, что сил на притворство уже нет?

– Вы хотите поговорить о наследовании трона, верно?

– Не сочтите за грубость, но империя действительно четыре дня существует без императора. Как советник я принял на себя некоторые обязательства и отдавал распоряжения, но этот вопрос нужно решить. Остров большой, области разрознены, каждая живёт своими законами. Шинджу нужен единый правитель, иначе даймё, при всём моём уважении к ним, растащат страну на куски.

– Благодарю вас за прямоту, – она говорила искренне. – Отец предупреждал меня, что я унаследую трон. Родных братьев у него не было, сыновей тоже не осталось, а даймё не пожелают менять свою вольную жизнь с богатством и свободой на ту, что полна обязательств и подчинена самой Шинджу.

– Я и не знал, что он с вами затрагивал эту тему, – удивился сёгун.

– Но я не думаю, что действительно к этому готова, – Киоко-химэ смотрела на него, не отводя глаз. – Я отвечу вам честностью на честность: шестнадцать лет меня готовили к совершенно иной жизни. Я не должна была стать императрицей – отец мог прожить ещё десятки лет и зачать новых наследников… – ей понадобился один вдох, чтобы унять чувства. – Я готовилась жить как придворная дама, а не управлять империей.

– Об этом не тревожьтесь. Вы всё ещё помолвлены с моим сыном, – он взглянул на Иоши, но тот не смог уловить ни капли чувства. Холодный пустой взгляд, каким отец всегда награждал сына. – Император был против свадьбы, но, если вы всё же готовы принять отсутствие Кусанаги, мы можем не расторгать помолвку. Брак будет благословлён Инари – этого достаточно для признания его священным.

Иоши почувствовал, как кровь приливает к щекам. Он хотел всё решить сам. Не так, не устами отца. Это было унизительно. Он должен был говорить с императором, доказать его дочери свою любовь и верность, и только тогда, принятый ею и её семьёй, заключить брак.

– Отец, я женюсь на Киоко тогда, когда для этого будет подходящее время, – он всё же вмешался. Не мог не вмешаться. Она не должна выходить замуж из-за отсутствия выбора. Не должна.

– И когда же, по-твоему, наступит подходящее время? – теперь сёгун был зол и сверлил его взглядом, не терпящим возражений. – Империя на грани распада. Ёкаи убили императора. Нужен новый правитель, который наведёт порядок и установит новый мир.

Иоши не совсем понимал, что значит «новый мир», но не мог не признать, что в одном отец прав: Шинджу действительно пошатнулась. И окончательно рухнет, если кто-то не исправит положение.

– Вы предлагаете провести свадебную церемонию и сразу за ней – наследование трона, я верно вас поняла? Иоши станет новым императором? – Киоко говорила так спокойно, словно выбирала, чем позавтракать.

– Верно, Киоко-химэ. А вы станете императрицей.

Она взглянула на Иоши, крепче сжала его руку и прикрыла глаза. А когда открыла их – взгляд её был ясен и решителен.

– Пусть будет так. – И едва слышно добавила: – Я верю тебе.

* * *

На рассвете Мэзэхиро созвал совет. На нём присутствовали даймё, его отряд и будущие император с императрицей. Никто не спал этой ночью, но сонными были только даймё, явно не привыкшие принимать важные безотлагательные решения.

Сёгун сообщил о свадьбе, о том, что принцесса наследует трон, а Иоши станет императором. Даймё должны были присутствовать на церемониях, потому он сообщил это лично. Ещё ему нужно было отдать приказы, но позже, не сейчас. Сейчас – только подготовить почву.

– У нас есть подозрения, что в смерти императора замешаны ёкаи.

По залу прокатился ропот. Провинции по-разному относились к ёкаям. Мэзэхиро знал, что есть места, где они даже делят с людьми дома, но его душа содрогалась при одной мысли об этой противоестественной мерзости.

– Мэзэхиро-домо, – подал голос Ямагучи Кунайо, который управлял всеми провинциями Западной области. – Мы будем вам благодарны, если вы объясните эти подозрения.

Конечно, владелец опустошённых выгоревших холмов, отданных оборотням, не мог смолчать. Но у Мэзэхиро давно был готов ответ.

– Совсем недавно – за день до нападения на императора – в Иноси начались волнения: несколько убийств среди простых жителей. Убиты они были такими же стрелами, что император и стражники.

– Перед тем как я оказалась в тронном зале, – заговорила Киоко-химэ, и шёпот смолк, все вслушивались в её тихий голос, – я отправилась на урок стратегии к Кацу-сэнсэю, но в кабинете меня встретил мужчина с луком наизготовку. Он целился в меня. Я не знаю, почему он так и не выстрелил, но…

– Прошу прощения, Киоко-химэ, – перебил её Иоши, и Мэзэхиро с досадой посмотрел на него. Какая непочтительность… Но Иоши продолжил, не обращая внимания на отца:

– У Кацу-сэнсэя свои методы обучения, а встретить нового ученика прямой угрозой жизни – его давняя привычка… Мне стоило вас предупредить, но я не думал, что всё произойдёт так.

– Как он выглядит? – уточнила Киоко-химэ.

– Мужчина средних лет, волосы обриты, но отпущена длинная борода. У него походный лук и стрелы с бумажным оперением.

– Верно, он. В таком случае прошу прощения, что невольно связала эти события. Я даже не предполагала, что у нас так могут обучать, – она посмотрела на Мэзэхиро, и тот почувствовал укол вины. За обучение отвечал он и, хотя не учил сам, учителей проверял лично. Кацу всегда был своевольным, и ему это позволялось, но стоило всё же проследить, чтобы принцессу он обучал мягче, или выбрать ей другого наставника.

Оправдываться он не стал. Если принцесса хочет его упрекнуть – пусть делает это лично, при совете не посмеет. А пока есть дела поважнее её испуга.

– Если позволите, Киоко-химэ, я продолжу, – он взглянул на неё и, получив молчаливое одобрение, вернулся к рассказу: – За несколько дней до нападений в Иноси по всей провинции Хонто были схожие убийства. Такими же стрелами. Все убитые – люди. И если вы внимательно посмотрите, – он поднял стрелу так, чтобы каждый смог её разглядеть, – здесь оперение не бумажное, мы такое не используем. К тому же, – теперь он обращался непосредственно к Ямагучи Кунайо, – мой отряд может подтвердить, что во время похода и поисков Кусанаги мы видели подобные стрелы у ёкаев, с которыми говорили.

– Разве стрелы – достаточное доказательство? – даймё Западной области оглядел всех присутствующих, но больше никто не возражал Мэзэхиро. Вот и славно.

– Орудие убийства, присущее лишь одному убийце, не может быть недостаточным доводом, – подал голос Иоши.

Мэзэхиро с удивлением отметил: что-то хорошее из сына всё-таки выросло. А он уже волновался, что любовь к принцессе выветрила из головы Иоши весь разум.

– Виновные должны понести наказание, – подытожил Мэзэхиро. И, не позволяя больше никому вставить ни слова, тут же сменил тему: – Но сейчас давайте сосредоточимся на важнейшем: свадьба состоится завтра. И завтра у Шинджу появятся новые правители.

* * *

Хотэку слушал сёгуна, и ладони его покрывались испариной. Охота на ёкаев, охота на монстров начиналась. Он не знал, действительно ли они виновны в смерти императора, но это казалось неправильным. С чего вдруг они решили нарушить мир? Почему начинают открытую войну? Убивают императора? Насколько нужно обозлиться на людей или на власть, чтобы решиться на подобное?

Но больше всего Хотэку беспокоило то, что ёкаев почему-то не делили. Виноват один – наказание понесут все. Никто не изгнал бы людей из столицы, если бы отряд шиноби начал убивать ёкаев. Никто бы не задумался о том, что нужно избавиться от всех людей, потому что люди разные, наказания заслуживают только преступники. Почему с ёкаями иначе? Почему за действия одного платят все?

То, к чему ведёт Мэзэхиро-сама, свершится не во имя добра и справедливости, а во имя мести. Если люди встанут на этот путь – Шинджу запылает, как тысячу лет назад.

Когда Мэзэхиро поднял стрелу, которой убили императора, Хотэку показалось, что он видел подобные, но никак не мог вспомнить где. Люди не использовали перья, а лучников среди самураев было не так уж много. Но ёкаев с оружием он почти не встречал. Так откуда эта стрела, чья она?

Он отогнал эти мысли и сосредоточился на словах сёгуна. Остались ещё вопросы. Останется ли Хотэку, чтобы обучать уже не принцессу, но императрицу? Выступит ли она с ними против ёкаев? И как он позволит себе сражаться рядом с теми, кто выступает против таких же, как он, – тех, кто виноват только в том, что не родился человеком? Мэзэхиро не говорил о войне или гонениях, но Хотэку видел в его глазах, что именно к этому он ведёт. Это были глаза хищника. В них блестел недобрый огонь, жаждущий новых смертей.

* * *

Киоко легла в постель. Она сама сбросила с себя одежду и забралась под одеяло, надеясь, что Кая не придёт. Что никто не придёт. Норико тихо легла рядом, и Киоко привычно положила руку ей на голову, чтобы перебирать чёрную шерсть.

– Только ты у меня и осталась…

Норико ткнулась в неё носом и заурчала.

– Я с тобой навсегда.

– Ёкаи правда бессмертны? – Киоко хотелось верить, что так и есть. Она очень устала от хрупкости человеческой жизни.

– Увы, бессмертны только наши души, как, впрочем, и ваши. Мы просто живём немного дольше. Да и то – все по-разному.

– Я чувствовала его ки. Там, у фунэ. Даже после смерти он согревал меня своей любовью… – её рука дрогнула, но она не плакала. От слёз она тоже устала. – Они правда отправляются в Рюгу-Дзё к Ватацуми? Великие души этого мира. Он правда будет вечно созерцать прекрасный подводный мир из хрустального замка?

– Я не знаю, – прошептала Норико.

Но она должна знать. Кто, если не бакэнэко, живущие на пороге двух миров?

– Разве ты не общаешься с умершими? Разве ты не можешь узнать?

– Киоко, – в ее жёлтых глазах отражалась дымка Ёми, страны покинувших жизнь. – Мы уже говорили об этом, разве ты не помнишь? Почти сразу после того, как ты узнала, кто я. Первое, что ты хотела, – повидать брата.

– И маму…

– И маму. Мёртвым не место среди живых, а живым – среди мёртвых.

– И ты никогда не нарушала правила?

– Нарушала, конечно, – фыркнула Норико. – Именно поэтому отлично знаю, для чего они существуют. Я не знаю, где твоя семья, и не стану их искать. Может, их забрал к себе Ватацуми. Может, они нашли свой покой в Ёми. Может, подле кого-то ещё из богов. Я не стану их искать, чтобы не тревожить. Это жестоко для тех, кто ушёл, и жестоко для тех, кто остался.

– А разве не жестоко оставлять меня одну? Разве не жестоко в одночасье разрушить всю мою жизнь? Разве не жестоко забирать у меня мир, в котором я жила счастливой и любимой, и бросать на порог войны без единого родного человека?

Норико поднялась. Она сбросила руку принцессы и села на подушку напротив её лица.

– Киоко, прости, но тебе пора признать, что твоя жизнь и до твоего шестнадцатилетия не была сказочной. За тебя выбрали, как жить, чем заниматься и кого любить. Ты терпела безразличие того, кто должен был открыть перед тобой свою душу, и только сейчас получила его любовь. Только сейчас у тебя есть хоть какая-то свобода – и было бы славно, если бы ты не отдала её кому-то ещё, пытаясь сбежать обратно в мир выдуманного счастья.

Киоко не могла поверить, что Норико так с ней разговаривает. Даже те, кому Киоко глубоко безразлична и кто чтит её лишь по необходимости, обходились с ней добрее. Было больно. Все вокруг чего-то от неё хотели, но только она, эта кошка, требовала быть ещё сильнее и брать на себя ещё больше. Разве мало горя она перенесла?

– Всё это неважно, – Киоко улеглась спиной к Норико. – Мэзэхиро-домо устроит свадьбу, Иоши будет управлять империей, а я стану женой, как и должна была стать. Убийцу найдут и накажут. Того, кто украл Кусанаги, вероятно, вместе с ним. Всё встанет на свои места.

– Значит, это твоё место? Нянчить детей Иоши и делать вид, что нет в тебе никакого дара, никакого предназначения? – кошка выплюнула эти слова в затылок Киоко и, перепрыгнув принцессу, побежала к окну. – Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Норико выскочила из спальни и скрылась в саду. Киоко осталась одна. Она подтянула к себе колени и лежала, ненавидя весь мир и себя. Она говорила себе, что всё образуется. Всё будет хорошо. Больше некому умирать, так что её боль однажды притупится достаточно, чтобы снова чувствовать жизнь. Она исполнит свою роль, выйдет замуж и позволит Иоши всем управлять. По крайней мере, он здесь и ему можно верить. В его любви она больше не сомневалась. Отец действительно выбрал ей достойного мужа, и он ни за что не причинит ей зла.

* * *

Норико выбежала к озеру и злилась, злилась, злилась. Она искромсала кору нескольких деревьев, но легче не становилось. Дар Ватацуми, ради которого она преодолела море и потратила столько лет, достался самой неподходящей девочке – той, что даже не стремится быть значимой, чьи желания заключаются в безопасности и покое. Как такое вообще могло произойти? Почему из всех Ватацуми выбрал её? И выбирал ли он? Или отдал кусок своей божественной души вслепую, предоставив остальное людям?

Норико злилась. На богов за их равнодушие. На Киоко за слабость. На себя за свою неспособность достучаться до Киоко.

Она бегала, охотилась на бабочек, раздражающе ярких, царапала землю, рвала цветы зубами и грызла ветки кустов. В конце концов она выдохлась и завалилась на спину. Небо было почти безоблачным, оно растратило всю свою воду на день рождения принцессы.

Смотреть вверх было больно, ярко, поэтому она перевернулась и легла на живот мордой к озеру. Жаль, что оно мокрое, жаль, что по нему нельзя бегать. Рябь на воде рождала так много солнечных зайчиков… Киоко бы понравилось, как здесь сейчас красиво.

Киоко…

Норико вдруг подумала, что Киоко тоже смертна. Она тоже может исчезнуть вмиг, как исчез её отец. И уже Норико будет провожать с берега её душу, а потом ради её и своего покоя она ни за что не будет искать Киоко на той стороне.

Она представила, что лишится её навсегда, и сердце защемило болью, какой Норико не испытывала никогда. Стало трудно дышать. Захотелось вырвать этот ноющий клубок души из груди, только бы не чувствовать.

Так вот, значит, каково ей…

Норико поднялась. Не стоило обвинять Киоко. Нелегко оставаться сильной, когда твой мир рушится и ты остаёшься в одиночестве на пепелище.

«Только ты у меня и осталась…»

Киоко сказала ей это, а она ушла. И кто она теперь? Нет, она не бросит Киоко. Ни за что не бросит. Норико побежала обратно ко дворцу Лазурных покоев, добралась до нужного окна и впрыгнула в спальню. Кая стояла напротив постели, а Киоко сидела, опираясь на подушки, и равнодушно слушала.

– К свадьбе всё готово. Уж не знаю, как сёгун это устроил, но кухня готова, слуги тоже. Гости после дня рождения и не разъезжались даже, не успели.

Заметив, что принцесса её почти не слушает, она наклонилась и осторожно спросила:

– Киоко-химэ, вы правда этого хотите?

Киоко лишь слабо кивнула.

– Время не лучшее. Никогда не думала, что буду слушать о приготовлениях к собственной свадьбе после ночи, когда мы отпустим душу отца. Он должен был всё это устраивать. Он должен был выдавать меня замуж. Он, а не сёгун… – она тяжело вздохнула и посмотрела мимо Норико на сад. – Завтра я сделаю, что должна, не тревожься. Пусть никто не тревожится. Мы не нарушим традиций, соблюдём те, что сможем. И всё пройдёт как должно.

– Да, Киоко-химэ, – тихо ответила Кая, поклонилась и вышла. Рядом с кроватью принцессы стоял поднос с нетронутой едой.

– Прости, я погорячилась, – Норико вскочила на одеяло и легла, положив передние лапы на ноги Киоко. – Я буду рядом. Что бы ты ни решила, всегда буду рядом.

Киоко молча положила руку на голову Норико. Та потёрлась о ладонь мордой и заурчала. Киоко справится. Ей нужно время, но она всё преодолеет. Если она хочет по глупости выйти замуж, если она хочет разделить власть или даже отойти от неё – пусть. Только бы она была счастлива. Только бы хотела жить дальше.

Кто предан – предаст

Киоко пролежала весь день и всю ночь. Она не хотела подниматься и утром, но нужно было сделать последнее, к чему её готовили. Последнее, что ей осталось. Она выйдет замуж – и всё закончится. Можно будет забыть об обучении, о даре, о грядущей войне. Можно будет забыть обо всём и жить так, как она предполагала с самого детства.

– Киоко-химэ, вас ждёт Аими-сан, – оповестила Кая, входя в комнату с нарядом в руках. – Также меня просили передать, что Кацу-сэнсэй будет ожидать вас в условленное время в школе.

– Кацу-сэнсэй? – Киоко откинула одеяло и поднялась. – Разве в этом ещё есть необходимость?

Кая пожала плечами. За все годы прислуживания во дворце она не оставила этой странной привычки.

– Вы ведь станете императрицей. Верно, вам необходимо учиться. Не просто так Первейший выбрал для вас эту науку.

Первейший. Кая права, отец хотел, чтобы она хоть что-то смыслила в стратегии. Вряд ли один урок ей сильно поможет, но раз уж её ждут – почему бы и нет.

– А церемонии?

– О, не волнуйтесь. Мы успеем привести вас в должный вид после вашего возвращения. Церемония сочетания душ состоится, когда наступит стража сома. Наследование престола – сразу за ней. А дальше празднование.

– Хорошо, – Киоко зашла за ширму и позволила надеть на себя кимоно. Когда служанка закончила, она ощутила на спине странный холодок. – Кая, что это за наряд?

– Нравится? – Кая сияла. – Мы придумали, как сделать так, чтобы вам удобно было… ну… выпускать крылья, – она развела руки в стороны и взмахнула рукавами.

Киоко повела плечами и почувствовала лопатками ткань.

– Так, объясни, я пока не понимаю…

– Все слои кимоно с открытой спиной, там всё очень красиво отделано, потом снимем – я покажу. Хотелось сначала примерить. Удобное?

– Немного непривычно, но да, кажется, удобно. Но спина ведь сейчас закрыта?

– Это хаори, – она подцепила верхнюю накидку, которую надела поверх платья. – Оно плотное, никто и не догадается, что спина у вас открыта. Зато легко снимать. Хаори сбросили – и полетели, – она улыбалась, довольная своим изобретением, а Киоко совсем не чувствовала радости. Она знала, что должна быть благодарна, но сердце молчало.

– Спасибо, Кая, тебе и мастерицам, что сделали это. Замечательно придумано, – она улыбнулась по возможности искренне, но Каю, знающую её с младенчества, обмануть было не так просто.

Служанка поправила завязки на хаори и тихо проговорила:

– Не теряйте себя, Киоко-химэ. Теперь лишь вы – главная ветвь Миямото.

Она отступила на шаг, оглядывая Киоко.

– Зацвёл цвет добра –

в лицемерном саду всех

прекрасней цветов.

Киоко узнала стихотворение.

– Это ведь начало тех танка, что ты мне часто читала по вечерам?

– Как про вас писали, – служанка улыбнулась. – Самый светлый луч дворца. Вы ещё покажете, как ярко умеете светить. – Она посерьёзнела и заторопилась к выходу. – В павильоне Памяти вас ждёт Аими-сан. Пока будете с ней и в школе – мы с Суми приготовим ванну, одежду и косметику для церемоний. Я провожу вас, – она отодвинула сёдзи и вышла.

Киоко последовала за ней.

Аими-сан сидела на подушках, разложенных у стены. Перед ней было развёрнуто несколько свитков, в которых она что-то старательно сверяла. Аими-сан была из тех придворных дам, которые всегда знают, как лучше, и на всё имеют своё мнение. Она удивительным образом сочетала в себе веру в женскую власть над мужчинами и полное подчинение им же. Киоко так и не смогла постичь, как это противоречие умещается в одной душе, а в конечном счёте и пытаться перестала, приняв причуду как данность.

– Киоко-химэ, – женщина поднялась, чтобы глубоко поклониться. – Мы с вами давно не встречались. Позвольте мне выразить глубокие соболезнования. Ваша утрата – утрата для всей Шинджу, – она поклонилась ещё глубже, но лицо её оставалось неподвижным. Искусством удержания маски, которому она учила Киоко, наставница владела в совершенстве.

– Благодарю, Аими-сан, – Киоко села напротив неё, тем самым позволяя женщине вернуться на подушки. – Нам сегодня предстоит обсудить церемонию?

– О нет, Киоко-химэ, сегодня нам предстоит обсудить более деликатные вопросы, – она начала сворачивать свитки и откладывать их в сторону. Делала это неторопливо, размеренно, изящно. Киоко любила Аими-сан. Она была странной женщиной, но самой приятной из всех придворных дам. Она говорила с Киоко откровенно, хотя и учила её скрывать истину. – Мы поговорим о том, что вас ждёт после церемонии. Подскажите, вы собираетесь жить вместе, как жили ваши родители, или Иоши-сан останется во дворце Мудрости?

Киоко задумалась. Если бы она вышла замуж при живом отце – она бы покинула дворец Лазурных покоев. Но сейчас в её доме от всей семьи осталась лишь она.

– Я никуда не перееду.

Аими-сан кивнула:

– Разумеется. Но я спрашиваю о намерениях Иоши-сана, вашего жениха. Вы ведь знаете, при дворе мужчины и женщины, даже в браке, часто предпочитают раздельную жизнь.

– И браки их не прочнее рисовой бумаги.

– Киоко-химэ, чему я вас учила?

– Мы все души в открытом море, – заученно повторила Киоко.

– Верно, мы сходимся и расходимся, сплетаемся, соединяемся, но ветер переменчив, он может растрепать наши связи, и мы вновь будем одиноки или унесёмся в чужие объятия.

– Мой отец никогда не уносился в чужие объятия, – зачем-то сказала Киоко.

Ей не нравилось то, к чему клонит Аими-сан. Она знала, что в Иноси нет места ревности. Они дети моря, а с морем соседствует Сусаноо – бог переменчивого ветра, что не допустит вечного штиля. Но она не могла думать о том, что однажды её мир может снова рухнуть и она снова останется одна.

– Верно. Но Иоши-сан не ваш отец, – Аими-сан говорила холодно, но Киоко принимала это. Она знала, что наставница никогда не станет поддерживать её ложные надежды. – Хотя брак с вами сделает его императором. Мужчины редко укрепляют своё положение браком с женщиной, обычно всё обстоит наоборот. Вряд ли он упустит столь щедрый дар.

Киоко горько усмехнулась, и Аими-сан тут же заметила:

– Ваше лицо…

– …Не должно быть повестью о моей ками, – Киоко тут же вернула маску. Как бы её ни огорчали слова наставницы, жизнь будет идти своим чередом. Нет смысла гадать, каким будет Иоши. Она помнила его любовь. Если он перестанет её чувствовать – она об этом узнает. Если он будет чувствовать нечто подобное к кому-то ещё – и это она узнает. Какая-то польза от её дара точно есть. – Полагаю, раз Иоши станет императором, он будет жить во дворце Лазурных покоев.

– Разумно. Тогда обсудим то, что предстоит вам этой ночью, когда боги закроют глаза и перестанут следить за людьми.

Киоко почувствовала, как её лицо приобретает цвет алой розы, а щёки колет сотнями шипов. Она знала, что этот разговор должен состояться, но забыла. Из-за всего, что произошло, из-за дара, из-за смерти отца, из-за того, что боялась помнить. Но мало выйти замуж, нужно ещё быть хорошей женой. И ей придётся делать, что должно, несмотря на то что сейчас ей не хочется даже жить.

Беседа прошла лучше, чем она думала. Аими-сан ни слова не говорила о принуждении и долге, но очень много говорила о любви и красоте. То, как поэтично она рассказывала о том, что Киоко ожидает, дарило надежду, что её переживания напрасны. Так что к Кацу-сэнсэю Киоко шла в сопровождении Иоши, который ожидал её снаружи, обуреваемая смешанными чувствами: в сердце боролись стыд, страх и интерес, но пока никто не смог одержать победу в этом сражении.

Иоши заговорил с ней, когда они прошли полпути от дворца Памяти до здания школы.

– Я хотел попросить прощения, – сказал он. Киоко ждала продолжения, не понимая, за что он просит его извинить. – В тот день… Вы были кошкой, и я не знал, как поступить лучше, поэтому отнёс вас в покои. Кая позволила мне пройти… Я понимаю, что это против правил, поэтому…

Киоко не дала ему договорить.

– У нас всё против правил, Иоши, – она остановилась, чтобы посмотреть на него.

Почему-то, когда именно он заговаривал о правилах, которые сам же с рождения нарушал, предпочитая избегать её, внутри всё закипало.

– По правилам мы не должны были даже видеться с моих шестнадцати лет. Никто не должен меня видеть. По правилам после дня рождения я не должна была покидать дом, потому что именно так живут все придворные дамы. Мы ведь видим их лишь по особым случаям, таковы обычаи. По правилам ты должен был приходить к нам три дня, вести беседы с отцом, – её голос дрогнул, но она смогла взять себя в руки, – и слушать, как где-то там, за стенами и полотнами ткани, я играю на фуэ. По правилам мы должны были писать письма, хайку и танка всё то время, что знаем друг друга. То есть всю жизнь. По правилам ты должен был посылать подарки и цветы гораздо чаще, чем в большие праздники, и гораздо более красноречивые. У нас никогда ничего не было по правилам. Давай не будем начинать на них опираться.

Иоши молча выслушал её, а в конце только тихо ответил:

– Как скажете, госпожа, – и поклонился.

Вот и весь разговор. Они продолжили путь. Это было грубо, но у неё не осталось сил на соблюдение правил. Не с ним.

Они молча дошли до школы. Перед тем как войти, Киоко посмотрела на Иоши и хотела что-то сказать. Что-нибудь. Не обрывать эту недолгую встречу так. Они ведь сегодня соединят свои жизни, а он просто заботился о ней. Разве он заслужил такую грубость?

– Спасибо, Иоши, – она смотрела в его глаза цвета жареного каштана. Добрый, мягкий взгляд. Подумать только, когда-то она действительно считала его холодным и бесчувственным. – Ты позаботился обо мне лучшим образом, тебе не за что просить прощения. Я уже говорила, но повторю: я хочу простой искренности между нами. Без оглядки на условности. Надеюсь, сегодня я совсем перестану быть для тебя госпожой и стану любимой женщиной.

– Но вы для меня уже… – он подался вперёд, но остановился, не осмелившись коснуться.

– Вот об этом я и говорю. Мы никогда не жили по правилам, которые приносят удовольствия, но почему-то продолжаем следовать тем, что доставляют неудобства, – она позволила себе горькую улыбку. Настоящую. – Мне пора. Надеюсь, в этот раз в меня не станут целиться из лука.

– Не станут, – твёрдо сказал Иоши. Но больше ничего не добавил.

Кацу-сэнсэй сидел. Лука при нём не было, стрел тоже. Помещение устилали татами, но на них не лежало даже подушек. Вообще ничего. Завидев Киоко, учитель поднялся и глубоко поклонился.

– Киоко-химэ, приветствую на втором уроке, – он сел обратно. Ни извинений, ни слов утешения.

– Доброго утра, Кацу-сэнсэй. К своему стыду, я не поняла, что наш урок начался, и приняла вас за врага, – она села напротив.

– Я и был вашим врагом. Тот, кто нацелил на вас стрелу, не может быть другом. Но именно враги держат нас в готовности и не позволяют сдаваться.

– Значит, так вы обучаете?

– Я хотел, чтобы вы усвоили: враг бессилен, если он не знает, что он ваш враг. Война – это путь обмана.

– Но разве мы на войне?

– Лучший способ начать войну – выдать её за то, что призвано сотворить мир. Вы не заметите, когда война начнётся. Вы не поймёте, если не будете готовы увидеть истинную суть происходящего.

Несуразица. Даже слепой заметит войну. Трудно не заметить тысячи смертей, горящие города и воюющие армии.

Видимо, замешательство Киоко всё-таки отразилось на лице, потому что Кацу-сэнсэй пояснил:

– Война не всегда такая, какой нам её рисуют хранители памяти. Это не только большие сражения, не только осады и уничтожение городов. Всё начинается с малого – с замысла. Если кому-то нужна война – он не пойдёт сразу крушить врага. Если это хороший полководец – он сначала посеет в умах зёрна нужных размышлений, подождёт, когда они прорастут, и только затем начнёт действовать открыто. И даже тогда война останется путём обмана.

– Разве действовать открыто и идти путём обмана – не противоположные решения?

– Вовсе нет. Действовать открыто означает не таиться. А выворачивать правду можно при любом раскладе. Шиноби выбирают скрываться. Воины – лгать. Два разных пути.

– Но оба – пути обмана, – подвела итог Киоко. Она с трудом понимала, о чём толкует учитель, но старательно запоминала его слова. Акихиро-сэнсэй говорил, что иногда знания нужно просто заучить. Тогда, если придёт время действий, разум сможет принять верные решения, опираясь на эти знания. Опыт, конечно, лучше, но военный опыт Киоко получать не хотела, это она знала наверняка.

– Верно. Как много людей знают о вашем даре, Киоко-химэ?

Она задумалась. Наверное, весь дворец. А может, уже и все жители Шинджу. Такая новость наверняка быстро разошлась.

– Вот видите, – продолжал Кацу-сэнсэй, не дожидаясь ответа, – он мог бы стать преимуществом, если бы никто о нём не знал. Знают люди – знают и ёкаи. И если императора действительно убили они – они будут готовы к тому, что вы можете принимать чужой облик. В сражении вы их этим не удивите, как пытались удивить меня. Приём действенный, но лишь для тех, кто вас совсем не знает. То есть теперь совершенно бесполезный.

Она вздохнула. Урок становился занимательным. Киоко любила сложные задачи, в которые входили уравнения и фигуры Акихиро-сэнсэя и исторические неточности и пробелы, каждый из которых представлял собой увлекательную головоломку. Кажется, стратегия и есть сборник политических и военных задач. Если бы она знала её раньше, уроки истории стали бы для неё ещё привлекательнее.

– Что ещё мне нужно знать?

– Что вы поступили верно, когда сбежали.

– Верно? – это её действительно удивило.

– Вы оценили обстановку, поняли, что ваше преимущество не подействовало, и отступили. Так поступают воины. В заведомо проигрышный бой идут только безумцы. Я застал вас врасплох, но, если всё же вам доведётся решать, где, как и когда нападать на противника, сначала обдумайте условия победы и только затем ищите сражений.

Наконец Киоко поняла, что ей так нравится в этом учителе. Он говорил с ней как с остальными. Не как с принцессой, не как с девушкой, которой не стоит забивать голову мужскими глупостями. Он говорил просто, прямо. Не преувеличивал её значимость, но и не преуменьшал возможности. Учил её, что делать, если ей придётся сражаться, даже не обсуждая, насколько низка эта вероятность.

– Кацу-сэнсэй, не могу держать это в себе и вынуждена сознаться.

Он лишь слегка наклонил голову, давая понять, что слушает.

– Я глубоко сожалею, что мне не довелось посещать ваши уроки раньше.

* * *

Иоши готовили к свадьбе так, как готовят будущих императоров: множество слуг – не только семьи Сато, но и из дворца Лазурных покоев – стеклись к нему, чтобы привести его в надлежащий вид. Три человека отмывали его так, что кожа раскраснелась и саднила. На него надели двенадцать слоёв одежды – на манер женских нарядов – по числу жемчужин в Рюгу-Дзё. Ему не позволили надеть доспехи, даже парадные. Так женятся самураи, но не будущие правители. И конечно, ему не позволили взять даже сёто, поэтому он спрятал в рукаве танто – на всякий случай. Эта предосторожность ещё ни разу себя не оправдывала, но Иоши всё равно предпочитал безопасность правилам.

Перед выходом из дома ему завязали глаза шёлковой лентой, чтобы не видеть невесту до брака. В их случае эта традиция потеряла всякий смысл, и всё же они её исполняли.

Его отвели к Кокоро, где он вслепую ступал по камням к острову священных сосен. Считалось, что, если жених поскользнётся и не сумеет дойти до невесты, Ватацуми не одобряет этот союз. Иоши дошёл спокойно, о камнях он не переживал. Ватацуми не из тех богов, что вмешиваются в дела людей, да и боги не из тех созданий, что вмешиваются в дела смертных.

На острове было, как всегда, ветрено. Волосы Иоши, обычно собранные в тугой пучок, сейчас были распущены и беспорядочно развевались. Они не лезли ему в лицо только благодаря тому, что боковые пряди убрали вверх, сохраняя видимость его принадлежности к самураям. Почти та же причёска, что он сделал Киоко. Даже волосы у них почти одной длины… Почему-то эта мысль, совершенно незначительная и даже нелепая, – он бы никогда и никому не осмелился её озвучить – согрела его.

Иоши подвели к одной из сосен. Он знал, что у другой стоит Киоко. И она его видит. Иоши старался выглядеть невозмутимым, но от осознания неравности их положений стало не по себе. От ощущения собственной уязвимости захотелось опустить плечи, сжаться, уменьшиться, но он не позволил себе такой слабости. Скоро всё закончится.

Он не мог её видеть, не мог её касаться, но он её слышал и чувствовал. Она была совсем рядом, дышала в такт с шумом сосен, сливалась в его сознании с этим островом – священным, божественным. Иногда его называли сердцем сердца Шинджу – сердцем Кокоро. Если бы у империи была ки, она брала бы своё начало здесь. Сейчас Иоши чувствовал, что, если бы у империи была ки, она брала бы своё начало в ней – истинной дочери Ватацуми и Инари, той, что владеет ками дракона, той, что стоит подле него и собирается подарить ему своё сердце.

Ладони вспотели.

Он почувствовал, как его запястья касается шёлк, – мико обернула руку одним концом ленты и завязала его. Другой конец предназначался Киоко. Почти едины. Почти.

– Услышь, Инари,

прекраснейшая Инари,

подарившая

земле изобилие,

а нашим душам – тела.

Мико говорили только стихами танка. В них никогда не было рифмы, но неизменно присутствовал единый ритм. Жители Шинджу верили, что боги способны слышать слова, сказанные лишь в таком ритме, лишь с таким количеством слогов.

– Сплети две души:

Миямото Киоко,

Сато Иоши –

лентой единой судьбы,

чтобы шли они рядом.

Воздух зазвенел. Иоши узнал бы этот звук из тысячи других. Летящая стрела. Миг – и лента, которой они были связаны, натянулась, а в следующее мгновение ослабла, порванный конец безвольно повис на его запястье.

В тот же момент с Иоши слетела повязка. Одна из мико сняла на последних словах о судьбе, тогда же, когда в воздухе просвистела стрела.

Он не обернулся посмотреть на стрелу. Он слышал, откуда она летела. Только взглянул на Киоко, убедился, что она цела, – и бросился прочь с острова. Лучник не мог уйти далеко. Судя по дальности выстрела, это не походный лук, а с большим, в шесть с половиной сяку[20] высотой, не побегаешь.

– Иоши, – остановил его крик отца. – Я займусь им.

Иоши обернулся. Сёгун посмотрел на мико и кивнул:

– Продолжайте церемонию.

Он посмотрел на кинжал, который уже сжимал в руке. Посмотрел на Киоко. Её лицо ничего не выражало. Кожа гладкая и тёмно-коричневая. Брови – две жирные угольные точки. Все черты лица отрисованы перламутровыми линиями, а на щеках, висках и шее рассыпались мелкие, едва различимые ракушки и цветные камни. Она представляла собой мокрый морской берег. Никто никогда не рисовал на лице ничего подобного, но она всегда была иной.

Иоши забыл о стреле – перед ним стояла истинная дочь дракона, чьё тело создано, чтобы его омывало море. Только глаза его насторожили. Всё такие же лазурные, яркие, но сейчас – совершенно пустые. В её взгляде нельзя было прочесть ни капли испуга, ни чего-то ещё.

Тогда Иоши снова повернулся к отцу.

– Где стражники? Они же охраняют весь сад. Как это вообще допустили?

Мэзэхиро лишь протянул руку и выразительно посмотрел на кинжал.

– Отдай это мне. Наверняка ёкай обманом пробрался. Стрела была с птичьим оперением. Я найду его, тебе не о чем беспокоиться.

Иоши вложил кинжал в протянутую руку сёгуна и вернулся. Отец прав, Иоши не стоит уходить. Не из-за свадьбы и трона – из-за Киоко. Если она не опасается смерти – ему стоит опасаться за неё, стоит оставаться рядом.

Церемония продолжилась, словно ничего не случилось. Удивительным образом стрела перебила ленту ровно тогда, когда её нужно было разрезать. Если кто-то хотел помешать свадьбе – он опоздал.

* * *

Киоко чувствовала поразительное равнодушие ко всему происходящему. Её прекрасно подготовили к свадьбе, сделав тот макияж, о котором она просила, но даже он не доставил особой радости. Всё казалось неправильным.

Возможно, из-за отца, хотя она знала, что смогла отпустить его душу. Ей всё ещё было больно, но вместе с болью в конце концов пришло смирение.

Возможно, из-за надвигающейся войны. Урок Кацу-сэнсэя оказался неожиданно интересным, но то был лишь урок, а настоящая угроза пугала.

Возможно, – хотя в этом Киоко не хотела не только признаваться, но даже допускать возможность – из-за слов Норико. Она могла оказаться права. Ещё и утренние слова Каи не выходили из головы… Она последняя из рода Миямото. Последняя из главной ветви правления. Имеет ли она право оставаться в стороне?

После церемонии её снова умыли, переодели, поохали над ней по поводу стрелы – вот так свежая сплетня для всей империи! – и нанесли более сдержанный макияж: лицо императрицы не должно быть украшено. Ровный тон, брови у переносицы и чёрные зубы. Зубы ей нравились меньше всего. Чернота внутри открытого рта должна была придавать лицу ещё больше сходства с театральной маской, но на самом деле, конечно, никто не видел дыру, видели просто чёрные зубы, что вызывало отвращение у Киоко.

– Это обязательно? – уточнила она перед тем, как ей нанесли пасту.

– Для церемонии – да, – непреклонно заявила Кая. – Киоко-химэ, вы позволяете себе слишком много отступлений от правил. Придворные хотят увидеть ту императрицу, какую ожидают. Не навлекайте на себя гнев своих подданных.

Киоко вздохнула. Вот и попробуй почувствовать радость, когда на тебя ложится бремя чужих ожиданий.

Церемония проходила в тронном зале. Киоко и Иоши вошли туда вместе, их встретил Мэзэхиро-домо. Он должен был торжественно передавать Кусанаги, но Киоко думала, что в этот раз они просто пройдут к тронам и займут свои места. Однако в руках сёгуна был большой цуруги, чем-то похожий на настоящий Кусанаги, но всё же не он. Мэзэхиро вручил меч Иоши с какими-то словами о службе народу Шинджу и о чём-то ещё в этом духе. Киоко не слушала. Солнце висело высоко, и в набитом людьми зале ей стало душно. Всё, чего она хотела, – поскорее сесть.

На её шею упало ожерелье. Мэзэхиро-домо надел на неё Ясакани – украшение из яшмы: согласно легенде, его оставила Инари своей первой дочери, но на самом деле это ожерелье терялось уже десятки раз и заменялось новым. За реликвией императрицы никто не следил столь же тщательно, как за Кусанаги.

В конце концов им позволили пройти дальше, они сели, подняли свои меч и ожерелье – и их признали новыми правителями. Зал наполнился радостными возгласами, и Киоко стало ещё хуже. Скорее бы всё закончилось, скорее бы вернуться домой. Но отдых от толпы её ждал только вечером. Наступило время подарков и поздравлений. Из всей бесконечной череды даймё и придворных Киоко запомнила только Акихиро-сэнсэя. Он преподнёс ей свиток – сборник стихов – и наговорил чего-то туманного и неясного, словно предупреждая:

– Сердце дракона,

вновь воспылавшее, – весть

мира кончины.

Киоко попыталась вникнуть в смысл его слов, но сознание путалось и плыло. Иоши что-то ответил учителю, но она не расслышала, что именно. Тогда Акихиро-сэнсэй просто передал ей свиток через Каю с просьбой прочесть его позже. Киоко согласилась, но про себя решила, что старик совсем помешался на своей поэзии, раз даже сейчас, после всего, пытается заставить её читать стихи.

И всё же она попросила Каю отнести свиток в её комнату, не оставлять с прочими подарками. Акихиро-сэнсэй поклонился и ушёл. За ним сотни людей ожидали своей очереди.

* * *

Мэзэхиро стоял за правителями вместе со стражниками и наблюдал за происходящим с тихой радостью. Всё так, как и должно быть. Зря император Мару отменил свадьбу. Не сделай он этого – всё могло быть иначе.

Люди шли и шли. Иоши с благодарностью принимал подарки и даже вёл короткие беседы с особо значимыми гостями, а вот Киоко-химэ, – нет, теперь уже Киоко-хэика, – выглядела неважно. Он подозвал её служанку и тихо спросил:

– Похоже, императрице дурно. Может, ей нужен воздух?

– Я думаю, ей нужно домой, – возразила женщина. – Или в не столь людное место.

Мэзэхиро подумал несколько мгновений и кивнул.

– Пора начинать празднование. Пусть гостей ведут во дворец Вечной радости.

Она поклонилась, что-то сказала императрице, и та согласно кивнула. Среди слуг разлетелись новые поручения, и зал быстро опустел. Остались только молодые правители, стража, несколько слуг и сам Мэзэхиро. Он обошёл трон Иоши и встал перед сыном.

– Первейший, прежде чем вы отправитесь делить свой праздник с гостями, отдайте приказ, и я поведу отряд очищать провинцию Хонто от зла, – говорить так с ним было непривычно, но правила есть правила, и Мэзэхиро намерен их соблюдать. Теперь сын – его господин. И пока он будет служить империи – сёгун будет служить ему.

– Что значит очищать от зла? – Киоко-хэика сидела прямо. Когда толпа схлынула, ей явно стало легче.

– Киоко-хэика, – он поклонился ей, чтобы выказать своё почтение, хотя его покоробило столь грубое вмешательство. – Ёкаев, чьи стрелы стали смертью вашего отца и многих людей провинции и Иноси, чья стрела сегодня едва не помешала священной церемонии, следует наказать. Мы должны очистить Иноси. Их здесь немного, но они есть. Потом нужно изгнать их из провинции, чтобы обезопасить дворец. Необходимо расширить запретную для них территорию за пределы дворца.

– Убийцу не удержали стены дворца и запрет здесь, но вы полагаете, что его удержит запрет там? Мы лишим наших подданных домов. Можете ли вы доказать, что среди них есть враги?

Мэзэхиро собрал всю свою волю, чтобы не заскрипеть зубами от досады, и терпеливо пояснил:

– Мы обыскивали дома ёкаев в прошлом походе в поисках Кусанаги. Мы видели их стрелы. Они такие же.

– Разве отец не запретил вам обыск?

– Запретил, но позже изменил своё решение, – Мэзэхиро терял терпение.

В глазах Киоко-хэика блеснуло нечто, похожее на недоверие, но тут же подёрнулось пеленой усталости. Теперь заговорил Иоши:

– Делайте, что должны. Не убивайте, но очистите земли для людей. Если ёкаи виновны в происходящем – нам следует принять меры. Не будем с этим медлить.

Похоже, он сумел воспитать достойного сына. На императрицу Мэзэхиро больше не смотрел. Только поклонился императору и сказал:

– Я подготовлю приказы для даймё, областной охраны и самураев провинций. Им следует усилить защиту, – после чего зашагал к выходу.

Если она и хотела что-то ещё возразить, то упустила эту возможность.

* * *

– Моё слово не имеет значения? – Киоко смотрела на него холодно, отстранённо. Не было похоже, что она злится, скорее просто уточняет.

– Имеет, но, Киоко, – имя непривычно прокатилось по языку, теперь они равны, теперь она для него просто Киоко, – ёкаи нападают на людей, убивают. Они убили твоего отца. Разве ты не хочешь наказать виновных?

– Моего отца? Это был убийца. Ёкай, шиноби, самурай, торговец – какая разница? Нужно искать убийцу, а не гнать из Иноси – и тем более из провинции – всех, кого твой отец подозревает. И зачем ему даймё других областей?

Иоши старался не злиться. Напоминал себе, что Киоко ничего не смыслит в политике, а значит, нужно быть терпеливым. Она имеет такое же право на своё слово, как и он. Он просто всё спокойно объяснит.

– Киоко, послушай. Ёкаи уже нападали на нас однажды. Самая кровавая война была с ними. Люди проявили невероятное великодушие, позволив им остаться на острове, заключили перемирие, выделили земли…

– Пустые выжженные западные земли. Я знаю. Безграничное великодушие, – всё тот же бесцветный голос.

– Но в итоге они расселились по всей земле Шинджу!

– Всё ещё гонимые и ненавидимые здесь. Разве все они чудовища? Ответь себе, Иоши. Ты знаешь одного. Тот, что помогал мне, тот, что служит твоему отцу, тот, что верен Шинджу и принёс клятву империи. Разве он чудовище? Зло во плоти? Его ты тоже изгонишь?

Её голос не дрожал, а вопрос не требовал ответа. Она была уверена, что он этого не сделает. Она хотела убедить его, что не все ёкаи заслуживают такой участи, но этот сад давно зарос сорняками и требовал прополки. А Хотэку…

Хотэку был единственным ёкаем во дворце.

Хотэку был единственным, кто мог беспрепятственно войти к императору.

Хотэку был самураем – тем, кто любого может провести во дворец, показать все охраняемые места и все бреши в обороне, помочь просочиться и в хранилище даров, и в тронный зал, и в сад Божественных источников.

Он должен сказать Киоко. Только вот Киоко не поверит. Не станет, не захочет. Иоши встал перед выбором между долгом и любовью. Снова. Он коснулся шрама на скуле.

В то утро Иоши проснулся рано. Отец иногда обучал его по утрам – до того как он поступил в школу – и в этот раз велел сыну пробежать по территории дворца три круга, прежде чем они начнут. Иоши иногда хитрил и срезал круги. Это было нечестно, но мир ещё не был таким строгим и требовательным к шестилетнему сыну сёгуна.

Срезая второй круг и пробегая мимо дворца Лазурных покоев, Иоши заметил движение на балконе. Он остановился, притаился в кустах ярко-розовой азалии, чтобы остаться незамеченным, и присмотрелся.

На балконе стояла девочка в распахнутом кимоно, под которым был тонкий нагадзюбан. Рядом – мальчик постарше. «Наверное, Киоко-химэ и Хидэаки-дэнка», – подумал тогда Иоши. Только вот принцесса была совсем не такой, какой должна была быть. Девочки не могут так выглядеть. Её волосы были растрёпаны, её лицо светилось от чувств, а наряд совсем не походил на одежду, в которой можно показываться людям. Иоши не раз видел девочек, но ни разу – такую.

Он знал, что женится на Киоко-химэ, когда вырастет. Он представлял себе девочку, которая, как и другие, ходит на уроки к Акихиро-сэнсэю, – прилежную, послушную, опрятную, красивую и правильную. Иоши презирал саму идею женитьбы – зачем воину дома какая-то жена?

Только Киоко-химэ оказалась совсем не такой, как он представлял. Она не выглядела правильной. И это его покорило.

В тот день он не мог перестать о ней думать. В мыслях снова и снова возникал образ девочки на балконе, что смотрит на восходящее солнце, чьи волосы и одежды мягко треплет ветер и чьи глаза – необычайно голубые, каких ни у кого нет, – как будто светятся. И её улыбка… Он никогда не видел девочек с улыбками. А она улыбалась.

На беду Иоши, именно в тот день отец решил развивать его ловкость. Он учил уклоняться от летящих стрел – учебных, совершенно не острых, – но они то и дело попадали в броню. Никогда до этого Иоши не был таким рассеянным на занятиях. Отец был зол. Очень зол.

– Иоши, справа, – он пустил стрелу слева. Мальчик не заметил этого, отклонился влево и зачем-то пригнулся. В итоге стрела – учебная и совершенно не острая – рассекла ему скулу так, что лекарю пришлось зашивать рваную рану. Но это было потом. Сначала Иоши рассердился на себя и на Киоко-химэ, запретил себе впредь вспоминать о ней и настоял на том, чтобы продолжить урок, несмотря на рассеченную скулу.

С тех пор он решил избегать её наяву и в мыслях. С тех пор между долгом и своими чувствами он всегда выбирал долг, как и подобает воину.

И сейчас он обязан выбрать долг. Хотя и принял свою любовь, она снова встала между ним и тем, что нужно для страны. Он не совершит ошибку. Он поступит, как требует кодекс. Он теперь даже не самурай – император. Его госпожа теперь – Шинджу. Иоши сумеет сделать всё, что нужно для её защиты.

И для защиты Киоко, которая сама не подозревает, кому позволила стать её другом.

* * *

– Я не могу на неё смотреть, – сокрушалась Норико, кружа у входа в додзё. Хотэку сидел рядом в траве и пытался медитировать, но бакэнэко уже не меньше коку причитала о том, что нужно как-то помочь Киоко. Только ответ на вопрос «Как?» всё не находился.

– Норико, если ты сейчас не замолчишь, я тебя выгоню отсюда, – ровно произнёс он. Сдерживать гнев было трудно. Он старался, но ярость из-за несправедливости накатывала нескончаемыми волнами.

На мгновение воцарилась блаженная тишина, но Норико быстро опомнилась и снова её нарушила:

– Угрожать мне будешь? – раздалось шипение. Ну прекрасно, два раздражённых ёкая – то, чего не хватало этому дворцу.

– Норико, – он открыл глаза, она остановилась. – Мир не вертится вокруг одной Киоко-хэика. За стенами этого дворца тысячи, сотни тысяч ёкаев рискуют лишиться дома, если не самой жизни. Я понимаю, что тебя беспокоит её состояние, но меня сейчас несколько больше беспокоит будущее всех ёкаев в этой империи.

Она ничего не ответила, только села к нему спиной. Хвост дёргался, выдавая недовольство, но, видимо, сказать ей было нечего. И славно, может, она наконец даст ему помедитировать и успокоиться, чтобы решить, как поступить правильно. Быть в одном строю с людьми против ёкаев он не хотел, но и сбегать не собирался.

– Хотэку… – голос Норико стал настороженным. Нехорошо это, бакэнэко не так просто застать врасплох. – К нам идут твои друзья.

– Мои друзья? – он встал и всмотрелся туда, куда вели садовые дорожки, но пока ничего не видел.

– Сёгун.

– А, наверное, хочет обсудить поход или что-то ещё. Может, отдать приказ, я до сих пор не знаю, останусь ли учить принц… императрицу или отправлюсь со всеми, – на всякий случай он понизил голос, чутьё било тревогу. – А ты чего так насторожилась?

– Он не один. С ним другие самураи, и они, кажется, вооружены.

* * *

А ведь он знал, что с этим парнем что-то не так. Знал. Чувствовал. Не может простой человек быть настолько бесшумным. Не может обладать такой ловкостью. Звериной. Не может самурай, вчерашний ученик, быть лучше опытных бойцов.

Мэзэхиро вышел к додзё и остановился. Рядом стояли его верные самураи. Те, в чьей преданности он не сомневался никогда, кому мог доверить самые грязные дела, кто никогда не задавал вопросов и всегда беспрекословно исполнял приказы.

Хотэку смотрел прямо на него – ни удивления, ни испуга. Взгляд открытый, смелый. Что ж, это его возможность принять смерть достойно.

Мэзэхиро поднял лук – свой любимый, большой, с крепкой тетивой, не в пример пеньковым в походном оружии. Достал из колчана стрелу, наложил её, крепко зажал большим пальцем и натянул тетиву за ухо. Его самураи обнажили мечи и заходили с обеих сторон.

– Вот и пришёл твой конец, ёкай, – он выплюнул последнее слово и отпустил тетиву. Воздух засвистел.

Обман проложит тропу

– Он сделал что? – Киоко показалось, что она ослышалась. Она сидела на полу своей комнаты и разворачивала свиток, который подарил Акихиро-сэнсэй. Когда она услышала новость – свиток выпал из рук.

– Выстрелил в Хотэку!

Всё-таки не ослышалась.

– Как он узнал, Киоко? Как? – Норико волновалась. Её шерсть стояла дыбом, а хвост звучно лупил по полу.

Киоко сразу поняла – как. Во дворце был только один человек, который мог выдать Хотэку. Один из всех, кто знал о его природе и ненавидел ёкаев так же сильно, как сёгун. Зря она ему доверилась.

– Он жив? – она сама удивилась, как у неё получается сохранять полное спокойствие. Киоко не верила, что его так просто убить. Сёгун может быть прекрасным воином, но у Хотэку есть то, чего нет ни у одного из самураев. У него есть небо.

– Жив, улетел. Они умом не блещут, раз решили пойти на крылатого ёкая с одним лучником. Но стрела ранила его в ногу. Наверное, скроется в Ши, куда люди не сунутся. Вряд ли мы его ещё увидим.

– И хорошо бы не увидели. Он будет глупцом, если попытается вернуться, – кивнула Киоко. Она заметила, что раздражение Норико сменяется подавленностью. Она ощущала ноющую боль, которую Норико пыталась запрятать куда-то очень глубоко. – Как ты себя чувствуешь? О тебе никто не знает, тебе не о чем тревожиться.

– Да, – Норико отвернулась. – Главное ведь, что он остался жив, верно?

Киоко села с ней рядом.

– Ты можешь тосковать о нём. Я тоже буду тосковать.

Норико повернула мордочку, и Киоко впервые увидела в её глазах печаль. Но вот кошка тряхнула головой – и грусти как не бывало.

– Не говори глупостей. Живой – и ладно.

Киоко только потрепала её по голове. Если Норико так легче, она не будет мешать бакэнэко притворяться.

– Мне нужно поговорить с Иоши. Он приказал выселить всех ёкаев из столицы и всей провинции Хонто, и я даже думать не хочу, чем это может обернуться. Он меня совсем не слышит. Норико, откуда в них столько ненависти?

– Знали бы мы откуда, может, смогли бы что-то изменить…

Киоко поднялась. Нужно поговорить с ним. Он предал её и выдал Хотэку, и если он надеялся, что она ему это простит, то империей правит глупец.

– Никуда не уходи, – бросила она Норико. – Лучше тебе лишний раз не показываться никому на глаза.

Кошка бросила на неё презрительный взгляд.

– Киоко, я тебя люблю, но запирать ты меня не будешь. И не сможешь.

– Я ведь просто боюсь за тебя, – попыталась оправдаться Киоко.

– Я заботилась о себе здесь много лет. И ещё больше – в местах более опасных. Мне ничего не грозит.

– Если ты уверена – хорошо. Но знай, умрёшь ты – и у меня вообще никого не останется. Так что по возможности прилагай к выживанию немного больше сил, чем обычно. Пожалуйста.

– Буду ходить ещё тише и держаться ещё незаметнее.

– Это меня устроит, – Киоко улыбнулась и вышла.

У входа в дом её ждал стражник – не Иоши. Скрывать чувства получалось всё лучше, поэтому, когда она дошла до тронного зала, она уже представляла собой совершенно равнодушную женщину. Чувства, особенно ревность, злость и раздражение, являлись для женщины в Шинджу позором едва ли не большим, чем быть отвергнутой.

Она села на трон по правую руку от императора.

– Я рад тебя видеть, – мягко и тихо сказал Иоши.

Она не стала ходить вокруг да около. Она просила его быть честным, не играть, и сама намерена поступать так же.

– Ты полагал, я тебе это прощу?

– Нет.

Этого ответа она не ожидала.

– Я знал, на что иду. Но я император, и между любовью и долгом я должен выбирать долг, – холодность его голоса напомнила Киоко о том, почему она избегала его все эти годы.

– Император, вот как. Убивать друзей – таков твой долг? – она смотрела на его профиль, очерченный светом, и боялась услышать ответ.

– Если придётся, – он повернулся и встретил её взгляд прямо, с достоинством, как и подобает императору, – да.

Он не отводил глаза, и в конце концов это пришлось сделать ей.

– Вот как, – она поднялась и направилась к выходу. – Я уведомлю Каю, что ты остаёшься во дворце Мудрости.

Она знала, что позволяет себе слишком много. Знала, что он может отдать приказ – и его вещи окажутся во дворце Лазурных покоев, если понадобится – в её спальне. Может отдать приказ – и её казнят за дерзость императору. Она сама дала ему эту возможность, вложила в руки силу, которую он теперь может использовать против тех, кто ей дорог. А таких людей – или не людей – и без того осталось слишком мало.

Но он молчал. Под эхо собственных шагов она вышла в сад и сделала глубокий вдох.

* * *

Хотэку лежал в тёмной прохладной пещере, пока Хока возилась с его раненой ногой. Боль уже отступила, поэтому иногда он порывался встать или хотя бы взглянуть на рану.

– Ты посмотри, десять лет прошло, а всё такой же, – ворчала Хока. – Не ёрзай, а то затолкаю тебе эту траву в пасть.

Хотэку послушно улёгся обратно, прекрасно помня, что она никогда не бросается пустыми угрозами.

– Насколько всё плохо?

– Жить будешь. Что за глупец стрелял тебе в ногу?

– Глупец стрелял не в ногу, но я успел взлететь, так что легко отделался. Ходить тоже буду?

– Даже бегать.

Он улыбнулся.

– Спасибо, Хока. Я знаю, что ты злишься на меня, и ты в этом права. У меня нет оправданий перед тобой. У меня даже для себя их нет. Прости, что я прилетел сюда…

– Я знала, что так будет, – она закончила накладывать вонючую смесь из трав и своей слюны ему на рану и села рядом.

– Ты видела это будущее?

Хока фыркнула:

– Как будто нужно видеть будущее, чтобы понимать, что люди у власти захотят тебя убить, как только узнают, что ты ёкай.

– Я хорошо скрывался.

– Видимо, недостаточно хорошо.

Хотэку задумался. Если бы Норико не узнала или хотя бы Киоко-хэика… Если бы он был осторожнее и не позволил узнать императору…

– Знаешь, мне кажется, я даже рад, что так вышло.

– Да что ты? – на её морде появился ехидный оскал.

– В детстве я думал, что заточён здесь, но теперь понимаю, что только здесь я и был свободен.

Её взгляд смягчился, она легла и, слегка вытянув морду вперёд, лизнула его в щёку.

– Я рада, что ты здесь, Хотэку.

Это напомнило ему детство. Они лежали в этой же пещере, Хока зализывала его царапины, а он рассказывал, как летал с чижами, повторяя их прыжки с ветки на ветку, пока очередная под ним не подломилась.

– У тебя же крылья, Хотэку, как ты умудрился упасть? – смеялась она.

А он, задетый этим замечанием, бурчал в ответ:

– Ну мам, она была близко к земле, я даже понять не успел, что падаю…

Сейчас Хотэку чувствовал то же тепло. Акито не солгал, когда говорил, что Хока его ещё любит. А он их бросил. Как он мог променять эту жизнь на жизнь в Иноси? Он почувствовал, как из глаза покатилась слеза. Одна. Хока проворно слизнула её и ткнулась носом в щёку.

– Такой большой мальчик, а плачешь.

– Ма-а-ам, – он сам не понял, как это вырвалось. Такое же протяжное и гнусавое, как в детстве.

– Что «мам»? Ну правда, сейчас Джиро придёт, засмеёт тебя. Хочешь, чтобы тебя высмеял твой младший брат? Ну плачь тогда, ладно, – она поднялась и снова лизнула его. Теперь быстро, на прощание. – Мне нужно идти. Появятся Акито с Джиро – поговори с отцом. Тебе пора возвращаться.

– Возвращаться? – он приподнялся на локтях. – Ты выгоняешь меня из леса? Меня же там убьют. На меня охотится весь отряд сёгуна, если не все самураи провинции.

– Хотэку, за кого ты меня принимаешь? – она разозлилась. Обычно это было не к добру, но сейчас успокоило. – Я тебя и раньше не хотела туда отпускать, думаешь, сейчас хочу?

– Тогда я не понимаю…

– Всё ты понимаешь. Твоя нога уже не болит, завтра будешь совсем здоров. Хочешь сказать, что останешься в стороне, зная, что там происходит?

Хотэку лёг обратно и повернул голову. У стены лежала стрела, которой его подстрелил сёгун. Тогда, вынимая ее из раны, он вспомнил, где видел стрелы с чёрными перьями, одной из которых убили императора. В колчане Мэзэхиро-сама, когда тот вернулся и встретился с Хотэку у входа в Светлый павильон. Колчан был прикрыт тканью, но её угол отбросило ветром, и одна стрела выглядывала наружу. Тогда Хотэку не понял, что именно его смутило в обычном виде сёгуна, а теперь вспомнил. И как только вспомнил – рассказал об этом оками.

– Я не знаю, чем помочь. Убить сёгуна? Скорее он убьёт меня. Даже с крыльями мне не сравниться с ним ни в мастерстве, ни в жестокости.

– У тебя ведь были союзники, верно?

Он вспомнил Норико. Вспомнил Киоко-хэика, которая пережила столько горя, что, видимо, уже была не в силах встать на защиту Хотэку. Кивнул.

– Им следует узнать правду о том, кто убил императора.

Она права. Киоко-хэика точно заслуживает правды.

– Не торопись с решением, поговори с Акито. Вам есть что обсудить, – мягко сказала Хока. А затем уже твёрже добавила: – И лежи. Узнаю, что вставал, – будешь лечиться мочой бобра.

Хотэку скривился и пообещал не вставать, намереваясь во что бы то ни стало сдержать обещание.

* * *

– Если после смерти лучше, зачем продолжать жить? – Киоко смотрела в открытое окно своей спальни на заходящее солнце. Где-то там, за пределами дворца, даймё возвращались в свои области и провинции, а сёгун вёл отряд по Иноси, изгоняя каждого ёкая из столицы. За ночь они справятся и утром понесут разрушение в города и деревни всей провинции Хонто.

– Кто тебе сказал, что после смерти лучше? – уточнила Норико.

– Разве нет? Тот, кто мёртв, не может умереть. Значит, и потерь больше нет.

– Потерь нет там, где терять нечего, – Норико подошла и села рядом. – Значит, и быть незачем.

Киоко вздохнула.

– Я надеялась, что выйду замуж – и жизнь потечёт как прежде, вернётся в своё русло. А вышло…

– А вышло так, что тебе не всё равно, какие приказы отдаёт Иоши. А раз не всё равно – не можешь ты жить жизнью обычной придворной дамы.

Киоко глянула вниз, на Норико, и внезапно осознала, насколько та права. Почему она думала, что станет легче? Почему вообще решила, что сможет оставаться в стороне? Её отец был достойным правителем, но слишком мягким для высшего общества. Почему она думала, что Иоши будет таким же? Иоши, воспитанный самураем, взращенный с ненавистью к ёкаям, которой напитал его сёгун, – он никогда не был как её отец. И никогда не будет.

– Когда я оказалась здесь, – снова заговорила Норико, – я почему-то верила, что именно ты станешь началом конца этого жуткого уклада, когда ёкаев сторонятся, не допускают даже во дворец, хотя они такие же жители острова, как и вы. Я думала, ты всё изменишь, ведь вы все дети не только Ватацуми, но и Инари – матери лис-оборотней. Как вообще вышло, что вы ненавидите всех, кто превращается? Сёгун ведь едва не напал на тебя.

Чем больше говорила Норико, тем больше злилась Киоко. На себя. На то, как была слепа и как хотела такой оставаться. На то, что после смерти отца позволила себе забыть, чья она дочь, позволила семье Сато взять власть в свои руки. Только вот…

– А сейчас-то что делать? – она села на пол и закрыла лицо руками. – Я не могу пойти одна против императора, сёгуна и всех его самураев. Вот зачем Мэзэхиро-домо так торопил нас со свадьбой и даже не предложил мне занять трон единолично.

– Я не знаю, Киоко, – Норико потёрлась о её руку. – Это у тебя часть ками бога. Ты героиня новой легенды. Но ты можешь рассчитывать на мою поддержку в любом своём решении. Я уже говорила: я всегда буду рядом.

Киоко убрала руки от лица и взглянула в жёлтые глаза. Преданные. Они справятся. Бакэнэко и она, кто получила в наследие Сердце дракона. Не могут не справиться.

– У меня есть мысль… Я не знаю, что делать дальше, но я знаю, как вернуть сёгуна и самураев во дворец. Во всяком случае, мы получим ещё один день отсрочки для тех, до кого они не успеют добраться. Если повезёт – больше, чем день. За это время новость и так разлетится по провинции. Может, кто-то успеет уйти мирно. Может, мы придумаем что-то ещё…

Норико кивнула:

– Это лучше, чем ничего.

Киоко и Норико полночи просидели чёрными кошками в цветах у дворца Мудрости, ожидая, пока все уснут. Человеку пробраться внутрь было невозможно, но Киоко и не собиралась превращаться в человека. Пока.

Сидеть пришлось очень долго: внутри то и дело раздавались то шорохи, то приглушённые голоса слуг. Они бы вряд ли помешали, но всё же не хотелось обращать на себя лишнее внимание.

В конце концов дом затих. Бодрствовали только стражники, но с ними не возникнет затруднений.

Норико кивнула, и Киоко снова преобразила свою ки. Было странно. Мир стал огромным, трава обратилась деревьями, а разум словно усох. Чувства были непривычны. До этого она обращалась в разумных существ, и превращение в кого-то столь маленького и движимого инстинктами оказалось совсем иным опытом.

Она перебирала тонкими длинными лапками, взбираясь по стене. Огибала все выбоины и неровности, переступала трещинки и наконец добралась до окна. Вползла внутрь и хотела уже спуститься, но всё её нутро воспротивилось этому, и она поползла вверх, а затем под потолком в сторону – и забилась в угол. Прекрасное место, чтобы сплести паутину.

Нет. Нет, какая паутина? Ей нужно идти дальше.

Куда дальше?

Дальше, в другую комнату. Искать другое место. Это не то.

Не до конца понимая, чем плох именно этот угол, она всё же направилась к выходу.

Коридор за коридором, комната за комнатой она ползла под потолком и пыталась понять, где то самое место, которое ей было так нужно.

Некоторые комнаты были закрыты наглухо, тогда ей приходилось искать щели в полу, стенах, дырочки в бумаге васи – только чтобы убедиться, что это тоже не то.

Забравшись в очередную комнату, она вдруг почувствовала, что это здесь. Комната была пуста, но в ней было много тряпок. Очень много тряпок. И металла. Металл ей не нравился, а вот тряпки – это неплохо, по ним удобно ползать, а ещё в них иногда можно найти вкусную моль.

Но тут она увидела нечто, напомнившее ей, почему именно эта комната была так важна. Нет, не из-за моли. Совсем не из-за моли. Она увидела наряд из двенадцати слоёв и вспомнила, зачем пришла. Мысль поселилась в её маленьком ограниченном сознании всего на мгновение, но его хватило, чтобы превращение началось.

Через половину коку посреди огромного количества мужской одежды стоял Иоши в своём императорском кимоно. Точнее, стояла Киоко, которая выглядела как Иоши. Она удовлетворённо осмотрела руки, ноги и тело, насколько хватало глаз. Зеркала здесь не было, но, тщательно проверив потоки ки, она убедилась, что выглядит в точности как он.

Взяв один из тётинов, стоявших у выхода, Киоко зажгла свечу и открыла дверь. Коридор пустовал. Зажигать свечу было опасно, но идти в темноте – слишком подозрительно. Если её заметят – не поймут, почему император бродит среди ночи без света. С фонарём ещё можно будет как-то оправдаться.

Вопреки опасениям Киоко спокойно добралась до архивного зала.

Присев у низкого столика на пол – подушками здесь, по всей видимости, не пользовались, – она взяла чернильницу, кисть и свиток чистой бумаги. Она знала почерк Иоши: хотя он и не писал ей стихов, всё же иногда прилагал к цветам записки. Это был чёткий красивый почерк, который Киоко с лёгкостью смогла подделать. Как и его подпись. Не зря Аими-сан уделяла так много внимания её искусству каллиграфии.

Мысленно поблагодарив наставницу и помянув добрым словом Кацу-сэнсэя, который научил её, что «война – это путь обмана», Киоко свернула бумагу с подсохшими чернилами, спрятала свиток в рукав и, взяв фонарь, направилась к выходу.

Из зала она вышла беспрепятственно, но от стражников у входа было уже не отделаться.

– Первейший, куда вас сопроводить? – раздалось сзади, не успела она и двух шагов сделать от порога. Ну конечно, император никуда не ходит без стражи.

Она кашлянула, убеждаясь, что голос у неё тоже Иоши, и как можно увереннее сказала:

– К гонцам, – она хотела уточнить, что нужно отправить послание сёгуну, но решила, что император не отчитывается перед стражниками. И лучше бы им не знать раньше времени, кому и какой приказ она посылает, чтобы завтра ненароком не обмолвиться об этом. Она не знала, насколько близкие у Иоши отношения с этими мужчинами. Но если хотя бы вполовину такие же тёплые, как у неё с Каей, её обман быстро раскроют.

Стражник молча пошёл следом. Вот и славно. Осталось только переговорить с гонцом и тихо вернуться, чтобы положить одежду обратно.

У ворот она зашла в небольшое здание, в котором жили хияку – самые быстрые гонцы империи. У входа дремал щуплый паренёк, но при виде императора он тут же проснулся, встал и поклонился.

– Первейший! Никак не ожидал… – он запнулся. – Чем могу служить?

Не ожидал, ну точно. Киоко скрипнула зубами от досады. Когда это император сам ходил по дворцу, чтобы отправить послание? Никогда. Ни разу за все годы правления Миямото Мару не ходил сам к хияку. Но она поспешила себя успокоить – ничего, ничего. Иоши стал императором совсем недавно, а прежде был самураем. Он тоже мог сделать глупость.

– Отправляйся по следу сёгуна, – она извлекла свиток из рукава и протянула ему. – Они должны были закончить в Иноси. Знаешь их дальнейший путь, найдёшь? – Киоко изо всех сил старалась держаться прямо, спокойно и уверенно.

– Да, господин, – щуплый паренёк принял свиток и поклонился. – Они отправились на юг несколько страж назад.

– Нужно доставить как можно скорее.

– Я самый быстрый из гонцов, можете не сомневаться во мне.

Киоко сомневалась. Парень не выглядел быстрым. Он не выглядел даже способным удержать поводья, не то что скакать галопом.

– По моим подсчётам, я нагоню их за три стражи. Нет, три и ещё половину. Поскачу сразу в третий город назначения.

И ещё шесть страж, чтобы они вернулись. Значит, придут после заката.

– Хорошо, отправляйся сейчас же и нигде не задерживайся. Через четыре стражи послание должно быть у них. Здесь приказ о возвращении.

– Да, Первейший.

– И ещё. Сёгун должен тут же повернуть отряд. Если не сделает этого – доложи мне, как только вернёшься.

– Как скажете, Первейший, – парень развернулся на пятках и вылетел наружу. Киоко вышла за ним, но тот уже скрылся в конюшне.

Киоко вернулась во дворец Мудрости, оставила одежду и выскользнула так же, как попала внутрь. Снаружи её ждала Норико, при виде которой паучьему сознанию удалось вспомнить, что нужно превратиться в бакэнэко.

Всё готово. Теперь у них есть почти сутки, чтобы придумать, как поступить дальше. Но только в том случае, если сёгун не решит оставить приказ без внимания или отправить ответное письмо, с уточнениями…

* * *

Ещё до рассвета Хотэку незаметно влетел в город над северо-восточными воротами – подальше от дворца и поближе к дому.

Его родители не знали, кто он. Так уж вышло, что в восемь лет и после жизни в лесу он был достаточно самостоятельным и немного диковатым – и ему позволяли мыться и переодеваться без помощи, как он и хотел.

Сейчас он пробирался переулками морского квартала и только надеялся, что родители не пострадали. Наверняка им доложили. Наверняка их даже обыскали. Хоть бы не выгнали и не обвинили в заговоре против императора. Он не знал, что станет делать, если окажется, что по его вине Мика и Шикудо Фукуи пострадали. Это были самые добрые люди из всех, кого он знал. Самые отзывчивые. Лёгкая мишень для обвинения в измене.

Он пересёк четвёртую улицу и вошёл в торговый квартал. Чем ближе подходил, тем сильнее волновался. Дойдя до нужного дома, он заметил, что в окнах дрожит свет тётинов. Значит, внутри кто-то есть. В это время Шикудо обычно уже носил товар к прилавкам, а Мика проверяла, всего ли хватает.

Дверь отъехала в сторону с глухим шелестящим звуком. Он ступал осторожно, но слух Мики был почти такой же острый, как у Хоки. Ему никогда не удавалось проскочить мимо хотя бы одной из матерей.

– Что ты крадёшься мышью? Входи, я как раз ячменный мугиття заварила. Будешь? – она суетилась у столика, разливая напиток в пиалы. – Отец твой сегодня спит как убитый, мы так совсем опоздаем на рынок. Шикудо-о-о! – закричала она в сторону коридора. – А ну вставай! Столько работы, а ты там спишь!

Из глубины дома послышалась ленивая возня. Всё-таки встаёт.

– Поздновато вы сегодня, – заметил Хотэку.

– Товар с ночи подготовили, вот он и спит, – она махнула рукой и уселась на татами. – Ты садись, садись, попей горячего. Нога твоя, смотрю, быстро зажила?

Хотэку послушно сел и глянул вниз. Рана, как и обещала Хока, почти затянулась. Ходил он совсем как раньше.

– Да, мне… помогли.

– Ну и славно. Эй, Шикудо! Ну что ты там возишься?

Отец лениво вошёл и медленно опустился рядом с ними.

– Что ты кричишь, весь квартал тебя слышит… – он поднял пиалу и осторожно подул на горячий напиток.

Хотэку был в замешательстве. Они вели себя так, как ведут всегда. Словно их совсем не заботило, что с ними за столом сидит не человек, а ёкай.

– Слушайте, а к вам приходили…

– Самураи? – перебила Мика. – Приходили, а как же. Перевернули тут всё, мы полночи потом прибирали. Твою комнату, я думала, так и вовсе разберут, ничего не оставят.

– Вас не трогали?

– А что им нас трогать? Мы ничего не знали. Они сначала не верили, но я им напомнила, что ты сколько лет с самураями учился и в походы ходил – и тоже небось никто ничего не знал. Так замолчали, ушли.

– Что они нам сделают, – подтвердил Шикудо, – весь наш квартал собрался, гнали их. Все тут честные торговцы. Не станут они людей против себя настраивать.

Хотэку выдохнул. Хоть какие-то хорошие новости.

– Я не задержусь. Хотел только увидеть вас, убедиться, что всё благополучно.

– И куда пойдёшь? – спросила Мика. – Обратно в лес?

Он помотал головой.

– Во дворец.

Шикудо вздохнул:

– Всю жизнь смерти ищешь, не успокоишься, пока не найдёшь…

Мика молча смотрела в свою пиалу. Было видно, что она согласна с мужем. Но ни один не сказал ни слова против, не пытался остановить. Они всегда позволяли ему совершать свои ошибки и поступать, как сам решит.

Хотэку почувствовал необходимость объясниться. Он знал, что это не обязательно, но ему хотелось, чтобы они понимали, что происходит во дворце.

– Это сёгун убил императора. Я должен рассказать об этом Киоко-хэика.

– То-то он мне не нравился, – кивнула Мика.

Шикудо только поднял бровь:

– Ты уверен?

– Он стрелял в меня той же стрелой, какую выставляет доказательством вины ёкаев. И я видел, как он же привёз их в своём колчане из последнего похода. Тогда не обратил внимания, а вчера вспомнил.

– Такой глупый, что взял ту же стрелу? – удивилась Мика.

– Не глупый, – возразил Шикудо. – Сама подумай: самурай, убитый стрелой ёкаев, – ещё одно доказательство против них. Да к тому ж в стенах дворца. Похоже, он не рассчитывал, что от его стрелы кто-то успеет уклониться.

– Отец прав, сёгун хотел избежать позора. Ёкай среди самураев, да ещё и в его отряде, – что он за сёгун такой, который не смог этого разглядеть?

– Ну сейчас-то уже все знают, что ты из ёкаев, – возмутилась Мика, – что ж он не скрыл, а?

– Мам, я думаю, нелегко скрыть такое, если полгорода видели, как я улетаю из дворца, – Хотэку улыбнулся. Мика только покачала головой и что-то неразборчиво проворчала себе под нос. Иногда Хотэку казалось, что она и не говорит ничего внятного, а просто издает непонятные звуки, показывая своё раздражение.

Хотэку встал – пора идти, если он хочет попасть во дворец затемно. Мика тоже поднялась и начала убирать посуду. Забрала у Шикудо недопитую пиалу. Он было возразил, но, увидев гневное лицо жены, не стал спорить и встал, чтобы начинать работу.

Прощаясь, Мика взяла с Хотэку обещание быть осторожным и постараться не умирать ещё хотя бы лет тридцать. Он заверил, что приложит к этому все усилия, и направился на юг города, туда, где возвышались стены дворца. На рассвете стража у ворот сменится, нужно успеть до того, как это произойдёт. Обычно именно к концу караула все были сонные, невнимательные и раздражительные.

Хотэку шёл западной окраиной – к вратам Забвения, которыми пользовались крайне редко. Во-первых, эта часть города была почти не заселена, а те редкие дома, что здесь стояли, принадлежали ёкаям. Во-вторых, ворота Забвения вели к дворцу Покоя и достатка, где жили слуги. Сами они пользовались вторыми северными воротами – воротами Покоя, – которые выходили хотя и с востока от дороги Синего дракона, но не так далеко от центральной части города.

У ворот стоял всего один стражник, лениво опираясь на стену и прикрывая глаза на гораздо более долгое время, чем нужно для моргания. Хотэку дождался, пока тот снова прикроет глаза, скинул кимоно. Расправил крылья, убедился, что их шелест сливается с шелестом деревьев, среди которых он прятался, – и не побеспокоит сонного стражника, – и беззвучно перемахнул через запертые ворота.

Быстро набросив кимоно обратно и спрятав крылья, он пригнувшись прошёл под окнами, в которых уже сновали слуги, собираясь начать новый рабочий день, пробрался через сад ко дворцу Лазурных покоев, укрылся в тени широкого цветущего куста и сел, обдумывая, как бы выманить Норико или Киоко-хэика и не столкнуться при этом с новым императором.

– Хотэку? – донесся тихий шёпот из стены дома. Он узнал этот шепот, поэтому не испугался.

– Ты где? Я тебя не вижу.

– Конечно, не видишь, глупый птиц, – послышался мягкий шелест в траве, что-то упало – и Норико оказалась у его ног.

Она запрыгнула к нему на колени, потянулась к лицу и потёрлась мордочкой о подбородок. Он положил руку ей на голову и почесал за ухом. Она мягко заурчала.

– Живой.

– Живой, конечно, – он усмехнулся, чувствуя, что стало спокойнее. – Одной стрелы для меня маловато.

Она отстранилась и внимательно всмотрелась в его лицо. Её зрачки были непривычно большими и круглыми, почти закрывая собой всю золотистую радужку.

– Ты зачем вернулся? Тебя ж тут каждая псина ищет. Не вышло умереть – решил еще раз попробовать?

– И я рад тебя видеть, – он прижал Норико к себе. Сам не понял почему, но очень захотелось.

Она сдавленно зашипела:

– Я тебе все перья повыдираю, если ты меня сейчас же не отпустишь.

Он не отпускал, и улыбка не сходила с лица. Как будто домой вернулся. Странно. Он говорил оками, что здесь был в клетке, но вот он вернулся и должен бы ощущать, как его душит дворец, где каждый воин готов убить его… Должен бы, но чувствует спокойную уверенность.

– Нет, правда, Хотэку, – она наконец вывернулась из его рук. – Что тебя привело обратно?

* * *

Норико выслушала его рассказ и только хмыкнула. Как ей самой в голову не пришло, что сёгун всё подстроил? Избавиться от императора, посадить на трон собственного сына и руководить империей через него, устанавливая свои порядки. Умно. Только вот Киоко это разобьёт сердце.

– Нам нужно рассказать Киоко-хэика, – заявил Хотэку.

– Нужно. Только давай утром, пусть выспится. У неё был тяжёлый день, – подумав, она добавила, – и ночь.

– Ночь?

– Сёгун отправился с отрядом гонять ёкаев по всей провинции. Её Иоши вообще, видимо, не слушает, поэтому она превратилась в него и ночью послала приказ возвращаться. Правда, мы ещё не придумали, что делать потом.

Хотэку откинулся назад, глядя на чёрные ветки кустарника, усеянные цветами. Молчал он недолго.

– Киоко-хэика хочет получить власть?

– Скорее она горюет об отце и не желает, чтобы его наследие, наследие их рода превратилось в то, во что оно превращается. Она никогда не мечтала править империей.

– Но она сделала ход – обманула императора и сёгуна. Значит, она готова действовать дальше?

– Хотэку, к чему ты клонишь?

– Сёгуна придётся убить.

Норико не удивили эти слова. Она и сама об этом подумала. Только Киоко не из тех, кто пойдёт на подобное.

– Я согласна с тобой, но она не станет…

– Я смогу её убедить.

– Ты-то? – Норико снисходительно улыбнулась. – Птиц, она не станет тебя слушать. Киоко в жизни никого не обидела. Ей жаль всех, кого я убивала, даже никчёмную белку.

– Но даже самые добрые люди умеют ненавидеть. Поверь мне, она сама захочет его смерти.

Норико вздохнула. Его самонадеянность слегка раздражала, но, похоже, он и правда что-то задумал.

– Ладно, идём, здесь рядом окно её спальни. Побудешь там, с нами. Вряд ли она обрадуется утром, но оставлять тебя здесь ещё опаснее.

* * *

Проснулась Киоко от того, что лицо нестерпимо чесалось – Норико сидела вплотную к её носу, щекотала усами и тихо мяукала:

– Встава-а-ай, Киоко-о-о, встава-а-ай…

Киоко раздражённо потерла зудящую кожу и невероятным усилием воли разлепила веки.

– Я ведь только легла. Неужели уже утро?

– Утро-утро. Только, Киоко, не пугайся и не кричи. Хорошо? В комнате Хотэку.

– В комнате кто? – она мгновенно села и натянула одеяло до подбородка. Сон тут же улетучился. Напротив неё действительно стоял её сэмпай. Тот самый, которого сейчас разыскивали по всей округе.

– Киоко-хэика, – он поклонился. – Прошу прощения, что приходится доставлять вам такие неудобства, но я здесь не просто так.

– Ещё бы вы были здесь просто так… – она растерянно осмотрелась. Солнце за окном едва показалось, дворец уже не спал, но Кая придёт будить её не раньше стражи змея, а значит, у них ещё два-три коку в запасе.

– Он предлагает убить сёгуна, – бросила Норико так спокойно, что это фраза показалась шуткой.

– Я понимаю, что мы не придумали, как действовать, – спокойно возразила Киоко, – но я не готова рассматривать убийство.

– Я думаю, вы пересмотрите свои взгляды, когда узнаете всю правду, – сказал Хотэку.

Киоко попросила Хотэку отвернуться, набросила простое кимоно, которое всегда было при ней, и расположилась на полу, на одной из подушек.

– Присаживайтесь, – она жестом пригласила Хотэку. Он сел рядом и просто сказал:

– Он убил императора.

Киоко всмотрелась в лицо Хотэку – не похоже, чтобы он шутил.

– Он служил императору. Какой самурай пойдёт против своего господина?

– Изменник, – Хотэку пожал плечами, совсем как Кая, и продолжил: – Я вижу в этом давний план. Сёгун никогда не был в восторге от того, что ёкаям есть место на Шинджу. Ваш отец не разделял его мнение, даже запретил обыскивать дома, когда Кусанаги исчез.

– Я понимаю, к чему вы ведёте, – Киоко не могла поверить, что они обсуждают это всерьёз. – Но Иоши в любом случае стал бы следующим императором. Зачем убивать моего отца? Чтобы ускорить передачу власти? Насколько же нужно было его не любить?

– Киоко-хэика, ваш отец отменил свадьбу.

– Да, но не навечно.

– Без Кусанаги он не хотел её проводить. А обыскивать дома ёкаев для поиска цуруги не позволил, – Хотэку смотрел внимательно, спокойно. Словно всё, о чём он говорил, – давно известная непреложная истина, нужно её только растолковать.

– Положим, вы правы… Если он убил отца – он заслуживает смерти. Но это должна быть казнь, а не месть. Нужно только доказать его вину.

– Он стрелял в меня той же стрелой, что убила императора, – Хотэку достал из рукава древко стрелы с чёрным оперением. – Те же перья. Такая же стрела. Да и какой враг мог пробраться в тронный зал? С самого начала было ясно, что предатель во дворце.

– Хорошо. Тогда нужно просто выдвинуть обвинение…

– Киоко-хэика, сейчас вся охрана, все самураи подчиняются ему. Даже если Иоши согласится с нашими доводами, что, простите за прямоту, мне кажется весьма маловероятным, но, даже если он согласится, совет не признает доказательства достаточными и не подтвердит вину сёгуна. Каждый самурай верен ему. К тому же убийства в Иноси и провинции… Я не думаю, что это были ёкаи. Мэзэхиро-сама умён и верен своим принципам. Не просто так он оставлял меня во дворце заниматься с вами. Ему не нужна была ваша сила. Ему нужно было только создать видимость поддержки и избавиться от меня. Остальные годами слепо идут за ним и, не спрашивая, выполняют любой приказ. Простите, Киоко-хэика, но, если мы хотим его смерти, нам придётся сделать это самим.

– Если за него будет сражаться каждый самурай – нам ни за что его не убить, – возразила Киоко. И сама удивилась такому повороту разговора.

Возможно, она не так добра, как думала о себе.

Возможно, она могла бы запачкать руки.

Она отпустила отца, как отпустила когда-то маму и брата, но здесь, в отличие от прошлых смертей, виновный есть. Есть на кого злиться и есть кого ненавидеть. И этот виновный – из плоти и крови, живой человек, а не далёкая богиня.

– Во дворце у нас не будет такой возможности, – согласился Хотэку. – Норико мне сказала, что сёгун вернётся после заката. Ночь сыграет нам на руку. Мы встретим их к югу от дворца – за городскими стенами.

– Втроём против лучших самураев империи? В вас двоих я не сомневаюсь, но вы прекрасно видели мои навыки. А уроков у меня было немного.

– Насколько высоко вы сейчас летаете? – внезапно спросил Хотэку.

Киоко смутилась, но всё же ответила, хотя и слегка растерянно:

– На деревья взлетаю уже легко. Могу подняться на два, даже на три дзё, там ветер сильнее, по нему летать получается. Против него – уже труднее.

– Против ветра и не нужно летать. Либо по нему, либо находите такой угол, чтобы не сдувало. Лучше лететь поперёк и прилететь к нужному месту кружным путем, чем висеть на месте, пытаясь побороть стихию.

– Но почему мы об этом заговорили?

– Потому что у нас есть сутки, и мне нужно, чтобы вы кое-что сделали. А для этого вам понадобятся крылья.

* * *

Иоши встал раньше обычного – он плохо спал этой ночью, неясная тревога будила его едва ли не каждый час. Один раз ему даже показалось, что кто-то идёт с тётином по коридору – свет мерцал через сёдзи. Но он потёр глаза, присмотрелся – и видение исчезло.

Собрался он быстро, даже завтрак решил пропустить – всё равно не смог бы проглотить ни куска. Он хотел поговорить с Киоко, хотел объяснить, что поступает как должно, как правильно, но она ясно дала понять, что не желает его видеть. Он так хотел на ней жениться… Кто бы мог подумать, что после свадьбы всё станет гораздо хуже.

– Первейший, вы сегодня рано, – Такехико ждал его у входа. Они были знакомы с детства, вместе учились и даже представить не могли, что однажды тот будет служить в личной охране Иоши.

– Да, как-то не спалось…

– Вот почему вы пошли отправлять приказ среди ночи? А я-то уж думал, что-то такое срочное… ещё и сами принесли.

– Приказ?

– Ну да, сегодня ночью. Я же вас к гонцам сопровождал.

Иоши ни к каким гонцам не ходил… А если ходил не он, то кто-то другой. Кто-то другой в его облике. Это мог быть только ёкай.

Или… Нет, она бы не стала так поступать.

– Ваш отец прислал ответ, – Такехико протянул ему свиток. – Только что доставили. Он возвращается, прибудет после захода солнца.

Всё-таки стала.

* * *

Киоко стояла у сосен. Некогда любимое место теперь ощущалось совсем иначе, будто святыню осквернили. Здесь она отдала свою власть. Здесь вручила империю тому, кто превращает её в поле боя. Здесь Мэзэхиро-домо разыграл своё очередное представление, подогревая ненависть Иоши к ёкаям. Ну конечно, ей следовало догадаться. Откуда взяться ёкаям во дворце? Иоши не может подозревать собственного отца, поэтому единственный, кто ему остался, – Хотэку, ёкай, на которого можно возложить ответственность за все беды.

– Знал, что найду тебя здесь.

Она обернулась. Иоши сошёл с последнего камня на берег, но ближе подходить не стал. И хорошо, пусть держится подальше.

– Я знаю, что ты сделала.

А этого она не учла…

– Объяснишь, зачем отозвала отряд сёгуна? Да ещё и от моего имени, – он был холоден. Ни следа той любви, которую она ощущала, когда решила верить ему. Она даже не тянулась к его ки, предпочитая не чувствовать открытого равнодушия.

– Моё слово для самураев, как мы уже поняли, ничего не значит.

– Глупость.

– Правда? Не твой ли отец отмахнулся от моих возражений и отправился зачищать всю провинцию Хонто по первому слову нового императора?

Внутри закипал гнев.

– Я не понимаю. Киоко, почему ты так их защищаешь? Они убили императора, убили твоего отца.

– Нет.

Этого он не ожидал. Ну конечно. Этот растерянный взгляд стоил того риска, на который она шла.

– Киоко, есть доказательства…

– Которые предоставил сёгун? Стрелы? Кто-нибудь, кроме него, мог бы доказать, чьи это стрелы? Иоши, подумай хотя бы немного сам. Я не знаю, почему ваша семья так ненавидит ёкаев, но в этой ненависти уже давно нет никакого смысла. Зачем им убивать императора, который не причиняет им никакого вреда?

– Потому что это чудовища… – а эти слова прозвучали уже без той уверенности, с которой он ступил на берег.

– Потому что так сказал твой отец? – она сделала шаг вперёд. – Твой отец, который всю жизнь ненавидит ёкаев?

Ещё один шаг.

– Твой отец, который хотел нас поженить как можно скорее?

Ещё один.

– Твой отец, который осмеливался перечить императору и только и ждал, когда уже сможет установить в империи свои порядки?

Теперь она стояла вплотную и тяжело дышала ему в лицо.

– Киоко… – он хотел попятиться, но позади не осталось земли, только вода. – О чём ты говоришь…

Шепчет. Пусть шепчет. Пусть будет напуган. Или пусть думает, что она спятила. Как угодно. Ей уже всё равно.

– Твой отец убил императора, чтобы посадить тебя на трон. Ты ни единого решения не принимаешь сам, Иоши. Повзрослей и открой глаза.

Она отвернулась, сняла хаори со своего нового кимоно и раскрыла чёрные крылья. Так-то лучше. Пора исполнить долг перед родом Миямото и завершить собственный путь обмана. Иоши – меньшая из бед.

Алых бутонов расцвет

Мэзэхиро неспешно вёл лошадь ко дворцу, отряд шёл спокойно. Она должна его где-то ждать. Наверняка. Глупая маленькая принцесса возомнила, что может обмануть его, Мэзэхиро, сёгуна, величайшего из самураев империи. Он возвращался, потому что с этим пора было кончать. Она угроза. Не стоит недооценивать ту, в ком возродилась душа бога. Да и Иоши… Мэзэхиро знал, что сын предан ему и послушен, но не был уверен, что однажды слепые чувства не сломят его волю, не заставят переменить взгляды. Принцесса была слабовольной, как и её отец. Таким не место во главе Шинджу.

Когда до дворца оставалось несколько дзё и Мэзэхиро уже подумал, что ошибся в ней, от стены отделились две тени и пошли навстречу.

Всего двое? Какая глупость! Он-то думал, она хотя бы сумела привлечь на свою сторону кого-то из стражи, а она даже не позаботилась о поддержке и пришла на верную смерть.

* * *

Хотэку огибал отряд слева. Его смущало, что самураев всего шестеро. Среди пятёрки, сопровождающей сёгуна, он узнал Дэйки, Ивао и Кио – тех, кого сёгун всегда держал при себе. Нехорошо. Очень нехорошо. Возможно, остальных он оставил дальше разбираться с ёкаями, но Хотэку не верил, что им так повезло.

Справа заходила тень союзника. Во всяком случае, они попытаются. Это их долг перед империей, против которого они бессильны.

Перья трепетали на ветру, ощущая свободу. Как долго он этого хотел, как долго об этом мечтал – не скрываться, а просто летать. Наконец ему представилась эта возможность. Наконец он освободился от цепей, в которые сам себя заковал. Если он умрёт – ему будет не о чем сожалеть. Он умрёт свободным ёкаем и гордым самураем, сражающимся за свою госпожу и свою империю.

* * *

Мэзэхиро смотрел, как он расправляет крылья, готовясь взлететь.

– Недобитая добыча сама приползла.

Он ухмыльнулся, натягивая тетиву. В этот раз не уйдёт.

– Мэзэхиро-сама, это Иоши? – раздалось сбоку. Мэзэхиро посмотрел туда, куда указывал самурай, и опешил. Там, со второго фланга, заходил его сын, император Шинджу, в своих лучших доспехах. В тех, которые сёгун подарил ему в день окончания обучения, сказав, что Иоши наденет их, когда заступит на службу в его отряд.

Он забыл про Хотэку, ослабил тетиву. Быть не может, чтобы его сын пошёл против него. Нет. Он ни слова поперёк не говорил, он бы не стал, не стал… Он ведь даже не послушал её тогда, в тронном зале, он сам отдал приказ.

Мэзэхиро спешился. Это невозможно. Это кто-то другой, другой…

И тут он понял. Ну конечно. Вон как несмело, нерешительно переставляет ноги, сомневается. Иоши так не ходит. Это она. Решила прикинуться его сыном.

– Думаешь обмануть меня, дочь Миямото Мару? – крикнул он. – Не вышло в первый раз, не выйдет и сейчас! Знал бы, что от тебя будет столько бед, прибил бы ещё тогда, в детстве, вместе с твоим братцем и мамашей, которая испоганила нашего императора!

Лицо Иоши – её лицо – перекосило от гнева. Она бросилась на него – так глупо и безрассудно. Ни один самурай не даст волю чувствам в бою, потому что знает, как это опасно. Пусть она использует тело его сына, пусть она даже использует его навыки, скорость, умения – и всё же он не обманется. Его сын никогда бы так не бросился на врага.

Мэзэхиро успел выхватить и выставить перед собой катану за мгновение до того, как меч Иоши отсёк бы ему голову. Хорошо сражается, проклятый оборотень. Такая же, как и все ёкаи, – ни чести, ни достоинства. Только ей стоило выбрать тело получше – Иоши не соперник сёгуну.

* * *

Как только сёгун вступил в схватку – остальные самураи перестроились так, чтобы Хотэку не смог напасть на него со спины. Что ж, он и не собирался, у него иные намерения.

– Норико! – крикнул он и, выхватив катану и вакидзаси, взлетел и бросился вперёд, нападая сверху, орудуя сразу обеими руками.

Краем глаза он отметил, что Норико – не кошка, а огромный бурый медведь – в несколько прыжков настигла отряд и зарядила лапой наотмашь в голову первому самураю. Тот, оглушённый, свалился с лошади и уже не пытался встать.

Может, у них и есть шанс…

– Хотэку, сзади! – раздался крик Иоши. Он обернулся и едва успел рвануться вверх: ещё миг – и вместо крыльев у него остались бы обрубки.

– Ты опоздал на десять лет, – спокойно сказал он самураю, который всё ещё замахивался мечом. – Теперь они мне нужны.

Удар сверху – и он загнал катану через узел из смоляных волос в череп, чувствуя, как тот раскалывается под нажимом острого лезвия. Не зря так оттачивал свои движения… Но над ударами в полёте предстоит ещё поработать.

Рывок – меч снова на свободе, а мёртвое тело падает с испуганной лошади прямо под её копыта.

Хотэку ни о чём не жалел. Он знал, что убивать придётся, – все эти самураи служат сёгуну, после его гибели каждый выживший положит остаток своей жизни на то, чтобы отомстить. Нельзя оставлять врагов в живых.

Он поднялся выше и заметил остальных – восемь самураев, которых раньше не было. Они окружили сражающихся и надвигались со спины. Сёгун знал, что его ждут, поэтому разделил отряд. Не стоило его недооценивать.

Норико облепили трое. Одному она когтями сорвала доспех и вспорола живот, вываливая на землю потроха. Хотэку восхищённо наблюдал за этим, и тут она заревела – другой самурай, пока она пыталась от него отмахнуться, пробил ей вторую лапу. Это Хотэку уже не понравилось. Он кинулся ей на помощь – вдвоём наверняка отобьются – и успел отсечь голову третьему до того, как он проткнёт её грудную клетку сзади. С тем, кто ранил её, она уже сама разобралась, в порыве ярости повалив его на землю и раздавив беднягу задней лапой. Доспехи смялись, словно бумага, и навечно запечатали внутри изломанное тело.

– Норико, нас окружают! – выкрикнул он, и мимо пронеслась стрела, подтверждая его слова. – Нужно их спешить, иначе мы не справимся.

Вот лошадей было жаль, они точно не заслуживали смерти. Но жалость на войне – плохое качество.

Хотэку почувствовал острую боль в ноге, вскрикнул и тут же дёрнулся вверх. Мимо снова просвистела стрела, едва не задев крыло. Оставаться в воздухе становилось всё труднее. Он посмотрел на ногу – кто-то полоснул его клинком. Неглубоко, не страшно, но стоит быть осторожнее.

Раздался оглушительный рёв.

– Норико! – Хотэку снова снизился, и правое крыло тут же вспыхнуло болью. Оно подогнулось, он завалился на бок и, не сумев приземлиться на ноги, покатился кубарем.

Норико неслась на окруживших их лошадей. Из её бока торчала стрела, а яростный рык катился по полю и эхом отражался от стен дворца. Стоило встречать сёгуна ещё дальше отсюда, наверняка стража уже что-то услышала.

Хотэку ощутил новую боль – на этот раз стрела пронзила левое плечо. Вакидзаси выпал.

– Ну ты и слабак, – над ним навис Дэйки, старший из отряда, ещё живой. Нехорошо. – Но как дурил нас всех столько лет, а! Я, честно говоря, даже восхищаюсь тобой. Так, совсем слегка, – он улыбнулся и принял боевую стойку. – Поднимешься? Сразимся на равных?

Для него это что, очередное занятие? Хотэку невольно усмехнулся и, не поднимаясь, вонзил катану ему в ногу. Дэйки заорал.

– Не болтай на войне, Дэйки, – Хотэку вырвал меч, вскочил и, пока противник не успел прийти в себя, пырнул лезвием снизу, под броню, прорезая мягкую плоть изнутри вдоль доспеха. – Мы не в додзё, здесь нет правил, – он рванул катану на себя и вытащил. Закапала кровь.

Вместо Дэйки ему ответил другой самурай, пустив стрелу в ногу. Она подкосилась, Хотэку осел. Ещё одна стрела – снова левое плечо. Кажется, это была его последняя победа.

Он не знал, что сейчас с Мэзэхиро, но гаснущим взглядом успел заметить, что Норико, израненная и утыканная стрелами, окружена со всех сторон.

Хотэку посмотрел вверх. Там, высоко, на севере их маленького мира, летела птица. Хотэку прикрыл глаза и подумал, что птица должна спасти Норико.

* * *

Норико нравилось быть медведем. Сильная ки, мощное, крепкое тело, можно громко и злобно рычать. И обоняние при этом отменное! По этой причине мерзкий запах волков она почуяла задолго до того, как они появились на поле боя. Это придало сил – легче не сдаваться, когда знаешь, что вот-вот придёт подмога.

Только лучше бы им поторопиться, иначе спасать будет уже некого…

Норико обернулась – Хотэку лежал. Ну же, Хотэку, только не умирай. Лежи сколько угодно, но не смей умирать. Держись.

Она заревела и оторвала руку самурая, который пытался её ранить кинжалом. Нашёл, конечно, с чем нападать на медведя.

* * *

– Волки? Это волки! – раздалось в отряде, и Мэзэхиро от неожиданности пропустил удар – лезвие вакидзаси вонзилось ему в руку, и он почувствовал, как рвётся сухожилие правого запястья и пальцы больше не могут удерживать катану, роняют её. Волки. Он ведь знал, что они есть. Он ведь искал их.

С северо-запада на них надвигались не только волки. Вожак вёл свою стаю, его шерсть, в отличие от прочих волков, отливала голубым сиянием, которое он сразу вспомнил. Вот почему Хотэку вызвался тогда исследовать лес. А ведь сёгун сомневался, подозревал, что что-то не так, что самурай врёт, но в чём и зачем – понять не мог. Следом за волками шли и другие: ёкаи, звери, птицы, даже змеи, приминая траву, уверенно ползли вперёд. Вот, значит, кто пришёл им на помощь. Всё отродье леса, где обитает дух смерти.

Все эти мысли промелькнули в голове Мэзэхиро за какое-то мгновение, а уже в следующее он покрепче сжал вакидзаси в левой руке и снова посмотрел на ту, что всё ещё притворялась Иоши.

Миг – и он вонзил клинок в лицо, прорезал им щёку, глотку – и воткнул ещё глубже, вверх, так, чтобы наверняка задеть мозг. Теперь-то она сбросит шкуру его сына. Теперь сбросит.

– Иоши! – раздался сверху её голос. – Иоши, нет!

* * *

Она сложила крылья и рухнула вниз, сбивая ногами сёгуна и падая на него, придавливая к земле своим телом. Нет, нет, нет, Иоши не может умереть. Не так. Что он вообще здесь делает, почему сражается с Мэзэхиро? И как Мэзэхиро мог убить собственного сына…

Она вперила в сёгуна взгляд, полный ненависти.

– И кто здесь чудовище?! – прорычала Киоко. Сёгун смотрел на неё и молчал, даже не пытаясь встать. – Кто. Здесь. Чудовище?!

Злость застилала глаза, слёзы душили, но она продолжала кричать.

– Убили собственного сына? Ради чего? Ради власти? Подавитесь своей властью! – яшмовое ожерелье, мёртвым грузом лежащее на шее, сорвалось легко. Она швырнула его в лицо сёгуну. – Эти камни – такая же подделка, как и вы. Разберитесь с ним, – последние слова были адресованы волку.

Киоко поднялась и бросилась к Иоши. Он не может умереть.

– Иоши, – она рухнула перед ним на колени. – Иоши!

Его красивое лицо теперь было обезображено.

– Нет, нет, нет. Только не ты. Не ты!

Как глупо это звучит. Из его рта торчала рукоять, клинок длиной два сяку полностью вошёл в голову. Никакое чудо не способно его спасти. Он мёртв, он… Она почувствовала его ки. Всё ещё здесь, в теле. Всё ещё жив. Всё ещё любит её… Ох, боги, неужели он пришёл сюда из-за неё?

– Норико! – завопила она, пытаясь перекричать шум битвы. – Норико, он умирает! Сделай что-нибудь!

Она должна помочь. Она же бакэнэко. Кто, если не она?

– Норико!!!

* * *

Норико пришла. Чёрной тенью, хромающая, с порванным ухом и израненным телом, истекающая кровью, но пришла. Иоши был ещё жив.

– Норико, он умирает… – она рыдала над ним, и сердце Норико обливалось слезами вместе с ней. Невыносимо видеть Киоко такой и – она с трудом себе в этом призналась – невыносимо смотреть, как жизнь покидает тело Иоши.

Он сам пришёл к ним – к Хотэку – после разговора с Киоко. Он не мог поверить, но пришёл сюда, чтобы выяснить правду. Они не думали, что Иоши станет сражаться с отцом. Они даже предполагали, что им придётся сражаться и с ним. Но то, как он поступил, услышав правду от сёгуна… Ту правду, которую Киоко ещё не знает…

Норико подошла к голове Иоши и, замахнувшись лапой, одним точным движением расцарапала ему глотку, кровь потоком хлынула на землю.

– Норико! – Киоко бросилась зажимать ему горло. – Ты что делаешь?!

– Киоко, послушай.

– Я сказала спасти, а не убить!

– Киоко, я…

– Нет, нет, нет, – она зажимала его горло руками, но кровь алыми цветами распускалась на них.

– Киоко, я сохраню его ки, его тело. Это единственное, что я могу сейчас сделать. Я не целительница, я воровка жизней. Прости…

Киоко не убирала рук – залитых его кровью – и ничего не говорила, только плакала.

* * *

Хотэку лежал и старался не шевелиться, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Самураи, конечно, могли проткнуть его ещё пару раз, просто чтобы убедиться, что он мёртв, но могли и не проткнуть – уже какая-то возможность выжить.

– Чего лежишь? – над лицом нависла знакомая морда.

– Пришли наконец, – Хотэку улыбнулся.

– А ты небось уже умирать собрался.

– Так, отдохнуть прилёг.

– Ну и досталось тебе, – Акито ткнул носом стрелу, чем вызвал новый приступ боли.

– Отец, я тебя прошу, осторожнее, – проскрипел Хотэку. – Мне и так больно. Справитесь без меня? – он усмехнулся. Мысль, что жители Ши вышли из леса ради них, радовала больше победы, которая тоже близка: горстка самураев – ничто против стольких зверей и ёкаев.

Акито принюхался и посмотрел на север.

– Что там? – Хотэку не видел, куда тот смотрит, но встревоженная морда заставляла усомниться в предстоящей победе.

– Люди. Идут из дворца и города.

– Много?

– Достаточно, чтобы взять нас числом.

Хотэку застонал. Ну конечно, их услышали, подняли тревогу и собрали дворцовую охрану. Сколько могли в такой короткий срок, но всё же собрали. А победа была так близка…

– Что с Киоко-хэика? Нельзя, чтобы она умерла.

– С ней рядом наши, она не пострадает. А ты полезай-ка на спину, – Акито припал на передние лапы и мордой помог Хотэку забраться на него. – Нужно отступать.

* * *

– Киоко, – Норико обеспокоенно смотрела на север. Земля дрожала под копытами, большинство зверей уже убежали прочь. – Киоко, нам надо бежать.

Она не двигалась, только плакала над Иоши и зажимала горло мертвеца.

– Киоко, прошу… – у Норико не было сил превращаться, не было сил уже ни на что. Она даже не была уверена, что сама сумеет бежать. Или хотя бы ползти в сторону Ши. – Тебе надо спасаться.

Киоко её не слышала.

– Оставь, – тихо сказала волчица. – Сейчас она за тобой не пойдёт.

– Как я её оставлю? Они её убьют!

– Императрицу не убьют, а вот тебя – точно.

Волчица раскрыла пасть шире, подхватила Норико поперёк живота и помчалась в сторону леса. Бакэнэко хотела было вырваться, но, едва шевельнувшись, поняла, что с острыми клыками ей сейчас точно не справиться.

– Я вернусь за тобой, Киоко, – прошептала она и позволила себе провалиться в небытие.

Смерть знаменует

Киоко сидела на полу. Перед ней лежал развёрнутый свиток – подарок Акихиро-сэнсэя. Сочинения Нисимуры Сиавасэ, писателя из западных земель. Свиток содержал несколько рассказов с переиначенными легендами и стихи танка, которые совершенно не имели смысла.

Она снова пробежала глазами по строкам:

Дар бога исчез.

Тайны посланник хранит.

Сердце проснётся

в день женщины расцвета –

истина станет ложью.

Свет – к свету, тьма – к тьме,

и начало настанет,

дар воспылает.

Зажжётся первый огонь,

четверо станут одним.

Конец предрешён,

прах несётся под фуэ.

Кто предан – предаст.

Обман проложит тропу.

Алых бутонов расцвет

смерть знаменует.

Три танка в едином стихе. Хотя Киоко всю жизнь училась читать между строк, эти загадки она разгадать не могла.

– Госпожа, – в покои вошла Кая и прикрыла за собой дверь. – Госпожа, сёгун просит вас прийти в Светлый павильон после обеда.

Киоко вздохнула.

– Что ему от меня нужно?

– Он не сообщил.

Конечно, не сообщил. Киоко здесь больше не госпожа – пленница собственного титула и дома. Наверняка ему нужно, чтобы она своей рукой подписала новые указы, которые сделают жизнь ёкаев в империи ещё более невыносимой.

Хуже того, что сёгун выжил, было то, что он не убил её. В этом случае, возможно, власть наследовал бы кто-то из побочной ветви. Вряд ли по сильному желанию, но на это можно было надеяться, а такой итог Мэзэхиро не устраивал. Именно поэтому он обставил всё так, словно на отряд напали ёкаи. Искусно использовал эту полуправду, чтобы их боялись и ненавидели ещё больше. И в смерти Иоши он обвинил ёкаев, словно на его руках не было крови собственного сына.

Жаль, что он её не убил. Киоко была бы не против покончить с этой жизнью. Её семьи больше нет – ни родителей, ни брата, ни мужа. Её друзья сбежали в лес… Во всяком случае, хотя бы они теперь свободны. Настолько, насколько такие, как они, могут быть свободны в Шинджу.

– Я приду, – тихо сказала Киоко.

– Я вернусь за вами через два коку, чтобы сопроводить на обед, – Кая поклонилась и вышла.

Сначала служанка оставалась в комнате как можно дольше, чтобы не оставлять Киоко одну, но время шло, а её состояние не менялось. В конце концов Кае пришлось вернуться и к другим обязанностям, но Киоко не почувствовала разницы. Ей было всё равно, есть рядом кто-то или нет. Она больше ничего не чувствовала, ничего не желала. Только перечитывала стихи и рассказы, подаренные учителем, и пыталась найти в них какой-то смысл, какую-то подсказку, которая помогла бы ей найти в себе силы и почувствовать, что жизнь ещё не кончена.

Она знала, что те три танка – пророчество. Она даже сумела – или думала, что сумела, – понять несколько строк.

Дар бога исчез.

О том, что украден был Кусанаги. С этого всё и началось.

Сердце проснётся

в день женщины расцвета.

Это наверняка о Сердце дракона, что пробудилось в её шестнадцатый день рождения.

Четверо станут одним.

Наверное, это о них… И дальше про предательство Иоши. Если, конечно, она не пытается видеть то, чего нет. Но если она права, если это стихотворение действительно что-то значит…

Алых бутонов расцвет

смерть знаменует.

…То его конец не предвещает ничего хорошего.

Киоко встала, пнула свиток ногой, отчего он свернулся, и забралась под одеяло. Она не хотела жить эти два коку, потому предпочла провалиться в ласково убаюкивающую тьму. Сюда не дотянутся ни беды, ни смерти. Здесь она в безопасности.

Ото сна её пробудил шорох за дверью. На мгновение она забыла, что ей уже шестнадцать, и подумала, что там вновь мышью скребётся Хидэаки, приглашая встретить очередной рассвет. Но только на мгновение.

Киоко приподнялась на локтях и посмотрела туда, откуда шёл звук, – никаких теней за бумагой. Не Хидэаки. Этот богами забытый дворец даже призраков не привлекает.

Шорох продолжался. Она встала и отодвинула сёдзи – мимо её ног тут же что-то прошмыгнуло внутрь. От неожиданности Киоко вскрикнула.

– Ты что здесь делаешь?

Она обернулась в поисках серой мышки, чтобы выгнать её обратно, но у противоположной стены уже сидела чёрная кошка. Она выразительно посмотрела на приоткрытую дверь, и Киоко её задвинула.

– Норико? – она смотрела и не верила. Если Норико вернулась во дворец, то разве что за быстрой смертью. Ничего другого ей здесь не найти.

– А ты ждала кого-то др-р-ругого? – проурчала она, не двигаясь с места.

Киоко подошла, упала перед ней на колени, подхватила на руки и крепко-крепко прижала к себе.

– Кио…ко… – сдавленно захрипела Норико. – Прошу, пусти…

Киоко ослабила хватку, но не отпустила кошку и уткнулась мокрым лицом в кошачью шерсть.

– Норико, – она старалась не плакать, но всхлипы рвались из груди. – Норико, я думала, что больше не увижу тебя.

– Как это не увидишь? – бакэнэко вывернулась из рук, села напротив и зло смотрела на Киоко. – Ты думала, я тебя здесь оставлю? Брошу с тем, кто перебил всю твою семью?

– Тебе ведь… погоди, – до Киоко медленно начал доходить смысл сказанного. – Что значит всю?

– Ну да, ты ведь тогда ещё не прилетела… Когда Иоши подходил к Мэзэхиро, тот подумал, что это ты в его теле, и сказал что-то вроде «надо было тебя убить тогда же с императрицей и принцем». Считай, признался. Иоши после этого и напал на него. Не думаю, что он действительно стал бы сражаться с отцом без доказательств его вины в смерти императора. Так что Мэзэхиро сам себя подставил.

У Киоко сжалось сердце. Слушать о Иоши было больно. Ещё больнее было осознавать, что, если бы не эти слова, он мог бы остаться жив. Но именно эти слова так были ей нужны… Вся её боль, вся скорбь о каждом любимом сводились к одному виновнику и сливались в единую волну ненависти к тому, кто лишил её всего, обрывая жизнь каждого, кому принадлежало её сердце.

– Он должен умереть, – прошептала она.

– Должен, – согласилась Норико. – Но не сейчас. Мы уже однажды не справились, не думаю, что вторая попытка будет проще.

– Я не могу сидеть здесь и позволять ему дальше использовать меня для своих жутких приказов и мерзких законов, которые уничтожают, разрывают империю, увеличивая пропасть между людьми и ёкаями.

Норико раздражённо махнула хвостом.

– Киоко, я пришла не к тебе, а за тобой.

– За мной? Мне не скрыться в Шинджу – в каждой области даймё знает меня в лицо, везде развесят портреты, меня найдут в два счёта.

– Если будут искать.

Норико выглядела уверенной, но Киоко никак не могла понять, что та имеет в виду.

– Выкладывай уже, что ты придумала.

– Тебе ведь не нравится эта жизнь, верно?

Киоко нахмурилась, но кивнула. Жизнь ей больше не нравилась. До того, как вернулась Норико. Сейчас жить хотелось немного больше. Точнее, жить хотелось.

– Значит, время умирать, – ни тени улыбки.

– И что это значит?

– Ты должна умереть. Для всех.

И Киоко наконец поняла.

Алых бутонов расцвет

Смерть знаменует.

Её смерть. Это должна быть её смерть. Вот что положит конец правлению Мэзэхиро. Она жалела, что он её не убил, но для смерти не всегда нужен убийца.

– Значит, я умру…

– Совсем спятила? – Норико смотрела на неё как на умалишённую.

– Но ты же сама сказала, что…

– Что ты должна умереть для всех, – она выделила последние слова.

Ну конечно. Война – это всегда путь обмана.

Ни разу в жизни она не пыталась выдать свой побег за смерть и потому сильно волновалась.

– Как думаешь, этих нарядов будет достаточно? Они точно будут гореть?

– Киоко, – Норико выбралась из кучи одежды и улеглась на них сверху, – ты слишком волнуешься.

– Если я должна умереть – здесь всё должно сгореть дотла. Бамбук горит плохо. Я уже разбросала везде свитки и ткани…

– И платок с журавлём? – в голосе Норико проскользнули ехидные нотки.

Киоко это совсем не понравилось.

– Не нужно так. Ты думаешь, это забавно – задевать меня тем, что я хочу сохранить память о муже, который умер из-за меня?

Норико тут же перестала ухмыляться.

– Извини, не подумала.

– Тебе стоит думать почаще.

Платок с журавлём, свиток Акихиро-сэнсэя, шкатулка с заколкой и кимоно, подаренное госпожой Фукуи, – вот и всё, что она собрала с собой. Самые дорогие сердцу и потому самые ценные вещи. Ширму с Ватацуми она бы тоже забрала, но всё остальное легко складывалось в дорожный мешок, а этот подарок был слишком громоздкий, так что прекрасный взгляд дракона пришлось оставить.

– Подожди, а как я унесу мешок? – это было уже девятое «подожди» после того, как Киоко решилась на побег. – Любое крупное животное привлечёт внимание.

– Я позаботилась об этом. У тебя под окном вырыт подземный ход, который ведёт за стены дворца. Кстати, во всех приличных дворцах такое обустраивают ещё во время строительства, а не заставляют рыть своих подруг-бакэнэко в образе соболя целую неделю без сна и отдыха.

– Не верю, чтобы ты обходилась без сна и отдыха.

– Могла бы и поверить из благодарности!

Киоко улыбнулась. Впервые за долгое время.

– Хорошо, тогда верю.

Она достала свечу из тётина и поднесла к горстке свитков. Огонь занялся хорошо, но шёлковые наряды совсем не хотели гореть. Киоко с досадой смотрела на чёрную оплавленную одежду, которую надевала в тот день, когда прах отца улетел в сторону моря, и не понимала, как заставить его пылать.

Прах отца…

Точно, мико. Вот кто мог бы ей помочь.

– Норико, как думаешь, служительницы храма захотят вызвать бога огня, чтобы тот устроил здесь пожар?

Норико невозмутимо поинтересовалась в ответ:

– А зачем тебе для этого служительницы храма?

– Потому что я не общаюсь с богами напрямую? Они, знаешь, никогда не торопились исполнять мои молитвы.

– Так и тело твоё тоже не торопилось меняться, но это ведь не значит, что ты не могла превращаться.

Киоко вздохнула.

– Говори уже.

– Ки, – она встала и спрыгнула с горки так и не загоревшихся кимоно. – Следующая за ки воздуха – ки грома, она соединяет всё живое. Она тоньше, затейливее, ею овладеть труднее. Это та часть, через которую мы можем обращаться к другим душам. У меня она не очень развита – я чувствую только оголённые души, без оболочки, то есть мёртвые. Но в тебе ками бога – наверняка ты можешь пригласить отобедать Кагуцути.

Киоко задумалась. А ведь она никогда даже не пробовала обращаться к богам осознанно. Так, чтобы в самом деле о чём-то просить и ждать ответа, на самом деле веря, что её услышали.

Чтобы использовать ки, нужно её почувствовать, поэтому Киоко снова закрыла глаза, уже привычно вошла в состояние полного расслабления разума, отпустила мысли и растворила сознание в потоке сил. Свою ки она знала хорошо. Как и те, что вокруг, – легко чувствовала всех: от самых маленьких насекомых до людей, снующих по дворцу. Но должно быть что-то ещё. Что-то, чего она не замечала раньше…

Если её сердце – ками Ватацуми, значит, оно приведёт её к другому богу. Оно соединит её со всеми вокруг. Оно позволит чувствовать не только ки, но и сами души…

Она сосредоточила своё внимание на сердце – сгустке жизненной силы, откуда брали начало все её ки и куда они сходились вновь. Оно билось. Сначала это было слабое и едва ощутимое биение, но чем дольше Киоко погружалась в него, тем сильнее оно нарастало, тем больше и мощнее казалось, словно она приближалась к чему-то…

Пространство зарокотало.

Сердце содрогнулось, медленно сжалось, разжалось.

За этим снова последовал глухой раскат грома.

Время замедлилось.

Она слушала, чувствовала мощь этой силы, ощущая её как наблюдатель и как обладатель. Вот она – ками бога. И вот весь мир – перед ней.

Она потянулась к северо-востоку – через земли Шинджу, через залив Комо, туда, где горел вулкан Шин.

Её ками была водой – силой жизни и созидания. Его ками была огнём – силой голода и разрушения. И он любил, когда в нём нуждались.

– Кагуцути, – молча позвала она.

Он откликнулся.

– Дай мне своё пламя – и я дам ему пищу, – пообещала она.

Он дал.

Огненные языки полились по её ками, обосновались в сердце и потекли по тем дорогам, которыми текут ки крови, воды и соли, обретая плоть и выжигая тело изнутри. Жилы горели, тело плавилось, боль была невыносимой настолько, что она не могла даже кричать.

Плоть стала огнём. Она сама стала огнём. Каждая клеточка тела преобразовалась в пламя, провожая дар Кагуцути в телесный мир. Киоко протянула руку и коснулась одежды – оранжевые языки послушно переползли на ткань и жадно пожрали её, оставив лишь горстку пепла. Она прошла дальше и коснулась стены – пламя перешло на балку и стало расползаться в стороны. Тогда она коснулась пола – и отдала весь огонь ему.

– Весь этот дом – твой.

– Щедрый дар, императрица Киоко, – услышала она молчаливый ответ.

Она обратилась волком, швырнула кимоно, в котором была, в бушующее пламя, подхватила мешок и выпрыгнула в окно.

Миямото Киоко умерла. Правящая ветвь умерла вместе с ней. Теперь она действительно свободна от прошлого.

* * *

Он увидел её раньше, чем заметила она. Киоко была невероятно красива – в том самом кимоно, которое когда-то, в прошлой жизни, лишило его дара речи. Он любовался её профилем, сидя в тени, и не торопился вставать. Она говорила с Хотэку – пусть говорит, сначала ей нужно вернуться к друзьям, к нему успеет.

До него доносились обрывки фраз, неуверенный смех и стоны, полные боли, когда речь заходила об упражнениях. Он улыбнулся.

В конце концов она повернулась. Её невидящий взгляд пробежал по поляне и окружающим деревьям. Скользнул и по нему, но не зацепился – отправился блуждать дальше. Миг осознания – и с неуверенностью на лице она смотрит ему в глаза.

Робкий шаг вперёд. Что-то спрашивает у Норико, та отвечает, согласно кивая. Ещё один шаг. Значит, пора.

Он поднялся и вышел из тени. Хотел остановиться, дать ей дойти, осознать, но не смог. Быстро преодолев расстояние между ними, Иоши прижал её к себе. Жива. Здесь. Рядом. Больше ничего не важно.

– Прости меня, – прошептал он ей в ухо. – Прости, что не верил. Прости, что вёл себя так… – он не нашёлся со словами, поэтому снова повторил: – Прости.

Она отстранилась. Её лицо блестело от слёз, он осторожно старался их вытереть.

– Не плачь, пожалуйста. Больше не нужно. Всё хорошо…

Она смотрела ему прямо в глаза, касалась его лица, словно изучая, проверяя: а правда ли?

– Почему ты жив?

Он знал, что она спросит. В голове он проговаривал эту историю сотни раз и готов был проговорить в сто первый – на этот раз вслух.

Когда мир потух – вокруг не осталось ничего. Ни его, ни отца, ни поля боя. Ни правды, ни лжи. Ни счастья, ни горя. Только тени собственных ошибок, что не отпускали, держали в этой мгле. Он им не сопротивлялся, и так прошла вечность. На самом деле сменились всего несколько страж, но для него всё было иначе.

Когда вечность тьмы закончилась – пришла она, сверкнула жёлтыми глазами и велела идти следом. Он не ослушался. Он только в бою узнал, что Норико тоже ёкай, и, только когда она пришла за ним, понял, какой именно.

Она вывела его из пелены, в которой он запутался, застрял в цепких сожалениях о сделанном и о несделанном. Только вывела не туда, куда выводят мёртвых, а обратно – где место живым.

Она вернула ему его тело. Такое же живое, как раньше. Такое же сильное и здоровое. И главное – совершенно невредимое. Не считая старого шрама на скуле, что врос в саму его ки.

– Значит, она тебя воскресила? – спросила Киоко. – Разве это возможно?

– Нет, – Норико подошла незаметно и бестактно вклинилась между ними, заставляя отойти на шаг друг от друга. – Иоши умер, этого не изменить. Но убила его я – так что и ки его у меня осталась. И так уж вы-ы-ышло, – она протянула последнее слово и сделала небольшую паузу, – что души я могу достать откуда угодно.

– То есть он всё ещё мёртв? – не поняла Киоко, настолько потерянная, что Иоши стало её бесконечно жаль.

– Мёртв, но ничем не отличается от живого. Тело его такое же. Разве что жизнь в нём поддерживаю я, поэтому, – она заурчала и потёрлась сначала о ноги Киоко, а затем и об Иоши, – берегите меня как самое ценное сокровище.

Киоко засмеялась. Иоши шутка не показалась смешной – да и не шутка это вовсе, – но она смеялась, смеялась и смеялась, пока смех не стал плачем. Киоко закрыла лицо руками, оседая на землю, и плакала, громко всхлипывая, не в силах остановить слёзы. Иоши сел рядом, обнял её, уложил голову Киоко себе на плечо и почувствовал, как его щёки тоже намокли.

Ничего. Боли тоже нужно дать выход. А затем настанет новая жизнь.

* * *

Норико оставила их. Иоши и Киоко нужно ещё многое обсудить. Не так-то легко наверстать шестнадцать лет недопониманий.

Она подошла к Хотэку, который как раз передавал Джиро родителям.

– Нет, ничего не ел, – отвечал он на бесконечные вопросы Хоки. – Точно не ел, я следил.

– За ним уследишь, как же, – его мать недоверчиво осматривала пасть волчонка.

– Мам, ну, – Джиро извернулся и пробежал у неё под лапой, скрываясь в пещере. Хока спокойно направилась за ним. Какой же он ещё глупый, сам себя загнал в ловушку.

– Как они? – Хотэку указал кивком на рыдающую пару. – Похоже, счастливы.

Норико усмехнулась.

– За этим счастьем ещё очень много боли. Им предстоит не один разговор.

– А ты как? – он опустился в траву рядом с ней и протянул руку. Она подставила мордочку, позволяя пальцам чесать её шею.

– Всегда в пор-р-рядке, – проурчала она. – А ты?

– Чувствую себя свободным, – признался Хотэку. – Ребёнком я так бежал от запретов, что даже не заметил, как сам себе их выстроил. Теперь всё будет иначе.

Норико заглянула ему в глаза. А не выстраивала ли она себе запреты, пытаясь сохранить видимость своей свободы?

– Знаешь, что Акито сказал как-то? – продолжил он.

– Мира погибель

одной – для всех, кто рядом,

решённый итог.

– Посланник поделился с тобой тайной? – Норико не верила собственным ушам. Насколько ей было известно, посланники не раскрывают доверенных им секретов. Тайны мироздания на то и тайны, что должны оставаться скрытыми.

– Он сказал тогда, что я сам изменил свой путь. Мне был уготован другой, но я покинул лес в собственном упрямстве, а значит, открыл новую тропу.

– Мира погибель

одной – для всех, кто рядом,

решённый итог.

Норико проурчала это себе под нос и задумалась.

– Киоко-хэика, она нас всех связывает, – пояснил Хотэку. – Я никогда бы не знал её, если бы остался в лесу. А значит, не знал бы ни тебя, ни Иоши. Теперь её мир рухнул – погиб.

Норико поняла.

– …Для всех, кто рядом,

решённый итог.

– Именно, – он кивнул. – Мы сделали выбор. Наш путь уже написан богами, осталось только его пройти.

Эпилог

Удар. Ещё удар. Нобу держался. Он старательно отражал каждый выпад отца, каждую атаку.

– А ты быстро учишься! – похвалил его отец. – На сегодня достаточно, давай отдыхать, – он отошёл к стене и положил боккэн.

Нобу нахмурился.

– Я не хочу отдыхать.

Казалось, что время уже ушло. Если отдыхать – станет ещё хуже, станет совсем поздно. Он должен учиться. Должен продолжать, даже если не может. А он ещё может!

– Нобу, – отец подал ему пиалу с чистой водой, – что я тебе говорил?

– Что воин должен пребывать в покое, – всё ещё хмуро ответил Нобу, но пиалу из рук принял и сделал несколько глотков. – Я в покое, у меня ещё есть силы, давай продолжать.

Отец только покачал головой.

– Нам нужен отдых. И тебе, и мне. Не волнуйся, у нас есть время. Кроме сил, нам нужны и союзники.

– Все ёкаи наши союзники!

– Нам нужны союзники-люди, – пояснил он.

Нобу не понимал, зачем им ещё и люди, но отца слушал. Отец лучше знал, как поступить.

– Но где мы их найдём?

Отец улыбнулся той улыбкой, после которой Нобу всегда становилось легче. Эта улыбка означала, что он уже всё решил, всё придумал и всё обязательно получится.

– Всему своё время, Нобу. Истинный воин умеет ждать.

* * *

Когда-то Ватацуми одарил потомка, что пришёл к нему, частью собственной ками – небывалая щедрость, которая стоила дракону многих лет жизни. Сотни и сотни лет он спал, не в силах проснуться. Сотни и сотни лет провёл в небытии: и когда с его ками перерождались новые люди, и когда она уснула следом за своим богом.

Проснулся он лишь сейчас – где-то готовилась к пробуждению подаренная часть его души и воззвала к божественной силе. Ватацуми открыл глаза. Как долго он спал…

Хрустальный замок не изменился за тысячу лет. Море не изменилось за тысячу лет. Здесь всё было как прежде, и всё же что-то было не так…

Дракон медленно вытянулся и поплыл к постаменту. Меча не было. Кусанаги, подарок богини солнца – далёкой и прекрасной Аматэрасу, что лишь однажды спустилась к нему с небосвода перед тем, как уйти на ночной покой, – исчез. Ватацуми бережно хранил его, но хитрый Сусаноо, бог ветра, некогда – верный друг, теперь же – несносный сосед в этом мире, прознав о подарке, уже пытался однажды его выкрасть. Похоже, в этот раз он воспользовался тем, что хозяин Рюгу-Дзё ослаблен и спит беспробудным сном. Но это не беспокоило Ватацуми – он знал Кусанаги как самого себя, чувствовал его так же ясно, как подаренную часть своей ками.

Он потянулся к душе меча и позвал её, она охотно откликнулась на его зов. Через миг Кусанаги вновь лежал на постаменте. Ватацуми любовно погладил клинок и осторожно коснулся рукояти, чувствуя, как одно это касание наполняет его светом, очищает душу и дарит покой. Нельзя силой отнять то, что отдано богами добровольно. Непостоянный Сусаноо, суть ветер, вероятно, об этом забыл.

Благодарности

Похоже, вы держите в руках мою мечту. Удивительно, правда? Для вас наверняка чуть менее удивительно, чем для меня. Вы такие книги частенько читаете, для вас это пара хороших (я очень хочу надеяться, что хороших!) вечеров. Но для меня «Киоко» во плоти – невозможность, которая стала реальностью исключительно благодаря людям вокруг.

Первый из тех, кого я хочу поблагодарить, конечно, Денис. Возможно, ты наконец прочитал эту книгу, но если нет – и ладно. Твой вклад в историю в любом случае неоценим, потому что именно ты поддерживал меня, помогал, заботился обо мне, готовил для нас обеды и ужины, кормил меня и покупал вкусняшки для хорошего настроения, когда я зашивалась в работе и рукописи, пытаясь успеть всё на свете. Ты же и успокаивал во время тревог, напоминая, что, хотя мне и сложно, происходит что-то хорошее, сбывается мечта, и не стоит забывать об этом, даже когда сверху падает ворох проблем. Спасибо тебе за всё, мужчина моей мечты.

Теперь родители и моя сестра. Папа, который то и дело спрашивал: «Ну как там книга?» – когда я в очередной раз бросала её, мама, которая поддерживала и всегда верила, что я могу добиться чего угодно, и Ксю, которая на каждую новость кричала, как это замечательно, и поздравляла меня. Ваша поддержка помогала двигаться дальше, даже когда казалось, что всё это не имеет никакого смысла.

Алина – моя книжная крёстная мама. Спасибо, что нашла меня, поверила в эту историю, хотя она была ещё не дописана, допинала до финала и взяла «Киоко» первопроходцем в свою серию. Благодаря тебе моя мечта не просто исполнилась, а исполнилась лучшим образом, в лучшем издательстве, о котором только может мечтать русскоязычный автор! Я до последнего не верила, что это правда, и, только когда прилетела в Москву на свой первый (надеюсь, далеко не последний) бранч МИФа, поняла: всё, никаких шуточек, это реальность, и я в самом деле автор издательства МИФ, да ещё и в серии «Чердака». Моя благодарность с тобой на веки вечные. Спасибо за то, что подарила истории жизнь.

Джейн, Ева и Олеся – бета-ридеры, которые первыми вычитывали историю, задавали вопросы и помогали починить проблемные места. Огромное спасибо, что вы уделили «Киоко» столько времени и сил, которых во взрослой жизни и так постоянно не хватает. Я это бесконечно ценю, но не думайте, что отпущу вас вот так. Впереди ещё две части, и вы от меня уже никуда не денетесь, хе-хе.

Моя потрясающая О., с которой мы поспорили на деньги, что закончим свои рукописи до конца года. Порой лишь этот спор и наши совместные ночи над текстами в «Дискорде» не давали мне сдаться и сложить лапки.

Арина, мой редактор. Ты лучшая на свете! Я боялась открывать файл после редактуры. Несмотря на весь опыт работы с текстами для других людей, видеть правки собственного было больно. Но ты так бережно провела меня через этот процесс, что я даже и не поняла, как мы так оп – и закончили. То, что сначала виделось неподъёмным и страшным, с тобой оказалось лёгким и приятным процессом. Именно с твоей помощью книга стала лучшей версией себя. И отдельное спасибо, что у нас вышло отстоять права буквы «ё» и сохранить её в книге!

Отдельное спасибо Марии – моему литературному редактору. Очень благодарна за то, насколько красивее «Киоко» стала после твоих причёсываний.

Кирюша, ты ведь не простишь мне, если я не упомяну тебя в благодарностях, да?:) На самом деле я правда хочу сказать тебе спасибо за твою поддержку, за бурные реакции на все новости и за то, как активно ты заставляешь покупать «Киоко» абсолютно всех своих знакомых ещё до того, как она вышла. Ценю твой вклад в распространение истории. Возможно, вы – те, кто сейчас это читает, – как раз из тех, до кого книга добралась исключительно благодаря Кирюше и его агрессивному маркетингу. В таком случае вы наверняка сейчас тихонько улыбаетесь, потому что он и правда заслужил этот абзац. Хорош чертёнок, да?:)

Я очень боюсь, что кого-то могла упустить или забыть. Если вдруг так произошло, пожалуйста, не сердитесь на меня. Я люблю всех и каждого, но моя память иногда прячет важные кусочки где-то в закромах так, что с ходу и не достать. В любом случае хочу дополнительно поблагодарить всю команду МИФа, которая занимается историей, и моих девочек из чатика «Кусь-плак-hug», которые искренне сопереживали мне и радовались со мной на протяжении всего пути.

И конечно, спасибо вам, моим читателям. История живёт, пока её читают, так что вы – главный элемент этой магии. Спасибо, что доверили мне свой побег из реальности. Надеюсь, путешествие в Шинджу было для вас увлекательным.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Шеф-редактор Павла Стрепет

Ответственный редактор Арина Ерешко

Литературный редактор Мария Самохина

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Галина Ересина

Иллюстрация на обложке Kara Malikova

Леттеринг Юлия Суркова «Кошаса»

Иллюстрации на форзаце и нахзаце, оформление блока пихта

Корректоры Евлалия Мазаник, Елена Сухова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Тё – мера площади, примерно равная 0,99 гектара.

2

Сёгун – старший военачальник, в данном случае одновременно великий министр и советник императора.

3

Коку – мера времени, примерно равная получасу. Четыре коку составляли время одной стражи. Всего стражей в сутках – двенадцать, смену каждой знаменует бой барабана.

4

Сёдзи – перегородка из бумаги васи и деревянной рамы.

5

Даймё – в Шинджу правители областей, как правило представители побочных ветвей правящей семьи Миямото.

6

Минка – дом простолюдина.

7

Бакэмоно – общее название ёкаев-оборотней.

8

Фуэ – бамбуковая флейта с высоким звучанием.

9

Кэмари – разновидность футбола, где нет победителей и проигравших. Основная задача – командными действиями удержать мяч в воздухе как можно дольше, используя ноги, спину и голову.

10

Нагадзюбан – нижняя одежда, которую надевают под кимоно.

11

Тётин – бумажный переносной фонарик.

12

Торо – японский садовый фонарь.

13

Танто – кинжал самурая, формой напоминающий маленькую катану.

14

Мё – мера длины, примерно равная 0,03 миллиметра.

15

Рэйфуку – комплект одежды самураев из кимоно, накидки хаори и широких штанов.

16

Дзё – мера длины, примерно равная трём метрам.

17

Каса – конусообразная японская шляпа.

18

Боккэн – деревянный макет японского меча.

19

Фунэ – лодка или судно в широком смысле, в данном контексте погребальная ладья.

20

Сяку – мера длины, примерно равная 30 сантиметрам.

Content

Юлия Июльская
Киоко. Наследие дракона

Времяисчисление Шинджу

Карта дворца

От автора

Дар бога исчез

Тайны посланник хранит

Сердце проснётся

В день женщины расцвета

Истина станет ложью

Свет – к свету, тьма – к тьме

И начало настанет

Дар воспылает

Зажжётся первый огонь

Четверо станут одним

Конец предрешён

Прах несётся под фуэ

Кто предан – предаст

Обман проложит тропу

Алых бутонов расцвет

Смерть знаменует

Эпилог

Благодарности

Над книгой работали

Сноски