Энн Брашерс

Союз «Волшебные Штаны»

Text copyright © 2001 by 17th Street Productions, an Alloy company, and Ann Brashares

All rights reserved

Cover art copyright © 2022 by Rii Abrego

© А. Бродоцкая, перевод на русский язык, 2022

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2022

Посвящается Джоди Андерсен — самой настоящей

Благодарности

Спасибо Венди Лоджиа, Беверли Горовиц, Лесли Моргенштейну, Джошу Бланку, Расселу Гордону, Лорен Мончик, Марси Сендерс и, естественно, Джоди Андерсон, которая была для меня настоящей музой.

Кроме того, хочу поблагодарить Джейкоба Коллинза, Джейн Истон Брашерс и Уильяма Брашерса, а также с нежностью упомянуть Сэма, Натэниела и крошку, который скоро появится.

Пролог

Не всякий, кто странствует, сбился с пути.

Дж. Р. Р. Толкин

У них и до нас была неплохая жизнь, у этих штанов. Такое сразу видно. Наверное, вещи из секонд-хенда вроде собак из приюта: они тоже многое перенимают у бывших владельцев. Наши штаны были совсем не похожи на испуганного щенка, которого бросили одного, и теперь он тявкает с утра до вечера, пока не осипнет. Скорее это была взрослая собака, которую хозяева любили, но отдали, когда им пришлось переехать то ли в тесную городскую квартирку, то ли в Корею (это ведь в Корее, да?), где собак иногда вообще едят.

Мне было с самого начала понятно, что штаны вошли в нашу жизнь не потому, что с кем-то случилось трагедия. Просто в их судьбе произошел обычный, хотя и неприятный перелом. Таков, наверное, Путь Штанов.

Это были штаны благородные, но скромные. Кто-то глянет на них и подумает: «Штаны как штаны», а кто-то остановится и залюбуется красотой и сложностью швов и оттенков. Они не заставляют тебя восхищаться. С них довольно и того, что они выполняют свою основную задачу — прикрывают тебе попу и не делают ее толще.

Я купила их на окраине Джорджтауна в секонд-хенде, который втиснулся, будто сыр в сэндвич, между магазином, где продают воду (не знаю, как у вас, а у меня она дома бесплатная), и лавкой здоровой пищи под названием «Да!». Когда кто-нибудь из нас упоминает эту лавку (а мы делаем это при каждом удобном случае), мы всегда орем «Да!» во всю мочь. Меня затащили в этот секонд-хенд Лина и ее младшая сестра Эффи с мамой. Эффи хотела купить там платье для школьного бала. Эффи не из тех, кто берет и покупает себе что-нибудь красное на бретельках в универмаге «Блумингдейлс», как все нормальные люди. Ей подавай винтаж.

Я купила штаны в основном благодаря тому, что мама Лины терпеть не может секонд-хенды. Она говорит, что ношеная одежда только для бедняков.

— Эффи, а вдруг оно гьязное? — лепетала она каждый раз, когда Эффи снимала что-то с вешалки.

Я в глубине души была согласна с миссис Калигарис, и от этого мне становилось стыдно. На самом деле мне ужасно хотелось оказаться в «Экспрессе», где так чистенько и ни о чем не надо думать, но я понимала, что придется здесь что-нибудь купить. Штаны лежали себе сложенные на полке у кассы. Я решила, что они, наверное, стираные. Да и стоили они всего три сорок девять вместе с налогом. Я даже мерить их не стала, так что сами понимаете, что отнеслась я к приобретению несерьезно. Вообще-то попа у меня требует тщательного подбора штанов.

Эффи нашла стильное мини-платьице, вызывающе старомодное и неподходящее для школьного бала, а Лина — пару поношенных мокасин, которые выглядели так, будто принадлежали чьему-то двоюродному дедушке. У Лины большие ноги, наверное девятого с половиной размера. Все остальное в ней идеально. Обожаю ее ноги. Но при виде этих мокасин я поежилась. Даже чужую одежду покупать неприятно, хотя ее можно постирать, но чужую обувь?

Дома я сунула штаны подальше на полку и забыла про них.

В следующий раз они попались мне на глаза накануне того дня, когда мы разъезжались на лето кто куда. Я собиралась в Северную Каролину пообщаться с папой, Лина и Эффи должны были два месяца провести в Греции у бабушки с дедушкой, Бриджет улетала в футбольный лагерь на Баия-Консепсьон в Южной Нижней Калифорнии (оказывается, это в Мексике! Надо же!). Тибби оставалась дома. Это было наше первое лето порознь, и оттого, по-моему, у всех нас возникало какое-то непонятное шаткое ощущение.

Прошлым летом мы все пошли на курсы по истории Америки, потому что Лина сказала, что летом легче сдать экзамен на хорошую оценку. Лине-то, конечно, было легче. А позапрошлым летом мы ездили младшими вожатыми в лагерь «Высокие сосны» на восточном побережье Мэриленда. Бриджет была тренером футбольной команды и учила плаванию, Лина вела кружок прикладного искусства, а Тибби, как обычно, торчала на кухне. Я помогала в драмкружке, пока не наорала на двух демонических девятилеток, после чего меня отправили в канцелярию лизать конверты в гордом одиночестве. Меня бы сразу и уволили, но, подозреваю, наши родители приплатили, чтобы мы там поработали.

А что мы делали позапозапрошлым летом — я забыла, смутно помню только запах детского крема и лосьона от солнца и как мы ненавидели свои тела, когда ходили в общественный бассейн в Роквуде (у меня отросла большая грудь, а у Тибби груди вообще не было). Кожа у меня загорела дочерна, но волосы, что бы мне ни обещали, не выгорели до блондинки.

А еще раньше, наверное… Понятия не имею, чем мы занимались. Тибби какое-то время ходила в социалистический дневной лагерь и помогала строить дома для неимущих. У Бриджет всегда были тренировки по теннису. Лина и Эффи день-деньской плескались в своем бассейне. Я, честно говоря, торчала перед телевизором, и, кажется, все. При этом мы умудрялись встречаться хотя бы на несколько часов в день, а на выходных вообще не расставались.

В какие-то годы лето запомнилось особо. Лето, когда у Лины построили бассейн, лето, когда Бриджет заболела ветрянкой и заразила нас всех. Лето, когда от нас с мамой уехал папа. Получается, наша жизнь текла от лета до лета.

В остальное время мы с Линой ходили в обычную начальную школу, Бриджет — в частную, с кучей других спортивных детишек, а Тибби вообще в «Имбрейс» — странную крошечную школу, где вместо парт были кресла-мешки и никому не ставили оценок. Лето было временем, когда жизнь у нас становилась наконец общей, когда были все наши дни рождения, когда происходило все самое-самое важное. Кроме того года, когда у Бриджет умерла мама. Это было на Рождество.

Мы стали «мы» еще до рождения. Все мы родились под конец лета, в пределах семнадцати дней: первой — Лина, в самом конце августа, последней — я, в середине сентября. Это было не совпадение, а скорее причина, по которой мы подружились.

В то лето, когда мы родились, наши мамы ходили на занятия аэробикой для беременных (вот это картина!) в гимнастический зал под названием «У Джильды»; они назывались «сентябрьские» (Лина родилась немного до срока). Тогда аэробика была в большой моде. Наверное, остальные на этих занятиях должны были разродиться только к зиме, но «сентябрьские» были такие вопиюще беременные, что тренерша боялась, как бы они не полопались прямо в зале. Поэтому она давала им другие упражнения.

— Сентябрьские! — вопила она, по рассказам моей мамы. — Вам только четыре повтора, смотрите, не напрягайтесь! Не напрягайтесь!

По воле случая тренершу звали Эйприл, Апрель, и, как рассказывает мама, они дружно ее ненавидели. Мало-помалу «сентябрьские» стали собираться после занятий поболтать, пожаловаться друг другу на опухшие ноги, на то, какие они стали толстые, и посмеяться над Эйприл. Когда мы родились — чудесным образом четыре девочки плюс брат-близнец Бриджет, — они организовали свою маленькую группу поддержки для молодых матерей и выпускали нас вместе поползать на одеяльце, пока они жалуются друг другу на недосып и на то, какие они по-прежнему толстые. Через некоторое время группа поддержки распалась, но, когда нам был год, два и три, мамы еще возили нас в Роквуд. Мы писали в малышовый бассейн и отнимали друг у друга игрушки.

Потом отношения у наших мам почему-то разладились. Не знаю, в чем дело. Наверное, просто жизнь очень осложнилась. Кто-то вернулся на работу. Родители Тибби переехали на ферму — далеко, на Роквилл-Пайк. Возможно, у наших мам не было особых общих интересов, кроме того, что они одновременно ходили беременные. То есть вообще-то это была довольно пестрая компания: мама Тибби — из молодых радикалов, мама Лины — честолюбивая гречанка, учившаяся в школе социальных работников, мама Бриджет — аристократка-южанка из Алабамы, а моя мама — пуэрториканка на грани развода. Но какое-то время складывалось впечатление, будто они дружат. Я даже кое-что помню.

Сегодня наши мамы ведут себя так, будто дружба — дело необязательное и значится где-то в самом низу списка жизненных приоритетов, далеко после мужей, детей, работы, дома, денег. Где-то между пикниками и любовью к музыке.

У нас все не так.

Мама говорит мне:

— Погоди, вы еще начнете серьезно относиться к мальчикам и урокам. Погоди, вы еще начнете соперничать.

Но нет. Мы не допустим, чтобы с нами так обернулось.

В конце концов, наши мамы стали дружить не ради самих себя, а ради нас, дочерей. Они стали словно разведенные, у которых мало общих интересов, кроме детей и прошлого. Честно говоря, сейчас им друг с другом довольно неловко, особенно после того, что случилось с мамой Бриджет. Такое ощущение, что у них накопилось много обид и даже кое-какие тайны, поэтому они словно ступают по тонкому льду.

Теперь это мы — «сентябрьские». Настоящие. Мы друг для друга — всё на свете. Нам не нужно это обсуждать, просто так и есть. Иногда из-за того, что мы так близки, мы становимся словно один человек, а не четыре отдельных. Мы хорошо распределяемся по типажам: Бриджет — спортсменка, Лина — красотка, Тибби — бунтарка, а я, Кармен, я… кто? Та, у которой тяжелый характер. Но еще и та, которая больше всего волнуется за других. Та, которой важно, чтобы мы были вместе.

А знаете, в чем секрет? Все очень просто. Мы любим друг друга. Мы хорошо обращаемся друг с другом. Знаете, какая это редкость?

Мама говорит, все изменится, но я в это не верю. Наши Штаны — это как знамение. Они словно обет, который мы дали друг другу: что бы ни случилось, мы будем вместе. Но еще они сулят приключения. Нам мало сидеть в Бетесде, штат Мэриленд, и прятаться в домах с кондиционерами. Мы пообещали друг другу, что когда-нибудь выберемся в большой мир и разведаем, что к чему.

Я могу притвориться, будто я сразу же оценила волшебную Силу Штанов и уверовала в них до глубины души, но не стану врать и признаюсь, что именно я их чуть не выбросила. Однако, чтобы признаться, придется вернуться ненадолго в прошлое и рассказать, как появился Союз «Волшебные Штаны».

Удача никогда не дается даром, только в долг.

Старинная китайская пословица

— Закрой чемодан, а? — попросила Тибби. — Мне от него тошно становится.

Кармен покосилась на свой холщовый чемодан, непристойно раскинувшийся посреди кровати. И вдруг пожалела, что не получилось купить в поездку новые трусы. У самых красивых, атласных, из пояса уже лезли резиновые нитки.

— А меня знаешь как тошнит? — сказала Лина. — Я еще не начала собираться. А в семь уже вылет!

Кармен захлопнула крышку чемодана и уселась обратно на ковер. Она сосредоточенно снимала изумрудно-зеленый лак с ногтей на ногах.

— Лина, пожалуйста, не произноси больше этого слова! — Тибби, сидевшая на краю кровати, даже немного ссутулилась. — От него меня тоже тошнит!

— От которого? — уточнила Бриджет. — Собираться? Вылет? Семь?

Тибби немного подумала.

— Ото всех!

— Ладно тебе, Тибс. — Кармен, все так же сидя на полу, поймала Тибби за ногу. — Все будет нормально.

Тибби отобрала ногу.

— Это у тебя все будет нормально. Ты-то уезжаешь. Будешь все лето лопать барбекю, пускать фейерверки и вообще.

У Тибби были дурацкие представления о жизни в Южной Каролине, но Кармен понимала, что с ней лучше не спорить. Лина сочувственно хмыкнула.

Тибби напустилась на нее:

— И нечего хмыкать от жалости, Лина!

Лина закашлялась.

— Я не хмыкала! — торопливо возразила она, отрицая очевидное.

— А ты не ной, — напустилась Бриджет на Тибби. — Ты ноешь.

— А вот и нет. — Тибби подняла перед собой перекрещенные руки — колдовской знак, словно хотела защититься от Бриджет. — Только не вздумай толкать тут мотивационные речи. Это нечестно. И вообще, тебе разрешается толкать речи, только когда тебя саму надо мотивировать.

— Не собиралась я ничего толкать! — обиделась Бриджет, опять же отрицая очевидное.

Кармен подняла бровь, как всегда, когда хотела сказать что-то умное.

— Знаешь что, Тибс? Может, если ты постараешься вести себя попротивнее, то не будешь скучать без нас, а мы без тебя.

— Карма! — завопила Тибби, вскочила и ткнула в Кармен пальцем. — Я тебя насквозь вижу! Опять твой психоанализ! Прекрати! Прекрати!

Щеки у Кармен заалели.

— Да нет же, — тихо проговорила она.

Все, кроме Тибби, сели, пристыженные, и умолкли.

— Господи, Тибби, а что при тебе вообще можно говорить, раз так? — спросила Бриджет.

Тибби снова немного подумала.

— Ну, например… — Она оглядела комнату. На глаза у нее набежали слезы, но Кармен понимала, что она не хочет, чтобы их заметили. — Ну, например…

Тут она увидела пару джинсов, лежавшую поверх стопки одежды у Кармен на комоде.

— Ну, например: «Слушай, Тибби, а хочешь эти джинсы?»

Кармен опешила. Закрутила крышечку на пузырьке с ацетоном, подошла к комоду и взяла джинсы. Обычно если Тибби нравились какие-то вещи, то либо страшненькие, либо вызывающие. А это были штаны как штаны.

— Эти, что ли?

Штаны залежались в шкафу забытые и сильно замялись от этого в трех местах.

— Эти, — кивнула Тибби, надувшись.

— Правда хочешь?

Кармен решила не упоминать, что собиралась их выкинуть. Если Тибби решит, что ей жалко их отдавать, это принесет Кармен больше очков.

— Ага.

Тибби требовала маленького доказательства, что подруги любят ее, несмотря ни на что. И, честно говоря, имела право. Они завтра разлетятся кто куда, навстречу большим приключениям, а Тибби начнет карьеру в супермаркете «Уоллмен» в живописной Бетесде за зарплату на пять центов больше минимальной.

— Ладно, — великодушно сказала Кармен и протянула Тибби джинсы.

Тибби рассеянно прижала их к груди, несколько обескураженная, что ей удалось так быстро добиться своего.

Лина пригляделась:

— Это что, те штаны, которые ты купила в секонде возле «Да!»?

— Да! — воскликнула в ответ Кармен.

Тибби расправила джинсы.

— Офигенные.

Кармен вдруг словно взглянула на них другими глазами. Теперь, когда они кому-то понравились, они стали будто бы даже красивее.

— Может, примеришь? — спросила практичная Лина. — Если они как раз Кармен, то на тебя не сядут.

Кармен и Тибби свирепо уставились на Лину, не зная, кому из них должно быть больше обидно.

— Вы чего? — вступилась за Лину Бриджет. — У вас же совершенно разные фигуры! Неужели сами не видите?

— Ну и пожалуйста. — Тибби была только рада поводу снова надуться.

Она сняла заношенные коричневые штаны с большими карманами. Повернулась к подругам спиной для вящего эффекта и натянула подаренные джинсы. Застегнула молнию и пуговицу и повернулась обратно:

— Видали?!

Лина оглядела ее.

— Ух ты.

— Тибс, да ты просто бомба! — провозгласила Бриджет.

Тибби изо всех сил постаралась не разулыбаться от уха до уха. Подошла к зеркалу, повернулась боком.

— Ну как? Ничего?

— Неужели это мои джинсы?! — произнесла Кармен.

У Тибби были узкие бедра и очень длинные ноги для ее маленького роста. Джинсы оказались с низкой талией и сидели довольно туго. Над поясом виднелась белая полоска плоского животика с красивым втянутым пупком.

— Прямо как настоящая девочка, — добавила Бриджет.

Тибби на это даже не огрызнулась. Она и сама понимала, какой тощенькой и бесформенной выглядит в своих обычных мешковатых штанах.

Внизу джинсы собрались складками, но Тибби это шло.

Тибби вдруг засмущалась.

— Даже и не знаю. Может, их еще кто-нибудь померит?

Она медленно расстегнула пояс и молнию.

— Тибби, ты спятила, — сказала Кармен. — Эти штаны в тебя влюбились без памяти. Они без ума от твоего тела и души.

Нет, правда, теперь она смотрела на штаны совсем другими глазами.

Тибби бросила их Лине.

— Держи. Твоя очередь.

— Зачем? Они же тебе, — возразила Лина.

Тибби пожала плечами.

— Просто примерь.

Кармен заметила, что Лина глядит на штаны не без интереса.

— Не отказывайся, Лина! Попробуй.

Лина опасливо оглядела джинсы. Сняла свои летние брюки и натянула обновку. Аккуратно застегнула, поправила на бедрах и только после этого посмотрелась в зеркало.

Бриджет подняла бровь.

— Линни, меня от тебя тошнит, — робко подала голос Тибби.

— Господи Иисусе, Лина, — протянула Кармен. («Извини, Господи Иисусе», — машинально добавила она про себя.)

— Хорошие джинсы, — благоговейно проговорила Лина — почти что шепотом.

Подруги давно привыкли к Лине, но Кармен понимала, что в глазах всего остального мира она неимоверно красива. У нее была средиземноморская кожа, на которую прекрасно ложился загар, прямые блестящие темные волосы и огромные глаза, зеленые, почти как петрушка. Лицо у нее было настолько прелестное, настолько тонкой работы, что от этого у Кармен иногда холодело в животе. Как-то раз Кармен призналась Тибби, что боится, что Лину заприметит и похитит какой-нибудь кинорежиссер, и Тибби в ответ призналась, что тоже этого боится. Правда, редкостная красота — это как любая другая особенность в чьей-то внешности: когда привыкаешь, перестаешь замечать.

Штаны обрисовывали талию Лины и крутую линию бедер. Над коленями они чуть расширялись и были в точности нужной длины. Когда Лина сделала два шага вперед, стало видно, как нежно джинсы облегают ее, подчеркивают каждый мускул, каждое движение. Кармен глядела на все это как завороженная — настолько это зрелище отличалось от ничем не примечательных летних брюк «Джей-Крю» цвета хаки, которые Лина обычно носила.

— Очень секси, — одобрила Бриджет.

Лина снова покосилась в зеркало. Как всегда, глядя в зеркало, она держалась немного скованно, вытянув шею вперед. Поморщилась.

— Даже и не знаю, мне кажется, тесноваты, — сказала она.

— Смеешься?! — рявкнула Тибби. — Красота же! В миллион раз лучше этих твоих нелепых штанов.

Лина повернулась к Тибби.

— Ты сейчас приятное сказать хотела или поссориться?

— Серьезно, забирай, — велела Тибби. — Ты в них прямо… другой человек.

Лина потеребила пояс штанов. Она смущалась, когда заходила речь о ее внешности.

— Ты всегда красавица, — добавила Кармен. — Но Тибби правду говорит — ты в них какая-то… другая.

Лина приспустила джинсы.

— Теперь пусть Би померяет.

— Я?

— Ты, — подтвердила Лина.

— Ей будут коротки, — заявила Тибби.

— Примерь, — попросила Лина.

— У меня джинсов и так полно, — возразила Бриджет. — Пар девять, по-моему.

— И что? Боишься, что ли? — поддела ее Кармен.

Как ни глупо, но Бриджет всегда велась на слабо. Она выхватила штаны у Лины. Сняла свои темно-синие джинсы, скинула их на пол как попало и надела новые штаны. Сначала она попыталась подтянуть их слишком высоко, до талии, и тогда они и правда оказались коротковаты, но стоило ей отпустить пояс, как джинсы изящно сели на бедра.

— Там-та-та-там, — пропела Кармен тему из «Сумеречной зоны».

Бриджет повернулась посмотреть, как джинсы сидят сзади.

— Ну что?

— Совсем не коротко, — сказала Лина. — Идеально.

Тибби склонила голову набок и внимательно оглядела Бриджет.

— Ты в них прямо… миниатюрная, Би. Не то что амазонка, как обычно.

— Фестиваль оскорблений продолжается, — засмеялась Лина.

Бриджет была высокая, плечистая, с длинными ногами и большими руками. На первый взгляд она казалась крупной, но бедра и талия у нее были неожиданно узкие.

— Точно, — кивнула Кармен. — Эти джинсы сидят лучше всех твоих.

Бриджет повертела попой перед зеркалом.

— И правда неплохо, — согласилась она. — Ух ты. Наверное, они были бы у меня любимые.

— У тебя классная маленькая попа, — заметила Кармен.

Тибби захихикала.

— Приятно, наверное, это слышать от королевы поп! — В глазах у нее запрыгали чертики. — Вот что. Давайте-ка проверим, действительно ли эти штаны волшебные. Знаете, как?

— Как? — спросила Кармен.

Тибби дрыгнула ногой в ее сторону.

— Надевай! Я понимаю, они твои и все такое, но я вот о чем: тебе эти штаны — с научной точки зрения — должны быть малы. Совершенно невозможно, чтобы они на тебя налезли.

Кармен прикусила щеку изнутри.

— Ты сейчас мою попу обидеть хотела?

— Ой, Карма, да ладно. Ты же знаешь, я завидую твоей попе. Просто мне кажется, что эти штаны не того размера, — логично рассудила Тибби.

Бриджет и Лина закивали.

Кармен вдруг стало страшно, что штаны, которые облегали тела ее подруг с такой любовью и изяществом, не налезут ей на бедра. Она была не то чтобы толстушкой, просто унаследовала попу непосредственно у пуэрториканской ветви семьи. Попа была очень красивая, и обычно Кармен ей гордилась, но здесь, в компании этих штанов и трех узкобедрых подруг, она вдруг почувствовала себя просто квашней.

— Не-не. Они мне не нужны. — Кармен встала и приготовилась сменить тему.

Шесть глаз по-прежнему смотрели на штаны.

— Нет уж, — сказала Бриджет. — Придется.

— Кармен, ну пожалуйста, — попросила Лина.

Кармен прочитала на лицах подруг такое предвкушение, что сдаться без боя было невозможно.

— Ладно. Только не ждите, что они мне подойдут. Наверняка нет.

— Кармен, это твои штаны, — напомнила Бриджет.

— Да, знайка-зазнайка, только я их даже не мерила! — Кармен произнесла это с нажимом, чтобы защититься от дальнейших вопросов.

Она сняла черные брюки-клеш и натянула джинсы. Они не застряли на бедрах. Легко и просто натянулись до самого верха.

Кармен застегнула пояс.

— Ну что, довольны?

Глядеть в зеркало она боялась.

Никто не произнес ни слова.

— Ну чего? — Кармен чувствовала себя так, словно ее прокляли. — Чего? Неужели так плохо? — Она набралась храбрости и посмотрела Тибби в глаза. — Что?!

— Ну… это… — пролепетала Тибби и умолкла.

— Ничего себе, — тихо произнесла Лина.

Кармен поморщилась и отвернулась.

— Я их сниму, и сделаем вид, будто ничего и не было! — Щеки у нее побагровели.

Бриджет подыскала нужные слова:

— Кармен, все вообще наоборот! Посмотри на себя! Ты просто ослепительна. Картинка. Супермодель!

Кармен положила руку на пояс и скорчила кислую гримасу.

— Ой, вряд ли.

— Честно. Погляди на себя, — велела Лина. — Это волшебные штаны.

Кармен посмотрела на себя. Сначала издалека, потом вблизи. Спереди, потом сзади.

Диск, который они слушали, кончился, но никто этого не заметил. Где-то в доме звонил телефон, но никто не встал, чтобы снять трубку. На улице, обычно такой шумной, царила тишина.

Наконец Кармен перевела дух.

— Это какие-то волшебные штаны.

Идея принадлежала Бриджет. Обнаружение волшебных штанов, да еще в такой день, перед их первым расставанием на все лето, требовало похода в зал «У Джильды». Тибби принесла еду и видеокамеру, Кармен — дурацкую попсу восьмидесятых, Лина — все, что требовалось для создания атмосферы. А Бриджет прихватила большие заколки-невидимки и Штаны. С родителями они все уладили, как обычно: Кармен сказала маме, что будет у Лины, Лина сказала маме, что будет у Тибби, Тибби сказала маме, что будет у Бриджет, а Бриджет попросила брата сказать папе, что будет у Кармен. Бриджет проводила столько времени у подруг, что вряд ли Перри что-то передаст, да и папа не станет волноваться, но это была часть традиции.

Они снова встретились на Висконсин-авеню, у входа в зал, в девять сорок пять. Свет, естественно, не горел, двери были заперты, и тогда-то и пригодились заколки-невидимки. Все, затаив дыхание, смотрели, как Бриджет профессионально вскрывает замок. Последние три года они проделывали это не реже раза в год, но от этого сам процесс взлома не терял остроты. К счастью, охранники «У Джильды» были, как всегда, никуда не годные. Да и что там было красть? Вонючие синие маты? Ящик с ржавыми разносортными гирями?

Звонок щелкнул, ручка повернулась, и они ринулись со всех ног на третий этаж, старательно закатив небольшую истерику на темной лестнице. Лина расстелила одеяло и зажгла свечи. Тибби разложила еду — сырое тесто для печенья в тюбике из морозилки, клубничные крекеры с розовой глазурью, твердые и какие-то корявые сырные палочки, кислые мармеладные червяки и несколько бутылок дешевого сока. Кармен поставила музыку — диск начинался с жуткой древней песни Полы Абдул. Все это время Бриджет скакала туда-сюда перед зеркальной стеной.

— Наверное, это было место твоей мамы, Линни! — крикнула Бриджет, продолжая прыгать на пружинистой расшатавшейся половице.

— Смешно, — сказала Лина.

У них была знаменитая фотография четырех мам в модных в восьмидесятые костюмах для аэробики с огромными торчащими животами, и у мамы Лины живот был самый огромный. При рождении Лина весила больше, чем Бриджет и ее брат Перри вместе взятые.

— Готовы? — Кармен приглушила музыку и торжественно положила Штаны на середину одеяла.

Лина еще зажигала свечи.

— Би, давай сюда! — прикрикнула Кармен на Бриджет, которая глядела на себя в зеркало и хохотала.

Когда Бриджет закончила свою аэробику и все собрались вокруг одеяла, Кармен начала свою речь.

— В последнюю ночь перед диаспорой… — она на миг умолкла, чтобы все оценили ученое слово, — нам открылось волшебство. — Она ощутила покалывание в подошвах. — Волшебство бывает разное. Сегодня оно явилось нам в виде пары штанов. Настоящим заявляю, что эти Штаны принадлежат нам всем в равной мере, что они поедут с нами везде, куда мы отправимся, и будут соединять нас, когда мы в разлуке.

— Принесем же клятву Волшебных Штанов!

Бриджет в восторге схватила Лину и Тибби за руки. Бриджет и Кармен были из тех, кто всегда готов очертя голову поддержать какой-нибудь ритуал вечной дружбы. Зато Тибби и Лина были из тех, кто всегда при этом каменеет, словно рядом целая съемочная бригада.

— Отныне мы Союз «Волшебные Штаны»! — пропела Бриджет, когда они встали в круг. — Отныне мы вкладываем в Штаны всю любовь нашего Союза, чтобы брать эту любовь с собой повсюду, куда бы мы ни отправились.

В просторном зале с высоким потолком мерцали свечи. У Лины был серьезный вид. А у Тибби — такое лицо, будто она того и гляди то ли заплачет, то ли рассмеется.

— Давайте составим правила, — предложила Лина. — Чтобы знать, что делать со Штанами, ну кто и когда их берет.

Все согласились, и Бриджет стащила из кабинетика лист бумаги с логотипом «У Джильды» и ручку.

Они составляли правила и грызли печенье, а Тибби снимала все на видео для потомков. Манифест, как назвала его Кармен.

— Я чувствую себя прямо отцом-основателем, — важно сказала она.

Писать поручили Лине: у нее был самый красивый почерк.

Составить правила получилось не сразу. Лина и Кармен хотели, чтобы в них было больше про дружбу: как не терять связи друг с другом летом, как обеспечить, чтобы Штаны вовремя переходили от одной хозяйки к другой. Тибби напирала на всякую ерунду, которую можно и нельзя делать, когда ты в Штанах, — например, ковырять в носу. Бриджет подала идею записать на Штанах воспоминания о лете, когда Союз снова соберется вместе. К тому времени, когда они согласовали десять правил, у Лины в руках был исчерканный вдоль и поперек список самых разных предложений, от серьезных до глупых. Кармен точно знала, что ни одна из них не отступится от этих заповедей.

Потом они обсудили, сколько можно держать у себя Штаны, прежде чем передать их дальше, и сошлись на том, что каждая будет отсылать их следующей, когда поймет, что пора. Но чтобы Штаны исправно меняли владелицу, было решено, что нельзя держать их у себя дольше недели, разве что если позарез нужно. А значит, к концу лета Штаны могут обойти два круга.

— Лина пусть берет первая, — сказала Бриджет, связав вместе двух мармеладных червяков и откусив липкий узел. — Греция — хорошее начало.

— А можно, потом буду я? — попросила Тибби. — Мне они будут необходимы, чтобы выбраться из депрессии.

Лина сочувственно покивала.

Потом будет Кармен. Потом Бриджет. Потом, чтобы все запутать, Штаны пойдут по кругу в обратном направлении. От Бриджет — к Кармен, от нее — к Тибби и обратно к Лине.

За разговорами настала полночь, отделявшая их последний день вместе от первого дня в разлуке. В воздухе повисло радостное волнение пополам со страхом, и по лицам подруг Кармен видела, что не она одна его ощущает. Волшебные Штаны были словно окутаны ореолом предвкушения чудесного лета. Для Кармен это будет первое целое лето с папой — с тех пор, как она была маленькой. Она представляла себе, как будет болтать с ним, хохотать над его шутками, смешить его — и наряжаться в Волшебные Штаны.

Лина торжественно положила манифест поверх Штанов. Бриджет призвала к молчанию.

— В знак почтения к Штанам, — пояснила она.

— И Союзу, — добавила Лина.

Кармен почувствовала, как по рукам побежали мурашки.

— И этой минуте. И этому лету. И всей нашей жизни.

— Вместе и в разлуке, — закончила Тибби.

Мы, сестры по Союзу «Волшебные Штаны», настоящим устанавливаем следующие правила использования Волшебных Штанов.

1. Запрещается стирать Штаны.

2. Запрещается подворачивать Штаны. Это уродство. И будет уродством всегда.

3. Запрещается произносить слово «толстый», когда на тебе Штаны. Кроме того, запрещается думать «Я толстая», когда на тебе Штаны.

4. Запрещается позволять парню снимать с тебя Штаны (хотя разрешается снять их самой в его присутствии).

5. Запрещается ковырять в носу, когда на тебе Штаны. Однако разрешается небрежно почесать нос и тайком поковырять в нем.

6. По возвращении необходимо должным образом задокументировать все, что происходило, пока ты была в Штанах.

• На левой штанине напиши самое интересное место, где ты побывала в Штанах.

• На правой штанине напиши главное, что произошло с тобой, когда ты была в Штанах. (Например: «Я закрутила роман со своим троюродным братом Айвеном, когда была в Штанах»).

7. Каждая из сестер обязана писать остальным сестрам все лето, даже если ей без них невероятно весело и интересно.

8. Каждая из сестер обязана передавать Штаны следующей сестре в порядке, установленном Союзом. За нарушение этого правила по возвращении последует крепкая взбучка от остальных сестер.

9. Запрещается носить Штаны с ремнем, заправив в них футболку. См. правило 2.

10. Помни: Штаны = любовь. Люби своих подруг. Люби себя.

Сегодня — то самое завтра, которого мы боялись вчера.

Автор неизвестен

В один прекрасный день, когда Тибби было лет двенадцать, она обнаружила, что измеряет уровень довольства жизнью по своей морской свинке Мими. Когда она предвкушала уйму интересных дел, когда у нее было полно планов и целей, она пулей вылетала из своей комнаты мимо стеклянного вольера Мими с легким сожалением, что Мими только и может, что тупо валяться на опилках, когда у самой Тибби жизнь бьет ключом.

А о том, что она несчастна, Тибби догадывалась, когда смотрела на Мими с завистью и хотела и сама слизывать набухающие капли воды из поилки, установленной точно на высоте рта. Хотела и сама уютно зарыться в теплые опилки и думать только о том, чем сейчас заняться — пробежать несколько кругов на колесе или подремать еще немножко. Никаких важных решений, никаких огорчений.

Тибби завела Мими, когда ей было семь. Тогда она считала, что Мими — самое красивое имя на свете. Придумала его заранее, почти за год, и все ждала. Было бы очень просто потратить самое замечательное имя на какую-нибудь мягкую игрушку или на воображаемую подругу. Но Тибби держалась. В то время Тибби доверяла своему вкусу. А сейчас, если бы ей нравилось имя Мими, она бы решила, что это достаточное основание назвать морскую свинку Фредериком.

Сегодня под мышкой у Тибби был зажат зеленый форменный халат универмага «Уоллмен», плакаться в плечо было некому, да и ждать от жизни было нечего, так что ее переполняла зависть. Морских свинок небось никто на работу не гонит! Тибби представила себе Мими в таком же халате. Толку от нее не было бы никакого.

Из кухни донесся вопль, напомнивший Тибби о двух других существах в ее доме, от которых не было никакого толку: о двухлетнем брате и годовалой сестре. Сплошной гвалт, бардак и вонючие подгузники. По сравнению с тем, что творилось у нее дома в обед, отдел косметики и бытовой химии в «Уоллмене» казался просто храмом.

Тибби уложила видеокамеру в футляр и убрала на верхнюю полку на случай, если Никки в очередной раз проберется к ней в комнату. Заклеила куском скотча кнопку питания на компьютере и другим куском, подлиннее, — щель дисковода. Никки обожал выключать ее компьютер и запихивать диски в щель.

— Я на работу! — крикнула она их няне Лоретте, сбежала по лестнице и метнулась к двери.

Она не любила формулировать свои планы в виде вопросов, а то еще Лоретта решит, будто имеет право командовать Тибби.

У многих старшеклассников уже были водительские права. У Тибби — только велосипед. Первый квартал она проехала, пытаясь удержать халат и кошелек под мышкой, но так было трудно рулить. Она остановилась. Единственным разумным выходом из положения было надеть халат, а кошелек положить в карман халата. Тибби сунула их обратно под мышку и покатила дальше.

На Бриссар-лейн кошелек вывернулся из-под мышки и шлепнулся на мостовую. Тибби едва не въехала в проезжавшую рядом машину. Снова остановилась, подняла кошелек.

Наспех оглядевшись, она решила, что за четыре квартала, оставшихся до «Уоллмена», не встретит никого из знакомых. Натянула халат, сунула кошелек в карман и помчалась, как ветер.

— Эгей, Тибби! — услышала она знакомый голос, когда свернула на парковку.

Сердце у нее сжалось. Где, где они, опилочки?!

— Чего?

Это был Таккер Роу — по мнению Тибби, первый красавец в школе «Вестморленд», старше ее на класс. За лето он отрастил под нижней губой идеальную узкую бородку. Он стоял возле своей тачки — антикварного двухдверного спорткара семидесятых годов, при виде которого у Тибби задрожали коленки.

Смотреть на Таккера Тибби просто не могла. Халат жег ей спину. Пристегивая велосипед, она глядела в землю. Юркнула в здание, надеясь, что Таккер, может быть, решит, что обознался и что, может быть, эта шмакодявка в синтетическом халате с двумя пупырышками вместо груди — не настоящая Тибби, а ее гораздо менее прикольная копия.

*

Дорогая Би!

Прилагаю крошечный квадратик, вырезанный из подкладки моего халата. Отчасти мне было приятно попортить этот балахон, а отчасти я просто хотела показать тебе, какой на самом деле толстый бывает двухслойный полиэстер.

Тибби

*

— Вриленд Бриджет? — Конни Броуэрд, директриса лагеря, сверилась со своим блокнотом.

Бриджет уже стояла. Сидеть она больше не могла. Ноги сами рвались куда-то бежать.

— Здесь! — крикнула она, взвалив спортивную сумку на одно плечо, а рюкзак на другое.

Со стороны Баия-Консепсьон веяло теплым ветерком. Из главного здания лагеря было даже видно бирюзовый залив. Радостное предвкушение так и бурлило в крови Бриджет.

— Четвертый корпус, Шерри тебя проводит, — распорядилась Конни.

Бриджет чувствовала, что на нее устремлены все глаза, но не стала об этом задумываться. Она привыкла, что на нее глазеют. Знала, что у нее необычные волосы — длинные, прямые и цвета банана без шкурки. Про эти волосы постоянно было много разговоров. Еще Бриджет была высокая, с правильными чертами лица — нос прямой, все на своих местах. Это сочетание заставляло считать ее красивой, а зря.

Бриджет не была красивой. Не то что Лина. В ее лице не было никакой особой поэзии или тонкости. Она это понимала — и понимала, что это видят и другие, когда развеивается первое впечатление от волос.

— Привет, меня зовут Бриджет, — сказала она, бросив вещи на кровать, на которую указала Шерри.

— Добро пожаловать, — ответила Шерри. — Ты издалека приехала?

— Из Вашингтона, — ответила Бриджет.

— Да, неблизко.

И верно. Бриджет пришлось встать в четыре утра, чтобы успеть на шестичасовой рейс в Лос-Анджелес, а оттуда было еще два часа лету в крошечный аэропорт в Лорето, городок у моря Кортеса на восточном побережье полуострова Калифорния. Потом пришлось ехать на микроавтобусе так долго, что Бриджет успела крепко заснуть и проснулась, ничего не соображая.

Шерри пошла за следующим приехавшим. В корпусе было четырнадцать простых металлических односпальных кроватей с тонкими матрасами. Стены были голые, из плохо подогнанных сосновых досок. Бриджет вышла наружу, на крылечко корпуса.

Если внутри корпуса все было как в обычном лагере, то снаружи открывался вид поистине волшебный. Лагерь стоял на берегу просторной бухты с белым песком и пальмами. Залив был такого идеально-голубого цвета, будто его нарочно отретушировали для туристического буклета. На другом берегу залива высились горы, закрывавшие его от ветра, — они тянулись плотной чередой через весь полуостров Консепсьон.

За лагерем тоже были горы, но пониже и покруче. Каким-то чудом кому-то удалось разровнять между побережьем и каменистыми предгорьями два прекрасных полноразмерных футбольных поля, на которых вырастили ровную, сияющую красотой траву.

— Привет! Привет! — Бриджет помахала двум девочкам, которые затаскивали свои сумки в корпус. У них были загорелые мускулистые ноги футболисток.

Бриджет вошла в корпус следом за ними. Почти все кровати были заняты.

— Пошли искупаемся? — предложила Бриджет.

Она не боялась чужих. Иногда они нравились ей даже больше, чем знакомые.

— Мне надо разложить вещи, — сказала одна из девочек.

— Нас, наверное, вот-вот позовут на ужин, — добавила другая.

— Ладно, — беспечно отозвалась Бриджет. — Кстати, меня зовут Бриджет. До скорого! — бросила она через плечо.

Она переоделась в купальник в душевой кабинке во дворе и вышла на пляж. Воздух был в точности той же температуры, что и ее кожа. В воде отражались все краски заката. Косые лучи солнца, гаснувшего за горами, касались ее плеч. Бриджет нырнула и надолго задержалась под водой.

«Я счастлива, что приехала», — подумала она. На миг ей вспомнилась Лина и Волшебные Штаны — и как ей хочется поскорее получить их и прожить в них свою историю.

Вскоре она пришла на ужин и с восторгом обнаружила, что длинные столы установлены на большой простой террасе возле здания столовой, а не теснятся внутри, под низким потолком. С крыши свисала роскошная, словно пышный парик, темно-розовая бугенвиллея, обвивавшая перила. Уходить от всего этого в дом даже на минуту было бы безумием.

Сегодня она решила сесть с остальными девочками из четвертого корпуса. Всего корпусов было шесть, а значит, как быстро подсчитала Бриджет, в лагере собралось восемьдесят четыре девочки — все профессиональные спортсменки. Других сюда не брали. К концу смены Бриджет наверняка познакомится со своими соседками поближе, возможно, даже полюбит их, но пока она с трудом их узнавала. Вроде бы та, что с темными волосами до плеч, — это Эмили. Девочка со светлыми кудряшками напротив — Оливия, сокращенно Олли. Рядом с Олли сидела темнокожая девочка с волосами ниже лопаток по имени Диана.

Пока они ели тако с морепродуктами, заедали горами риса с фасолью и запивали порошковым на вкус лимонадом, на грубо сколоченную сцену вышла Конни и рассказала, как несколько лет провела в олимпийской сборной Соединенных Штатов. За столами вместе с девочками сидели разные тренеры и инструкторы.

Вернувшись в корпус, Бриджет забралась в спальник и уставилась на полоску лунного света между двумя досками в потолке. И тут до нее вдруг дошло: она же на берегу Баия-Консепсьон. Зачем довольствоваться клочком неба, когда можно получить его все целиком? Она вскочила и сунула спальник и подушку под мышку.

— Кто со мной спать на пляж? — спросила она девочек.

Настала тишина, потом все зашептались.

— А что, можно? — спросила Эмили.

— Вроде я не слышала, что нельзя, — ответила Бриджет.

Она бы и одна пошла, но обрадовалась, что Диана и еще одна девочка по имени Джо согласились присоедини- ться.

Они разложили спальники на краю широкой полосы песка. Мало ли куда дойдет прилив. Вдали нежно шелестел прибой. Небо над ними было все усеяно великолепными звездами.

Бриджет была настолько счастлива, настолько переполнена радостью, что ей было трудно заставить себя лечь в спальник. Она услышала собственный вздох при виде мерцающего неба над головой.

— Красота!

Джо забралась поглубже в спальник.

— Просто с ума сойти.

Некоторое время они молча смотрели в небо.

Диана приподнялась на локте.

— Не знаю, смогу ли заснуть. От этого всего у меня чувство… собственной ничтожности, наверное. Незначительности. Улетаешь туда мыслями — и все летишь, летишь…

Бриджет понимающе засмеялась. В этот момент Диана напомнила ей Кармен — с самой симпатичной стороны, любительницу философии и популярных психологических словечек.

— Правда? А мне и в голову не приходило.

В самолетах всегда так чисто… Кармен это нравилось. Нравился строгий фирменный запах, нравилось, что еду приносят во множестве коробочек и упаковочек.

Она полюбовалась десертом — небольшим яблоком. В точности того размера, формы и цвета, как нужно. Словно восковое, но при этом почему-то обнадеживает. Она убрала яблоко в сумку. Решила приберечь немного порядка на потом.

Кармен никогда не была у папы дома, он всегда сам приезжал навестить ее. Но она представляла себе, что там увидит. Не то чтобы папа был грязнуля, но ведь у него нет второй Х-хромосомы. Вряд ли у него на окнах шторы, на кроватях — покрывала с оборками, а в кухонном шкафчике — запас соды. Возможно, два-три клубочка пыли на полу. Ну не посреди комнаты, конечно, но где-нибудь в углу за диваном (диван-то у него наверняка есть!). Хорошо бы постельное белье было хлопчатобумажное. Зная папу, Кармен не удивилась бы, если бы у него оказалось синтетическое белье. С синтетикой у Кармен были сложные отношения. Тут она ничего не могла с собой поделать.

Может быть, они улучат минутку между игрой в теннис и фильмами Джона Ву или чем там можно заняться в субботу днем, и она возьмет папу в большой магазин товаров для дома и уговорит купить красивые полотенца и настоящий заварочный чайник. Папа будет ныть, но Кармен сделает так, чтобы ему было весело, и потом он скажет ей спасибо. Она представила себе, что к концу лета он, может быть, даже загрустит, разведает, что и как в местной школе, и спросит ее не в шутку, а всерьез, не хочет ли она остаться жить в Южной Каролине.

Кармен поглядела вниз, на ряды мурашек, от которых тонкие темные волоски на руке встали дыбом. Она не видела папу с Рождества. Рождество всегда было их временем. С тех пор как ей было семь лет и родители расстались, папа приезжал каждый год, селился в гостинице «Эмбасси-сьютс» во Френдшип-хайтс на четыре дня, и они проводили это время вместе. Ходили в кино, бегали на канал, возвращали в магазины дурацкие рождественские подарки, которые Кармен получала от тетушек — его сестер.

Иногда он навещал ее и в другое время — по вечерам, три-четыре раза за год, когда приезжал в Вашингтон по делам. Она знала, что он хватается за любой случай поехать в Вашингтон и окрестности. Ресторан, где они ужинали, всегда выбирала Кармен. Она старалась выбирать места, где ему бы понравилось. И всегда внимательно смотрела ему в лицо, когда он изучал меню, а потом — когда пробовал первый кусочек. Вкуса своей еды она почти не замечала.

Кармен услышала, как под брюхом самолета что-то заскрежетало. То ли отваливался двигатель, то ли выдвигались шасси перед посадкой. Было пасмурно — не разглядеть, далеко ли до земли. Кармен прижалась лбом к холодному пластиковому окну. Прищурилась, высматривая просвет между облаками. Ей хотелось увидеть океан. Хотелось понять, где тут север. Хотелось окинуть мир взглядом с высоты, пока они не сели.

— Пожалуйста, поднимите и закрепите столик, — прощебетала стюардесса, обращаясь к соседу Кармен в кресле у прохода, а потом забрала у Кармен поднос из-под еды.

Сосед Кармен был мужчина крупный, почти лысый, и его портфель из кожзаменителя постоянно впивался Кармен в ногу. Вот Бриджет в самолетах всегда сидела рядом с симпатичными студентами, которые перед посадкой просили у нее телефончик. А Кармен всегда доставалось среднее место между дядьками с толстыми пальцами, перстнями и отчетами о продажах.

— Просим экипаж занять свои места, — сказал капитан по громкой связи.

Кармен ощутила холодок в груди. Она поставила ноги ровно, упершись в пол. Перекрестилась — так всегда делала мама на взлете и при посадке. При этом Кармен чувствовала себя немного мошенницей, но едва ли это был подходящий момент, чтобы искоренять в себе суеверия.

*

Тибби!

Ты всегда со мной, даже когда тебя нет рядом. Поездка складывается чудесно — за исключением того, что мы с тобой в разлуке и я знаю, как тебе там тоскливо одной. Я это знаю, и поэтому мне стыдно быть счастливой. Без вас мне как-то не по себе. Поскольку тебя здесь нет и некому быть Тибби, я иногда веду себя немножко по-тиббовски, но у меня получается плохо, не то что у тебя.

Обнимаю-целую бессчетное множество раз,

Карма

Разве можно заставить себя полюбить кого-то?

Разве можно заставить себя быть любимой?

Лина Калигарис

Первое, что бросилось ей в глаза, — входная дверь. Она была выкрашена сияющей желтой краской — цвета яичного желтка в идеально поджаренной глазунье. Весь остальной фасад был ярчайшего из всех возможных оттенков голубого. Кто только придумал такую голубизну? Лина запрокинула голову к безоблачному полуденному небу. Ой.

Если бы кто-то выкрасил дом в такие цвета в Бетеcде, все решили бы, что он наркоман. Соседи заявили бы на него в полицию. Пришли бы ночью с баллончиками краски и перекрасили бы дом в бежевый. А здесь на фоне беленых стен повсюду сверкали пятна цвета.

— Лина, иди уже! — простонала Эффи и пнула ее чемодан.

— Добьё пожаловать, девочки, добьё пожаловать домой! — Бабушка захлопала в ладоши.

Дедушка сунул ключ в замок и распахнул дверь цвета солнца.

Сдвиг часовых поясов, солнце и пара незнакомых стариков — от всего этого у Лины возникло ощущение, будто она под кайфом и ее глючит — гипотетически, само собой. На самом деле ее никогда не глючило, если не считать того раза, когда она отравилась креветками в «Пекинском саду».

Лина от усталости слегка отупела, зато Эффи с недосыпа стала попросту вредной. Лина всегда предоставляла младшей сестре светскую болтовню, но Эффи от вредности отказалась даже щебетать. Поэтому поездка из крошечного аэропорта на острове до дома прошла почти в полном молчании.

Бабушка постоянно поворачивалась к ним с переднего сиденья старенького «фиата» и говорила:

— Как же вы выросли, девочки! Ах, Лина, до чего же ты стала красавица!

Лина всерьез мечтала, чтобы бабушка перестала это повторять, поскольку это ее раздражало — и к тому же как это воспримет Эффи, когда у нее и без того вредное настроение?

Бабушка хорошо говорила по-английски — сказывались долгие годы владения рестораном, обслуживавшим туристов, однако в случае Бапи это, похоже, не помогло. Лина знала, что бабушка — хозяйка ресторана и его обожаемое всеми «лицо» и что ее всепоглощающая любовь покоряет всех и каждого. Бапи по большей части держался в тени — сначала работал поваром, потом вел бизнес.

Лине было стыдно, что она не знает греческого. Родители рассказывали, что первым ее языком в детстве был греческий, но в школе она быстро его забыла. Научить греческому Эффи родители даже не пытались. Там ведь даже алфавит другой, в конце концов. Теперь Лина жалела, что не говорит на нем, — как жалела, что больше не растет и что у нее нет голоса, как у Сары Маклахлан. Хотела бы, чтобы так было, но не думала, что это когда-нибудь получится.

— У вас чудесная дверь, бабушка, — выдавила Лина, когда ступила за порог.

Внутри дома по сравнению с улицей оказалось так темно, что Лина едва не потеряла равновесие. Сначала она не видела ничего, кроме мелькавших перед глазами пятен от солнца.

— Пьиехали! — воскликнула бабушка и снова захлопала в ладоши.

Бапи семенил следом, взвалив на оба плеча сумки девочек и неоново-зеленый меховой рюкзак Эффи. Это было одновременно мило и грустно.

Бабушка обхватила Лину рукой за плечи и притиснула к себе. Лине было приятно, но только на поверхности, а внутри — неловко. Она не понимала, как ответить на этот жест.

Понемногу внутренность дома проступила из темноты. Дом был больше, чем думала Лина, с узорным кафельным полом и красивыми ковриками.

— За мной, девочки, — распорядилась бабушка. — Покажу вам ваши комнаты, а потом мы сядем и выпьем чего-нибудь, договойились?

Лина и Эффи поплелись за ней наверх, словно зомби. Лестничная площадка была маленькая, но оттуда расходились двери в две спальни, ванную и коридорчик, в глубине которого Лина разглядела еще две двери.

Бабушка открыла первую.

— Эта — для нашей красавицы Лины, — гордо объявила она.

Простая комнатка не показалась Лине особенно уютной, пока бабушка не распахнула тяжелые деревянные окна.

— Ох! — выдохнула Лина.

Бабушка показала за окно.

— Кальдера, — объявила она. — По-вашему котловина.

— Ох, — снова выдохнула Лина с неподдельным восторгом.

Бабушки Лина еще немного побаивалась, но в Кальдеру влюбилась сразу. Вода в ней была темной копией неба, и ветер тревожил ее ровно настолько, чтобы по поверхности бежала мерцающая, переливчатая рябь. Остров обнимал водный простор узким полумесяцем. А в середине Кальдеры виднелся еще один крошечный островок.

— Ия — самая красивая дейевня во всей Греции, — объявила бабушка, и Лина поняла, что это просто не может быть неправдой.

Она смотрела вниз, на беленые домики, очень похожие на их собственный, которые лепились к скалам, уступами сбегавшим к воде. Раньше Лина не понимала, какие здесь крутые утесы и как странно было селиться в таком месте. Ведь Санторин — это все-таки вулкан. Из семейных преданий она знала, что здесь произошло самое страшное извержение за всю историю и много раз случались и землетрясения, и цунами. Середина острова буквально ушла под воду, и только и осталось, что этот неровный полумесяц из вулканических утесов и черного, окрашенного пеплом песка. Кальдера была безмятежно-прекрасной, но старожилы-санторинцы любили напоминать, что в любой момент она может забурлить и начать изрыгать пар.

Лина выросла в плоском и просторном зеленом пригороде, где самыми страшными стихийными бедствиями были комары и пробки на кольцевой дороге, но она никогда не забывала, что ее корни здесь. А теперь, когда она выглянула в окно и посмотрела на воду, в ней пробудились какие-то глубинные первобытные воспоминания — и она почувствовала себя дома.

— Меня зовут Дункан Хоу, я заместитель начальника отдела. — Дункан указал толстым веснушчатым пальцем на пластиковый бейджик. — Теперь, когда вы прошли инструктаж, я рад приветствовать вас как новых специалистов по продажам в универмаге «Уоллмен».

Он так пыжился, словно выступал перед целой толпой в сто человек, а не перед двумя изнывавшими со скуки девчонками, жевавшими резинку. Тибби представила себе, что у нее из уголка губ тянется ниточка слюны через весь коридор, выстланный обшарпанными квадратиками линолеума.

Дункан заглянул в блокнот.

— А теперь, э-э… Тиб…

— Тибби, — поправила Тибби.

— Твоя задача — расставить товар в отделе личной гигиены, проход номер два.

— Я же вроде специалист по продажам, — заметила Тибби.

— Брианна, — продолжил Дункан, не слушая Тибби, — приступай на кассе номер четыре.

Тибби кисло скривилась. Ну конечно, Брианна просто создана для того, чтобы на пустой кассе пузыри жвачки надувать, у нее невероятно пышные волосы и гигантская грудь, под напором которой трещат даже вытачки халата.

— Надевайте гарнитуру с наушниками и за работу, — важно скомандовал Дункан.

Тибби постаралась подавить смех, поэтому получилось что-то среднее между фырканьем и кашлем. Она зажала рот ладонью. Дункан, похоже, ничего не заметил.

Но был во всем этом и плюс: Тибби нашла себе героя. Наутро после клятвы на Штанах она решила, что снимет документальный фильм про свое незадавшееся лето — хронику заурядностей, попурри посредственностей. Дункан только что получил роль.

Она рывком натянула гарнитуру и заторопилась по проходу номер два, пока не уволили. С одной стороны, она бы обрадовалась, если бы ее выставили взашей, но с другой — денег-то заработать нужно, иначе не видать ей никакой машины. Ей уже довелось узнать, как ограничены карьерные возможности для девушки с пирсингом в носу, которая не умеет печатать и не рвется «работать с людьми».

Тибби вернулась на склад, где женщина с невероятно длинными ногтями указала ей на гигантскую картонную коробку.

— Расставь это там, где дезодоранты и антиперспиранты, — скучающим тоном велела она.

Тибби не могла отвести взгляда от ее ногтей. Они были кривые, словно десять серпов. И вполне могли соперничать с ногтями того индийца из «Книги рекордов Гиннеса». Тибби всегда думала, что так выглядят ногти у покойников после нескольких лет в могиле. Интересно, они ей не мешают таскать коробки? А как с такими ногтями звонить по телефону? А нажимать на кнопки кассового аппарата? А мыть голову? Можно ли уволить человека за то, что у него слишком длинные ногти? Дают ли за них инвалидность? Тибби покосилась на собственные обгрызенные ногти.

— Как-то по-особенному? — уточнила Тибби.

— Они для рекламного стенда, — ответила женщина, словно каждый дурак знал, как расставляют товар на рекламных стендах. — В коробке есть инструкция.

Тибби потащила коробку в сторону прохода номер два, размышляя, как показать ногти этой женщины в своем фильме.

— У тебя гарнитура сейчас свалится, — предупредила женщина.

Открыв коробку, Тибби с ужасом обнаружила там не меньше двухсот дезодорантов и детали какого-то хитроумного картонного сооружения. При виде кучи стрелочек и схем в инструкции у Тибби отвисла челюсть. Да чтобы это собрать, нужно быть дипломированным инженером!

При помощи мотка скотча, который Тибби взяла в проходе номер девять, и жвачки изо рта ей наконец удалось построить пирамиду из роликовых дезодорантов, на верхушке которой торчала картонная голова сфинкса. Какое отношение дезодоранты имеют к Древнему Египту? Поди знай!

— Тибби! — К ней с важным видом спешил Дункан.

Тибби подняла голову от величественного строения из дезодорантов.

— Я уже четыре раза вызывал тебя! Ты нужна нам на кассе номер три!

Оказалось, что Тибби забыла включить свою сваливающуюся гарнитуру. Она так веселилась в глубине души во время инструктажа, что прослушала, когда Дункан объяснял, как это делается.

Просидев час на кассе номер три, Тибби продала ровно две мизинчиковые батарейки прыщавому тринадцатилетнему мальчишке, и на этом ее смена закончилась.

Она сняла халат, отключила гарнитуру и зашагала к выходу, где ее встретил оглушительный писк сигнализации. Дункан преградил ей путь с потрясающей для такого жиртреста скоростью.

— Прошу прощения, Тибби, пройдем-ка обратно.

У него прямо на лбу было написано: «Напрасно мы приняли на работу девчонку с пирсингом в носу!»

Он попросил показать, что у нее в карманах. Карманов у Тибби не было.

— А халат? — уперся Дункан.

— А, точно.

Тибби достала из-под мышки скомканный халат. Вытащила из кармана свой кошелек и… начатый моток скотча.

— А, вот оно что, — сказала Тибби. — Теперь ясно. Понимаете, я клеила…

На лице Дункана появилось выражение «Сыт я этими вашими оправданиями по самое горло».

— Послушай, Тибби. У нас в «Уоллмене» принята политика второго шанса, поэтому на первый раз мы тебя простим. Но я тебя предупреждаю, что вынужден лишить тебя бонуса для лучшего сотрудника, а именно — пятнадцатипроцентной скидки на все товары «Уоллмена» для наших работников по программе «„Уоллмен“ — это мы».

После этого Дункан не забыл отметить, что стоимость скотча будет вычтена из заработной платы за первый день. Потом он ненадолго исчез и вернулся с прозрачным пластиковым пакетом с ручками.

— Будь любезна, в дальнейшем складывай личные вещи сюда, — велел он.

*

Дорогая Кармен!

Наверное, когда у тебя есть близкие родственники, которых ты никогда не видел, их невольно идеализируешь. Ну, как приемные дети всегда воображают, будто их родной отец — профессор, а мать — фотомодель.

Думаю, примерно так получилось у меня с бабушкой и дедушкой. Родители всегда говорили, что я красивая, как бабушка. Поэтому я представляла себе бабушку этакой Синди Кроуфорд. Бабушка совсем не Синди Кроуфорд. Она старенькая. У нее плохая завивка и старушечий велюровый спортивный костюмчик, а из розовых сандалий торчат жуткие грубые ногти. Обычная старушка, понимаешь?

А про Бапи, легендарного бизнесмена из рода Калигарисов, я всегда думала, что в нем не меньше ста девяноста. А вот и нет. Он крошечный. Наверное, ростом с меня. И носит толстые коричневые байковые штаны, хотя тут жара миллион градусов, и белую футболку-поло на молнии. И кремовые пластиковые шлепанцы. От него отдает плесенью, и он весь в старческих веснушках. Он очень застенчивый.

Я чувствую, что обязана была сразу их полюбить. Но как это делается? Нельзя же заставить себя полюбить кого-то, правда?

Я стараюсь беречь Штаны. И скучаю по тебе. Я знаю, ты не станешь судить меня строго за то, что я такая противная, потому что ты всегда обо мне лучшего мнения, чем я заслуживаю.

Я очень тебя люблю.

Лина

Развлечение для всей семьи?

Такого не существует в природе.

Джерри Сайнфелд

Закат был слишком прекрасен. Лина едва не впала в панику, оттого что у нее никак не получалось запечатлеть его. Комочки краски на палитре, обычно придававшие вдохновения, выглядели безнадежно тусклыми. Закат светился на миллиард ватт. А в красках света не было. Лина убрала палитру и подрамник с аккуратно натянутым холстом на шкаф, с глаз долой.

Она присела на подоконник, глядя, как пылающее солнце окунается в Кальдеру, и постаралась оценить это зрелище, даже если не удастся сохранить его на потом. Вот почему перед ликом прекрасного у нее всегда складывалось ощущение, будто она обязана что-то сделать?

Внизу царила суета: готовили угощение. Бабушка и Бапи в честь приезда внучек решили устроить пир горой и созвать соседей. Ресторан они продали два года назад, но любви к вкусной еде, как догадывалась Лина, не утратили. Пряные завлекательные ароматы вплывали в комнату Лины один за другим и смешивались, намекая на меню.

— Лина! Почти готово! — крикнула бабушка из кухни. — Одевайся и спускайся!

Лина бросила чемодан и сумку на кровать, чтобы и дальше смотреть в окно. Наряжаться она никогда особенно не любила. Носила практичную одежду, «скучную, нудную и жалкую», по мнению подруг. Она не хотела давать дополнительных поводов глазеть на нее, судить о ней по внешности. Слишком часто ее выставляли напоказ в детстве.

Однако сегодня что-то словно щекотало ее изнутри, будто газировка. Она осторожно приподняла стопки одежды и нашла Штаны. Они были тяжелее, чем заслуживали. Лина затаила дыхание, развернула их и выпустила в воздух тысячи заветных желаний. Это было начало их истории, их жизни в роли Волшебных Штанов. Натянув их, она сразу почувствовала, как правильно поступили они с подругами, когда решили придать Штанам такое значение. На миг она попыталась представить себе разные важные события, которые произойдут, пока она будет носить Штаны. Почему-то она не могла прогнать мысленную картину, как вместо нее Штаны надевает Эффи.

Она сунула ноги в поношенные коричневые мокасины и двинулась вниз.

— Я слепила фрикадельку! — похвасталась Эффи из кухни.

— Кефтедес, — не менее гордо пояснила бабушка, обернувшись через плечо. — Эффи — настоящая Калигарис. Любит готовить и любит есть!

Она обняла Эффи, чтобы показать, как это прекрасно.

Лина улыбнулась и вошла в кухню, чтобы похвалить угощение и заодно разведать, как и что.

Они с Эффи уже начали свой обычный спектакль — игру в черепаху и зайца. Сначала все глаза приковывала к себе Лина, поскольку иначе быть не могло, но не проходило и нескольких часов или дней, как всеобщее внимание переключалось на Эффи — искрометную и любвеобильную. Лина считала, что Эффи этого заслуживает. Сама она была интроверт. Она знала, что плохо сходится с людьми. Ей всегда казалось, что ее внешность как приманка, она словно бы сразу прокладывает путь к сердцам окружающих, но самой Лине было трудно пройти этот путь.

Бабушка оглядела ее наряд.

— Ты собираешься в этом идти на праздник?

— Я думала, да. А что, нужно надеть что-то более парадное? — спросила Лина.

— Ну… — Бабушка, похоже, не была ни строгой, ни чопорной. Скорее в ней чувствовалось лукавство, как будто у нее была тайна и она хотела, чтобы ее о ней расспрашивали. — У нас не особенно пышный прием, но…

— Мне, наверное, тоже надо переодеться? — спросила Эффи. Футболка у нее была вся в панировочных сухарях.

Бабушка умела хранить секреты не лучше Эффи. Она заговорщически поглядела на Лину.

— Понимаешь, есть один мальчик, он нам с Бапи как внук. Очень славный мальчик… — Она подмигнула.

Лина постаралась заморозить на лице приветливую улыбку. Неужели бабушка всерьез решила свести ее с каким-то парнем, когда после ее приезда не прошло и шести часов? Лина терпеть не могла, когда ее с кем-то сводили.

Было видно, что Эффи тоже возмущена и обижена за нее.

— Его зовут Костас, — напирала бабушка, словно ничего не замечала. — Он внук наших добрых друзей и соседей.

Лина вгляделась в бабушкино лицо, и у нее появилось сильное подозрение, что этот план родился у бабушки отнюдь не в последнюю минуту. Похоже, бабушка замышляла что-то уже давным-давно. Лина знала, что браки по сговору по-прежнему популярны среди греков старшего поколения, особенно на островах — но, боже мой!..

Эффи смущенно засмеялась.

— М-м… понимаешь, бабушка, Лина очень нравится мальчикам, но обходится с ними сурово.

Брови у Лины поползли вверх.

— Ну знаешь, Эффи! Спасибо на добром слове!

Эффи невинно пожала плечами.

— Но это правда.

— Лина не знает Костаса, — уверенно сказала бабушка. — Костаса все любят.

— Солнышко!

При виде папы, который махал ей из-за плексигласового заграждения у выхода номер сорок два, у Кармен заколотилось сердце, а ноги так и припустили вперед. Конечно, бежать так навстречу кому-то — жуткое клише, но ей все равно нравилось.

— Привет, папа! — крикнула она в ответ и бросилась ему на шею.

Она смаковала это слово. Большинство детей говорят его постоянно и не придают ему особого значения. А у нее оно лежало неиспользованное, словно она убирала его подальше почти на целый год.

Он крепко обнял ее и продержал так ровно столько, сколько нужно. Потом отпустил, и она посмотрела на него снизу вверх. Ей нравилось, что он такой высокий. Он забрал у нее сумку и взвалил на плечо, хотя она была не тяжелая. Она улыбнулась — так смешно выглядела на нем ее бирюзовая сумка с блестками.

— Привет, малышка, — весело сказал папа и свободной рукой обнял ее за плечи. — Как долетела? — Он направил ее к ленте выдачи багажа.

— Отлично, — ответила Кармен.

Ей всегда было неудобно ходить, когда он обнимал ее за плечи, у них были слишком разные шаги, но все равно это ей так нравилось, что она не обращала внимания на неудобства. Другие девочки видят отцов каждый день, вот пусть они и ноют. А она видит своего всего несколько раз в год.

— Прекрасно выглядишь, зайка, — небрежно сказал папа. — Вроде бы немного подросла. — Он положил ладонь ей на макушку.

— Да! — гордо сказала Кармен и доложила: — Я уже сто шестьдесят девять. Почти сто семьдесят!

— Ух ты! — восхитился папа с высоты своих ста восьмидесяти семи. — Ух ты. Как мама?

Он всегда задавал этот дежурный вопрос в первые пять минут.

— Ничего, нормально, — всегда отвечала Кармен, поскольку понимала, что развернутый ответ папе не нужен. Годы шли, а мама не переставала жадно интересоваться папиной жизнью — однако папа спрашивал о маме только из вежливости.

Радость Кармен омрачили беззвучные капли угрызений совести. В ней было уже почти сто семьдесят — но мама не дотягивала даже до ста пятидесяти. И вот папа зовет ее, Кармен, зайкой и говорит, что она прекрасно выглядит, а до мамы ему и дела нет.

— Как твои подружки? — спросил папа, когда они втиснулись на эскалатор — он по-прежнему обнимал ее за плечи.

Он прекрасно знал, что происходит у них с Тибби, Линой и Бриджет. Запоминал все подробности из жизни ее подруг с тех пор, как говорил с ней в последний раз.

— У нас получилось непривычное лето, — ответила она. — Первое лето порознь. Лина в Греции, у бабушки с дедушкой, Бриджет в футбольном лагере в Нижней Южной Калифорнии. А Тибби дома, одна.

— А ты — здесь на все лето. — В глазах у папы промелькнуло почти незаметное вопросительное выражение.

— Я так рада, что приехала. — Голос Кармен прозвучал громко и четко. — Не могла дождаться. Просто непривычно, понимаешь? Непривычно не в плохом смысле. В хорошем. Нам полезно ненадолго разбежаться по своим делам. Ты же знаешь, как у нас бывает.

Она сообразила, что от волнения трещит без умолку. Ей очень не понравилось, что папа в чем-то не уверен.

Он показал на ленту выдачи багажа, медленно крутившую чемоданы по залу.

— Кажется, это с твоего рейса.

Кармен вспомнила тот раз в Вашингтоне, когда она каталась на карусели и папа половину круга бежал рядом и держал ее за обе руки. Потом охранник накричал на них, и папа снял ее с карусели.

— У меня большой, черный, на колесиках. Как у всех, — сказала она.

Вот ведь штука: папа раньше никогда не видел ее чемодан. А она никогда не видела папу без чемодана.

— Вот он! — воскликнула она, и папа ринулся к ленте. Сорвал ее чемодан с транспортера, будто хватать чемоданы было его призванием. Бирюзовые блестки на ее сумке так и вспыхнули.

Папа понес большой чемодан в руке, вместо того чтобы катить его.

— Отлично. Поехали. — Он показал в сторону парковки.

— У тебя по-прежнему «сааб»? — спросила Кармен.

Машины были их общим увлечением.

— Нет. Я этой весной поменял его на универсал.

— Правда? — Кармен не понимала зачем. — Тебе нравится?

— Дело свое делает, — отозвался папа, направляя ее в сторону автомобиля. Это оказался бежевый «вольво». «Сааб» был красный. — Прошу. — Он распахнул дверцу, удобно усадил Кармен, вручил ей сумку и только потом загрузил чемодан в багажник.

Где только пап этому учат? И почему они не учат этому своих сыновей?

— Как закончила год? — спросил папа, пока они выруливали с парковки.

— Очень неплохо, — похвасталась Кармен. Она всегда предвкушала, как посвятит его в курс дела. — «А» по математике, биологии, английскому и французскому, «А» с минусом — по всеобщей истории.

Мама считала, что Кармен слишком волнуется из-за школы. А папа считал, что оценки — это важно.

— Зайка, ты просто молодец! Это был очень важный год.

Папа хотел, чтобы она поступила в Уильямс-колледж, как он, и знал, что она тоже этого хочет, хотя они никогда это не обсуждали.

— А как твой теннис? — спросил он.

Большинство знакомых Кармен терпеть не могли таких папских вопросов, но она готовилась к ним весь год.

— Мы с Бриджет заняли первое место в турнире по парному теннису. Проиграли только один матч.

Она не стала говорить папе, что у нее «F» по гончарному делу, все равно эта оценка не пойдет в аттестат, и что мальчик, по которому она вздыхала весь год, пригласил на бал Лину, и что она довела маму до слез в пасхальное воскресенье. В таких разговорах, как этот, было место только ее победам.

— Я забронировал корт для нас на субботу, — сказал папа, когда они выехали на шоссе и прибавили скорости.

Кармен изучала пейзаж. По обочинам виднелись мотели и какие-то склады и ангары, как поблизости от любого аэропорта, но воздух здесь был гуще и соленее, чем дома.

Она вгляделась в лицо отца. Он уже загорел. От этого голубые глаза казались ярче. Кармен всегда мечтала, чтобы у нее были его глаза, а не мамины карие. Похоже, он недавно подстригся, и рубашка была свежая и наглаженная. Интересно, подумала Кармен, наверное, он получил повышение по службе.

— Не терпится увидеть, где ты живешь, — сказала она.

— Ага, — рассеянно отозвался папа, посмотрел в зеркало заднего вида и перестроился в другой ряд.

— Я раньше никогда здесь не была. Удивительно, правда? — спросила Кармен.

Он сосредоточился на дороге.

— Ты же знаешь, зайка, дело не в том, что я не хотел пригласить тебя еще давным-давно — я хотел. Просто я хотел как следует устроиться, прежде чем везти тебя к себе.

Он бросил взгляд на Кармен, и в его глазах мелькнула просьба о прощении.

Кармен не хотела, чтобы ему было неловко.

— Папа, мне все равно, как ты устроился. Не беспокойся. Мы прекрасно проведем время. Подумаешь — устроился, не устроился…

Папа съехал с шоссе.

— У меня была не жизнь, а сплошной кавардак, и я не хотел тебя в нее втягивать. Я слишком много работал, жил один в однокомнатной квартире. Я даже не ел дома, ходил в кафе.

Кармен затараторила быстрее некуда:

— Не могу дождаться. Обожаю есть в кафе. Ненавижу размеренную жизнь.

Это была правда. Нынешнее лето будет принадлежать Кармен и Алу.

Папа ничего не сказал, пока они катили по узким, усаженным деревьями улочкам пригорода с большими викторианскими особняками по обе стороны. О лобовое стекло разбивались капли дождя. Небо потемнело, будто ночью. Папа притормозил и остановился перед кремовым особняком с серо-зелеными ставнями и просторной крытой террасой.

— Куда это мы приехали? — спросила Кармен.

Папа заглушил двигатель и повернулся к ней.

— Это наш дом.

Глаза у него были отстраненные и немного загадочные. И, похоже, он не хотел замечать неприкрытого изумления в ее ответном взгляде.

— Этот дом? Здесь?! Ты же вроде бы живешь в квартире в центре.

— Я переехал. Месяц назад.

— Правда? Почему же ты не сказал мне по телефону?

— Потому что… здесь много важных вопросов, зайка. Всякого такого, что я хотел сообщить тебе лично.

Кармен растерялась — она не знала, как относиться к важным вопросам. Развернулась к папе.

— Ну? Что ты хочешь мне рассказать?

Сюрпризы Кармен не приветствовала.

— Давай зайдем в дом, ладно?

Он открыл водительскую дверцу и подбежал к автомобилю со стороны Кармен, не успела она эхом повторить его «ладно». Доставать чемодан он не стал. Накрыл их обоих своей курткой, и они поднялись по каменным ступеням к террасе.

Папа взял Кармен под руку.

— Осторожно. В дождь эти ступеньки очень скользкие.

Он провел ее дальше, по крашеному деревянному крыльцу к входной двери. Держался он так, словно жил здесь всю жизнь.

Сердце у Кармен колотилось. Она не представляла себе, куда они попали и чего ждать. Нащупала в сумке яблоко.

Папа открыл дверь, не постучав.

— А вот и мы! — крикнул он.

Кармен обнаружила, что не дышит. Кто ждет их здесь?

Не прошло и нескольких секунд, как в комнату вошла женщина, а с ней девочка — примерно ровесница Кармен. Кармен стояла совершенно огорошенная и окаменелая, а женщина и девочка по очереди подошли к ней и обняли ее. Следом за ними тут же появился высокий юноша — лет восемнадцати, подумала Кармен. Он был светловолосый и плечистый, как спортсмен. К счастью, он не стал ее обнимать.

— Лидия, Криста, Пол, это моя дочь Кармен, — сказал папа.

Ее имя, произнесенное его голосом, звучало дико и непривычно. Он всегда называл ее солнышком, малышкой, зайкой. И никогда — Кармен. Она думала, это потому, что ее назвали в честь бабушки-пуэрториканки и Кармен-старшая написала ему несколько злобных писем после развода. Бабушка с отцовской стороны умерла. Ее звали Мэри.

Все смотрели на нее выжидательно и улыбались. Она не понимала, что говорить и что делать.

— Кармен, это Лидия.

Пауза, пауза, пауза.

— Моя невеста. А это ее дети Криста и Пол.

Кармен зажмурилась, потом снова открыла глаза. От мягкого света в комнате у нее перед глазами плыли пятна.

— Когда у тебя появилась невеста? — спросила она полушепотом. Она сама понимала, что это не самая вежливая формулировка.

Папа засмеялся.

— Если быть точным, двадцать четвертого апреля, — сказал он. — Я переехал сюда в середине мая.

— Вы собираетесь пожениться? — спросила Кармен и тут же поняла, что вопрос — тупее не придумаешь.

— В августе, — ответил папа. — Девятнадцатого.

— А, — сказала она.

— Правда, здорово? — спросил папа.

— Здорово, — отозвалась она, словно эхо, только слабым голосом и безо всякого восторга.

Лидия взяла ее за руку. Кармен почувствовала себя так, словно эта рука отделилась от тела и больше ей не принадлежит.

— Кармен, мы так рады, что ты приехала к нам на лето. Проходи, отдохни. Хочешь лимонада или чашку чая? Альберт покажет тебе комнату, устраивайся.

Альберт? Кому придет в голову называть ее папу Альбертом? И что это за постоянные разговоры про то, кто как устраивается? Что она делает в этом доме? Она собиралась провести лето не здесь!

— Кармен! — окликнул ее папа. — Лимонад? Чай?

Кармен повернулась к нему, глаза у нее были круглые. Она не слышала, что он спросил, но кивнула.

— И то и другое? — не отставал папа.

Кармен оглядела кухню. Техника из нержавеющей стали, как у богатых. Восточный ковер на полу. Разве можно стелить восточный ковер в кухне?

Над головой висел старомодный вентилятор в южном стиле. Он медленно вращался. Кармен слышала, как стучит в окно дождь.

— Кармен! Кармен! — Папа пытался скрыть нетерпение.

— Извините, — пробормотала она, сообразив, что Лидия замерла у кухонного шкафчика и ждет распоряжений. — Мне ничего не нужно. Скажите, пожалуйста, куда можно положить вещи?

Папа явно огорчился. Наверное, он заметил, как ей горько? Наверное, увидел? Но расстроенное выражение промелькнуло и исчезло.

— Да. Пойдем. Я покажу тебе комнату, а потом принесу чемодан.

Она двинулась за ним по лестнице, выстланной ковром, мимо трех спален в комнату, выходившую на задний двор, с толстым ковром персикового цвета, антикварной мебелью и двумя плексигласовыми коробочками бумажных салфеток — одна на комоде, другая на ночном столике. И шторы, и покрывала с оборками — все на месте. И Кармен готова была спорить на миллион долларов, что внизу, в кухонном шкафчике, хранится хотя бы одна пачка соды.

— Это гостевая комната? — спросила она.

— Да, — ответил папа, не поняв, что она имеет в виду. — Устраивайся, — сказал он — опять это идиотское слово. — Я принесу тебе чемодан.

Он двинулся к двери.

— Слушай, папа…

Он обернулся. Вид у него был настороженный.

— Ну, просто…

Она умолкла. Ей хотелось сказать ему, как бессердечно было с его стороны не предупредить ее. Когда без подготовки входишь в дом, полный незнакомых людей, — это тяжко.

В его глазах была мольба. Кармен это даже не увидела, а почувствовала. Папа мечтал об одном — чтобы между ними все по-прежнему было хорошо.

— Ничего, — слабым голосом проговорила она.

Она смотрела ему вслед и думала, что похожа на него еще кое в чем. Когда она с ним, ей тоже не хочется говорить ничего неприятного.

*

Дорогая Би!

Лето для Кармен и Ала продлилось не больше дороги из аэропорта. Моего папу теперь зовут Альберт, он собирается жениться на Лидии и живет в доме, где повсюду коробки бумажных салфеток, а еще играет в отца каких-то блондина и блондинки. Забудь все, что я себе навоображала. Я гостья и живу в гостевой комнате в семье, которая никогда не будет моей.

Прости меня, Би. Опять я только о своем. Конечно, я веду себя как маленькая, но сердце у меня гниет изнутри. Терпеть не могу сюрпризы.

Люблю и скучаю,

Кармен

Любовь как война: начать легко, закончить трудно.

Пословица

— Лина…

Лина подняла голову от дневника — на пороге показалась Эффи. Она робко вошла и села на кровать.

— Там люди пришли. Праздник начинается.

Лина слышала голоса внизу, но решила притвориться, будто не слышит.

— Он тоже пришел, — с нажимом продолжила Эффи.

— Кто?

— Костас.

— Ну и что?

Эффи вгляделась ей в лицо.

— Лина, серьезно, тебе надо на него посмотреть.

— Зачем?

Эффи подалась вперед, опершись локтями о колени.

— Я понимаю, ты думаешь, он такой… бабушкин сынок, но, Лина, он просто… просто…

Когда Эффи волновалась, ей было трудно закончить фразу.

— Он что?

— Он…

Лина подняла бровь.

— Умопомрачительный! — отчеканила Эффи.

Лине, естественно, стало любопытно, но она решила не признаваться.

— Эф, я приехала в Грецию не для того, чтобы найти жениха.

— Тогда можно мне с ним замутить?

Лина улыбнулась по-настоящему.

— Эффи, ну конечно. Только у тебя вроде уже есть парень, ничего?

— Был, пока я не увидела Костаса.

— Ух ты. Он настолько крут?

— Сама увидишь.

Лина встала.

— Ладно, пошли.

Как удачно, что ей так сильно расхвалили Костаса заранее. Когда она его увидит, то точно разочаруется!

Эффи осталась сидеть.

— Ты сказала бабушке, что идешь наверх переодеться.

— Ой, точно.

Лина порылась в сумке. Солнце уже село, и стало прохладно. Она достала коричневую водолазку — самый свой несексуальный наряд — и стянула волосы в строгий хвост. Но Штаны есть Штаны.

— Знаешь, эти джинсы — они просто волшебные какие-то! — искренне похвалила Эффи. — Сидят на тебе просто обалденно. То есть даже лучше, чем все остальное.

— Спасибо, — сказала Лина. — Ну, пойдем.

— Уи-и-и-и! — обрадовалась Эффи.

Коротко говоря, Костас никого не разочаровал. Он был высокий. И походил скорее на мужчину, чем на мальчика: ему было не меньше восемнадцати. Еще он был такой красавец, что Лина заподозрила неладное.

Вообще-то Лина часто подозревала неладное. Но у нее были основания относиться с подозрением к мальчишкам. Лина знала их как облупленных: они никогда не заглядывают дальше внешности. Притворяются, будто хотят с тобой дружить, чтобы завоевать доверие, а как только начинаешь им доверять, лезут лапать. Притворяются, будто хотят вместе с тобой делать проект по истории или вербовать доноров крови, чтобы ты обратила на них внимание. Но стоит втолковать им, что ты не собираешься с ними встречаться, как они вдруг перестают интересоваться хронологией и острым дефицитом донорской крови в больницах. А хуже всего — иногда они начинают приставать к твоей лучшей подруге, лишь бы быть поближе к тебе, а когда правда выплывает наружу, разбивают лучшей подруге сердце. Лина предпочитала не красавчиков, а мальчиков попроще, но даже те, кто попроще, разочаровывали ее.

Сама Лина думала, что большинство девочек готовы терпеть большинство мальчиков только потому, что им постоянно требуется подтверждение, что они красивые. А Лина знала это о себе точно — пожалуй, это было единственное, что она знала о себе точно, — и ни в каких подтверждениях не нуждалась.

Подруги Лины называли ее Афродитой, богиней любви и красоты. Насчет красоты не поспоришь, а вот что касается любви, то все с точностью до наоборот. Лина была совсем не романтичная.

— Лина, это Костас, — сказала бабушка. Лина видела, что бабушка старается вести себя спокойно, но от волнения у нее сейчас дым пойдет из ушей. — Костас, это моя внучка Лина, — продолжала бабушка и показала на Лину плавным жестом, словно знакомила победителя телевикторины с его новенькой красной машиной.

Лина торопливо и неловко пожала Костасу руку, чтобы предотвратить всякие внезапные поцелуи в щеку на греческий манер.

Костас, отвечая на рукопожатие, всмотрелся ей в лицо. Она чувствовала, что он пытается перехватить ее взгляд, но упорно смотрела вниз.

— Осенью Костас едет в университет в Лондон, — похвасталась бабушка, как будто это была ее заслуга. — Он немного играл в национальной футбольной сборной, — добавила она. — Мы все так им гордимся!

Теперь настала очередь Костаса опускать глаза.

— Валия хвастается больше моей родной бабушки, — пробормотал он. Лина отметила, что по-английски он говорит с акцентом, но уверенно.

— А этим летом Костас помогает своему бапи, — возвестила бабушка и смахнула слезу умиления — буквально. — У бапи Дунаса нехорошо вот здесь. — Бабушка похлопала себя по груди там, где сердце. — Костас отменил все планы на лето, чтобы остаться дома и помогать ему.

Теперь Костас засмущался окончательно. Лина вдруг искренне ему посочувствовала.

— Валия, бапи силен и крепок по-прежнему. Просто я люблю работать в кузнице.

Лина видела, что он врет, и мысленно похвалила его за это. Тут ей пришла в голову отличная мысль.

— Костас, тебя уже познакомили с моей сестрой Эффи?

Эффи все это время болталась рядом, поэтому было несложно поймать ее за руку и подтянуть поближе.

Костас улыбнулся.

— Сразу видно, что вы сестры, — сказал он, и Лине захотелось обнять его.

Почему-то все всегда подчеркивали, какие они разные, а не какие похожие. Наверное, нужно было быть греком, чтобы это заметить.

— А кто из вас старше? — спросил Костас.

— Я старше, но Эффи симпатичнее, — ответила Лина.

— Ой, ну что ты! — Бабушка чуть ли не фыркнула.

— Лина старше всего на год, — ввернула Эффи. — То есть на год и три месяца.

— Ясно, — кивнул Костас.

— Эффи всего четырнадцать, — сочла нужным сообщить бабушка. — Лине в конце лета исполнится шестнадцать.

— А у тебя есть братья и сестры? — Эффи никогда не упускала случая сменить тему.

Костас как будто слегка насторожился.

— Нет. Я один.

— А, — сказали обе девочки.

По выражению лица Костаса Лине стало понятно, что за этим стоит какая-то история, и она взмолилась про себя, чтобы Эффи воздержалась от расспросов. Ей не хотелось пускаться в откровенности.

— А что, Костас… э-э… играет в футбол? — Лина решила быстренько сменить тему.

— В футбол? — чуть ли не закричала бабушка, будто ее оскорбили в лучших чувствах. — Он чемпион! Герой всей Ии!

Костас засмеялся, поэтому Лина и Эффи последовали его примеру.

— Ну, молодежь, поболтайте, — велела бабушка и испарилась.

Лина решила, что настал подходящий случай оставить Эффи с Костасом наедине.

— Пойду возьму чего-нибудь, — сказала она.

Потом она сидела одна на стуле у входа в дом и ела долмадес — невероятно вкусные конвертики из виноградных листьев с начинкой — и оливки. В Мэриленде ей тысячу раз приходилось есть греческую еду, но она была совсем не такая вкусная.

Из-за двери высунулся Костас.

— Вот ты где, — сказал он. — Хочешь посидеть одна?

Лина кивнула. Она выбрала это место в основном потому, что здесь стоял только один стул.

— Ясно.

Он был просто до невозможности красив. Темные волнистые волосы и желто-зеленые глаза. И маленькая горбинка на носу.

«Это значит, что тебе надо уйти», — с нажимом подумала она.

Костас вышел и заглянул в проулок, который вел за дом и переходил в извилистую тропинку, спускавшуюся с утеса. Показал куда-то вниз.

— Вон мой дом. — Он показал на очень похожее зданьице домах в пяти от них.

Там на третьем этаже был кованый балкон, выкрашенный ярко-зеленой краской, и с него свисала целая лавина цветов.

— Ага. Не ближний свет, — заметила Лина.

Он улыбнулся.

Она уже хотела спросить, живет ли он тоже с бабушкой и дедушкой, но сообразила, что это будет приглашением к разговору.

Костас прислонился к беленой стене у входа в проулок. А еще говорят, все греки коротышки.

— Не хочешь прогуляться со мной? — спросил он. — Я бы показал тебе Аммуди, деревушку у подножия утеса.

— Нет, спасибо, — ответила Лина. Даже не стала придумывать отговорку. Она уже давно сообразила, что парни принимают любые отговорки за повод и дальше приставать к тебе.

Костас, явно огорченный, вгляделся ей в лицо.

— Может быть, в другой раз.

Лина хотела, чтобы он ушел обратно в дом и пригласил Эффи посмотреть Аммуди, но он вместо этого не спеша спустился под гору, к себе домой.

«Жаль, что ты пригласил меня погулять, — мысленно сказала ему Лина. — А то, может быть, ты бы мне даже понравился».

Оказалось, что в лагере есть и мальчики. Особенно один. То есть их было больше одного, но для Бриджет тогда существовал только один. Судя по всему, тренер. Он стоял по ту сторону футбольного поля и о чем-то совещался с Конни. У него были темные прямые волосы и кожа на несколько тонов темнее, чем у Бриджет. Латиноамериканец, наверное. Ладная фигура полузащитника. И слишком сложное лицо для футбольного тренера — это было видно даже издалека. Он был красивый.

— Глазеть невежливо.

Бриджет обернулась и улыбнулась Олли.

— Не могу удержаться.

Олли кивнула.

— Да, красавчик, с какой стороны ни взгляни.

— Ты его знаешь?

— С прошлого года, — пояснила Олли. — Он был помощником тренера моей команды. Мы все лето слюнки пускали.

— Как его зовут?

— Эрик Ричмен. Он из Лос-Анджелеса. Играет за Колумбийский университет. Кажется, перешел на второй курс.

Значит, он старше, но не настолько.

— Ты особенно не надейся, — посоветовала Олли, прочитав ее мысли. — Тут, в лагере, строго следят, чтобы никаких неофициальных отношений. И он соблюдает это правило, хотя многие подбивали нарушить.

— Все сюда! — крикнула Конни девочкам, которые разбрелись по полю беспорядочными группками.

Бриджет сняла резинку и распустила волосы. Они упали ей на плечи, отражая гораздо больше солнца, чем положено. Она двинулась туда, где стояла Конни в окружении других тренеров.

— Сейчас я зачитаю списки команд, — сказала Конни собравшимся. Голос у нее, как у многих опытных тренеров, был такой громкий, что она могла обойтись и без мегафона. — Отнеситесь к этому серьезно, договорились? Вы будете командой два месяца, с первых тренировок до Кубка Койота в конце лета, ясно? Знайте свою команду. Любите свою команду. — Она оглядела обращенные к ней лица. — Все вы знаете, что великий футбол — это не великие футболисты. Это великие команды.

Толпа отозвалась одобрительными возгласами. Бриджет любила такие мотивирующие речи. Она знала, что это все затертые слова, но на нее они всегда действовали. А вот Тибби состроила бы брезгливую рожицу — она это прямо видела.

— Прежде чем я зачитаю списки команд, позвольте представить остальных сотрудников: тренеров, помощников тренеров и инструкторов.

Конни назвала каждого и немного рассказала об их профессиональных успехах. Эрик был последним. Правда ли Эрика приветствовали жарче других — или у Бриджет разыгралось воображение?

Конни рассказала, что всего будет шесть команд, но распределены они будут не по корпусам. У каждой команды будет свой цвет, и каждому, кого Конни сейчас назовет, выдадут футболки с фамилией. Сначала команды будут называться просто с первой по шестую, а затем им окажут честь самим придумать название. Та-та-та, бу-бу-бу. Каждой из шести команд Конни назначила тренера, помощника и инструктора. Эрику досталась команда номер четыре.

«Только бы я попала в его команду!» — взмолилась про себя Бриджет.

Конни снова заглянула в блокнот, с которым не расставалась.

— Аарон, Сюзанна. Команда номер пять.

Надо успокоиться, список явно по алфавиту. Бриджет почувствовала, что заранее ненавидит всех девчонок, которые попадут в четвертую команду. Вскоре началась буква В.

— Вриленд, Бриджет. Команда номер три.

Бриджет огорчилась. Но когда она вышла вперед забрать свои три одинаковые зеленые футболки, ее ждало воздаяние — она увидела, что Эрик, что бы он там ни думал, явно поддался чарам ее волос.

*

Карма!

Я умудрилась влюбиться по уши в лагере, где одни девчонки, — я так могу. Я с ним еще даже не говорила ни разу. Его зовут Эрик. Он АФФИГИТЕЛЬНЫЙ. Я его хочу.

Вот бы ты сама на него посмотрела. Ты бы тоже влюбилась. Но я тебе его не отдам. Он мой! Мой!

Я потеряла голову. Пойду купаться. Тут очень романтические места.

Би

1. Клиент всегда прав.

2. Если клиент не прав, см. пункт 1.

Дункан Хоу

«В этом „Уоллмене“ я умру медленной смертью», — постановила про себя Тибби назавтра, когда снова очутилась под жужжащими лампами дневного света. Нет, эта работа не приблизит смертный час, но процесс мучительного умирания обеспечит.

«Почему в таких магазинах никогда не делают окон? — недоумевала она. — Может, думают, будто от одного луча дневного света их одутловатые, изнывающие в заточении сотрудники возьмут и разбегутся?»

Сегодня она вернулась в проход номер два. На этот раз ей велели разложить подгузники для стариков. Почему она вечно вляпывается в какие-то истории с личной гигиеной? Вчера вечером мама попросила Тибби воспользоваться скидкой для сотрудников, чтобы купить подгузники для брата и сестры. Тибби не созналась, что в скидке ей отказано.

Она складывала пачки «Депендс» и чувствовала, как ее организм постепенно переходит в энергосберегающий режим. Тибби прямо видела, как ее мозговые волны превращаются в ровную линию на каком-нибудь больничном мониторе. Медленная смерть в универмаге «Уоллмен».

Вдруг она услышала грохот и резко обернулась.

Выпрямившись, она завороженно смотрела, как вся ее пирамида роликовых дезодорантов разваливается под тяжестью падающей девочки. Падающая девочка не попыталась остановить падение, как ожидала Тибби, а шлепнулась на пол с размаху, и ее голова стукнулась о линолеум с гулким «бум».

«Боже мой», — подумала Тибби и ринулась к девочке. У нее было ощущение, что все это по телевизору, а не взаправду. Дезодоранты раскатились в разные стороны. Девочке было, наверное, лет десять. Глаза у нее были закрыты. Светлые волосы веером разметались по полу. «Вдруг она умерла?» — в панике подумала Тибби. И вспомнила про гарнитуру.

— Алло! Алло! — завопила она в микрофон, лихорадочно нажимая все кнопки подряд и жалея, что так и не разобралась, как все это работает.

Бросилась к кассам.

— Вызовите скорую! Скорую в проход номер два! Позвоните в девять-один-один! — велела она. Ей редко доводилось произносить столько слов подряд без нотки сарказма. — Там девочка без сознания — в проходе номер два!

Убедившись, что Брианна взялась за телефон, Тибби помчалась обратно к девочке. Та по-прежнему лежала и не шевелилась. Тибби взяла ее за руку. Поискала пульс, чувствуя себя так, словно угодила в сериал про больницу. Пульс вовсю пульсировал. Тибби сунула было руку в сумку девочки, чтобы посмотреть, что в кошельке, но остановилась. Вроде бы нельзя ничего трогать до приезда полиции. Ой, нет, это только если убийство. Она путает больничные сериалы с детективными. Тогда Тибби достала кошелек. Кто бы ни были девочкины родители, им определенно стоит сообщить, что она лежит без сознания посреди универмага «Уоллмен».

Читательский билет. Гороскоп, вырезанный из журнала, по размеру как раз, чтобы носить в кошельке. Фотка какой-то зубастой школьницы с подписью «Мэдди» и всякими «целую-обнимаю» на обороте. Четыре долларовые бумажки. Никакого толку. Все то же самое, что таскала в кошельке Тибби, когда ей было десять лет.

В этот самый миг в проход ворвались три врача из скорой с носилками. Два стали тормошить девочку, третий посмотрел на серебряный медицинский браслет у нее на левом запястье. Тибби и в голову не пришло посмотреть, что у девочки на запястье.

У этого третьего возникли вопросы к Тибби.

— Что случилось? — спросил он. — Вы видели?

— Да нет, — ответила Тибби. — Я услышала грохот, повернулась и увидела, как она упала вот на этот стенд. Она ударилась головой об пол. Наверное, обморок.

Врач смотрел уже не в лицо Тибби, а на кошелек в ее руках.

— Что это?

— А? А… Это ее кошелек.

— Вы взяли ее кошелек?

Глаза у Тибби округлились. Она вдруг поняла, как это выглядит.

— Да я же, я просто…

— Отдайте-ка его мне, — отчеканил врач.

Он считает ее преступницей? Или у нее просто паранойя?

Тибби даже не захотелось поставить его на место своим знаменитым сарказмом. Она едва не заплакала.

— Я хотела узнать ее телефон, — объяснила она и протянула кошелек врачу. — Хотела сообщить ее родителям, что происходит.

Взгляд врача смягчился.

— Посидите тут минутку, подождите. Мы сейчас отнесем ее в машину. А из больницы обязательно сообщат ее родителям.

Тибби прижала к груди кошелек — врач его не забрал — и следом за носилками вышла наружу. Девочку вмиг погрузили в машину. Тибби заметила темное пятно на девочкиных джинсах и на носилках и поняла, что она описалась. И торопливо отвернулась — как всегда, когда видела, как плачет кто-то незнакомый. Видеть, как человек теряет сознание и стукается головой об пол, было для нее еще переносимо, но тут возникло такое чувство, будто эти сведения уже лишние.

— Можно, я поеду с ней?

Тибби сама не знала, зачем это спросила. Наверное, она боялась, что девочка очнется, а кругом никого, только страшные врачи из скорой. Врачи потеснились, и Тибби пристроилась рядом с девочкой. Нагнулась над ней и взяла за руку. Она и сейчас не знала зачем, разве что ей подумалось, что если бы она катила по Олд-Джорджтаун-роуд в машине скорой помощи, было бы очень здорово, если бы кто-нибудь держал ее за руку.

На перекрестке Висконсин-авеню и Брэдли-стрит девочка пришла в себя. Она заморгала и растерянно огляделась. Стиснула руку Тибби и только потом посмотрела, чья это рука. Увидев Тибби, она сначала опешила, а потом скептически поджала губы. Вытаращила глаза на бейджик «Привет, я Тибби!» на зеленом халате. Потом посмотрела на врача, который сидел по другую сторону от нее.

— Почему меня держит за руку девушка из «Уоллмена»? — спросила она.

В дверь постучали. Кармен, лежавшая на ковре, посмотрела на дверь и села. Чемодан был открыт, но она ничего оттуда не достала.

— Да?

— Можно войти?

Кармен была уверена, что это Криста.

«Нет, нельзя».

— Да, конечно.

Дверь робко приоткрылась.

— Кармен? Наверное, пора ужинать? Ты готова спуститься?

В щель просунулась только голова Кристы. Кармен ощутила запах ее блеска для губ. Видимо, Криста всегда так говорит — у нее даже утвердительные предложения звучат как вопросы.

— Я спущусь через минуту, — сказала Кармен.

Криста убрала голову и закрыла дверь.

Кармен снова вытянулась на полу и полежала еще минутку.

Как она здесь оказалась? Как так получилось? Она представила себе Кармен из параллельной вселенной, которая уписывает бургер с папой в ресторанчике в центре, а потом уговаривает его сыграть в бильярд. Она завидовала этой Кармен.

Она поплелась вниз и заняла место за изысканно накрытым столом. Многочисленные вилки — это нормально в ресторане, но дома, в своей столовой?! На столе стояло множество одинаковых белых блюд с крышками, где, как выяснилось, лежала разная домашняя еда. Бараньи отбивные, жареная картошка, тушеные цукини со сладким перцем, морковный салат, теплый хлеб. К руке Кармен прикоснулись пальцы Кристы, и она отдернула руку, не успев ничего подумать.

Щеки у Кристы побагровели.

— Прости, — выдавила она. — Мы беремся за руки, чтобы произнести благословение.

Кармен посмотрела на отца. Он с довольным видом держал за руку Пола, а другой рукой тянулся к ней.

«У них так принято. А у нас? — захотелось ей спросить. — Мы ведь тоже одна семья!»

Она покорно позволила взять себя за руки и выслушала незнакомое благословение. В свое время папа отказался принимать католичество ради родителей мамы Кармен. А теперь, похоже, стал святее папы римского.

Кармен с тоской подумала о маме. Они с мамой сейчас молились перед едой, но не делали этого, пока папа жил с ними.

Она уставилась на Лидию. Как этой женщине удалось приворожить папу?!

— Лидия, это великолепно, — сказал отец.

— Очень вкусно, — поддакнула Криста.

Кармен почувствовала на себе отцовский взгляд. Надо что-то сказать. Она просто продолжила жевать.

Пол промолчал. Он посмотрел на Кармен, потом отвел глаза.

В окно хлестал дождь. Стучали вилки, жевали зубы.

— А знаешь, Кармен, я представляла себе тебя совсем иначе! — отважилась высказаться Криста.

Кармен проглотила большой кусок не жуя. Не помогло. Она откашлялась.

— Ты хочешь сказать, я слишком похожа на пуэрториканку? — Она бросила на Кристу убийственный взгляд.

Криста оторопела и пошла на попятный:

— Нет, я просто имела в виду… ну, понимаешь… у тебя ведь темные глаза и темные кудрявые волосы?

«А еще смуглая кожа и большая попа», — едва не добавила Кармен.

— Ну да, — кивнула она. — Я похожа на пуэрториканку, это в маму. У меня мама из Пуэрто-Рико. Мы латиноамериканцы. Папа, наверное, не предупреждал.

Криста залепетала так тихо, что Кармен засомневалась, говорит ли она что-нибудь:

— Ой, я даже и не знаю, он… — Теперь Криста произносила слова одними губами, глядя в тарелку.

— А от меня у Кармен рост и математические способности, — подал голос папа. Получилось не очень ловко, но Кармен и за это была благодарна.

Лидия серьезно покивала. Пол по-прежнему помалкивал.

— Ты знаешь, Кармен, твой отец говорит, ты прекрасно играешь в теннис. — Лидия положила вилку на тарелку.

Случилось так, что как раз в этот момент рот у Кармен был набит. У нее ушло чуть ли не пять бесконечных минут на то, чтобы все прожевать и проглотить.

— Да, прилично.

Таков был блестящий результат всего этого жевания.

Кармен понимала, что ее односложные ответы обидят кого угодно. Она могла бы говорить побольше или задать ответный вопрос. Но она злилась. Так злилась, что сама себя не понимала. Она не хотела, чтобы стряпня Лидии была вкусной. Не хотела, чтобы еда так нравилась папе. Не хотела, чтобы Криста выглядела в своем сиреневом кардигане словно куколка. Хотела, чтобы Пол наконец сказал что-нибудь и прекратил глядеть на нее с таким видом, словно считает ее тупой и чокнутой. Она ненавидела этих людей. И не хотела здесь быть.

У нее вдруг закружилась голова. Внутри похолодело от паники. Сердце заколотилось бешено и неровно.

Она встала.

— Можно мне позвонить маме? — спросила она папу.

— Конечно. — Он тоже встал. — В гостевой комнате есть телефон.

Кармен вышла из-за стола, не произнеся больше ни слова, и побежала наверх.

— Мама-а-а-а, — всхлипнула она в телефон минуту спустя.

С самого начала каникул она отстранялась от мамы все дальше и дальше, предвкушая лето с папой. Теперь мама была нужна ей — а еще ей было нужно, чтобы мама забыла все обиды.

— Что случилось, лапочка?

— Папа собирается жениться. У него тут целая семья. Жена, двое блондинистых детей и шикарный дом в придачу. Что я здесь делаю?!

— Ой, Кармен. Ничего себе. Женится, говоришь? Кто она?

Несмотря на беспокойство за Кармен, мама не могла сдержать любопытства.

— Ну да, в августе. Ее зовут Лидия.

— Лидия, а дальше?

— Да я даже не знаю. — Кармен бросилась на цветастое покрывало.

Мама вздохнула.

— А что за дети?

— Не знаю. Белобрысые. Молчат.

— А лет им сколько?

Кармен была не в настроении отвечать на вопросы. Она хотела на ручки и чтобы ее пожалели.

— Подростки. Парень старше меня. Я точно не знаю.

— Вообще-то отец мог бы рассказать тебе все заранее, до того, как ты приехала.

Кармен расслышала нотку гнева в мамином голосе. Но сейчас она не хотела разбираться с этим.

— Да это ничего, мама. Он сказал, что хотел сообщить лично. Просто… Мне даже не хочется здесь оставаться.

— Ой, ласточка, ты просто ревнуешь, что папа принадлежит не только тебе.

При такой формулировке Кармен не могла найти должных оправданий своему негодованию.

— Не в этом дело! — взвыла она. — Они такие…

— Какие?

— Они мне не нравятся.

От злости Кармен не могла подобрать слова.

— Почему?

— Не нравятся, и все. И я им тоже не нравлюсь.

— Откуда ты знаешь? — спросила мама.

— Знаю, и все, — обиженно ответила Кармен, которой было противно, что она ведет себя как маленькая.

— Ты на кого злишься — на незнакомых людей или на папу?

— На папу я не злюсь, — тут же, не дав себе подумать ни секунды, ответила Кармен.

Он не виноват, что влюбился в женщину, у которой зомби вместо детей, а гостевая комната точь-в-точь как номер в «Холидей-инн».

Она попрощалась с мамой и пообещала позвонить завтра. Потом плюхнулась на кровать и заплакала, сама не понимая о чем.

Здравомыслящая часть мозга твердила ей, что надо радоваться за папу. Он встретил женщину, которую полюбил так сильно, что хочет жениться. Теперь у него началась настоящая жизнь. Очевидно же, чего он хочет. И если он чего-то хочет, она, Кармен, тоже должна этого хотеть.

Но она все равно их ненавидела. И ненавидела себя за то, что ненавидит их.

Бриджет медленно вошла в теплую воду. Вокруг щиколоток у нее замельтешили тысячи рыбок-спинорогов.

— Я хочу Эрика, — сказала она Диане, которая попала в команду номер четыре. — Давай поменяемся.

Она предлагала это не в первый раз.

Диана только посмеялась над ней.

— Думаешь, заметят?

— Он в пять устраивает кросс, — сказала Эмили.

Бриджет посмотрела на часы.

— Вот зараза! Всего пять минут осталось.

— Ты что, серьезно собралась?! — удивилась Диана.

Бриджет уже выскочила на берег.

— Ага, еще как.

— Десять километров! — сказала Эмили.

Беда была в том, что уже месяца два Бриджет не пробегала больше двух километров за раз.

— Где они встречаются?

— У сарайчика для снаряжения, — ответила Эмили и шагнула дальше в воду.

— До скорого! — крикнула Бриджет через плечо.

В корпусе она натянула шорты прямо поверх плавок от купальника, а вместо верха надела спортивный топ. Надела носки и кроссовки. Было очень жарко, так что она не сомневалась, что бегать в одном топе ей не запретят.

Группа уже стартовала. Бриджет пришлось догонять их по проселку. Надо было все-таки не пожалеть минутку и размяться.

В кроссе участвовало человек пятнадцать. Первую милю или около того Бриджет держалась в хвосте, а потом поймала нужный темп. Ноги у нее были длинные, лишний вес на себе таскать не приходилось, так что от природы она была прекрасная бегунья, даже если не тренировалась.

Она чуть-чуть прибавила ходу и оказалась в середине группы. Эрик заметил ее. Она поравнялась с ним.

— Привет! Я Бриджет.

— Бриджет? — Он был не против, чтобы она бежала рядом.

— Но все зовут меня Би.

— Би? И все?

Она с улыбкой кивнула.

— А я Эрик, — представился он.

— А я знаю, — сказала она.

Он развернулся лицом к группе.

— Сегодня бежим в темпе километр за пять минут. Думаю, у нас тут есть вполне профессиональные спортсменки. Если устанете, можете отстать и продолжать в своем темпе. Я не жду, что все финишируют вместе со мной.

Господи Боже. Километр за пять минут. Дорога шла в гору. Из-под ног у Бриджет от сухой земли поднималась пыль. За грядой холмов земля снова становилась плоской. Они пробежали вдоль русла реки, по дну которой сейчас, в сухой сезон, тек только тоненький ручеек.

Бриджет обливалась потом, но дыхание у нее не сбилось. Она по-прежнему бежала вровень с Эриком.

— Слышала, ты из Лос-Анджелеса.

Одни любят болтать на бегу, а другие терпеть не могут. Интересно проверить, к какому типу он принадлежит.

— Ага, — ответил он.

Только она причислила его ко второму типу, как он снова открыл рот.

— Но я провел здесь много времени.

— Здесь, на Баия-Консепсьон?

— Ага. Моя мама мексиканка. Она из Мулехе.

— Правда? — с искренним интересом спросила Бриджет. Теперь понятно, откуда у него такая внешность. — Это же всего в нескольких милях отсюда, да?

— Да, — кивнул он. — А ты?

— Я из Вашингтона. А мой папа из Амстердама.

— Круто! Так ты знаешь, что такое синдром родителя-иностранца.

— Еще бы. — Она засмеялась, довольная, что разговор у них ладится.

— А мама?

Тут Бриджет без предупреждения подвергла его второй проверке. Ее она обычно старалась отложить на потом.

— Мама… — В каком времени лучше говорить — в настоящем? В прошедшем? Бриджет так и не решила. — Мама… была из Алабамы. Она умерла.

Бриджет четыре года говорила: «Ее больше нет», но потом это выражение стало ее жутко раздражать. Оно не описывало, что произошло на самом деле.

Он повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза.

— Понимаю. Тяжко тебе пришлось, наверное.

Бриджет почувствовала, как пот подсыхает на коже. Эрик говорил с такой обезоруживающей искренностью. Она отвела глаза. Хорошо, что он не сказал: «Соболезную». Внезапно она почувствовала, что ее спортивный топ какой-то слишком открытый.

Обычно ей удавалось в разговорах с парнями откладывать эту тему до бесконечности. Иногда она общалась с каким-нибудь мальчиком несколько месяцев подряд и все равно избегала этого разговора. Странно, что с Эриком пришлось об этом сказать в первые две минуты.

Кармен наверняка решила бы, что это какой-нибудь знак, но Кармен видит знаки где попало. А Бриджет — никогда.

— Ты учишься в Колумбийском университете? — спросила она, оставив смущение на тропе позади.

— Ага.

— Нравится?

— Странное место для спортсмена, — ответил он. — Там ведь не делают особого упора на спорт.

— Вот оно что.

— Но футбольная программа там отличная и вообще учат прекрасно, это уж никто не спорит. Для мамы это было очень важно.

— Разумно, — сказала она.

Профиль у него был просто залюбуешься.

Эрик между тем прибавил ходу. Она решила, что это он предлагает посоревноваться. А соревноваться она обожала.

Обернувшись, Бриджет увидела, что группа заметно поредела. А она бежала с Эриком плечом к плечу. Ей нравилось ощущение напряжения в мышцах, радость, приходящая одновременно с нарастающей физической усталостью.

— Тебе сколько лет? — спросил он без обиняков.

Здесь она надеялась немного схитрить. Она знала, что в этом лагере почти все девочки старше ее.

— Шестнадцать. — Скоро будет. Округлять ведь не преступление, правда? — А тебе?

— Девятнадцать, — ответил он.

Не такая уж большая разница. Особенно если бы ей действительно было шестнадцать.

— Ты уже думала про колледж? — спросил он.

— Наверное, Виргинский университет, — сказала она.

На самом деле она понятия не имела, куда пойдет после школы. Просто тренер сборной Виргинского университета уже говорил о ней с ее тренером из школы. Бриджет понимала, что в колледж ее все равно возьмут, даже не с самыми блестящими оценками.

— Отличный университет, — сказал Эрик.

Теперь уже Бриджет задавала темп. Ей было очень хорошо — и от восторга, что Эрик так близко, мышцы наливались силой. Они свернули, чтобы остаток дистанции пробежать по берегу.

— Наверное, ты серьезно занимаешься бегом, — сказал Эрик.

Бриджет засмеялась.

— Я несколько месяцев не бегала как следует.

И с этими словами ускорилась почти до спринта. Остальная группа далеко отстала. Бриджет было интересно, станет ли Эрик сохранять темп, который задал всем, или нарушит его ради того, чтобы бежать с ней.

Она ощутила прикосновение его локтя. Улыбнулась.

— Ну, догоняй!

Последний километр по пляжу они пробежали со скоростью спринта. В крови у Бриджет было столько адреналина, что она запросто могла бы пролететь это расстояние.

Она рухнула на песок. Он рухнул рядом.

— По-моему, мы побили рекорд, — сказал он.

Бриджет раскинула руки. Она была счастлива.

— Все говорят, я целеустремленная.

Она перекатилась несколько раз, и песок облепил ее, словно сахарная обсыпка на пончике. Эрик глядел на нее и хохотал.

Остальная группа должна была догнать их только через две-три минуты. Бриджет вскочила и скинула кроссовки и носки. И, глядя прямо на Эрика, сняла шорты, оставшись в плавках от купальника, а потом сдернула резинку с волос. Платиновые пряди облепили потные плечи и спину.

Эрик отвел глаза.

— Давай искупаемся, — сказала Бриджет.

Лицо его посерьезнело. Он не пошевелился.

Не дожидаясь его, она вошла в воду и нырнула. А когда вынырнула, увидела, что Эрик стянул промокшую от пота футболку. Бриджет не стала притворяться, будто не глазеет на него.

Эрик нырнул следом за ней — как раз как она мечтала. Он проплыл мимо и вынырнул в нескольких метрах впереди.

Бриджет подняла руки — просто так. Она скакала в воде от избытка сил.

— Это лучшее место на свете!

Он снова засмеялся, серьезное выражение пропало.

Бриджет нырнула и устремилась прямо к песчаному дну. Медленно проплыла мимо ног Эрика. Бездумно протянула руку и прикоснулась к его щиколотке пальцем — легонько, словно рыбка-спинорог.

Если жизнь вручает тебе лимон, скажи: «Круто, обожаю лимоны. А еще что есть?»

Генри Роллинс

Наутро, когда Лина пришла в кухню позавтракать, все, кроме дедушки, еще спали.

— Калимера, — сказала она.

Дедушка кивнул и заморгал в ответ. Она села напротив него за маленький кухонный стол. Дедушка показал ей на коробку рисовых колечек. Очень хорошо: Лина любила рисовые колечки.

— Эфхаристо, — поблагодарила она, практически исчерпав свой запас греческих слов.

Бабушка заранее приготовила миски и ложки. Бапи передал Лине молоко.

Они сидели и жевали. Лина смотрела на дедушку, дедушка — в миску. Может, ему не нравится, что она здесь? Может, он любит завтракать один? Сильно ли он огорчается, что она не говорит по-гречески?

Бапи насыпал себе добавки рисовых колечек и подлил молока. Он был скорее жилистый, но на аппетит явно не жаловался. Забавно. Глядя на Бапи, Лина узнавала собственные черты. Нос, например. Почти у всех остальных в семье были легендарные носы Калигарисов — у отца, у тети, у Эффи. Большой выдающийся нос всегда придает характера своему обладателю. У мамы, естественно, нос был другой, фамильный нос Патмосов, но тоже вполне внушительный.

А у Лины нос был небольшой, тонкий, бесхарактерный. Ей всегда было интересно, откуда он у нее взялся, — и вот теперь она видела его прямо посередине лица Бапи. Означает ли это, что настоящий нос Калигарисов на самом деле у нее? Она с детства тайно мечтала о большом фамильном носе. Теперь, когда она узнала, откуда у нее такой нос, он стал нравиться ей немного больше.

Она заставила себя перестать разглядывать Бапи. Наверняка это его смущает. Нет, надо что-то сказать. Наверное, очень невежливо с ее стороны сидеть тут и ничего не говорить.

— Я сегодня хочу пойти порисовать, — сказала она. И показала жестом, как рисуют.

Дедушка, казалось, рывком вынырнул из оцепенения над хлопьями. Лине и самой случалось вот так задуматься за завтраком. Он поднял брови и кивнул. Понял ли он хоть слово?

— Я хотела спуститься в Аммуди. Там лестница идет до самого низа?

Бапи подумал немного и кивнул. Лина видела, что он мечтает вернуться к созерцанию коробки с рисовыми хлопьями. Она его утомляет? Или раздражает?

— Ладно, я пойду, еще увидимся. Счастливо, Бапи. Андио.

Она поднялась к себе и собрала рисовальные принадлежности с совершенно невероятным ощущением, что она Эффи и только что позавтракала с Линой.

Надев Штаны с мятой белой льняной рубашкой, она взвалила на плечо рюкзак с палитрой, этюдником и подрамниками с холстом.

Не успела она спуститься по лестнице, как на пороге появился Костас с тарелкой свежевыпеченных плюшек — гостинцем от своей бабушки. Бабушка Лины обняла его, расцеловала и поблагодарила на таком стремительном греческом, что Лина не разобрала ни слова.

Тут бабушка заметила Лину, и у нее снова появилось в глазах то самое выражение. Она тут же пригласила Костаса зайти.

Лина пожалела, что Эффи еще спит. Шагнула было к двери, но бабушка приказала:

— Лина, сядь. Возьми плюшку.

— Я собиралась пойти порисовать. Мне нужно начать, пока солнце не взошло слишком высоко — тогда все тени исчезнут, — заявила Лина.

Строго говоря, это была неправда, потому что сегодня она только начинала картину, а значит, тени могли падать как угодно.

Костас и сам двинулся к выходу.

— Мне пора на работу, Валия. Я и так уже опаздываю.

Бабушка вполне удовлетворилась мыслью, что им по крайней мере придется вместе выйти за порог. Когда Лина следом за Костасом направилась к двери, бабушка подмигнула ей и добавила театральным шепотом:

— Славный мальчик!

Она это теперь постоянно повторяла.

— Ты любишь рисовать, — заметил Костас, когда они вышли на солнце.

— Люблю, — сказала Лина. — Особенно здесь.

Она сама не понимала, зачем добавила два последних слова — они были не обязательны.

— Я знаю, тут красиво, — задумчиво произнес Костас, глядя на мерцающее море. — Но сам я этого не замечаю. Я не видел других пейзажей.

Лина почувствовала, что ей хочется по-настоящему поговорить с ним. Ей стало интересно, что он скажет. Потом она подумала, что бабушка, вероятно, сейчас подглядывает за ними из окна.

— Тебе куда? — спросила Лина, решив прибегнуть к довольно-таки подлой уловке.

Костас покосился на нее, явно прикидывая, как лучше ответить. Победила честность.

— Вниз, в кузницу.

Ну вот, оказалось несложно.

— Я хочу подняться повыше. Думаю сегодня порисовать внутреннюю часть острова.

И она двинулась прочь от него вверх по склону.

Костас явно огорчился. Неужели понял, что она его обманула? Обычно мальчики легче воспринимают, когда им дают от ворот поворот.

— Ладно, — сказал он. — Удачно тебе порисовать.

— А тебе поработать, — небрежно отозвалась она.

Ей было немного стыдно и неприятно подниматься в гору, ведь утром она проснулась с искренним желанием написать тот лодочный сарайчик внизу, в Аммуди.

*

Тибби-ди-ди!

Тебя бы здесь тошнило направо и налево. Крепкие здоровые американцы с утра до вечера занимаются спортом. Постоянно кричат друг другу: «Дай пять!» Один раз я даже видела групповые объятия. Везде и всюду спортивные клише.

Ну что, рада небось, что работаешь в «Уоллмене»?

Шучу-шучу, Тиб.

Конечно, мне здесь нравится. Но с каждым днем я все больше радуюсь, что моя настоящая жизнь не такая, что она не состоит из одних таких, как я, ведь тогда в ней не было бы тебя, правда?

Кстати, я влюбилась. Я тебе не рассказывала? Его зовут Эрик. Он тренер и такой обалденный, что это просто противозаконно. Но ты же знаешь, как со мной бывает.

С любовью, твоя лучшая подруга

Би

*

Вернувшись в «Уоллмен», Тибби узнала две вещи: во-первых, она совершила «проступок, караемый увольнением», прогуляв почти всю смену (о чем Дункан не замедлил ей сообщить). Она может получить последний шанс, но ей не заплатят за ту часть дня, которую она успела проработать. Тибби начала думать, что к концу лета еще останется должна «Уоллмену» денег.

Вторым открытием был кошелек потерявшей сознание девочки, который лежал рядом с ее собственным кошельком в пластиковом прозрачном пакете плохой сотрудницы. Вот черт.

Она нашла читательский билет с именем девочки — Бейли Граффман. Вышла наружу, разыскала телефон-автомат. В справочнике, слава богу, были только одни Граффманы через два «ф» на улице неподалеку от «Уоллмена».

Тибби тут же села на велосипед и проехала несколько кварталов до дома Граффманов. Ей открыла женщина — должно быть, миссис Граффман.

— Здрасьте. Ну, это, меня зовут Тибби и я, ну…

— Это ты нашла Бейли в «Уоллмене»! — Женщина посмотрела на нее с глубокой признательностью.

— Да. В общем, оказалось, я взяла ее кошелек, чтобы найти, кому позвонить, и, короче, забыла вернуть, — объяснила Тибби. — Там было всего четыре доллара, — добавила она в свое оправдание.

Миссис Граффман растерянно глядела на Тибби.

— А. Хорошо. Конечно. — Потом она улыбнулась. — Бейли отдыхает наверху. Может быть, ты сама ей отдашь? Не сомневаюсь, она захочет лично тебя поблагодарить. Наверх и прямо, — подсказала она, когда Тибби поплелась вверх по ступенькам.

— Эй, привет, — неловко проговорила Тибби на пороге комнаты девочки. Комната была оклеена девичьими полосатыми обоями, на окнах — нарядные желтые занавески, но почти везде красовались постеры с мальчишескими рок-группами. — В общем… я Тибби. И я…

— Ты та девушка из «Уоллмена», — сказала Бейли и села.

— Ага. — Тибби подошла к постели и протянула ей кошелек.

— Ты обчистила мой кошелек? — Бейли строго прищурила глаза.

Тибби едва не зарычала. Отвратительная девчонка.

— Я твой кошелек не обчищала. В больнице с его помощью нашли твоих родителей и известили их, а я его сохранила. Не благодари.

Она швырнула его на одеяло.

Бейли схватила кошелек, заглянула внутрь и пересчитала деньги.

— А по-моему, тут было больше четырех долларов.

— А по-моему, нет.

— Потому что ты взяла.

Тибби даже головой замотала от изумления.

— Ты в своем уме? Ты что, правда думаешь, что я украла твои деньги, а потом притащилась сюда, чтобы вернуть твой идиотский кошелечек? Что там было возвращать, кроме денег? Гороскоп? Чтобы предотвратить несчастный случай, если ты вдруг забудешь свой лунный знак?

Такого Бейли явно не ожидала.

Тибби стало стыдно. Возможно, она перегнула палку.

Однако Бейли за словом в карман не полезла.

— А ты что важного носишь в кошельке? Права на вождение велосипеда? Удостоверение сотрудника «Уоллмена»?

Она произнесла слово «Уоллмен» с таким презрением, которое было бы не по силам даже самой Тибби.

Тибби заморгала.

— Тебе сколько лет? Десять? Кто тебя научил быть такой язвой?

Брови у Бейли свирепо сдвинулись.

— Мне двенадцать.

Тут Тибби стало еще стыднее. Ее саму всегда жутко злило, когда ей давали меньше ее возраста просто потому, что она маленькая, тощая и плоская.

— А тебе сколько? — поинтересовалась Бейли. В глазах у нее запылал бойцовский огонь. — Тринадцать?

— Бейли! Пора принимать лекарства! — крикнула снизу мама Бейли. — Может быть, попросишь подругу спуститься за ними?

Тибби заозиралась. Это кто тут подруга — она, что ли?

— Конечно! — откликнулась Бейли. Вид у нее сделался довольный-предовольный. — Ты же не против?

Тибби помотала головой.

— Разумеется, нет! Ведь помогать тебе — сплошное удовольствие!

Она поплелась обратно вниз, не понимая, что она тут забыла.

Миссис Граффман вручила ей высокий бокал апельсинового сока и маленький бумажный стаканчик, полный таблеток.

— Наверху все нормально? — спросила она.

— Вроде да, — ответила Тибби.

Миссис Граффман вгляделась в лицо Тибби.

— Бейли любит проверять людей на прочность, — сообщила она без особых причин.

«Тибби любит проверять людей на прочность».

Жуть какая. Сколько раз она слышала в точности те же самые слова от собственной матери?..

— Я уверена, это все из-за болезни.

Тибби не успела ничего подумать и спросила:

— А чем она болеет?

Миссис Граффман явно удивилась, что Тибби не знает.

— У нее лейкемия.

Ее голос звучал так, словно она пытается говорить как ни в чем не бывало. Словно она произносила это слово уже миллион раз, и оно ее больше не пугает. Но Тибби видела, что пугает, и еще как.

У нее возникло знакомое чувство — как будто падаешь. Миссис Граффман смотрела на нее излишне пристально, словно Тибби могла сказать что-то важное.

— Какой ужас, — неловко пробормотала она.

Тибби заставила себя вернуться наверх. В искательном взгляде матери больного ребенка было что-то слишком горькое.

Она приостановилась у двери Бейли, покрутила в руке бокал с апельсиновым соком. Ей было тошно от того, что она наговорила всяких гадостей. Конечно, Бейли первая начала, но ведь у Бейли лейкемия.

Бейли сидела в постели с таким видом, будто снова рвется в бой.

Тибби соорудила на лице некоторое подобие доброй дружеской улыбки. Вручила Бейли таблетки.

— Так что, ты соврала — прибавила себе лет, чтобы получить работу в «Уоллмене»? — спросила Бейли. — Там вроде только с пятнадцати берут.

Тибби откашлялась, следя, чтобы улыбка случайно не сошла.

— Вот именно, а мне и есть пятнадцать.

Бейли была явно раздосадована.

— Тебе не дашь пятнадцати.

Улыбка стала совсем напряженной. Тибби не помнила, как должна ощущаться нормальная улыбка. Эта, видимо, превратилась в оскал.

— Да, все говорят, — тихо проговорила Тибби. Ей отчаянно хотелось уйти.

Глаза у Бейли вдруг наполнились слезами. Тибби отвела взгляд.

— Она тебе сказала, да? — сердито спросила Бейли.

— Что сказала? — спросила Тибби у одеяла.

Она ненавидела себя за то, что притворяется, будто не знает того, что ей прекрасно известно. Сама Тибби терпеть не могла, когда другие так делали.

— Что я больна! — Твердое выражение лица выходило у Бейли примерно так же, как дружеская улыбка у Тибби.

— Нет, — выдавила Тибби и отругала себя за трусость.

— Не думала, что ты еще и врунья! — выпалила в ответ Бейли.

Взгляд Тибби, шаривший вокруг в поисках любой цели, кроме лица Бейли, упал на лежавший на покрывале лоскут сетчатой ткани, в который была воткнута иголка с красной ниткой. Аккуратные стежки складывались в «ТЫ МОЯ» — что? Радость? Все это показалось Тибби трагическим и почему-то жалким.

— Я, наверно, пойду, — еле слышно прошептала она.

— Супер. Проваливай, — сказала Бейли.

— Ладно. До скорого, — механически проговорила Тибби. И зашаркала к двери.

— Красивый у тебя халат! — практически выплюнула Бейли ей в спину.

— Спасибо, — услышала Тибби собственный голос и удрала.

*

Дорогая Кармен!

Надеюсь, когда-нибудь летом мы приедем сюда все вместе. Я не могу представить себе большего счастья. В первый день я спустилась по миллиону ступенек в крошечную рыбацкую деревушку под названием Аммуди на берегу Кальдеры. Кальдера значит «котловина». Это вода, которая залила середину острова, когда случилось чудовищное извержение и почти весь остров потонул. Я написала хорошенькие греческие лодки, но потом стало невозможно жарко, поэтому я разделась до купальника и окунулась прямо в чистую холодную воду.

Я написала картину для тебя. Это колокольня здесь, в Ии. Мой застенчивый дедушка, который не говорит по-английски, подошел и долго смотрел на мою картину. И одобрительно покивал, что было очень мило.

Мы с Эффи катались на мопеде в Фиру — самую большую деревню на острове — и пили там невероятно крепкий кофе на улице у кафе. Потом нас колотило от кофеина. Меня охватила тревога, и я молчала, а Эффи возмутительно кокетничала с официантами и даже с прохожими.

А еще этот Костас. Он проходит мимо нашего дома раз по шесть на дню. Все время пытается перехватить мой взгляд и завязать разговор, но я в такие игры не играю. Бабушка прямо спит и видит, как мы полюбим друг друга. Что может быть менее романтичным?!

В остальном не происходит ничего особенно интересного. Ничего достойного Штанов. Они терпеливо ждут своего часа.

Жду не дождусь письма от тебя. Почта здесь ходит медленно-медленно. Жалко, что у меня нет компьютера. Надеюсь, у вас с Алом все лучше некуда.

С любовью,

Лина

*

«Что я здесь делаю?» — Кармен оглядела шумную комнату. Глаза и уши не могли выделить ни отдельных лиц, ни отдельных слов. Какой-то южнокаролинский подростковый белый шум. Криста болтала с подружками в саду. Пол важничал перед своей девицей-барби и накачанными приятелями. Кармен стояла одна у лестницы. Возможно, так все решат, что она непростительное ничтожество, но ей было уже все равно.

Она чувствовала себя непривычно скованной и невидимой. Дело не только в том, что она скучала по подругам, — она подозревала, что без них теряет уверенность в собственном существовании.

Лидия с папой купили билеты на камерный концерт. (Так, к сведению: папа терпеть не мог классическую музыку.) Они решили, что, если Кармен пойдет на «веселую вечеринку» с Кристой и Полом, все сразу наладится. Даже злюка, которая последние четыре дня дулась, закрывшись в гостевой комнате, не сможет устоять перед «веселой вечеринкой». Отец так удручающе отчаянно надеялся на эту затею, что Кармен решила сдаться. Какая разница?

Какой-то коротышка задел ее плечом.

— Прости.

Он пролил на ковер половину пластикового стакана пива. Остановился и посмотрел на Кармен.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — выдавила в ответ Кармен.

— Ты кто? — спросил он, уставившись ей в вырез, как будто спрашивал у него.

Кармен скрестила руки на груди.

— Я, ну… в общем, мама Кристы и Пола Родманов — она моя…

Коротышка уже смотрел куда-то мимо нее. Она решила не договаривать. Кому какое дело?

— Увидимся, — сказала она и ушла.

И вдруг оказалась рядом с Полом. Это было унизительно. Он кивнул ей. В руках он держал бутылку колы. Наверное, в промежутке между двумя бокалами пива.

— Ты знакома с Келли? — спросил он.

Рука Келли змеей обвивала его за пояс. Келли была хорошенькая до уродства: скулы слишком острые, глаза расставлены слишком широко, костлявые ключицы так и выпирают.

— Рада познакомиться, Келли, — устало сказала Кармен.

— А тебя как зовут? — спросила Келли.

— Кармен, — ответила Кармен.

Келли явно испугалась, что у Пола есть какая-то знакомая девушка, которую она не знает. А если учесть, что за весь день Пол произнес в общей сложности слов семь, скорее всего, он не предупредил Келли про гостью у них в доме.

— Я живу с Полом, — добавила Кармен, просто так, ради красного словца.

Тоненькие брови Келли поползли вверх до самых волос. Кармен скользнула прочь.

— Пойду возьму что-нибудь выпить, — промурлыкала она, кокетливо стрельнув глазами в сторону Пола.

Бедный Пол. Чтобы объясниться, ему придется израсходовать годовой запас слов.

Я узрел будущее.

Оно как настоящее, только дольше.

Дэн Квизенберри

— Тибби, нарежь, пожалуйста, курицу для Никки, — попросила мама.

В таких случаях Тибби обычно огрызалась, но сегодня просто нагнулась к брату и нарезала курицу.

Никки перехватил ее нож.

— Йезать сам! Сам!

Тибби терпеливо разжала его толстые липкие пальцы и отняла нож.

— Маленьким ножи нельзя, Никки, — занудно протянула Тибби, точь-в-точь как мама.

Никки выразил досаду тем, что схватил две горсти макарон и швырнул на пол.

— Хватай! — велела мама.

Тибби повиновалась. За ужином каждый раз наставал момент, когда Никки начинал бросать еду на пол. Задача состояла в том, чтобы именно в этот момент выхватить у него тарелку.

Тибби в тоске глядела на макароны, валявшиеся на голубом синтетическом ковре, который можно было стирать в машине. На нем и правда не оставалось никаких пятен — настолько, что Тибби подозревала, что его делают из пищевой пленки. Раньше тут лежала соломенная циновка, от которой чесались ноги. Стояли мексиканские подсвечники, солонка и перечница, которые Тибби сама вылепила из глины. Теперь они были другие, из солидного магазина «Поттери-Барн». Тибби не заметила, когда именно исчезли ее солонка и перечница, но примерную дату назвать могла. Вскоре после того, как мама бросила скульптуру и сдала экзамен на риелтора.

— Ёгут! Дать ёгут! — потребовал Никки.

Мама Тибби вздохнула. Она поила молоком из бутылочки совсем сонную Кэтрин.

— Тибби, дай ему, пожалуйста, йогурт.

— Я еще ем! — взвыла Тибби.

Мама все время пыталась пристроить Тибби на роль второго полноценного родителя, особенно когда папа работал допоздна. Как будто это Тибби решила завести еще детей. Это ужасно злило.

— Ладно.

Мама Тибби встала и сунула Кэтрин на колени Тибби. Кэтрин заплакала. Тибби запихнула ей соску от бутылочки обратно в рот.

Когда Тибби была маленькая, папа работал журналистом и правозащитником, а некоторое время еще и занимался органическим земледелием — и всегда был дома к ужину. Но после того как мама начала проводить много времени в больших чистых домах своих клиентов и увидела, сколько у них всяких красивых вещей, папа перешел в частную юридическую фирму и теперь возвращался к ужину только через день. Тибби считала, что это так себе план — сначала завести лишних детей, а потом перестать бывать дома.

Раньше родители много говорили о ценности простой жизни, а теперь чуть ли не все время тратили на покупку нового барахла, при том что играть с ним им было некогда.

Никки сунул обе руки в йогурт и принялся облизывать пальцы. Мама выхватила у него йогурт, и Никки заорал.

Тибби хотела было рассказать маме про Бейли и ее лейкемию, но, как обычно, было не до серьезных разговоров.

Она поднялась к себе в комнату и зарядила аккумуляторы для камеры. Поглядела на компьютер в спящем режиме — кнопка питания пульсировала под скотчем, словно у компьютера медленно билось сердце.

Обычно по вечерам компьютер постоянно жужжал и блямкал: Тибби вовсю переписывалась с подругами. Сегодня все они были далеко. Как будто этим скотчем компьютеру заклеили рот.

— Эй, Мими, — позвала Тибби.

Мими спала. Тибби положила ей в мисочку немного корма и поменяла воду. Мими не проснулась.

Потом, когда Тибби уже засыпала, не раздевшись и не выключив свет, мысли ее поплыли, как всегда в таких случаях, — и она лежала и думала о подгузниках для стариков, дезодорантах, стерильных салфетках, антибактериальном мыле, прокладках на четыре капли и Бейли, раскинувшейся на полу.

— Вон твой парень, — сказала Диана, покосившись на Эрика, который прошагал по террасе.

Бриджет впилась в него глазами.

«Эй! Посмотри на меня!»

Он посмотрел. И сразу отвел взгляд — так быстро, что аж приятно. Да, он заметил ее.

Эрик сел на дальнем конце террасы. Бриджет принялась за лазанью. Она ужасно проголодалась. И любила столовскую еду, и чтобы порции были побольше. Такая у нее была странность.

— У него наверняка есть девушка в Нью-Йорке, — сказала девочка по имени Рози.

— Ничего, мы над этим поработаем, — задиристо ответила Бриджет.

Диана пихнула ее локтем.

— Бриджет, ты спятила.

— Лучше и не начинай. Огребешь по полной, — покачала головой Эмили.

— Может, да, а может, нет, — заметила Бриджет.

Диана скорчила мину, достойную Зигмунда Фрейда.

— То есть огрести по полной — это входит в программу?

— Нет, конечно, — огрызнулась Бриджет. — Разуйте глаза — вы его вообще видели, этого парня?

Она встала и двинулась к шведскому столу взять добавки лазаньи. Нарочно пошла кружным путем, чтобы пройти мимо Эрика. Она знала, что подружки смотрят на нее во все глаза.

Остановилась у него за спиной. Дождалась паузы в разговоре с Марси — его помощницей. Нагнулась к Эрику. Кругом стоял гвалт, поэтому у нее были все основания нагнуться прямо к его уху. При этом ее распущенные волосы упали вперед и мазнули по его плечу.

— В котором часу завтра первая тренировка? — спросила она.

Он не решался даже повернуть голову.

— В девять.

Бриджет заставляла его нервничать.

— А, отлично. Спасибо. — Она выпрямилась. — Мы вас порвем.

Тут он повернулся и посмотрел на нее удивленно и даже сердито. По его лицу она сразу увидела, что проняла его.

— Это мы еще посмотрим.

Он все-таки улыбнулся.

Бриджет не спеша зашагала дальше к шведскому столу, позволив себе коротко взглянуть в потрясенные лица подруг.

— Ха, — произнесла она одними губами.

*

Дорогая Кармен!

Соседки по корпусу подняли ставки на нас с Эриком до 40/60. Я веду себя ужасно и кокетничаю напропалую. Ты бы посмеялась. А чем еще заняться девушке на полуострове за тысячу миль от цивилизации?

Мы ездили на экскурсию в ближайший городок Мулехе. У Эрика мама оттуда. Видели большой собор и тюрьму, которая называется carcel sin cerraduras — тюрьма без замков. Тут заключенным разрешают днем работать на фермах, а на ночь возвращаться в камеры.

Надеюсь, ты там отлично проводишь время с Алом.

Обожаю,

Би

*

У Лины остался последний день со Штанами, и она решила, что они должны себя оправдать. Пока что она вела себя как обычно — замкнуто и застенчиво: она всегда была одиночкой, любила рутину и тщательно избегала всего, что могло привести к спонтанному взаимодействию с людьми. В целом она, конечно, запорола роль первой владелицы Волшебных Штанов.

Но сегодня она организует себе приключение. Что-нибудь сделает. Не подведет подруг. И Штаны тоже. Да и себя саму, если вдуматься.

Она поднялась высоко-высоко, перевалила за гребень и вышла на ровную площадку наверху. По сравнению с городком здесь было пусто. Вдали вздымались горы — наверное, там утесы были еще выше и далеко вторгались в море. Но здесь было очень мило. Бесплодные каменистые утесы переходили в просторные зеленые луга и виноградники. Было жарче, чем внизу, и солнце палило еще сильнее.

«Все-таки Штаны приносят удачу», — подумала она еще через полмили, когда набрела на прелестную рощицу — скопление изящных олив с глянцевитыми серебристо-зелеными листьями. Плоды были еще мелкие и твердые — совсем младенчики. На краю рощи Лина обнаружила родник, питавший маленький пруд. Это было место такое уединенное, спокойное, очаровательное — оно словно бы принадлежало ей одной, будто она была первой, кто его увидел. А может быть, его и не существовало, пока не пришла она в своих колдовских Штанах. Лина тут же поставила этюдник и начала писать.

К тому времени, когда солнце взошло в зенит, Лина была с ног до головы в соленом поту. Лучи жарили с такой силой, что у нее кружилась голова. Капли пота катились из-под густых темных волос на шею и виски. Она жалела, что не взяла шляпу, и с тоской поглядывала на пруд. А главное — жалела, что не подумала взять купальник.

Она огляделась. Кругом, насколько хватало глаз, не было ни души. Ни домика, ни фермы. По спине у нее потек ручеек пота. Надо окунуться в пруд.

Лина стеснялась даже себя самой и раздевалась медленно. «Самой не верится, что я на это решилась». Осталась в трусах и лифчике, сложила одежду стопкой. Сначала она хотела купаться в белье, но это было бы такое ханжество, что прямо неловко. Лина поглядела на Штаны. Они велели ей немедленно раздеться донага.

— Ай-й-й-й, — сказала Лина, ступив в пруд.

Было странно слышать свой голос. Обычно мысли и чувства жили в ней глубоко-глубоко, а чтобы вывести их на поверхность, требовалось приложить усилие. Даже когда она видела по телевизору что-то очень смешное, она никогда не смеялась, если была одна.

Она нырнула до самого дна, потом всплыла. Лениво улеглась на воду лицом вверх. Солнце грело щеки и веки. Она немного поплескалась — вода приятно обтекала все тело.

«Это самый идеальный момент моей жизни», — решила Лина. Она чувствовала себя древнегреческой богиней, одной на всем белом свете.

Она свободно раскинула руки в стороны, запрокинула голову, закрыла глаза и словно полетела — каждая мышца была вольготно расслаблена. Вот бы пролежать так до самого заката, до восхода, до августа — до скончания времен…

Тут все ее мышцы сжались — зашуршала трава. Миг — и Лина нащупала ногами каменистое дно пруда и встала.

Она резко втянула воздух. Тут кто-то есть. Она увидела чью-то тень за деревом. Человек? Зверь? Какие злобные хищники-людоеды водятся на Санторине?

От душевного покоя не осталось ни следа, он разлетелся вдребезги. Лина чувствовала, что сердце готово выпрыгнуть из груди.

Ужас велел ей присесть, чтобы спрятаться под водой, но еще более сильный ужас велел бежать. Она выскочила из пруда. Тень показалась из-за дерева.

Это был Костас.

Лина смотрела на Костаса в упор — и, хуже того, Костас смотрел в упор на нее. Она была в таком ступоре, что не сразу нашла в себе силы крикнуть:

— Костас! — Получился хриплый визг. — Что ты здесь… что…

— Извини, — сказал он. И должен был отвернуться, но не стал.

Лина в три прыжка добежала до одежды. Схватила всю кипу и прикрылась ей.

— Ты что, следил за мной? — Голос едва не сорвался. — Шпионил, да? Ты давно здесь стоишь?

— Извини, — повторил он и прошептал что-то по-гречески. Повернулся и ушел.

Лина, совершенно мокрая, лихорадочно натянула одежду. Кипя от гнева, она как попало собрала этюдник, скорее всего, смазав картину. И зашагала через луг к утесу, злая настолько, что в голове все путалось.

Он за ней следил! А вдруг он решил бы… Штаны были наизнанку. Да как он смел на нее смотреть! Ну теперь она ему…

Только у самого дома она обнаружила, что застегнула рубашку сикось-накось, промахнувшись на две пуговицы, и что ткань непристойно облепила тело, мокрое от воды из пруда пополам с потом.

Лина ворвалась в дом, захлопнула дверь и швырнула этюдник на пол. Бабушка выскочила из кухни и ахнула при виде нее.

— Лина, ягненочек мой, что с тобой стьяслось?!

Бабушкино лицо потемнело от беспокойства, и Лине захотелось плакать. Подбородок у нее задрожал, будто ей было пять.

— Что?! Расскажи мне! — взмолилась бабушка, круглыми непонимающими глазами глядя на штаны наизнанку и криво застегнутую рубашку.

Лина не могла найти слов. Пыталась остановить на лету мельтешившие в голове мысли — хотя бы одну.

— Костас не славный мальчик! — выпалила наконец она, трясясь от переполнявшей ее ярости. И умчалась к себе в комнату.

Иногда ты лобовое стекло, а иногда мошка.

Марк Кнопфлер

Кармен наблюдала, как Криста мается над уроками за кухонным столом. Криста пошла в летнюю школу на геометрию, чтобы в следующем учебном году было полегче. У Кармен сложилось впечатление, что Криста собирается вступить в «Менсу»[1] или что-то в этом роде.

— Ну что, готова? — крикнул папа из своей комнаты, где он переодевался в теннисный костюм.

— В целом да, — отозвалась Кармен. Она была готова уже двадцать минут.

Кристе приходилось очень много стирать ластиком. Она сдувала пыль от красного ластика с истерзанного листа бумаги. Как третьеклашка. Кармен даже посочувствовала ей, но тут же одернула себя. Она невольно подглядела, что у Кристы за задачи. Сама Кармен изучала геометрию еще в позапрошлом году, поскольку обожала математику, и это был, пожалуй, ее любимый предмет. Кристе не давалось доказательство. Кармен, прищурившись, даже через стол видела, как свести его к минимуму шагов. Даже странно, до чего ей хотелось решить эту задачу. Прямо руки чесались схватить карандаш.

Она слышала, как Лидия болтает с кем-то по телефону в кабинете своим свадебным голосом. Наверное, обсуждает банкет, догадалась Кармен, поскольку в разговоре постоянно упоминались «миниатюрные суфле».

— Пошли? — Папа показался на пороге кухни. На нем была тенниска и белые шорты.

Кармен встала, сердце радостно забилось. У них с папой впервые за пять долгих дней появилось общее занятие. Как ни глупо, она почему-то чувствовала, что заполучить его в свое распоряжение — честь для нее.

Она вышла из дома со вздохом облегчения — жаль только, что не удастся решить ту задачку по геометрии.

Только за дверью ей пришло в голову, что, не будь Криста Кристой, не имей она отношения к папе, Кармен, пожалуй, предложила бы ей помочь.

*

Дорогая Би!

Днем снова приперлась эта Скелетина. Она торчит тут всегда, когда Пол дома, ни на час не оставляет его одного. Обидно, что единственная радость в моей жизни — изводить эту дуру. Сегодня я напялила короткие шортики и майку на голое тело, постучалась к Полу и попросила у него щипчики для ногтей. Очевидно, что Пол меня на дух не переносит, но он вечно молчит, поэтому ей неоткуда это знать. Нелепо предполагать, что я могу понравиться Полу и угрожать его со Скелетиной счастью. Но она-то этого не знает.

С любовью от твоей злобной подружки, у которой сердца осталось всего ничего, только чтобы отчаянно скучать по друзьям,

Кармен

*

По какой-то непостижимой причине Бейли назавтра пришла в «Уоллмен».

— Что ты тут делаешь? — Тибби забыла про всякую вежливость.

— Я решила дать тебе второй шанс, — заявила Бейли.

На ней были штаны с карманами — точь-в-точь такие, как на Тибби накануне. А еще — толстовка с капюшоном и следы черной подводки для глаз. Она явно старалась выглядеть старше.

— Чего-чего? — оцепенело уточнила Тибби, в очередной раз неприятно поразив себя тем, что всегда готова покривить душой.

Бейли досадливо поморщилась.

— Второй шанс не быть такой засранкой.

Тибби хотела сдержаться, но все-таки вспылила и рявкнула:

— Кто тут засранка — это еще вопрос!

Бейли улыбнулась.

— Слушай, а этот твой халат — он безразмерный, что ли?

— Ага. Хочешь, дам поносить? — Тибби очень понравилось лукавство на лице Бейли.

— Не-е-е, он же страхолюдный, — сообщила Бейли.

Тибби засмеялась.

— Зато двуслойный. Из нефти.

— Отлично. Тебе тут помочь? — спросила Бейли.

Тибби складывала коробки с тампонами.

— Тоже хочешь поработать в «Уоллмене»?

— Нет. Просто мне неудобно, что я поломала твой стенд с аэрозолями.

— С дезодорантами, — уточнила Тибби.

— Точно. — Бейли тоже начала складывать коробки. — А ты когда-нибудь снимаешь халат? Или носишь его круглые сутки?

Тибби разозлилась. Ей надоели эти шуточки по поводу халата.

— Оставь халат в покое, а? — процедила она.

У нее возникло искушение припомнить Бейли вышивку. Вышивкой раньше увлекалась мама Тибби.

Бейли, явно довольная, что ей удалось задеть Тибби, откинула волосы с глаз.

— Ладно, пока оставлю. Можно, я куплю тебе мороженое или еще что-нибудь после смены? Ну типа в благодарность за то, что ты не украла все мои деньги?

Тибби не улыбалось тусить с двенадцатилетней пигалицей. С другой стороны, отказывать было неловко.

— Конечно. Наверно.

— Супер, — сказала Бейли. — Во сколько?

— Я заканчиваю в четыре, — без особого восторга ответила Тибби.

— Давай я зайду за тобой, — предложила Бейли и повернулась, чтобы уйти. — А что, ты обращаешься со мной вежливо только потому, что у меня рак? — спросила она через плечо.

Тибби обдумала этот вопрос. Можно опять соврать. А можно и не врать. Она пожала плечами.

— Да, наверно.

Бейли кивнула:

— Ладно.

Тибби быстро усвоила основные правила обращения с Бейли. Это было несложно. Их было всего два. 1. Не ври. 2. Не спрашивай, как она себя чувствует.

В остальном разговор над брауни с мороженым и шоколадным соусом чего только не затронул. Тибби поймала себя на том, что с необычном интересом и откровенностью рассказывает про фильм, который задумала снять. Бейли вела себя так, будто слушает во все уши, а Тибби не могла устоять перед человеком, который считал, что она прикольная.

Это натолкнуло Тибби на некоторые мысли о себе — может, она скучает по подругам сильнее, чем думала. Неужели ей так одиноко, что она готова излить душу перед первой попавшейся шмакодявкой двенадцати лет от роду?

Такие же подозрения, похоже, возникли и у Бейли.

— А друзья у тебя есть? — спросила она в какой-то момент.

— Есть! — взвилась Тибби. Но стоило ей начать описывать трех своих чудесных, восхитительных красавиц-подруг и в каких необыкновенных местах они проводят лето, как она сама поняла, что звучит это все так, будто она их выдумала. — А где все твои друзья? — спросила наконец Тибби, взваливая бремя ответственности обратно на Бейли.

Бейли затараторила что-то про Мэдди, которая теперь живет в Миннесоте, и еще о ком-то.

Тибби в какой-то момент подняла голову и обнаружила, что у прилавка стоит Таккер Роу. Сердце у нее заколотилось быстрее. Неужели он единственный в их школе, кто не уехал куда-нибудь на лето? Тибби уже выяснила, что он работает в ультра-инди-хипповой музыкальной лавке, у которой общая парковка с «Уоллменом». Эта лавка была в четырех домах от «Уоллмена», за «Бургер-кингом», пиццерией и зоомагазином, поэтому вероятность случайно натолкнуться на Таккера Роу была не стопроцентная, но все же довольно большая. Один раз это уже произошло.

Некоторые готовы в лепешку разбиться, лишь бы случайно встретить своих крашей. Тибби делала все возможное, чтобы этого избежать. Она заметила, что чаще всего Таккер ставит машину позади здания. Поэтому она взяла себе за правило пристегивать велосипед спереди. Пока все получалось. До этой минуты, в кафе-мороженом, которое по воле случая находилось по соседству с зоомагазином. Тибби мысленно отругала себя за такую тактическую ошибку.

Сейчас Таккер щеголял легкой усмешкой и прищуром, наводившим на мысль, что он только что вылез из постели и просто не может разлепить веки. Должно быть, всю ночь тусил в клубе «Девять тридцать», пока Тибби набиралась сил перед очередной сменой в «Уоллмене». Она от души надеялась, что он решит, будто Бейли ее младшая сестра, а не ее новая лучшая подруга.

— Ты зачем делаешь такое лицо?

Тибби уставилась на Бейли исподлобья.

— В смысле?

— Ну щеки втягиваешь.

Бейли преувеличенно изобразила, как это.

Тибби почувствовала, как к лицу приливает тепло.

— Ничего я не делаю.

Когда Тибби начала столько врать?! Она всегда гордилась своей прямотой, особенно по отношению к себе самой. Однако Бейли была гораздо более безжалостно прямой, чем даже Тибби, и от этого Тибби закрывалась и пряталась — то есть делала именно то, в чем обвиняла других.

Но Бейли на этом не угомонилась. Ее орлиный взгляд уже обшаривал прилавок.

— Он тебе нравится?

Тибби уже хотела притвориться, будто не понимает, о ком говорит Бейли, но преодолела себя.

— Он ничего, — неловко согласилась она.

— Думаешь? — Бейли явно сомневалась. — А что тебе в нем нравится?

— Что мне в нем нравится? — Тибби начала злиться. — Да ты только посмотри на него.

Бейли открыто уставилась на Таккера Роу. Тибби смутилась, хотя ее всегда злило все это хихиканье: «Ах, нельзя, чтобы он заметил, что ты на него смотришь».

— А по-моему, дурак дураком, — припечатала Бейли.

Тибби закатила глаза.

— Что, правда?!

— Он что, серьезно думает, что серьги — это круто? А причесон?! Ты только посмотри. Сколько геля он на себя вылил?!

Тибби никогда не приходило в голову, что Таккер на самом деле тратит время на то, чтобы так выглядеть. А ведь верно, такие высоченные начесы сами собой не образуются. Но все равно Тибби не желала признавать это при Бейли.

— Слушай, Бейли, без обид, но тебе всего двенадцать. У тебя еще даже не переходный возраст. Думаю, ты простишь меня, если я не стану придавать особого веса твоим суждениям о парнях, — сказала Тибби, противная сама себе.

— Прощу, естественно, — ответила Бейли, явно наслаждаясь происходящим. — Знаешь, что я тебе скажу? Когда-нибудь я найду тебе достойного парня, а ты мне скажешь, одобряешь ты его или нет.

— Договорились, — сказала Тибби, уверенная, что не будет проводить с Бейли столько времени, чтобы дать ей шанс предъявить достойного парня.

— Ой-ой-ой. — Диана подняла глаза от книги. — У Би опять пиратское лицо.

— А вот и нет! — возмутилась Бриджет, хотя лицо у нее и правда было самое что ни на есть пиратское.

Олли сидела по-турецки на кровати. Почти все девочки в корпусе уже переоделись в пижамы и ночные рубашки.

— Хочешь совершить набег на тренерский корпус? — спросила Олли.

Бриджет с интересом подняла бровь.

— Честно говоря, идея хорошая, но я думала о другом.

— А о чем? — спросила Диана с таким видом, будто все знает заранее.

— Два слова. Отель «Гасиенда». — Там был единственный бар на весь Мулехе, и Бриджет слышала, что тренеры по вечерам ходят туда.

— Нам, наверное, нельзя, — сказала Эмили.

— А что такого? — вскинулась Бриджет. — Олли уже семнадцать. Саре Снелл — восемнадцать. Тут половина народу с осени пойдет в колледж! — Она принадлежала к другой половине, но не считала нужным об этом говорить. — Это вам не лагерь «Китчи», где в девять гасят свет. Нет, ну правда! В Мексике даже алкоголь продают без ограничений по возрасту.

На самом деле она не знала, так ли это.

— Завтра первая тренировка, — напомнила Рози.

— И что? Если хорошенько повеселиться, потом только лучше играешь! — жизнерадостно возразила Бриджет.

Это было заявление из ряда «Если хорошенько выпить, только лучше водишь» или «Под кайфом лучше понимаешь физику», но кому какое дело? У Бриджет было настроение покуролесить.

— А как мы туда попадем? — спросила Диана. Она была девушка практичная, но отнюдь не трусиха.

Бриджет немного подумала.

— Можем угнать микроавтобус, а можем взять велосипеды. На велосипедах, наверное, ехать всего полчаса, если быстро.

Бриджет не хотела по доброй воле признаваться, что у нее еще нет водительских прав.

— Поехали на великах, — сказала Олли.

Бриджет ощутила легкое кипение крови в жилах, как всегда, когда затевала что-то недозволенное.

Диана, Олли и Рози решили ехать с ней. Остальные отказались.

Они быстро переоделись. Бриджет, ругая себя за то, что не взяла одежду, в которой выглядела бы меньше похожей на мальчика, попросила юбку у Дианы — та была с ней почти одного роста.

Они вчетвером покатили по прибрежному шоссе, оставляя далеко позади медленные, как улитки, кемперы. Бриджет постоянно налетала сзади на Диану, и та визжала. Слева простиралась тихая бухта, справа — холмы, и за плечом у Бриджет сияла полная луна.

Музыку с пульсирующими басами они услышали еще до того, как увидели сам отель.

— Ура-а-а-а! — завопила Бриджет.

Они ринулись к дверям.

— Послушайте, — сказала Олли. — Если Конни здесь, уходим. Остальным, по-моему, все равно. Мы ходили сюда раза два в конце прошлого года, и никто из тренеров ничего не говорил.

Олли вызвалась проверить. Юркнула внутрь и тут же высунулась обратно.

— Народу полно, но я ее не увидела. Если она покажется, уходим. — Она с сомнением поглядела на Бриджет. — Договорились?

— Договорились, — кивнула Бриджет.

— Даже если Эрик здесь.

— Я же сказала — договорились.

Бриджет почти не бывала в клубах, но там вечно происходило одно и то же: все взгляды — по крайней мере, взгляды всех парней — прикипали к ее волосам. Наверное, они как-то особенно блестели от сочетания барного освещения и алкоголя.

Они двинулись на танцплощадку. Бриджет была равнодушна к выпивке, зато танцевать обожала. Она схватила Диану за руку и потащила в толпу. Танцевать было для нее как играть в футбол, в мини-гольф или в кункен[2]. Один из ее особых талантов.

Ритм сальсы пронизывал все ее тело. Вокруг глазели, галдели, свистели — Бриджет подозревала, что все это было адресовано ей или, по крайней мере, ее волосам. Она поискала глазами Эрика и сначала не увидела, поэтому целиком отдалась музыке. Но вскоре она заметила его с остальными тренерами за столом далеко от танцплощадки. Стол был весь уставлен большими, обсыпанными солью бокалами «маргариты», по большей части пустыми.

Эрик смотрел на нее. И еще не увидел, что она видит, что он ее видит, да она и не хотела этого. Она взяла себе за правило никогда не жеманничать, но хотела, чтобы он мог вдоволь насмотреться на нее, если хочет.

Он явно размяк от солнца, бега и, возможно, текилы. У него была сексуальная манера склонять голову набок, когда он на кого-то смотрел.

Вокруг Бриджет роились парни, но она держалась рядом с Дианой, своей любимой партнершей. Через несколько минут к ним присоединилась Олли с бокалом пива в руке.

Олли заметила тренерский стол и помахала им. Марси помахала в ответ. Эрик и Робби, другой тренер, посмотрели на них так, словно говорили: «Мы притворимся, будто ничего не видели».

Однако, выпив еще по «маргарите», тренеры тоже пошли потанцевать. Это было прекрасно и головокружительно. Бриджет чувствовала приближение танцевальной эйфории, которая могла потягаться с эйфорией от бега. Она больше не могла терпеть. Повернулась к Эрику и подтанцевала поближе. Невзначай прикоснулась к его руке. Поглядела на его бедра. Он танцевал одновременно умело и непринужденно. Бриджет разрешила себе посмотреть ему в глаза. На этот раз он не отвел взгляда.

Она положила руки ему на пояс, потом ниже, стала синхронно крутить бедрами. Он был так близко, что она чувствовала аромат его шеи. Нагнулся и прижал губы к ее уху. От этого у нее по всему телу пробежал холодок.

Он мягко взял ее за руки и отвел их от себя. И шепнул Бриджет на ухо:

— Нам нельзя.

Лина бросилась на постель, чувствуя, что вот-вот взорвется от презрения к себе. Потом услышала внизу шепот, сменившийся криками. Неужели ее тихоня-дедушка так кричит? Она вскочила на ноги, сорвала мокрую рубашку, надела сухую. Потом сдернула джинсы, вывернула на правильную сторону. Пальцы у нее дрожали. Что там происходит?!

Когда Лина сбежала вниз, она увидела, что лицо у Бапи стало прямо-таки багровое и он рвется к входной двери. Бабушка суетилась вокруг и что-то ему втолковывала по-гречески нервной скороговоркой. По-видимому, ее слова ничего не исправили. Бапи выскочил за дверь и помчался под гору.

У Лины вдруг появилось очень скверное предчувствие. Она побежала следом. Бапи еще не дошел до дома Дунасов, но она понимала, что он направляется именно туда. Он бешено забарабанил в дверь.

Ему открыл дедушка Костаса. При виде выражения лица Бапи он прямо остолбенел.

Бапи Калигарис закричал на него. Лина слышала, что он несколько раз прорычал имя Костаса, но в остальном не понимала ничего, кроме лютого гнева. Рядом трепетала перепуганная бабушка.

Смятение на лице бапи Дунаса медленно сменилось возмущением. Он закричал в ответ.

— О господи! — проскулила Лина.

Бапи вдруг стал ломиться в дом Дунасов. Бабушка попыталась удержать его, бапи Дунас преградил ему путь.

— Пу ини Костас?! — прогремел Бапи.

Лина не сомневалась, что это значит «Где Костас?».

В этот момент из-за спины своего деда показался Костас — растерянный и огорченный. Очевидно, он хотел успокоить дедушку Лины, но его дед не пускал его.

Лина, охваченная острым ужасом, смотрела, как ее бапи протянул жилистые руки и попытался оттолкнуть второго старика с дороги. Бапи Дунас вытаращил глаза и пихнул бапи Калигариса в ответ. И тут бапи Калигарис вдруг сжал кулак и ударил бапи Дунаса в нос.

Лина охнула. Бабушка закричала.

Старики успели обменяться ударами, прежде чем Костас разнял их. Он растащил их в стороны, лицо его посерело от волнения.

— Стаматисте! — прогремел он. — Стойте!

*

Дорогой папа!

Пришли мне, пожалуйста, кое-что из одежды. Топы и сарафаны из третьего ящика сверху, черный купальник (раздельный) и еще юбки из четвертого ящика — короткую розовую и бирюзовую.

Мне тут по-прежнему очень нравится. Сегодня у нас первая тренировочная игра, я буду нападающей.

Я еще позвоню тебе в субботу. Передавай привет Перри.

Целую,

Би

Если ты чувствуешь, что тебя контролируют, прибавь ходу.

Марио Андретти

— Ты, наверное, ждешь не дождешься свадьбы, — сказала Кармен папе в машине, надеясь, что голос у нее звучит не слишком кисло.

— Ну да, — ответил папа. — Жду не дождусь. — Он с нежностью посмотрел на нее. — И я не могу передать словами, зайка, как для меня важно, что ты на ней будешь.

Кармен стало совестно. Ну почему она ведет себя так гадко? Почему не может взять себя в руки и перестать вредничать?

— Надеюсь, тебе понравятся миниатюрные суфле, — заметила она просто так.

Папа кивнул.

— Лидия все это организует.

— Я заметила, она уделяет этому много времени, — ровным голосом протянула Кармен. Она одновременно и хотела, и не хотела, чтобы папа заметил тайное осуждение.

— Для нее это очень важно. Она хочет, чтобы все было как надо, до мелочей.

В голове Кармен промелькнул гнусный вопрос, кто будет все это оплачивать.

— В первый раз у нее не было настоящей свадьбы, — продолжил папа.

В голове у Кармен тут же возникли разнообразные скандальные сценарии: брак по необходимости? Похищение невесты?

— А почему?

— Она планировала пышное торжество вместе с матерью, но за полтора месяца до церемонии мать скоропостижно умерла. Это совершенно сломало Лидию. В результате на свадьбе присутствовали только два свидетеля и мировой судья.

Кармен стало грустно, всю язвительность как ветром сдуло.

— Какой кошмар, — прошептала она.

— Это ее второй шанс, и я очень хочу, чтобы ей все понравилось.

— Еще бы, — выдавила Кармен. И немного подумала. — А что случилось с ее первым мужем?

— Они расстались четыре или пять лет назад. Он настоящий алкоголик. То лечится, то снова за старое.

Кармен снова вздохнула. Все это так печально. Она не хотела жалеть Лидию. От этого становилось труднее недолюбливать ее. Но она думала о Лидии с ее мертвой мамой и пьющим мужем, о молчаливом Поле с его непутевым отцом. Если так посмотреть, его молчание — это скорее стоицизм. И Криста — которая так очевидно восхищается сильным, добрым, нормальным отцом Кармен… Как, должно быть, они радуются своей новой жизни с Алом.

Кармен дала себе слово, что улыбнется Лидии, когда они вернутся домой, и задаст как минимум два дружеских вопроса про свадьбу.

— Послушай, ничего, если мы по дороге на теннис кое-куда заедем? Пол играет в летнем чемпионате по футболу, сегодня важный матч. Я обещал заехать посмотреть на несколько минут.

— Хорошо, — проворчала Кармен и снова принялась безумно злиться.

На рассвете Бриджет пошла искупаться одна. Когда она волновалась, ей часто бывало трудно заснуть. Она заплыла далеко-далеко в надежде увидеть дельфина, но сегодня они не показывались. На обратном пути она обогнула мыс, отделявший их пляж от основной части Койотовой бухты. На песке тесно стояли кемперы. Фу.

Бриджет поплыла обратно на их пляж и прилегла на песок. Поспала еще час-другой. Ее разбудила суматоха — все шли завтракать. Она бросилась в корпус одеваться. Как всегда, она ужасно проголодалась.

Взяв себе три коробочки хлопьев с фруктами, две пачки молока и банан, она прошла через террасу и села рядом с Дианой.

— Ты когда-нибудь спишь? — спросила Диана. — Где ты пропадала все утро?

— Купалась, — ответила Бриджет.

— Одна?

— Увы, да.

Она оглядела столы в поисках Эрика. Его не было. Может, у него похмелье после вчерашнего? Или он закопался в руководство для тренеров? При мысли о том, как они вчера танцевали, у Бриджет краска прилила к щекам. «Нам нельзя», — сказал он. Он не сказал: «Тебе нельзя».

— Пошли разомнемся, — предложила она Диане.

Первая тренировочная игра началась в девять. Первая команда — «Эль Бурро» — уже громила вторую — «Серых китов» — с перевесом в два очка. Третья команда, которая недавно стала называться «Лос Такос», и четвертая, «Лос Кокос», должны были тренироваться на втором поле.

Бриджет села на скамейку и стала смотреть, как Эрик обсуждает стратегию с Марси и двумя своими футболистками.

Она шнуровала бутсы. Какой-то знаменитый старый актер, она не помнила, кто именно, говорил, что начинает вживаться в роль с обуви. Вот и Бриджет мгновенно вживалась в свое любимое «я», стоило ей надеть бутсы. И оставалась в нем и когда цокала через раздевалку, прибавив себе два сантиметра роста, и когда мчалась по мягкой траве на поле. Ее бутсы были грязные и побитые, идеально разношенные по ноге. В них у нее сама собой получалась походка завзятой спортсменки.

Она смотрела на Эрика, пока он не посмотрел на нее. Она улыбнулась; он — нет. «Эх, парни, все вы трусишки», — сообщила она всякому, кто слушал ее мысли, кроме нее самой.

Их подозвала к себе Молли Бревин, тренер ее команды. Бриджет надела наголенники и стянула волосы резинкой. Олли и Эмили, когда она подошла, приветственно вскинули ладони: «Дай пять». Это была их первая игра в команде.

Молли рассказала про начальное построение, хотя все уже и так знали свои роли. Бриджет подпрыгивала на месте, чтобы разогнать кровь.

— Эй, «Такос». Слушайте меня. Меня интересуют только пасы, — объявила Молли. — Я серьезно. Мне неважно, что еще вы будете делать на этой тренировке. Кто не будет пасовать, завладев мячом, будет удален.

Почему она при этом смотрела на Бриджет?

Команды вышли на поле. Проходя мимо Дианы, Бриджет вдруг крепко обняла ее за талию и сразу отпустила. Диана подскочила от неожиданности.

— Попалась! — поддразнила ее Бриджет, будто в детском саду. Заняла свою позицию в центре поля и стала ждать длинного свистка.

Бриджет нужно было сосредоточиться на чем-то одном. Энергия у нее била через край, она знала это за собой, и еще у нее было очень много необузданного, недисциплинированного таланта. Всю жизнь ей практически в каждый момент требовалась какая-то одна простая цель, чтобы направить на нее все усилия и бежать вперед. Иначе всегда запросто можно откатиться назад, а туда Бриджет не хотела.

Сегодня ее целью был Эрик. Для достижения этой цели нужно было показать ему, на что она способна. Он был той общей идеей, которой подчинялись все клетки ее тела до единой.

Стоило мячу прийти в движение, как Бриджет ощутила взрывной прилив сил. Она тут же увела мяч у Дори Рейнс и передала через поле. Встала на голевую позицию, собрала двух-трех защитников, потом передала пас открытому нападающему Аликс Коэн. Но Аликс попала в оцепление и передала мяч обратно Бриджет.

Когда Бриджет как следует сосредотачивалась, время для нее замедлялось. Она успевала взвесить все варианты. Успевала оценить и позицию, и траекторию вратаря. Отставив ногу назад, она подоткнула носок под мяч, чтобы поднять его в воздух на несколько футов. Он пролетел рядом с головой вратаря. Бриджет окружили подруги по команде. В просветы между телами, руками и ногами она видела Эрика. Он говорил со своими помощниками у кромки поля. А Бриджет так хотела, чтобы он заметил ее.

Она будет забивать голы, пока он не обратит внимание. И она стала перехватывать мяч у всех подряд. Все тело стало на удивление пружинистым, Бриджет могла сейчас играть и бесконечно прекрасно, и бесконечно посредственно — смотря какое будет настроение. Она решила поднять планку до прекрасного. Легко преодолела ее. По сравнению с ней остальные вполне приличные, уверенно игравшие футболистки смотрелись так, словно на поле им делать нечего.

— Вриленд! Передай мяч! — заорала на нее Молли.

Сейчас, на высшем уровне игры, Бриджет не желала на такое соглашаться. Когда игрок в зоне, надо давать ему играть. Давать ему мяч.

Бриджет все-таки передала мяч. Он быстро вернулся к ней. Подруги по команде прекрасно понимали ее силу, даже если тренер отказывалась это делать. Бриджет забила еще один гол. Третий? Четвертый?

Молли была вне себя от ярости. Она подала знак судье, та засвистела в свисток.

— Замена! — закричала Молли. — Вриленд, с поля!

Бриджет рассвирепела. Прошагала к скамейке и села на траву, опершись подбородком на кулаки. Она еще даже не запыхалась.

Молли подошла к ней.

— Бриджет, это тренировка. Всем надо поиграть. Моя задача — посмотреть, чем мы располагаем. Ты супергероиня. Я это вижу, и все видят, понимаешь? Оставь это для чемпионата.

Бриджет опустила голову. Она вдруг ощутила, как на нее наваливается напряжение. Ей захотелось заплакать.

Теперь она понимала, что надо было держать себя в руках. Почему это ей так трудно дается?

*

Дорогая Тибби!

Канапе с креветками гриль, гравлакс из лосося (это еще что такое?!), хрустящий жареный шпинат и жареное свиное филе. Цветочное оформление включает в себя туберозу (что?!) и цветки магнолии (ее любимые!). Могу пересказать остальные сорок пять страниц, Тиб, но лучше пожалею тебя. В этом доме БОЛЬШЕ НИ О ЧЕМ НЕ ГОВОРЯТ (то есть те, кто в принципе разговаривает). Я с ума сойду. Во что только влип мой папа?!

С любовью и горечью,

Кармен Люсиль

*

— Который ваш? — спросил папу Кармен какой-то незнакомый человек.

Кармен это подслушала, потому что стояла, надувшись, в нескольких шагах от него, у трибун. Пол был звездой команды. За восемь минут, которые они пробыли на стадионе, он успел забить два гола.

Отец вопил как ненормальный. Дальше, у ворот, маячила Скелетина, разнаряженная, будто стюардесса. Каждые несколько секунд она отвлекалась от своего истерического восторга, чтобы смерить Кармен злобным взглядом.

— Который мой кто? — растерялся папа.

— Ваш сын, — пояснил спрашивавший.

Папа замялся, но ненадолго.

— Пол Родман. Нападающий. — Папа показал.

Кармен ощутила, как по спине у нее снизу вверх ползет холодок и забирается под волосы.

— Потрясающе играет, — сказал тот, второй. Повернулся и посмотрел на ее отца. — Сложением, вижу, в вас, — заметил он и двинулся вдоль кромки поля, чтобы следить за мячом.

«Как он может быть в тебя сложением? Ты ему не отец! — захотелось Кармен закричать во весь голос. — Ты мой отец!»

Папа подошел и обнял ее за плечи. Было не так приятно, как пять дней назад.

«Ну вот, ты всегда хотел сына — и получил», — горько подумала Кармен. Она знала, что папа хотел сына. А как иначе? У него была скандалистка-жена, вечно надутая дочь, четыре чокнутые сестры. А тут большой молчаливый парень без особых сложностей, да и сложением в него.

Кармен затошнило: Пол забил очередной гол. У-у, гад!

В футбол Кармен играть не умела. В шесть лет ее записали в детскую секцию. Она мельтешила по полю и так ни разу и не прикоснулась к мячу. На эти игры папа тоже ходил.

— Захватывающе, правда? — спросил папа. — Ты не возражаешь, если мы останемся до перерыва?

— Кто? Я? Возражаю? — Ее язвительность, похоже, угодила мимо цели.

— Отлично. В клубе полно кортов, для нас всегда место найдется.

Вдруг рядом возникла Скелетина. Очаровательно улыбнулась папе Кармен.

— Здравствуйте, мистер Лоуэлл, как дела? — прощебетала она.

— Спасибо, Келли, все хорошо. Ты ведь знакома с моей дочерью Кармен? — спросил папа.

Келли постаралась не скривиться от отвращения.

— Да, уже давно. Привет, Келли, — сказала Кармен.

— Привет, — чопорно ответила Скелетина. И снова обратилась к Алу: — Правда, он играет просто фантастически? Наверное, вы им так гордитесь!

Кармен подняла бровь. Похоже, Скелетина умнее, чем она себе представляла.

— Ну да, конечно, — пробормотал папа.

Ни Кармен, ни папа не стали поддерживать разговор. Похоже, Скелетина плохо переносила неловкие паузы в светской беседе.

— До скорой встречи, — сказала она Алу и побежала обратно к трибунам. — Давай, Пол! — заверещала она, когда Пол совершил очередной героический подвиг.

Тут Кармен вдруг увидела блеклую фигуру Лидии, которая прямо-таки бежала к ним с парковки. Как только Ал ее увидел, то сразу выпустил плечи Кармен и поспешил навстречу будущей жене.

— Что случилось?

— Звонили из «Плантации». Оказывается, у них накладка, на наше время зарезервировано другое мероприятие, — запыхавшись, объяснила Лидия. Кармен видела, что у нее из-под век бегут слезы.

— Милая, какой ужас! — сказал Ал и обнял ее, словно защищая. — Что будем делать?

Он отвел ее в сторону, чтобы поговорить с глазу на глаз. У папы всегда был природный инстинкт соблюдать чужие личные границы, даже если единственным, что их нарушало, была его родная дочь.

Через минуту папа вернулся.

— Кармен, мне нужно поехать с Лидией в «Плантацию». Завтра поиграем, хорошо?

Это было «хорошо», не требующее ответного «хорошо». Папа уже перешел к следующему пункту:

— Я оставлю ключи от машины Полу, и он отвезет тебя домой. — Он поцеловал Кармен в лоб. — Прости, зайка, мы с тобой обязательно поиграем. Не волнуйся.

Кармен могла бы повести себя как большая девочка, но вместо этого улеглась на траву прямо у кромки поля. Удачно, что в Южной Каролине она превратилась в невидимку, иначе это был бы отвратительный, вызывающий поступок. Если бы Кармен была настоящая и не невидимая, если бы она могла посмотреть на себя глазами подруг или матери, она, наверное, сумела бы изучить собственные чувства. А в одиночестве она казалась себе прозрачной и бестелесной — вот-вот сдует ветром.

Солнце приятно грело лицо. В конце концов Кармен дождалась длинного свистка, возвещавшего конец игры.

На нее надвинулась тень. Кармен рукой прикрыла глаза от солнца и увидела, что это Пол. Он некоторое время смотрел на нее. Если он и решил, что она с придурью, то ничем этого не показал.

— Хочешь поиграть в теннис? — спросил он.

Это был их самый длинный разговор на данный момент. Кармен ответила «Да».

И разнесла его в пух и прах. Шесть-ноль, шесть-ноль.

Сама проблема не проблема. Проблема — твое отношение к проблеме. Ясно?

Тренер Бревин

Через несколько часов после драки Лина сидела в клинике в Фире между двумя надутыми стариками. Бабушка пошла за кофе и плюшками, но Лина подозревала, что она просто не может больше выносить стонов и рычания. Костас, ужасно огорченный, ретировался в кузницу. На Лину он даже не взглянул.

Бапи пришлось накладывать четыре шва на скулу, а бапи Дунас, хотя и скандалил из-за якобы сломанного носа — крови и правда было много, — отделался синяками. Лина ждала под лампами дневного света, где не было даже журнала «Пипл» и нечем было утешиться, и вдруг заметила, что на Штанах подсыхает капелька крови. «Извините», — мысленно сказала она им. Пошла в туалет и попыталась замыть пятнышко мокрой туалетной бумагой. На миг она почувствовала себя виноватой, вспомнив правило про стирку, но кому захочется, чтобы на Волшебных Штанах на веки вечные осталась кровь какого-то сердитого старикашки-грека?

Она поглядела на себя в зеркало. От воды из пруда высохшие волосы лежали непривычно. Они слегка распушились, перестали быть прямыми и гладкими. Вдруг у Лины немного закружилась голова, будто от выпивки. Она приблизила лицо к самому зеркалу. «Это и правда я?»

Вернувшись в коридор, она поразилась, до чего по-дурацки выглядят дедушки. Их пластиковые стулья стояли рядом, но старики так старались облить друг друга презрением, что сидели практически спиной к спине. Лина понимала, как это все глупо, нелепо и даже комично. Но какой бы смешной ни была эта история, самой Лине было не смешно. Ей было плохо. Стыдно. Очевидно, бабушка решила, что Костас пытался напасть на Лину, и так и сказала Бапи. Теперь оба считали, что их обожаемый Костас — какой-то злодей-насильник.

Лина видела, насколько непомерно все раздула. Надо было рассказать все, как было, тогда бы бабушка не навоображала лишнего.

Значит, Костас шпионил за ней. Видел ее обнаженной. Это плохо, глупо и по-детски. Но все равно для Лины было облегчением увидеть, как он, такой большой и сильный, вмешался в драку и успокоил стариков, пока они не поубивали друг друга.

Костас шпионил за ней, и она злилась на него за это. Но он не сделал ничего такого, в чем теперь его подозревают дедушка и бабушка Лины.

Что же делать? Когда все уляжется и у всех будет возможность отдохнуть, Лина попросит прощения у бабушки и дедушки и объяснит, как все было на самом деле. А потом пойдет и объяснит все Костасу. И в конце концов все будет хорошо.

*

Лина!

Я сегодня перестаралась на тренировке. Мне надо остыть. Что ты мне скажешь? «Успокой свой организм, Би»? Я стараюсь, но ноги сами собой прыгают.

Пойду на пробежку. С Эриком. Я его ХОЧУ. Я же тебе говорила, да? Конечно, надо быть выше своих гормонов, но некоторым из нас с собой не справиться.

С любовью,

твоя подружка Би

*

— Здрасьте, меня зовут Бейли Граффман. Я подруга Тибби. Она дома?

Тибби в изумлении слушала с лестницы, как Бейли у входной двери представляется Лоретте, перекрывая вопли раскапризничавшейся Кэтрин. Неужели Тибби пригрела на груди двенадцатилетнюю преследовательницу?

Тибби бережно опустила Мими обратно в вольер, уповая на то, что Лоретта почему-то забудет, что она дома. Не повезло. И в самом деле, через несколько секунд Тибби услышала, как Бейли скачет вверх по лестнице.

— Привет! — Бейли помахала ей с порога.

— Бейли, что ты здесь делаешь?

Бейли удобно устроилась на незастеленной постели Тибби.

— Я все думаю про твой фильм. По-моему, очень круто. Хочу тебе помочь.

— Это невозможно. Я еще даже не начала, — запротестовала Тибби.

— Тем более тебе нужна помощь, — рассудила Бейли. — Я буду твой оператор. Или звукорежиссер. Или осветитель. Или помощник осветителя.

— Это тяжелая работа, а ты мелкая девчонка, — сказала Тибби.

— А могу просто быть твоей помощницей. Ну ассистенткой режиссера. Таскать твое барахлишко.

Бейли была настолько полна искреннего энтузиазма, что отказать ей было трудно.

— Спасибо, но мне помощь правда не нужна, — сказала Тибби.

Бейли уже вскочила и теперь рассматривала Мими.

— А это кто? — спросила она.

— Это Мими. Она у меня с моих семи лет, — уныло ответила Тибби. С подругами она делала вид, будто Мими для нее ничего особенного не значит.

— Какая симпатичная. — Бейли стала корчить Мими рожицы и крутить носом. — Можно подержать?

Еще никто на свете, кроме Никки, не выражал ни малейшего желания подержать Мими с тех пор, как Тибби было лет восемь. Возможно, это неожиданное преимущество дружбы с маленькой девочкой.

— Конечно.

Бейли осторожно, но уверенно вынула Мими из вольера. Мими, похоже, не возражала. Прижалась толстеньким тельцем к груди Бейли.

— Ой, какая теплая! А у меня дома никаких зверей.

— Она почти ничего не делает, — сказала Тибби, чувствуя себя немного предательницей по отношению к Мими. — Старая уже. Много спит.

— Как ты думаешь, ей там скучно? — спросила Бейли.

Об этом Тибби никогда не задумывалась. Она пожала плечами.

— Не знаю. По-моему, она вполне довольна жизнью. Вряд ли мечтает о диких просторах.

Бейли устроилась в кресле с Мими на руках.

— Ты уже решила, с кем будет твое первое интервью? — спросила она.

Тибби уже хотела ответить, что нет, но одернула себя.

— Наверное, с Дунканом, тем психом из «Уоллмена», — ответила она.

— А почему он псих? — спросила Бейли.

— Господи, да он просто… просто говорит на нечеловеческом языке. На языке заместителей начальников отделов. Думает, он важная персона. Это довольно смешно.

— А! — Бейли почесала Мими пузико.

— Потом там есть одна тетка с неимоверными ногтями, — продолжала Тибби. — Ну и Брианна с ее антигравитационной прической достойна экранного времени. Еще кассирша в «Павильоне» — прямо мечтаю взять у нее интервью. Она знает наизусть целые сцены из фильмов, но только самые тупые.

Бейли поерзала в кресле.

— Я всегда хотела снять документальное кино, — с тоской проговорила она.

У Тибби возникло ощущение, что она сейчас разыграет свою козырную карту про лейкемию.

— Ну так и сними.

— У меня нет камеры. Я не умею. Честное слово, я очень хочу помогать тебе, если только ты не против.

Тибби вздохнула.

— Ты хочешь, чтобы я почувствовала себя виноватой, потому что у тебя лейкемия, да?

Бейли фыркнула.

— Ну да. Еще как. — Она прижала Мими к груди. — А там, внизу, это твоя сестренка?

Тибби кивнула.

— Большая у вас разница, однако.

— Четырнадцать лет, — сказала Тибби. — У меня еще есть брат, ему два. Он сейчас спит.

— Ух ты. Что, кто-то из родителей во втором браке? — спросила Бейли.

— Да нет. Родители те же. Они, можно сказать, поженились с новым образом жизни.

Бейли явно заинтересовалась.

— Как это?

— Ой, да я сама не знаю. — Тибби тяжело села на кровать. — Когда они родили меня, мы жили в крошечной квартирке над столовой на Висконсин-авеню и папа писал для социалистической газеты, пока получал степень по юриспруденции. Потом его уволили за правозащитную деятельность, и мы жили в трейлере на двух акрах земли за Роквиллом, и папа изучал органическое земледелие, а мама занималась скульптурой — лепила ступни. Однажды мы целую весну прожили в палатке в Португалии. — Тибби огляделась вокруг. — А теперь мы живем вот так.

— А они были молодые, когда ты родилась? — спросила Бейли.

— По девятнадцать.

— Ты для них была как эксперимент, — заметила Бейли и положила уснувшую Мими себе на колени.

Тибби поглядела на нее. Она никогда не думала об этом такими словами, но они точно описывали ее чувства.

— Наверное, да, — сказала она искреннее, чем собиралась.

— А теперь они стали взрослые и решили завести детей по-настоящему, — заметила Бейли.

От такого поворота разговора Тибби стало одновременно и неловко, и интересно. Бейли очень точно подметила. Когда друзья родителей начали заводить детей, родители, похоже, захотели попробовать снова, только чтобы на этот раз все было как у людей. С радионяней, нарядным постельным бельем и музыкальными мобилями. Не как с Тибби, которую, чумазую и взлохмаченную, таскали с собой во все авантюры, будто сумку.

Бейли смотрела на нее большими сочувственными глазами. Тибби стало грустно. Она не понимала, как так вышло, что они все это обсуждают. Ей захотелось остаться одной.

— Мне, ну, уходить скоро. Так что ты иди, — сказала она.

Бейли для разнообразия не стала навязываться. Встала и двинулась к двери.

— Эй! Положи Мими на место.

*

Тибби!

Я влипла в ужасную историю. Костас подглядел, как я купаюсь без всего, и я слетела с катушек. Ты же знаешь, как у меня с личными границами. И вот я напяливаю одежду как попало (умудрилась надеть Штаны наизнанку — тоже мне волшебство!), мчусь домой и закатываю истерику. Бабушка видит меня и решает, что все было гораздо хуже, чем на самом деле.

Так вот — господи, даже рассказывать больно! — она рассказывает дедушке (само собой, по-гречески), что, по ее мнению, случилось, и — вот честное слово! — Бапи идет бить Костаса. Дедушка Костаса не пускает его в дом, и дедушки дерутся на кулаках. Звучит смешно, понимаю, но на самом деле было ужасно.

Теперь у моих бабушки и дедушки война с их лучшими друзьями, а Костас меня ненавидит до глубины души, и никто, кроме нас с ним, не знает, что произошло. А мне надо взять и рассказать правду, верно ведь?

Это был первый значительный эпизод в Волшебных Штанах. Не уверена, что мы рассчитывали на такой эффект. Еще я немного заляпала их кровью, что, возможно, еще сильнее уменьшит их колдовскую силу (правда, я изо всех сил старалась оттереть пятно). Посылаю их тебе самой быстрой санторинской почтой (которая на самом деле довольно медленная). Уверена, ты обойдешься с ними лучше меня.

Тибби, как бы я хотела, чтобы ты была здесь. Нет, зачеркиваю. Я бы очень хотела, чтобы мы были все вместе где угодно, лишь бы не здесь.

С любовью,

Лина

*

Папа с Лидией еще были в гостях. Папа, у которого вообще-то никогда не водилось друзей, вдруг стал душой компании. Все друзья Лидии стали его друзьями — раз, и готово. Он словно заселился в готовую жизнь под ключ. Дом, дети, друзья. Даже странно, как мало прежней жизни он решил взять с собой.

Пол гулял со Скелетиной, а Криста позвала подружек, и они заперлись в ее комнате и устроили там «салон красоты на дому». Криста вежливо пригласила и Кармен, но эта мысль только вогнала ее в депрессию. Там она лишь острее заскучала бы по подругам.

От гостевой комнаты ее брала тоска. Вся мебель в ней была завалена ее одеждой, а что не поместилось, валялось на полу. Кармен понимала, что ведет себя лицемерно. Устраивает беспорядок, хотя сама же его и не выносит.

В кухне она обнаружила на столе недоделанное домашнее задание Кристы по геометрии и алчно впилась в него взглядом. Криста застряла на середине второй задачи, оставалось еще восемь.

В доме было тихо-тихо. Кармен схватила распечатку заданий. Изучила их и схватила еще и карандаш. Принялась за работу. Задачи на доказательство — чистая радость. Тебе с самого начала даны и задача, и ответ.

Она так сосредоточилась, что даже не услышала, как вернулся Пол, пока он не вошел в кухню и не остановился, глядя на нее. Слава богу, хоть Скелетину не привел. Он уставился на Кармен с недоумением.

К ее щекам прилила жаркая кровь. Невозможно же придумать никакого логического объяснения, почему она делает домашнюю работу за Кристу.

Пол постоял еще немного.

— Привет, — сказал он.

— Пол, это ты решил мне все задачки по математике? — строго спросила Криста утром за завтраком. Тон у нее был где-то в промежутке между обидой и благодарностью.

Было воскресенье, и Ал нажарил всем оладий. Теперь он еще и готовит! Лидия даже поставила на стол праздничный сервиз в цветочек. Прямо расстаралась.

Пол ответил не сразу.

— По-твоему, у меня не хватит мозгов самой решить? — напирала Криста.

«Вероятно», — едва не ввернула Кармен.

— Нет, — ответил Пол с обычной для него скупостью.

Криста выпрямилась на стуле.

— Нет — в смысле ты не решал задачи или ты не думаешь, что у меня не хватит мозгов?

— И то и то, — ответил Пол.

— Тогда кто их решил? — не сдавалась Криста.

Кармен ждала, что Пол посмотрит на нее. Нет. Он ничего не сказал, только пожал плечами.

Если Пол не собирается выдавать ее, может, самой явиться с повинной?

— Ну я пойду, — сказал Пол. — Спасибо за оладьи, Альберт.

Он вышел из кухни и направился к выходу, подхватив по пути спортивную сумку, стоявшую перед дверью.

— Куда это он? — спросила Кармен, хотя ее это не касалось.

Лидия и Криста переглянулись. Лидия открыла рот, потом закрыла.

— Он… в гости… к другу, — наконец сказала она.

— О. — Кармен не могла взять в толк, почему это оказался такой трудный вопрос.

— А представляешь, мы придумали запасной план для банкета! — светским тоном затараторила Лидия, чтобы сменить тему.

Она обращалась к Кармен. Кармен это поняла, поскольку была единственной, кто этого до сих пор не знал.

— О, — повторила она, понимая, что вообще-то должна пуститься в расспросы.

— Устроим его прямо у нас во дворе. Возьмем напрокат огромный тент! Здорово, правда?

— Да, здорово. — Кармен отпила апельсинового сока.

— Ты знаешь, я вчера так расстроилась, но решила быть стойкой, — продолжала Лидия. — И у Альберта появилась фантастическая идея устроить прием прямо здесь, дома. Мне кажется, это просто восхитительный выход из положения.

— И правда… восхитительно, — сказала Кармен.

Ей бы постыдиться за свой сарказм, только никто его, похоже, не распознал.

— Ну что, детка, поехали в клуб. — Папа отодвинул стул.

Кармен тут же вскочила.

— Поехали.

Наконец-то долгожданный теннис! Она выбежала из дома следом за папой и запрыгнула в его новый бежевый семейный автомобиль.

— Зайка, — начал папа, как только они тронулись с места, — то, что я тебе рассказал про первого мужа Лидии… Я бы хотел, чтобы ты держала это в секрете. Для Лидии все это очень болезненно.

Кармен кивнула.

— Я говорю об этом, потому что Пол сегодня уехал к отцу. Его папа сейчас в реабилитационном центре в Атланте. Пол ездит к нему раз в месяц и обычно остается ночевать, — пояснил папа.

От этого у Кармен почему-то защипало в носу.

— А как же Криста?

— Криста предпочитает не общаться с отцом. Ей это слишком тяжело.

«Она его стыдится», — подумала Кармен. Точно так же как Лидия, которая явно стыдилась его. Приобрести новую усовершенствованную модель, а о старой забыть.

— Нельзя же так просто бросать своих родных, — выговорила Кармен.

И отвернулась к окну и впервые за все это время по-настоящему заплакала.

— Я договорилась про первое интервью для нашего фильма! — взволнованно объявила Бейли.

Тибби громко фыркнула в трубку:

— Для нашего фильма?

— Прости. Для твоего фильма. С которым я просто помогаю.

— Кто тебе сказал, что ты помогаешь? — спросила Тибби.

— Ну пожалуйста, пожалуйста! — взмолилась Бейли.

— Бейли, ну правда. У тебя что, нет дел поинтереснее?

В последовавшем молчании слова Тибби точно эхом разнеслись по линии. Наверное, не стоит задавать такие вопросы тяжелобольным девочкам.

— Я назначила интервью на четыре тридцать, когда ты освободишься после работы, — гнула свое Бейли. — Если хочешь, я зайду к тебе взять все нужное.

— А кого мы якобы собираемся интервьюировать? — осторожно спросила Тибби.

— Того мальчишку, который играет в стрелялки на игровых автоматах в «Севен-Элевен» напротив «Уоллмена»! Он на самом трудном автомате занял все десять первых мест!

Тибби хмыкнула:

— Такие охламоны нам подходят.

— Ну что, я зайду к тебе? — спросила Бейли.

— Я еще не поняла про планы, — небрежно бросила Тибби, совершенно не убедив ни себя, ни Бейли, что у нее сейчас есть какая-то другая жизнь.

Бейли, разумеется, примчалась в ту же секунду, как у Тибби кончилась смена.

— Чего как? — спросила она, будто они были лучшие подружки.

Тибби казалось, что лампы дневного света за эти несколько часов напрочь выжгли ей мозги.

— Умираю медленной смертью, — ответила она и тут же пожалела о своих словах.

— Ну, пошли. — Бейли взвалила на плечо камеру. — Нельзя терять ни минуты.

Если вы не нашли искомое в указателе, внимательно просмотрите каталог целиком.

Каталог магазина Sears Roebuck

Познакомившись с Брайаном Макбрайаном, Тибби сразу поняла, что они пришли как раз куда надо, чтобы начать фестиваль глумления.

Брайан был карикатурой на карикатуру на никчемушника: одновременно тощий и рыхлый, а кожа — иссиня-белая, будто снятое молоко. У него была монобровь, сальные волосы цвета собачьих какашек, замшелые брекеты и манера брызгать слюной при разговоре. Тибби была вынуждена воздать Бейли должное.

Пока они настраивали аппаратуру, он резался в «Повелителя драконов». Тибби с невольным восхищением смотрела, как Бейли прилаживает внешний микрофон к самодельному операторскому крану. И в магазине, и на улице столько фонового шума, что без направленного микрофона нормального интервью не записать. Неужели Бейли и правда никогда раньше этим не занималась?

Тибби начала со сверхкрупного плана неестественно-розового печенья «Сноболл», потом показала стойку с журналами с заголовками про «инопланетного ребенка Ванны Уайт» и прилавок с копчеными колбасками «Слим Джим». Напоследок она показала парня за прилавком. Он тут же закрыл лицо руками, словно Тибби была журналистом-расследователем из «60 минут».

— Убери камеру! Убери камеру! — заорал он.

Тибби поймала в объектив смеющуюся Бейли и двинулась к передней части магазина. Показала Брайана со спины и как прыгают у него лопатки, когда он воюет с драконами, потом прервала съемку, чтобы перейти прямо к интервью.

— Готов? — спросила она.

Он обернулся. Бейли поправила микрофон.

— Идет запись, — предупредила она.

Он не напыжился, не закостенел и не стал наклонять голову под неестественным углом, как многие делают перед камерой. Просто посмотрел в упор на Тибби.

— Ну что, Брайан, мы слышали, ты часто бываешь здесь, в «Севен-Элевен».

Тибби исходила из предположения, что настоящие психи сарказма не понимают.

Он кивнул.

— Каков твой обычный распорядок?

— Э-э… ну чаще всего с часу до одиннадцати.

— А что, в одиннадцать магазин закрывается? — спросила Тибби, кривясь в ухмылке.[3]

— Нет, просто мне домой пора, — ответил он.

— Это сейчас каникулы. А когда надо в школу?

— В те дни, когда есть школа, я прихожу сюда в три ноль пять.

— Ясно. У тебя нет никаких занятий после школы?

Брайан, похоже, понял, на что она намекает своим вопросом. И показал в витрину, в сторону парковки.

— Остальные живут там. — Он показал на свою игру. — А я — здесь. — Он постучал по экрану.

Его откровенность и немигающий взгляд начали нервировать Тибби. Она-то думала, что на таких, как Брайан, она действует устрашающе.

— Расскажи нам про «Повелителя драконов», — попросила она, поймав себя на том, что идет на попятный.

— Я лучше покажу. — Он сунул два четвертака в щель для монет. Похоже, он только ради этого и согласился на интервью. — Уровень первый — лес. Четыреста тридцать шестой год нашей эры. Первый великий поход на поиски Святого Грааля.

Тибби настроила камеру на экран, глядя через плечо Брайана. Изображение получалось не такое четкое, как хотелось бы, но в целом ничего.

— Всего уровней двадцать восемь, от пятого до двадцать пятого века нашей эры. До двадцать восьмого уровня на этом автомате дошел только один человек.

— Ты? — спросила Тибби, невольно ахнув.

— Да, я, — ответил он. — Тринадцатого февраля.

Тибби-глумливый-режиссер-документалист понимала, что это великолепный материал. Но почему-то достижения Брайана производили на нее некоторое впечатление.

— Может быть, сегодня снова дойдешь, — сказала она.

— Вероятно, — согласился Брайан. — Даже если нет, все равно здесь целый мир.

И Тибби, и Бейли смотрели из-за спины Брайана, как он в обличии высоченного мускулистого воина привлекает на свою сторону отряд верных людей и одну даму соблазнительного сложения.

— До седьмого уровня даже с драконами не сражаешься, — пояснил Брайан.

На четвертом уровне было морское сражение. На шестом вандалы подожгли деревню Брайана, и он спас всех женщин и детей. Тибби смотрела на его руки, ловко и проворно управлявшиеся с разными кнопками и рукоятками. Он играл, вообще не глядя на них.

Примерно после появления второго дракона Тибби услышала писк севшей батарейки и щелчок отключившейся камеры, но продолжала смотреть.

После долгой осады средневекового замка Брайан поставил игру на паузу и обернулся.

— У тебя, кажется, батарейка села.

— Ой, да. Ты прав, — небрежно ответила Тибби. — Это была третья. Больше заряженных у меня нет. Может быть, потом доснимем.

— Конечно, — согласился Брайан.

— А ты играй дальше, если хочешь, — предложила Тибби.

— Буду, — сказал он.

Бейли купила всем по слоеному пирожку с фруктовой начинкой, и они смотрели, как героическая версия Брайана отважно сражается до самого двадцать четвертого уровня, после чего погибает в пламени дракона.

В пять Эрик снова позвал всех на пробежку. Бриджет не была уверена, что он рад ее видеть.

— Сегодня попробуем урезать время до километра за четыре сорок, — объявил Эрик собравшимся. — Повторяю, вы знаете свой организм. Знаете, когда начинается перенапряжение. Сейчас жарко. Поэтому не перетрудитесь. Если надо, замедлите темп. Это упражнение, а не соревнования. — Он посмотрел в упор на Бриджет. — Готовы? — спросил он после нескольких минут на раз- минку.

По-видимому, он быстро смирился с мыслью, что Бриджет будет бежать рядом с ним, с какой бы скоростью он ни бежал.

— Отлично играешь, Би, — сказал он ей ровным голосом. — Сегодня было настоящее представление.

Он думал, что она перетянула одеяло на себя. Это было очевидно. Бриджет смутилась и прикусила губу.

— Я слишком задрала планку. Со мной бывает.

У него стало такое лицо, как будто он был ничуть не удивлен.

— Я выпендривалась перед тобой, — призналась она.

Он словно бы задумался на секунду, а потом посмотрел ей прямо в глаза. Затем обернулся посмотреть, далеко ли следующая бегунья.

— Би, не надо, — произнес он вполголоса.

— Что не надо?

— Не надо… не надо… торопить события.

Похоже, он не мог подобрать слова, которые его устроили бы.

— А почему? Почему мне нельзя хотеть тебя?

Ее прямота его ошеломила. Он поглядел на нее и застонал.

— Слушай, мне… лестно. Это честь для меня. И для кого угодно.

Бриджет скрипнула зубами. «Лестно» и «честь» — это были не те слова, которые она хотела услышать. И потом, она им не верила.

Эрик прибавил ходу, чтобы они еще немного оторвались от остальной группы.

— Бриджет, ты очень красивая. Ты удивительная, талантливая и просто… просто… неукротимая. — Голос его смягчился, он поймал ее взгляд. — Не то чтобы я этого не заметил. Заметил, поверь мне.

Бриджет преисполнилась надежд.

— Но я тренер, а тебе… шестнадцать.

— Ну и что? — спросила она.

— Во-первых и в-главных, так нельзя поступать, а во-вторых, это абсолютно против правил.

Бриджет заправила за ухо выбившуюся прядь.

— Мне на эти правила наплевать.

Лицо Эрика снова окаменело.

— Я вынужден им следовать, у меня нет выбора.

Завтрак в обществе Бапи стал привычным делом, но неловкость никуда не делась. Особенно после всего, что случилось.

Этим утром рисовые колечки у Лины в миске бешено булькали, трещали и лопались, а Бапи ел тихие кукурузные хлопья. Она изучала его, выжидая подходящий момент. Пыталась перехватить взгляд серо-голубых глаз, такого же цвета, как у нее. Она хотела, чтобы было понятно, что она искренне раскаивается, но шумные рисовые колечки портили весь эффект. При виде бугристых мелких стежков на его морщинистой коже Лине становилось прямо больно от угрызений совести.

— Бапи, я…

Он поднял голову. Вид у него сразу стал озабоченный.

— Ты понимаешь, я… — Голос у нее практически дрожал. Что она затеяла? Бапи даже не говорит по-английски.

Бапи кивнул и накрыл ее руку своей. Это был чудесный жест. Он выражал любовь и защиту, но еще он означал «Нам не нужно об этом говорить».

Лина жалела, что Эффи так любит поспать по утрам. Вчера вечером Лина так устала и растерялась, что даже не смогла ничего объяснить Эффи, а бабушка с дедушкой вообще не стали ничего обсуждать.

Эффи спросила у Бапи, почему у него пластырь на щеке, но Бапи только отмахнулся и что-то сказал по-гречески. Теперь Лина мечтала поскорее рассказать сестре все как есть и по крайней мере получить фирменный трезвый взгляд Эффи на ситуацию, пусть даже выслушивать это будет для нее мучительно. Потом она все расскажет бабушке, а бабушка объяснит Бапи, что случилось. Так будет лучше. Но Эффи еще спала.

После завтрака Лина пошла наверх и сложила свои рисовальные принадлежности. Рутина всегда помогала ей упорядочить мысли. Она выглянула в окно в то время, когда Костас обычно проходил мимо и останавливался у кафе дальше по улице, прежде чем свернуть под гору в кузницу, но сегодня он этого не сделал. Еще бы.

Лина вышла из дома и решила спуститься к морю. Солнце, отражавшееся от белых стен, било ей в глаза и ярко освещало изнутри весь мозг, все его пыльные заброшенные уголки.

Лина двинулась к дому Костаса. Из-за наклона тротуара дом стоял так, что, если случайно споткнуться и упасть у входа, а дверь случайно будет открыта, докатишься до самой гостиной.

Она медленно прошла мимо. Никаких признаков жизни. Двинувшись дальше вниз по склону, Лина направилась туда, где, по ее мнению, стояла кузница. Может быть, она пройдет мимо него. Может быть, сможет поговорить с ним или по крайней мере передать выражением лица, что она понимает, с какой страшной силой все пошло наперекосяк.

Она его не увидела. Пошла дальше. И без особого рвения поставила этюдник в тени любимой церкви. Достала уголь, чтобы построить рисунок колокольни. Рука двигалась вяло, мысли уносились прочь. Она отложила уголь. Сегодня ей для разнообразия совершенно не хотелось уделять все внимание самой себе. Она собрала остальные вещи и двинулась обратно в гору. Может быть, удастся на этот раз пройти мимо Костаса. Может быть, она пригласит Эффи сходить по магазинам — Эффи никогда не отказывается — и купить идиотскую салатницу из оливкового дерева, какие делают специально для туристов. Может быть, найдет способ объяснить бабушке, как все было на самом деле.

В любой бочке дегтя есть ложка меда, сказала она себе. Костас больше не будет ей надоедать. Только сегодня этот мед не показался ей особенно сладким.

*

Карма!

Мы ходили в поход через вулканическую равнину. Она называется Трес Виргенес — три девицы. Жаль, не Куаттро Виргенес — это были бы как раз мы. Честное слово, я чуяла там запах дыма, хотя наш проводник говорил, что вулканы неактивны с прошлого века.

Потом мы двинулись на юг по каньонам, чтобы посмотреть древнюю индейскую наскальную живопись. Сначала там сцены охоты, а потом — одно за другим — изображения огромных таких пенисов. Мы с Дианой так хохотали, что сели на землю и не могли встать. Тренеры, которые поехали с нами, тормошили нас, чтобы мы шли дальше. Было дико смешно. Жалко, что тебя здесь нет.

О, безумные наслаждения Баия-Консепсьон.

С любовью,

Би

Прежде чем судить человека, пройди милю в его башмаках. Тогда ты будешь судить в миле от него и к тому же в его башмаках.

Фрида Норрис

— Барбара, вы же знаете мою дочь Кристу, — сказала Лидия портнихе днем во вторник.

Криста вся сияла.

Лидия показала на Кармен.

— А это моя…

Она умолкла. Кармен понимала, что Лидия собирается с силами, чтобы сказать «падчерица», как Ал называл Кристу, но у нее не хватает духу.

— А это Кармен.

— Лидия — моя мачеха, — пояснила Кармен из чистой вредности.

Светлые волосы Барбары были идеально подстрижены колокольчиком. Зубы, когда она улыбалась, были словно белая стена. Большие и фальшивые, решила Кармен.

Барбара уставилась на Кармен. Волосы Кармен были неряшливо стянуты в узел на затылке. Красная майка промокла от пота.

— Это дочка Альберта? — с очевидным удивлением спросила Барбара и в ожидании подтверждения посмотрела не на Кармен, а на Лидию.

— Это дочка Альберта, — ответила Кармен за себя.

Барбара решила загладить неловкость. Ведь это Альберт за все платил.

— Видимо, вы… вы, должно быть, похожи на мать, — сказала она, как будто это было дипломатично.

— Так и есть, — подтвердила Кармен. — Моя мама — пуэрториканка. Она говорит с акцентом. И читает молитвы по четкам.

Похоже, никто не оценил ее дерзость. Девочка-невидимка.

— Она унаследовала от отца способности к математике, — слабым голосом возразила Лидия, словно в глубине души сомневалась, что Кармен состоит с Альбертом в родстве.

Кармен захотелось ее стукнуть.

— Ну что ж, приступим к примерке, — предложила Барбара и водрузила охапку одежды в пластиковых пакетах на кровать Лидии. На кровать Лидии и Альберта.

— Криста, давайте первым примерим ваше платье.

— Ой, ой, а можно сначала посмотреть на мамино? — взмолилась Криста.

И даже стиснула руки у груди — буквально.

Кармен исчезла, сев на мягкий стул у стены, а Лидия тем временем гордо облачилась примерно в семьдесят метров блестящей белой ткани. Кармен считала, что женщине за сорок с двумя детьми-подростками просто неприлично надевать на свадьбу что-то пышное, белое и в оборках. У платья был тугой корсаж, а коротенькие рукава-фонарики оставляли голыми почти все руки, которым тоже было за сорок.

— Мама, ты просто великолепна. Мечта. Я сейчас заплачу! — соловьем разливалась Криста, однако же не плакала.

Кармен поймала себя на том, что постукивает ногой по натертому до зеркального блеска деревянному полу, и заставила себя прекратить.

Потом маленькая миленькая бледненькая Криста примерила розовато-лиловое платье из тафты. Кармен уповала на то, что ее не заставят напяливать такое же платье.

Платье Кристы требовалось немного ушить в талии.

— Ой, ой! — хихикала Криста, пока Барбара защипывала ткань и закалывала булавками.

Платье было пошлейшее, но на бесцветной плоской Кристе смотрелось вполне пристойно.

Потом настала очередь Кармен. Хотя она была невидимой, напяливать точно такое же жесткое, блестящее, узкое и короткое платье на влажную кожу было грустно и унизительно. Кармен не могла ни на кого смотреть. Даже на себя в зеркало. Она не хотела потом помнить эту картину до конца дней.

Барбара критически оглядела ее.

— Боже, боже. Ну что ж, тут придется поработать.

Она нагнулась прямо к бедрам Кармен и распустила наметку.

— Да, здесь придется надставить. Не уверена, что у меня хватит ткани. Вернусь в мастерскую — проверю.

«Ах ты злюка! Ах ты ведьма!» — подумала Кармен.

Она понимала, что выглядит в этом платье просто кошмарно. То ли шлюха с Бурбон-стрит, то ли звезда студенческой вечеринки в латиноамериканском стиле.

Барбара посмотрела, как безобразно натягивается ткань на груди Кармен.

— Здесь тоже нужно будет распустить. — Она надвинулась поближе.

Кармен тут же скрестила руки на груди. «Не смей меня лапать!» — мысленно приказала она.

Барбара сердито повернулась к Лидии, будто Кармен сама была виновата, что это тупое платье не село на нее.

— К сожалению, платье для Кармен придется шить заново.

— Надо было заранее сообщить вам мерки Кармен, — огорченно признала Лидия. — Но Альберт хотел дождаться, когда она приедет, чтобы лично сообщить ей…

Она умолкла — сообразила, что ступает на зыбкую почву.

— Обычно бывает достаточно типовых размеров для возраста и роста. — Барбара переложила вину обратно на Кармен и ее попу.

— Кармен пора уходить, — сказала Кармен Барбаре.

В груди у нее вскипал гнев, сдавливал сердце, подкатывал к горлу. Кармен была просто не в состоянии выносить Барбару больше ни секунды.

— Ненавижу это место! — рявкнула Кармен растерянной Лидии на прощание. — А вам больше пошли бы длинные рукава!

И она пулей вылетела из комнаты.

Она не ожидала наткнуться в коридоре на Пола.

— А ты умеешь вызывать антагонизм, — проговорил он вслед мелькнувшей мимо Кармен. Четырехсложное ученое слово «антагонизм» в его устах огорошило ее не меньше, чем смысл того, что он сказал.

— Обалденные штаны, — сказала Бейли, объявившись в «Уоллмене» точно в обычное время. Тибби уже начала ожидать этого. И перестала ныть.

Тибби поднялась с пола — она наклеивала пистолетом ценники на коробки с мелками. И с нескрываемой гордостью поглядела на свои джинсы.

— Это те самые Штаны, — пояснила она. — Вчера пришли по почте.

Вчера она вскрыла пакет, покрытый пестрыми, будто фальшивыми, марками. Прижала Штаны к груди с таким чувством, будто почти что обнимает Лину, и вдохнула аромат Греции, пропитавший ткань в ее воображении. Штаны и правда немного пахли оливковым маслом, это она не придумала. И спереди на правой штанине, сверху на бедре, было бурое пятнышко — должно быть, кровь дедушки Лины.

Глаза у Бейли округлились, лицо преисполнилось почтительного восхищения.

— Они сидят на тебе просто фантастически, — еле слышно проговорила она.

— Видела бы ты их на моих подругах, — сказала Тибби.

Бейли все чаще и чаще хотела послушать истории про подруг Тибби и узнать, что нового они пишут в письмах. А Тибби все чаще и чаще думала, что изобретает внешний мир для себя и Бейли.

— И что, в них уже что-нибудь произошло? — Бейли всей душой хотела поверить в волшебство Штанов.

— Ну отчасти в них, отчасти без них. Один парень видел Лину голой, и ее дедушка пытался его побить. — Тибби невольно улыбнулась, представив себе это зрелище. — Если бы ты знала Лину, ты бы поняла, что это большая проблема.

— Лина — та, которая в Греции, — сказала Бейли.

— Да.

— А Бриджет уже носила Штаны? — спросила Бейли.

Почему-то Бейли была от Бриджет в полном восторге.

— Нет, следующая Кармен. Потом Бриджет.

— Вот интересно, что Бриджет в них сделает, — протянула Бейли.

— Да что-нибудь безумное, — легкомысленно ответила Тибби и тут же умолкла, пожалев о выборе слов.

Бейли некоторое время пристально смотрела на нее.

— По-моему, ты беспокоишься за Бриджет.

Тибби задумалась.

— Может быть, и да, — медленно проговорила она. — Может быть, мы все немного за нее беспокоимся.

— Из-за ее мамы?

— Ну да. Во многом из-за этого.

— А что ее мама — она болела? — напирала Бейли.

— Нет, не болела… то есть физически, — осторожно сказала Тибби. — У нее была… тяжелая депрессия.

— А, — сказала Бейли. И не стала продолжать расспросы — по-видимому, догадалась, что было дальше.

— Ну а с тобой в Штанах уже что-нибудь приключилось? — спросила Бейли.

— Пролила «спрайт», а Дункан обвинил меня в удержании фискальных документов.

Бейли улыбнулась.

— А что это такое?

— Я забыла отдать покупательнице чек.

— Ой, — сказала Бейли. — Нехорошо.

— Ну чего, ты готова идти в «Павильон»? — спросила Тибби.

— Ага. Я все притащила. Зарядила все батарейки.

Теперь, пока Тибби была в «Уоллмене», Бейли торчала у Тибби в комнате и работала над фильмом. Тибби научила Бейли основам редактирования изображений и аудиомонтажа на своем аймаке. Лоретта всегда впускала Бейли. Было во всем этом что-то диковатое, но Тибби уже перестала сопротивляться.

В «Павильоне» Маргарет еще сидела на кассе, поэтому пришлось подождать. Стоило им войти в вестибюль кинотеатра, как Тибби заметила Таккера. Со свистом втянула воздух. Она столько слышала про то, где он побывал и с кем тусил, что не ожидала встретить его в кино.

Он стоял с двумя приятелями в очереди за попкорном. Руки у него были скрещены на груди, вид нетерпеливый.

— Что ты в нем нашла, в этом парне? — громко спросила Бейли.

— Только то, что мало в жизни видела таких красавцев, — ответила Тибби.

Когда Таккер посмотрел в ее сторону и перехватил ее взгляд, Тибби ощутила прилив уверенности в себе, потому что вспомнила, что на ней Штаны. После чего ощутила отлив уверенности в себе, потому что поняла, что на ней до сих пор рабочий халат.

Наверное, если она именно сейчас решит стянуть халат, то только привлечет к нему внимание? Таккер купил наконец свой попкорн и газировку размером с автомобильный аккумулятор и двинулся прямо к ней.

— Приветик, Тибби. Что как? — Таккер смотрел прямо на ее бейджик «Привет, я Тибби!». Он и без бейджика знал, как ее зовут, но только потому, что у нее были красотки-подружки.

— Норм, — выдавила Тибби. Рядом с ним у нее пропадал дар речи.

Она услышала, как Бейли насмешливо хмыкает.

— Ты работаешь в «Уоллмене»? — спросил Таккер. Кто-то из его приятелей хихикнул.

— Нет, она просто носит их халат, потому что это круто! — выпалила Бейли.

— Ну пока, — промямлила Тибби Таккеру через плечо. И выволокла Бейли назад, за дверь, на нагретый солнцем тротуар.

— Бейли, помолчи, а?!

Бейли была настроена воинственно.

— А с какой стати?

Маргарет вышла из-за кассы.

— Ну что, готовы? — спросила она. У нее был заметный южный говорок.

Тибби и Бейли свирепо посмотрели друг на друга.

— Да, готовы, — процедила Тибби сквозь стиснутые зубы, чувствуя себя ужасно взрослой.

— Маргарет, вы давно тут работаете? — спросила Тибби, когда они устроились в тихом уголке вестибюля перед плакатом «Бестолковых»[4] — место выбирала Маргарет.

— Надо вспомнить. — Маргарет посмотрела на потолок. — Наверно… года с семьдесят первого.

Тибби с трудом сглотнула. То есть типа уже лет тридцать?! Она вгляделась в Маргарет. Та завязывала белокурые волосы в высокий хвост и сильно красила глаза. Было ясно, что она старше, чем кажется, но Тибби не представляла себе, что настолько.

— Как вы думаете, сколько фильмов вы видели? — спросила Тибби.

— Да, наверно, тысяч десять, а то и больше, — ответила Маргарет.

— У вас есть любимый?

— Ой, ну я даже и не знаю, — ответила Маргарет. — Так много. Вот этот — я его просто о-бо-жаю! — Она ткнула пальцем в плакат за спиной. Еще немного подумала. — Еще «Стальные магнолии»[5] — один из самых любимых.

— А правда, что вы знаете наизусть целые сцены из фильмов? — спросила Тибби.

Маргарет порозовела.

— Конечно. То есть я не хочу хвастаться. Я не все запоминаю. Вот сейчас вспомнила очень миленький отрывок с Сандрой Баллок. Хотите послушать?

Маргарет сняла розовую вязаную кофту, и Тибби заметила, какая она крошечная. Фигура у нее была даже не подростковая — и уж тем более она не была похожа на женщину, которой уже давным-давно перевалило за сорок.

«Что же с тобой стряслось?» — подумала Тибби. Покосилась на Бейли. Бейли поджала губы так, что их не было видно.

— А можно посмотреть с вами какой-нибудь фильм? — спросила Бейли.

В глазах у Маргарет отразилось недоумение.

— То есть пойти и посмотреть фильм? Прямо сейчас? Мы с вами, втроем?

— Ну да, — сказала Бейли.

— Э-э… ну, наверное, можно. — Сомнение на лице Маргарет сменилось интересом. — В четвертом зале сейчас как раз начнется очень миленькое кино.

Маргарет робко провела Бейли и Тибби по темному проходу и показала на пустой ряд в середине зала.

— Я обычно просто стою сзади, — прошептала она. — Но ведь эти кресла такие удобные, правда?

По мере развития неряшливо сляпанного сюжета Маргарет постоянно посматривала на них и взволнованно следила за их реакцией, но Тибби все думала, сколько из десяти тысяч фильмов Маргарет смотрела не одна, а с кем-нибудь, и сердце у нее сжималось от грусти.

Бриджет не могла уснуть. Ей было душно и тесно даже на ее любимом месте на краю пляжа под звездным небом. Она чувствовала, как в мышцах и суставах копится опасное беспокойство.

Она вылезла из спальника и подошла к воде. Вода, как всегда, была чудо. Бриджет хотела, чтобы Эрик пришел к ней. Ей отчаянно хотелось быть рядом с ним.

У нее появилась мысль. Мысль была плохая, это она сразу поняла, но, как только она появилась, стало ясно, что Бриджет берет саму себя на слабо. Отказаться она уже не могла.

Она тихонько прошла по пляжу, слушая, как поскрипывает песок под ногами. Дальний северный конец их гавани был еще более уединенным, и именно там, как знала Бриджет, стоит корпус, где живет Эрик и остальные тренеры.

Ей кое-что вспомнилось. Кое-что из заметок одного психиатра о ней через несколько месяцев после смерти мамы. Заметки не предназначались для посторонних глаз, но она нашла их в ящике папиного стола.

«Бриджет исключительно целеустремленная, — написал доктор Ламберт. — Целеустремленная до безрассудства».

«Я только посмотрю и все», — пообещала она себе. Сейчас ей было уже не остановиться. Вот она и пришла. Войти не составило труда — собственно, все окна и двери на фасаде корпуса были распахнуты, чтобы внутрь попадал свежий воздух. В корпусе было четыре кровати. Одна пустовала. На двух других спали тренеры — студенты вроде Эрика. На четвертой — сам Эрик, она сразу его узнала. Он спал в трусах, его долговязое тело неуклюже скорчилось на маленькой кровати. Бриджет шагнула к нему.

Должно быть, он ощутил ее присутствие, поскольку резко вскинул голову. Опустил ее обратно на подушку, потом снова вскинул, осознав, что означает представшее ему зрелище. Ее появление испугало его.

Бриджет не произнесла ни слова. Именно на это она и рассчитывала — вот так застать его врасплох. Но он, очевидно, боялся, что она что-нибудь скажет. Вскочил с постели, неуклюже бросился к выходу из корпуса. Схватил Бриджет за руку и потащил за собой в укромный уголок под несколькими финиковыми пальмами.

— Бриджет, ты соображаешь, что делаешь? — Он был сонный и плохо понимал, что происходит. — Тебе сюда нельзя!

— Извини, — ответила Бриджет. — Я не хотела тебя будить.

Он заморгал, чтобы сфокусировать взгляд.

— А чего ты тогда хотела?

Порыв ветра сдул ее волосы вперед. Кончики прядей задели его грудь. Жалко, что в волосах нет нервных окончаний. На ней была только белая футболка, едва закрывавшая трусы. Было ужасно трудно удержаться и не прикоснуться к Эрику.

— Я думала о тебе. Хотела посмотреть, вдруг ты не спишь.

Он ничего не сказал и не пошевелился. Она положила ладони ему на грудь. И зачарованно смотрела, как он поднял руку и погладил ее по волосам, отвел их от лица.

Он еще толком не проснулся. Для него это было продолжение сновидения. Он хотел заснуть снова, чтобы досмотреть сон до конца, Бриджет это знала. Она обхватила его руками и вся прижалась к нему.

— М-м-м, — еле слышно простонал Эрик.

Бриджет хотела изучить контуры его тела. Жадно потянулась к плечам, огладила тяжелые мышцы выше локтей. Снова потянулась выше — к шее, к волосам, вниз по груди, по твердому животу…

Тут Эрик все-таки проснулся. Ощутимо встряхнулся, схватил ее за плечи и оторвался от нее.

— Господи, Бриджет! — тихо взвыл он, полный злости и досады. Она отшатнулась. — Что я творю?! Уходи, сию же секунду! — Он по-прежнему держал ее за плечи, но уже мягче. Не хотел, чтобы она получила его, но и отпускать ее не хотел. — Пожалуйста, не делай этого. Пожалуйста, пообещай мне, что больше сюда не придешь.

Он вгляделся ей в лицо. Глаза его умоляли совсем о другом.

— Я думаю о тебе, — серьезно сказала ему Бриджет. — Я думаю о том, чтобы быть с тобой.

Он закрыл глаза и отпустил ее плечи. Когда он открыл глаза, в них было больше решимости.

— Бриджет, уходи отсюда и дай мне слово, что больше никогда так не поступишь. Я не уверен, что смогу повести себя правильно.

Она и правда ушла, но ничего не стала обещать. Может быть, Эрик и не рассчитывал, что его слова прозвучат как приглашение. Но она восприняла их именно так.

Тайное всегда становится явным.

Бумажка из печенья с предсказаниями

— Хочу сидеть здесь, — объявила Бейли и подтащила стул поближе к вольеру Мими.

При виде Мими Тибби кое-что вспомнила.

— Черт! — пробормотала она.

— Что случилось?

— Я вчера совершенно забыла покормить ее.

Тибби схватила жестянку с зерновой смесью. Она очень редко забывала покормить Мими, последний раз такое случилось несколько месяцев назад.

— А можно я? — спросила Бейли.

— Естественно, — сказала Тибби, хотя для нее это было совсем не естественно.

Никто, кроме нее, никогда не кормил Мими. Пришлось уйти на другой конец комнаты, чтобы удержаться от искушения давать мелкие указания.

Бейли покормила Мими и села обратно.

— Готова? — спросила Тибби, приладив микрофон.

— Вроде да.

— Хорошо.

— Погоди. — Бейли встала.

— Ну что еще? — разозлилась Тибби.

Бейли хотела, чтобы ее тоже проинтервьюировали для фильма. А теперь почему-то никак не могла решить, как именно это нужно сделать.

Бейли потопталась с ноги на ногу. Очевидно, ей не давала покоя какая-то мысль.

— А можно, я надену Штаны?

— Штаны?! В смысле — Штаны?!

— Ну да. Можно взять их поносить?

Тибби засомневалась.

— Прежде всего, не думаю, что они будут тебе по размеру.

— А наплевать, — ответила Бейли. — Можно примерить? У тебя же они ненадолго, да?

— Р-р-р!

Тибби раздраженно извлекла Штаны из тайника в шкафу. Она страшно боялась, что Лоретта отправит их в стирку с несколькими порциями отбеливателя, как уже поступила однажды с шерстяными свитерами Тибби.

— На.

Она вручила Штаны Бейли.

Бейли сняла оливково-зеленые штаны с карманами. Тибби бросилось в глаза, какая белая у нее кожа — а еще бросился в глаза огромный темный синяк, занимавший почти все бедро от талии до коленки.

— Ой, как тебя угораздило? — спросила Тибби.

Бейли обожгла ее взглядом, в котором читалось: «Ничего не спрашивай и ничего не говори», и натянула Штаны. Они, конечно, были волшебные, но Бейли оказались велики. Она была крошечная. И все равно вид у нее сразу стал довольный, и она поддернула штанины так, чтобы они собрались складками.

— Теперь все как надо? — спросила Тибби.

— Все как надо. — Бейли снова устроилась на стуле.

Тибби подняла камеру и нажала кнопку «пуск».

Сквозь объектив она видела Бейли немного иначе. На тонкой, почти прозрачной коже вокруг глаз виднелись большие синяки.

— Ну что, рассказывай, — сказала Тибби.

Она не знала, какие темы Бейли собиралась затронуть, и инстинктивно боялась задавать ей прямые вопросы.

Бейли подтянула босые ноги и поставила их на сиденье, положила руки на тощие коленки и оперлась о них подбородком. В окно падали косые лучи солнца, и от них ее волосы сияли.

— Спроси что хочешь, — с вызовом предложила Бейли.

— Чего ты больше всего боишься? — Вопрос сорвался у Тибби с языка будто по собственной воле.

Бейли подумала.

— Я боюсь времени, — ответила она.

Она была очень храбрая и держалась под циклопьим взглядом камеры, не дрогнув. В ней не было ничего чопорного и нарочитого.

— Я имею в виду, что боюсь, что мне не хватит времени, — пояснила она. — Не хватит времени понять людей, какие они на самом деле есть, и чтобы меня саму кто-нибудь понял. Боюсь поспешных суждений и ошибок, которые делают все. Если нет времени, их не исправить. Боюсь, что вместо фильма увижу одни стоп-кадры.

Тибби смотрела на нее ушам своим не веря. Эта новая сторона Бейли, эта Бейли-философ-не-по-годам просто сразила ее. Неужели от рака умнеют? Неужели вся эта химия и облучение придают сверхспособности твоему двенадцатилетнему мозгу?

Тибби покачала головой.

— А что? — спросила Бейли.

— Ничего. Просто ты каждый день меня удивляешь, — сказала Тибби.

Бейли улыбнулась ей.

— Мне нравится, что ты разрешаешь себя удивлять.

*

Карма!

Я пишу тебе с почты, а эта их экспресс-доставка стоит столько, сколько мне платят за два часа в «Уоллмене», поэтому уж пусть постараются и доставят тебе посылку прямо завтра с утра.

Я пока не поняла, что значат для меня Штаны. То ли что-то очень важное, то ли нет. Я скажу тебе, когда пойму. У тебя получится лучше, потому что ты единственная и неповторимая Карма-Кармина.

Наверно, мне пора заканчивать, потому что тетенька-приемщица уже в полном опочтарении от меня (хе-хе-хе).

С любовью,

Тибби

*

За обедом бабушка выглядела совершенно разбитой. И ни о чем не хотела говорить — так она им и сказала. Как выяснилось, она не хотела говорить ни о чем, что хотели сказать Лина и Эффи. Ей было вполне достаточно слушать свой голос:

— Я утром прошла мимо Рины, и она со мной даже не заговорила. Вы только представьте себе! Что эта женщина о себе возомнила?

Лина помешала цацики на тарелке. Одно у бабушки не отнимешь: как бы она ни была расстроена, это не отбивает у нее охоту готовить.

Бапи был в Фире по делам, а Эффи, сидевшая напротив, бомбардировала Лину миллионом разнообразных взглядов.

— Костас всегда был такой хороший мальчик, такой славный мальчик, кто бы мог подумать?! — вздохнула бабушка.

У Лины сжалось сердце. Бабушка любила Костаса. Он, конечно, довольно криповатый, но явно служил для бабушки важным источником радости в жизни.

— Бабушка, — подала голос Лина. — Может быть, Костас… Может быть, он…

— Как подумаешь, сколько несчастий выпало на его долю, неудивительно, что у него неладно с головой, — бестрепетно продолжала бабушка. — Но раньше такого никогда не бывало.

— А что за несчастья? — поинтересовалась Эффи.

— Бабушка, может, все было не совсем так, как ты подумала. — Лина сделала робкую попытку высказаться, но вышло так, что она заговорила одновременно с Эффи.

Бабушка устало оглядела их.

— Не хочу об этом говорить.

Съев положенный объем еды, Лина и Эффи наскоро сполоснули тарелки и удрали.

— Да что у вас стряслось? — сердито спросила Эффи в шаге от порога.

— Ы-ы-ы! — застонала Лина.

— Господи боже мой, все с ума посходили, что ли?! — напирала Эффи.

Лина вдруг сама ощутила, что ужасно устала.

— Слушай, Эф, ты только не ори, не визжи и не ругайся, пока все не дослушаешь. Дай честное слово.

Эффи дала честное слово. И даже держала его, пока Лина не дошла до описания драки, но там уж она просто взорвалась:

— Да ты что! Не может такого быть! Бапи?! Ой, господи!

Лина кивнула.

— Знаешь, расскажи-ка им правду поскорее, пока этого не сделал Костас, иначе выставишь себя полной дурой, — посоветовала Эффи с обычной для нее деликатностью.

— Надо бы, — понурилась Лина.

— А почему ты сразу все не объяснила? — возмущенно поинтересовалась Эффи.

— Не знаю. Я так растерялась. Сомневаюсь, понял ли Костас, из-за чего произошла драка.

Эффи покачала головой:

— Бедный Костас. Он был так в тебя влюблен.

— Больше нет, — с нажимом произнесла Лина.

— Да уж наверняка.

БРИДЖЕТ: Алло, алло! Лоретта?

ЛОРЕТТА: Алло?

БРИДЖЕТ: Лоретта, это Бриджет, подруга Тибби.

ЛОРЕТТА: Алло?

БРИДЖЕТ (практически кричит): Бриджет! Это Бриджет! Я звоню Тибби. Она дома?

ЛОРЕТТА: А, Бриджет!

БРИДЖЕТ: Да, да!

ЛОРЕТТА: Тибби не есть дома.

БРИДЖЕТ: А вы можете передать, что я звонила? У меня нет здесь телефона, мне придется ей перезванивать.

ЛОРЕТТА: Алло?

Вечером Кармен спускалась вниз незадолго до ужина, готовая к бою. На ней были Штаны, отчего она будто вспомнила, кто она такая. Вспомнила, как это, когда тебя любят. Вспомнила, как охотно бросается в драку. Ей нужно было привести вниз настоящую Кармен и поговорить с отцом и Лидией, пока она не забыла, кто она такая, и снова не превратилась в невидимку.

Лидия наверняка уже рассказала папе про скандал на примерке и нажаловалась на ее поведение. Кармен была готова перевести ненависть в открытую фазу. Вот было бы славно наорать на Лидию. Вот было бы славно, если бы Лидия наорала на нее в ответ. Кармен это было необходимо.

— Привет, — сказала Криста, как всегда обосновавшаяся за кухонным столом с домашними заданиями.

Кармен вгляделась в нее, стараясь уловить все оттенки смысла.

— Хочешь лимонаду, Кармен? — бодро спросила Лидия.

Она отмерила чашку риса и высыпала в кастрюлю. Папа показался на пороге — он еще не успел переодеться после работы.

— Привет, зайка, как прошел день?

Кармен перевела взгляд с папы на Лидию в полном изумлении.

«Мой день прошел ужасно! — едва не закричала она. — Портниха со вставными зубами оскорбляла и унижала меня. А я повела себя как последняя сволочь!»

Но она этого не сказала. А просто молча вытаращилась на папу, разинув рот. Он что, вообще не понимает, каково ей приходится? Как ей здесь худо?

У папы было непроницаемое лицо. У Лидии тоже.

— Пахнет потрясающе, — заметил папа, чтобы все шло по сценарию.

— Жареная курица, — подала ответную реплику Лидия.

— М-м-м-м-м, — произнесла Криста голосом робота.

Да кто они, все эти люди? Что с ними стряслось?

— У меня был ужасный день. — Кармен чувствовала, что момент упущен. На изощренное хамство ей уже не хватало душевных сил.

Папа успел подняться на половину пролета — он шел в спальню переодеться. Лидия притворилась, будто ничего не слышала.

Кармен даже в Штанах оставалась невидимой. И неслышимой. Она театрально выскочила на улицу и изо всех сил захлопнула дверь за собой. К счастью, дверь сохранила способность греметь.

Существует тридцать шесть способов избежать катастрофы, но лучший из них — убежать.

Автор неизвестен

Иногда прогулка помогала Кармен остыть. Иногда нет.

Она прошагала до самой лесной опушки, где тек ручей. Она знала, что здесь в густой траве прячутся ядовитые гадюки-щитомордники. Вот бы ее укусили!

Кармен выковыряла тяжелый плоский камень из плотного берега. Швырнула в воду, с удовольствием услышала громкой шумный плеск, от которого на Штаны полетели капли воды. Камень остался на дне ручейка и слегка нарушил плавное течение воды. Кармен не сводила глаз с ряби над камнем. Впрочем, довольно скоро течение словно бы приспособилось к новому рельефу. Вода загнала плоский камень чуть глубже в песок и снова потекла плавно.

Ужин наверняка уже готов. Интересно, ее ждут? Задаются ли вопросом, где она пропадает? Папа наверняка слышал, как хлопнула дверь. Неужели он не волнуется? Может быть, пошел ее искать? Может, он пошел по Рэдли-лейн на север, а Пола отправил на юг? Может, жареная курица Лидии остывает, но папа об этом не думает, гадая, где сейчас Кармен?

Она двинулась обратно к дому. Все-таки не стоит доводить до того, чтобы папа позвонил в полицию и ее объявили в розыск или еще что-нибудь. Да и Пол только утром вернулся от отца. Ему и так есть о чем подумать.

Кармен ускорила шаг. Она даже немного проголодалась: все эти дни она почти ничего не ела. «Я ем, когда счастлива», — сказала она папе над нетронутой тарелкой запеканки накануне вечером. Он не понял намека.

Когда она поднималась по крыльцу, сердце у нее колотилось — она ждала, какое у папы будет лицо. Может, его нет дома. Может, он ищет ее. Не хотелось бы врываться в дом, если там только Лидия и Криста.

Она заглянула в дверь. В кухне горел свет, но в гостиной было темно. Кармен не стала заходить, а прокралась за угол, чтобы посмотреть. Снаружи достаточно темно, ее не заметят.

Она подошла к большому панорамному окну, возле которого стоял обеденный стол, и застыла. Перестала дышать. Внутри снова разгоралась ярость. Она подкатила к горлу, и Кармен ощутила ее вкус — медный, будто вкус крови, на корне языка. Ярость опустилась вниз, в желудок, скрутила в узел все внутренности. От нее руки у Кармен онемели, а плечи свела судорога. Ярость распирала ребра, и Кармен ощутила, что они сейчас сломаются, будто сухие ветки.

Папа не пошел ее искать. Не вызвал полицию. Он сидел за обеденным столом с горой жареной курицы, риса и морковки на тарелке. Очевидно, настало время благословения. Папа держал за руки Пола с одной стороны и Кристу с другой. Лидия сидела напротив него, спиной к окну. Они сидели тесной дружной группой, соединенные руки отгораживали их, словно гирлянда, головы были склонены друг к другу, полные благодарности. Отец, мать и двое детей. И какая-то разобиженная, никому не нужная девчонка заглядывает в их дом снаружи, оставаясь невидимой. Ярость сделалась так велика, что ее стало невозможно удержать внутри.

Кармен сбежала по боковому крыльцу и схватила два камня — маленьких, по руке. Тело двигалось будто само по себе, бездумно, но, должно быть, она поднялась обратно по тому же крыльцу и замахнулась. Первый камень отскочил от оконной рамы. Второй, наверное, попал прямо в окно — Кармен слышала, как зазвенело стекло, и видела, как камень пролетел мимо самого затылка Пола и ударился в дальнюю стену, после чего откатился по полу к отцовским ногам. Она дождалась, что отец поднимет голову и увидит, что это она, что он увидит ее и она увидит его — и они оба все поймут.

А потом она бросилась бежать.

*

Тибби!

Я люблю уличные душевые кабинки. Люблю смотреть в небо. Я даже в туалет хожу на улицу, а не в эти душные сарайчики. Я — дикое животное. Так ведь можно сказать? Наверное, ты бы мигом возненавидела весь этот хрустящий песок под ногами, Тиб, но для меня это идеально. Мысль о том, чтобы принимать душ под крышей, вызывает у меня приступ клаустрофобии. Как ты думаешь, кто-нибудь заметит, если я стану ходить в туалет на задний двор? Хи-хи. Шучу.

Кажется, я не создана для жизни в четырех стенах.

С любовью,

Задумчивая Би

*

Указания, как попасть в кузницу, Лина получила вместе с пакетом плюшек от хозяйки булочной.

— Антио, красавица Лина! — крикнула ей вслед хозяйка.

Городок был настолько маленький, что все жители уже знали, что она — «красавица и тихоня» Лина. «Тихоней» ее с симпатией называли люди постарше. Ровесники называли ее безо всякой симпатии «зазнайкой».

Из булочной Лина заставила себя отправиться в кузницу — это было низкое отдельно стоящее кирпичное строение с двориком спереди. Сквозь распахнутые двери в темной стене Лина видела сине-оранжевое пламя в глубине. Неужели до сих пор можно заработать на жизнь изготовлением подков и корабельных цепей? Лину вдруг охватила глубокая мучительная жалость к Костасу и его дедушке. Бапи Костаса наверняка мечтал, что его внук унаследует семейное дело и сохранит его для нового века. Но еще она понимала, что Костас не для того поступил в Лондонскую экономическую школу, чтобы остаток жизни провести кузнецом в крошечной греческой деревушке.

Примерно как ее отец, который стал известным юристом в Вашингтоне, хотя ее бабушка с дедушкой до сих пор не понимают, почему он не пожелал открыть ресторанчик. Считают, что он обязательно так и поступит, когда дождется удачного момента. «Он всегда может вернуться к кулинарии», — уверенно говорила бабушка, когда заходила речь о профессиональной деятельности ее сына.

Между этим островом и всем остальным миром разверзлась какая-то загадочная бездна — как между старыми и молодыми, древним и новым.

Лина нервно топталась у входа во дворик. Костас в любую минуту может собраться пообедать. Она потеребила верх бумажного пакета в потных руках. Неожиданно она смутилась, что плохо выглядит. Утром она не вымыла голову, поэтому волосы, наверное, немного засалились на макушке. А нос облупился от солнца.

Костас появился на пороге, и сердце у Лины бешено заколотилось. В темной одежде он выглядел закопченным, как фигуры на старинных картинах. За работой он надевал защитную маску, и от этого волосы были встрепаны, а лицо раскраснелось и блестело от пота. Лина глядела на него не мигая. «Посмотри на меня, пожалуйста!»

Он не посмотрел. Он был слишком вежлив, чтобы не кивнуть ей, проходя мимо, — он показал, что видит ее. Но теперь настала его очередь не обращать на нее внимания и не давать ей ни малейшей возможности завязать разговор.

— Костас! — окликнула она его наконец.

Он не ответил. Лина не понимала, что случилось — то ли он слышал ее, но предпочел не отвечать, то ли она слишком долго молчала.

Кармен бежала, не чуя ног под собой. Она добежала до самого ручья, перепрыгнула через него и плюхнулась на землю на том берегу. Ей пришло в голову, что так можно запачкать Волшебные Штаны, но эту мысль тут же вытеснили миллионы других мыслей, и она позволила ей улететь прочь. Поглядела на небо, на кружевные черные силуэты дубовых листьев. Раскинула руки в стороны, словно распятая.

Она пролежала так долго, несколько часов — сколько именно, она сама не знала. Хотела помолиться, но потом ей стало совестно: похоже, она молилась, только когда ей было что-то нужно. Не хотелось сообщать Господу о своем присутствии — вот, мол, я, Девочка, Которая Молится, Только Когда Ей Что-то Нужно. Как бы Он не рассердился. Наверное, надо сдержаться и когда-нибудь потом помолиться ради самой молитвы, чтобы Господь снова полюбил ее. Только, Боже мой (ой, прости, Боже), кто же помнит, что надо молиться, когда все идет как по маслу? Хорошие люди, вот кто. А она не из таких.

К тому времени, как луна взошла в зенит и начала спускаться, ярость у Кармен унялась и отступила туда, где обитала в нормальных обстоятельствах, а мозг снова заработал.

Теперь, когда к ней вернулась способность думать, она подумала, что надо возвращаться домой в Вашингтон. Но еще способность думать сообщила ей, что она оставила все — деньги, банковскую карту, все нужное — в доме. Вот почему способность думать и дурной нрав никогда не проявляются одновременно? Дурной нрав ведет себя будто обжора, который приходит в дорогой ресторан и заказывает сотню блюд, а когда приносят счет — глядишь, его и след простыл. И здравому смыслу придется отрабатывать его долг, перемывая посуду на ресторанной кухне.

— Тебе теперь нигде не будут рады, — прошептала она своему дурному нраву, своему злому близнецу, плохой Кармен.

Возможно, стоит всегда позволять дурному нраву перехватывать управление. Пусть потом он сам и разбирается с последствиями, а не ее разумное совестливое «я», которое остается у руля почти все время. Ну то есть большую часть времени.

Разумная Кармен, конечно, была жалкой размазней, но ей все равно пришлось пробраться в спящий дом в три часа ночи (задняя дверь была не заперта. Неужели ее нарочно оставили открытой для нее?) и собрать вещи в полнейшей тишине. Плохая Кармен мечтала, чтобы ее кто-нибудь услышал и попытался помешать, но разумная Кармен не допустила, чтобы эта мечта сбылась.

Разумная Кармен пошла на автобусную остановку и поспала там на скамейке до пяти утра, когда начали ходить городские автобусы. Села на автобус, проехала через весь город на автовокзал «Грейхаунд», а там купила за наличные билет на междугородний автобус до Вашингтона, всего с пятнадцатью остановками. В Южную Каролину прилетела разумная Кармен, и покидала ее тоже разумная Кармен. Но в промежутке она почти не показывалась.

Кармен смотрела в окно, пока автобус тащился через центр Чарльстона, смотрела на спящие многоквартирные дома, магазины и рестораны и надеялась, что где-то в параллельной вселенной Кармен прекрасно проводит время со своим веселым одиноким отцом.

*

Би, моя хорошая Би!

У меня тут полная катастрофа. Я даже писать о ней пока не могу. Просто отправляю тебе эту посылку самой дорогой и быстрой почтой. Скажу одно: Штаны не помогли мне вести себя так, как положено человеку порядочному и достойному любви. Надеюсь, у тебя получится гораздо лучше. На что именно я надеюсь? Гм-м-м… Надеюсь, Штаны придадут тебе…

Храбрости? Нет, у тебя ее и так больше, чем нужно.

Сил? Нет, у тебя их и так гораздо больше, чем нужно.

Нет, не любви. Ты и получаешь, и даришь ее в огромных количествах.

А если так: я надеюсь, что Штаны придадут тебе здравого смысла?

Скукотища, кричишь ты на меня, и я сама это понимаю. Но, позволь заметить, ссылаясь на недавний опыт, что немного здравого смысла никому не повредит. А кроме того, Би, все остальные блага во вселенной у тебя уже есть.

Носи Штаны с умом.

Целую-обнимаю,

Карма

Жизнь — она такая… всякая.

Келли Маркетт, она же Скелетина

За завтраком Бриджет думала о сексе. Она была девственницей, как и ее лучшие подруги. Ей случалось гулять с самыми разными парнями, но обычно в большой компании. Кое с кем она заходила дальше поцелуев, но не очень далеко. Ей двигало скорее любопытство, чем физическое влечение.

Но с Эриком ее тело чувствовало что-то другое. Что-то больше, грубее и неукротимее, чем она замечала за собой раньше. Ее тело отчетливо, болезненно и требовательно хотело получить что-то от его тела, но Бриджет не могла даже понять, чего именно оно просит и в каком количестве.

— О чем ты думаешь? — спросила Диана, постучав ложкой о стенку ее миски.

— О сексе, — честно ответила Бриджет.

— Так я и знала.

— Правда?

— Правда. Это как-то связано с тем, где ты пропадала этой ночью? — Диане явно было любопытно, но она не хотела напирать.

— В некотором роде, — ответила Бриджет. — Я видела Эрика. Но мы с ним не замутили и вообще ничего такого.

— А ты хотела? — спросила Диана.

Бриджет кивнула.

— Думаю, сегодня будет та самая ночь.

Она пыталась передать уверенность без бахвальства.

— Какая такая ночь будет сегодня? — спросила Олли, подсаживаясь к ним с подносом.

— Ночь великой любви, Оливия, — ответила Бриджет.

— Думаешь? — спросила Оливия.

— Да.

Бриджет не хотела распространяться о том, что случилось этой ночью. Это было слишком личное.

— Жду не дождусь отчета, — сказала Оливия с сомнением, словно брала Бриджет на слабо.

Бриджет не могла упустить случая для бравады.

— Жду не дождусь возможности рассказать.

У их стола по пути из столовой остановилась Шерри.

— Бриджет, там тебе посылка.

Бриджет встала. Она догадалась, что в посылке, и от этого у нее мурашки побежали по спине. Одежда, которую она просила у папы, еще не могла дойти, в этом она была уверена. Отец типичный скупердяй-голландец. Он точно не послал бы ее шмотки экспресс-почтой. А значит, это…

Она босиком прибежала в главное здание и запрыгала у столика с телефоном.

— Есть тут кто-нибудь? — закричала она, чтобы привлечь к себе внимание. Терпение не принадлежало к числу ее добродетелей.

Из кабинета вышла Ив Поллан, помощница Конни.

— Да?

Бриджет не могла устоять на месте.

— Мне должна была прийти посылка. Бриджет Вриленд. В-Р-И-Л…

— Вот она. — Ив поджала губы.

На полке лежала только одна посылка. Ив вручила ее Бриджет.

Бриджет вскрыла пакет тут же, на месте. Это были они! Штаны. Штаны были прекрасны. Она скучала по ним. Они уже немного запачкались, особенно на попе: кто-то сидел в них на земле. От этой мысли Бриджет разобрал смех и одновременно охватила тоска по подругам. И правда, к ней словно бы прилетела частичка Лины, Кармен и Тибби.

Хотя Кармен скорее умерла бы, чем стала разгуливать с пятнами грязи на попе. Наверное, все-таки это были Лина или Тибби. Бриджет натянула Штаны прямо поверх белых нейлоновых шорт.

Еще в пакете было письмо. Она сунула его в карман на потом.

— Ну скажите, ведь роскошные же штаны? — спросила она у Ив, потому что, кроме кислой Ив, кругом никого не было.

Ив только посмотрела на нее и ничего не сказала.

Бриджет ринулась обратно в корпус за бутсами и зеленой футболкой. Сегодня был первый раунд Кубка Койота. «Такос» играли с командой номер пять — «Песчаными блохами».

— Диана! А ну гляди! — скомандовала она и повертела попой прямо перед лицом Дианы.

— Это те самые Волшебные Штаны? — спросила Диана.

— Ага! Как тебе?

Диана оглядела ее с ног до головы.

— Ну джинсы как джинсы. Но сидят на тебе отлично, это да.

Бриджет просияла. Торопливо напялила бутсы и выбежала на поле.

— Бриджет, ты соображаешь, что делаешь?! — закричала Молли, увидев ее.

— А что? — с невинным видом заморгала Бриджет.

— Ты в джинсах. Тут сорокаградусная жара. Нам предстоит первый настоящий матч.

— Это особые штаны, — терпеливо объяснила Бриджет. — Они… ну, волшебные. Они помогут мне лучше играть.

Молли тряхнула головой.

— Бриджет, ты и без них играешь отлично. Снимай.

— Да ладно! — Бриджет топнула бутсой. — Ну пожалуйста, пожалуйста!

Молли уперлась.

— Нет. — Она еле сдерживала смех. — Ну ты и фрукт, Бриджет.

— Р-р-р! — Бриджет неохотно стянула джинсы, аккуратно сложила и положила у кромки поля.

Перед тем как построить команду на поле, Молли обняла Бриджет за плечи.

— Играй как положено, Би, — сказала она. — Но не бери всю игру на себя. Слышишь?

Бриджет подумала, что из Молли, наверное, когда-нибудь получится прекрасная бабушка. Жаль, что ей еще только двадцать три.

Бриджет рванулась с места со свистком, но не стала брать игру на себя. Предоставила все товаркам по команде. Всю игру подавала им изящные пасы. Это было самопожертвование. Бриджет чувствовала себя Жанной д’Арк.

«Такос» были посеяны первыми, а «Блохи» шестыми, так что неудивительно, что победа была на их стороне. Но когда счет дошел до двенадцать-ноль, Молли подозвала их к себе.

— Отзовите кавалерию, девочки. Не надо быть жестокими. — Она покосилась на Бриджет. — Вриленд, заменишь Родман.

— Что?! — взорвалась Бриджет.

Бриттани Родман стояла на воротах! И это благодарность за труды?!

Молли скорчила свою фирменную мину «Не спорь со мной».

— Ну и ладно! — рявкнула Бриджет. И надуто зашагала к воротам. Она не стояла на воротах ни разу в жизни.

Естественно, Эрик выбрал именно этот момент, чтобы подойти разведать, что к чему. Он не сдержал улыбки при виде нее, стоявшей в воротах с рукой на выпяченном бедре. Она ощерилась на него. Он ощерился на нее. Очень мило, ничего не скажешь.

Она увлеклась тем, что корчила ему рожи, когда на нее полетел мяч. Рефлексы у Бриджет были что надо. Она не смогла справиться с собой. И перехватила мяч в воздухе.

А когда увидела разочарование на всех лицах, включая Молли, бросила мяч себе за спину, прямо в ворота. Все радостно завопили. Длинный свисток возвестил конец игры.

— Двенадцать-один в пользу «Такос»! — объявил судья.

Бриджет посмотрела на Эрика. Он показал ей большой палец. Она сделала реверанс.

Штаны приносили удачу, даже когда лежали на краю поля.

— Кармен! Господи! Что ты здесь делаешь?

Тибби была в одной футболке и трусах, когда Кармен ворвалась к ней в комнату. К себе домой Кармен заскочила ровно на секунду — закинуть чемодан и позвонить маме на работу.

Она бросилась Тибби на шею, едва не повалив на пол. Чмокнула Тибби в одну щеку, потом в другую и тут же разрыдалась.

— Ой, Карма! — Тибби подвела подругу к незастеленной кровати и усадила.

Кармен плакала по-настоящему. Всхлипывала. Содрогалась от рыданий, глотала воздух, словно четырехлетка. Тибби обхватила ее руками, пахла и выглядела по-Тиббиному утешительно, и Кармен почувствовала такое облегчение оттого, что она в безопасном месте с человеком, который знает ее по-настоящему, без дураков, что дала себе волю. Будто маленькая девочка и потерялась в торговом центре, а теперь дождалась наконец маму, чтобы разразиться потоком слез.

— Что? Что? Так плохо? — нежно спросила Тибби, когда частота и громкость рыданий потихоньку снизились.

— Это было ужасно! — взвыла Кармен. — И тошно!

— Расскажи, что случилось, — попросила Тибби, и ее глаза, иногда такие далекие, были влажными и круглыми от беспокойства.

Кармен еще немного подышала, чтобы успокоиться.

— Я бросила камень в окно, когда они ужинали.

Такого Тибби, как видно, не ожидала услышать.

— Ты? Камень? Почему?!

— Потому что я их ненавижу. Лидию, Кристу. — Пауза. — Пола. Всю их тупую жизнь, — мрачно ответила Кармен.

— Это понятно, но я хотела спросить, что такого произошло, что ты так рассердилась? — спросила Тибби, поглаживая ей спину.

Кармен заморгала. Ничего себе вопрос. С чего начать?

— Они… они…

Кармен поняла, что ей нужно остановиться и перегруппироваться. Почему Тибби взялась ее допрашивать? Почему не принимает, как обычно, чувства Кармен за доказательство того, что все и правда плохо, если Кармен так кажется?

— Почему ты задаешь столько вопросов? Ты что, не веришь мне?

Глаза Тибби стали еще круглее.

— Верю, конечно! Просто я… пытаюсь понять, что произошло.

Кармен ощетинилась.

— Произошло вот что. Я приехала в Южную Каролину, уверенная, что проведу лето с папой. Приезжаю — а там сюрприз! Он перебрался жить в новую семью. Двое детей, большой красивый дом, мебель, все такое.

— Кармен, я все это знаю. Я читаю твои письма. Честное слово.

Кармен впервые заметила, что Тибби какая-то усталая. Не такая усталая, как будто вчера поздно легла, а усталая изнутри. Веснушки у нее выделялись на белой коже щек и носа.

— Конечно. Извини, — тут же сказала Кармен. Ссориться с Тибби она не хотела. Ей было нужно, чтобы Тибби любила ее. — У тебя все нормально?

— А, да. Ничего. Немного дико. Хорошо. Вроде бы.

— Как работается в «Уоллмене»?

Тибби пожала плечами.

— В основном тлен и безысходность. Как всегда.

Кармен показала на клетку с морской свинкой:

— А как твоя крыска?

— Мими? Хорошо.

Кармен встала и снова обняла Тибби.

— Прости, что устроила тут мастер-класс по искусству драмы. Я так рада тебя видеть. Просто ужасно хотела вывалить все на тебя без разбору.

— Не, мне норм. — Тибби в ответ стиснула руку Кармен, потом села обратно на постель. — Просто расскажи, что было, и я скажу тебе, что ты хорошая, а они все дураки, — пообещала она.

Это было уже больше похоже на обычную Тибби.

«Я не хорошая» — вот какие слова первыми пробулькнули на поверхность, но Кармен не дала им сорваться с языка. Она вздохнула и откинулась на постель Тибби. Шерстяное одеяло было колючее.

— Понимаешь, я там чувствовала себя… невидимкой, — медленно, задумчиво ответила она. — Никто не обращал на меня никакого внимания. Никто не слушал, когда я говорила, что мне плохо, никто не возражал, когда я закатывала детсадовские истерики. Они просто хотят, чтобы все у них выглядело идеально.

— Они — это в основном Лидия? Или твой папа? — Тибби произнесла это так, что последнее слово повисло в воздухе.

— Да. В основном Лидия.

— А на папу ты тоже злишься? — осторожно спросила Тибби.

Кармен рывком села. Почему Тибби не может просто взять и разозлиться на нее? Злиться Тибби умела мастерски. Она осуждала людей безо всяких логических причин и могла проникнуться к кому-то отвращением за считаные секунды. Твоих врагов она ненавидела сильнее, чем ты сама.

— Что ты, нет! Я злюсь на всех остальных! — выпалила Кармен. — Не желаю иметь с ними никакого дела! Хочу, чтобы они исчезли, чтобы снова остались только мы с папой!

Тибби слегка отстранилась. В глазах мелькнул испуг.

— Карма, а как ты думаешь… Ну то есть, ведь это на самом деле… — Тибби подтянула ноги и оперлась на край кровати. — Может быть, это все-таки не самое худшее, что могло случиться? — спросила она, глядя вниз. — Ну по сравнению с чем-то совсем плохим?

Кармен уставилась на подругу, разинув рот. Когда это Тибби успела сделаться мисс Объективность? Мисс Умеренность? Если кто-то и был склонен жалеть себя и обвинять в этом всех остальных, то это Тибби. Почему же именно Тибби сейчас заставляет ее подумать над своим поведением, когда ей нужно одно — чтобы ее выслушали?

— Кто ты и куда дела Тибби? — спросила наконец Кармен с таким чувством, словно ей в спину вонзилось копье, и выскочила вон.

*

Дорогая Лина!

Работа над фильмом продолжается, но не так, как я ожидала. Бейли стала моей самопровозглашенной ассистенткой. Я разрешила ей взять интервью у Дункана, Заместителя Начальника Отдела Всего Света. Думала, будет смешно, а получилось совсем иначе. Но все равно довольно круто. Похоже, она считает особенно интересными именно тех людей, которых я считаю особенно смехотворно-безумными.

Как там боксер Бапи? Как эффектная Эф?

Лин, ты только не грызи себя так. Очень уж мы тебя любим.

Тибби

*

Под вечер у них был матч против «Серых китов». Тем временем «Лос Кокос», команда Эрика, тоже выиграла первый матч. Завтра им предстояло играть против шестой команды — «Твердолобых». А на послезавтра был назначен финал — матч на Кубок Койота. Бриджет ни капли не сомневалась, что «Такос» выйдут в финал.

Они ждали шести часов, когда солнце опустится, станет прохладнее и можно будет начать игру. На этот раз смотреть собрался весь лагерь. Поле заливали красивые розовые косые лучи. Бриджет смотрела на Эрика — он сидел на клетчатом пледе в компании двух-трех тренеров и смеялся какой-то шутке Марси. Сердце Бриджет пронзила ревность. Еще не хватало, чтобы его смешили другие девушки.

Она снова принесла с собой Штаны. Тщательно сложила и положила у кромки поля.

Молли пристально смотрела на нее. Выражение ее лица Бриджет не понравилось. Неужели она собирается поставить ее на ворота на всю игру?

— Бриджет! Играешь в защите.

— Чего? Ни за что.

— За что. Стой там. За центр поля ни шагу, — командным голосом отчеканила Молли, будто Бриджет в жизни не видела ни одного футбольного матча.

— Вперед, Бриджет! — крикнула Диана. Они с девочками удобно устроились на траве с чипсами и сальсой.

Бриджет встала в линию защиты. И всю игру проторчала там, пока Олли, Джо и другие девочки грелись в лучах славы. Бриджет утешалась только тем, что ей удалось разгромить в пух и прах нападение «Китов».

К концу второго тайма счет был три-ноль. Бриджет решила, что это ее шанс. Грех было такой упускать. У кромки поля разгорелась жаркая борьба за мяч, отчего почти все игроки покинули свои позиции. Бриджет невольно переместилась к центру, и дальняя половина поля осталась почти полностью открытой. Олли перехватила мяч, который ввели в игру из-за боковой линии, и заметила Бриджет краем глаза. Бриджет проверила, что не вышла за центр поля, красиво перехватила мяч и запустила его по высокой дуге прямо к воротам. Зрители затихли. Все глаза были прикованы к мечу. Вратарь потянулась к мячу и подпрыгнула. Мяч проплыл у нее над головой и угодил в угол сетки.

Бриджет посмотрела прямо на Молли. Та была единственной среди болельщиков, кто не разразился восторженными воплями.

— Би, Би, Би! — скандировала Диана с подружками.

После этого Молли удалила Бриджет с поля. Бриджет даже засомневалась, пригласят ли ее сюда на следующий год. Села на траву и стала есть чипсы с сальсой, наслаждаясь жжением во рту и последними лучами солнца на плечах.

Можешь ошибаться как угодно, но, пока ты великодушен, верен себе и к тому же полон пыла, ты не сможешь ни навредить мирозданию, ни даже всерьез огорчить его.

Уинстон Черчилль

Лина поняла: ей нужно вернуться к живописи. День за днем она только и делала, что слонялась по окрестностям, чтобы увидеть Костаса, ждала, что он ответит на ее взгляд — ну пожалуйста! — ждала, когда окажется, что он рассказал всем, что между ними было, и иногда даже хотела, чтобы он так поступил. Она то убеждала себя, что никогда не сможет заставить своих безжалостных, непробиваемых бабушку и дедушку поговорить о случившемся, и сама себе верила, то понимала, что все это самообман. И чем больше придумывала себе отговорок, почему она не может ни с кем поговорить, тем тяжелее становилось у нее на душе.

Хватит уже пить кофе с Эффи в том кафе с симпатичным официантом. Хватит валяться по полдня на обжигающем черном песке пляжа в Камари. Хватит раз за разом спускаться мимо дома Дунасов вниз в кузницу только затем, чтобы убедиться, что это бессмысленно. Это просто недостойно, вот что. Надо вернуться к живописи.

Лина решила вернуться в оливковую рощу у пруда. Картина с оливой была ей дороже всех, что она успела написать. Краски немного смазались, но в основном пережили ее истерику. Сегодня Лина взяла шляпу и купальник. На всякий случай. Она считала, что вернуться туда будет храбрым поступком. Правда, для нее что угодно храбрый поступок.

С прошлого раза, девять дней назад, тропа наверх словно бы стала еще круче, а переход от каменистого утеса к зеленому лугу — еще резче. Когда впереди показалась та живописная рощица, кровь у Лины быстрее побежала по жилам. Лина вышла на то же место, где стояла в прошлый раз. Даже три ямки в земле от ножек этюдника сохранились. Бережно поставила холст и выдавила на палитру комочки свежих красок. Вдохнула чудесный запах красок. Как хорошо…

Она смешала точный оттенок из серебристо-серого, коричневого — для теплоты, зеленого и синего: даже удивительно, сколько синевы в листьях оливы. Каждый словно отражал кусочек неба.

Лина покорилась медленному гипнозу глубокой сосредоточенности. В этом состоянии она чувствовала себя безопаснее всего и предпочитала оставаться в нем гораздо дольше большинства людей. Она была словно удивительные лягушки, которые на зиму впадают в такую глубокую спячку, что сердце перестает биться. Ей это нравилось.

Она услышала всплеск. Подняла голову, с усилием заставила чувства пробудиться. Поморгала, чтобы глаза снова увидели три измерения как три измерения. Снова раздался всплеск. Неужели в пруду кто-то плавает?

Это ощущение, возникающее, когда Лина думала, что совсем одна, а оказывалось, что не совсем, она считала одним из самых противных.

Она отошла на несколько шагов от этюдника и выглянула из-за дерева, чтобы увидеть хотя бы часть пруда. Различила голову. Человеческую. С затылка. Скрипнула зубами от досады. Она хотела, чтобы это был ее заповедный уголок. Почему люди не могут сдержаться и не соваться сюда?

Наверное, надо было тут же уйти. Но вместо этого она сделала еще два шага вперед — чтобы лучше видеть. Тот, кого ей было лучше видно, повернул голову, и вдруг выяснилось, что у него лицо Костаса. В этот самый миг он увидел, что она глазеет на него — подсматривает, как он плавает в мелком пруду.

На сей раз это он был обнаженный, а она одета, однако, как и в прошлый раз, это она съежилась и покраснела, а он продолжал спокойно стоять.

В прошлый раз она разозлилась на него. На сей раз — на себя. В прошлый раз она решила, что он тщеславный ничтожный нахал, — на сей раз она поняла, что сама такая. В прошлый раз она только и могла думать, что о своей наготе, как одержимая, — на сей раз она могла думать только о его наготе.

В прошлый раз он не шпионил за ней. В прошлый раз он не преследовал ее. Похоже, он настолько же оторопел при виде нее, как она при виде него.

До сих пор она думала, что он вторгся в ее заповедный уголок. Теперь понимала, что это она вторглась в его.

*

Лина!

Я уверена, что сегодня та самая ночь. Что будет, я не знаю, но Штаны у меня, а это почти то же самое, что знать, что ты, Тиб и Кармен рядом, так что ничего плохого не может случиться.

Как я по всем вам соскучилась! Прошел уже месяц и почти три недели. Съешь там за меня кусочек спанакопиты[6], хорошо?

Би

*

Бриджет забралась в спальный мешок в Штанах и футболке. У Штанов обнаружилось еще одно волшебное свойство: на такой жаре они не липли к телу и прекрасно продувались. А когда будет прохладнее, думала Бриджет, они, наверное, будут тесно облегать и греть.

Спать она, конечно, не могла. Да и просто лежать на месте. Ноги не желали успокаиваться. Конечно, вздумай она пройтись по лагерю, ее бы тут же поймали и водворили на место, даже не дав набедокурить как следует. Поэтому она пошла на мыс. Села там на камень, подвернула Штаны до колен и опустила ноги в воду. И вдруг пожалела, что у нее нет удочки.

Она вспомнила, как они с братом, когда были маленькие, ездили на восточный берег залива Чесапик. Ходили там рыбачить каждый день. Это, наверное, единственное, что брат соглашался делать на свежем воздухе. Каждый день он оставлял себе самую крупную добычу. Научился чистить и потрошить рыбу. А она каждый день выпускала весь улов обратно. И еще долго мучилась совестью, представляя себе, что у всех рыб в реке Уай теперь дырки в губах.

А маму на Чесапике Бриджет не помнила, хотя и знала, что она там была. Может быть, у мамы был очередной период упадка сил, когда она весь день лежала в постели, занавесив окна, чтобы свет не бил в глаза.

Бриджет зевнула. Лихорадочная энергия потихоньку покидала руки и ноги, сменяясь глубокой физической усталостью. Может быть, сегодня все-таки лучше просто поспать, а приключения отложить на завтра.

А можно прямо сейчас пойти к нему. Бриджет снова взяла сама себя на слабо. И не могла это так оставить. «Я мыслю, следовательно, я действую». В пятках снова зажужжало от возбуждения, отчего перетруженные икры свело судорогой.

Все огни погасли. Было уже довольно поздно. Бриджет посмотрела на свой спальный мешок, одиноко валявшийся на пляже. И на цыпочках прокралась обратно по скользким камням.

Ждет ли он ее? Наверное, рассвирепеет. Или капитулирует. Или и то и другое в каком-нибудь сочетании. Бриджет понимала, что торопит его. Она и себя саму торопила. Очень уж трудно было удержаться.

Она бесшумно, словно тень, скользнула в его дверь. Он не спал. Сидел в постели. Увидел ее и встал с кровати. Она соскочила с низкого крылечка и прошла мимо пальм к лесу, окаймлявшему пляж с одной стороны. Эрик двинулся за ней — в одних трусах, без футболки. Ему не обязательно было идти за ней.

Сердце ее мурлыкало. Она взяла Эрика за руку.

— Ты знал, что я приду? — спросила она.

В темноте она едва различала выражение его лица.

— Я не хотел, чтобы ты приходила, — ответил он. И надолго умолк. — Я надеялся, что ты придешь.

Обычно в романтических фантазиях Бриджет тщательно прорабатывала воображаемые декорации и то проматывала пленку вперед, то пересматривала, пересматривала, пересматривала один и тот же фрагмент много раз. К мучительной проблеме первого поцелуя Бриджет подходила в воображении снова и снова, изобретала все более совершенные способы. Но дальше она не заглядывала.

Она рассталась с Эриком уже давно и теперь лежала в спальном мешке. Дрожала. Глаза были мокрые от слез. Слезы так и капали. Слезы печали, неизвестности, любви. Так она плакала всегда, когда не могла справиться с наплывом чувств. Ей нужно было освободить внутри немного места. Она смотрела в небо. Сегодня оно было больше. Сегодня ее мысли взмывали в него, и, как заметила Диана, им не на что было натыкаться. Поэтому они текли и текли, пока все не стало казаться Бриджет нереальным. Даже сами мысли. Даже то, что она их думает.

Она льнула к Эрику, она хотела его, неуверенно, нагло и испуганно. В теле бушевала буря, и, когда эта буря разбушевалась слишком сильно, Бриджет покинула тело. И взмыла к вершинам пальм. Она так уже делала. Отправляла корабль в плавание без капитана.

Их близость была неизмеримо глубокой. И теперь это чувство осталось с ней — оно робко дожидалось, когда она займется им. А она не знала, что с ним делать. И загнала мысли подальше, свернула, будто бечевку от воздушного змея.

Она тщательно скатала спальный мешок и прокралась обратно в корпус. Легла на плоский голый матрас. Сегодня она не выпустит мысли дальше посеревших от непогоды дощатых стен.

*

Тибби!

Я чувствую себя полной идиоткой. Мне хватило тщеславия решить, будто Костас настолько влюблен в меня, что не справился с искушением шпионить за мной и подсмотреть, как я купаюсь в пруду. А потом я вернулась на то же место и увидела, как он там плавает. Да, голый. Он, наверное, купается там летом каждый день, а я, дура такая, вообразила, что это он меня преследует!

Но было еще кое-что, что легко было не заметить из-за его наготы (Господи Боже мой!), а также громкого визга (моего) и идиотского поведения (тоже моего). И знаешь, что это? Костас посмотрел мне прямо в глаза. Наконец-то, через столько дней, он посмотрел на меня.

Если бы ты была здесь, ты бы заставила меня посмеяться над всем этим. Жаль, что тебя здесь нет.

С любовью,

Лина

P. S. Тебе Би давно писала?

*

Зазвонил телефон. Кармен посмотрела на экранчик автоответчика, зная, что это звонят не ей. Кто будет ей звонить? Тибби? Лидия? Может, Криста? Это был мамин начальник. Если кто-то и звонил, это всегда был мамин начальник. Мама Кармен была секретарем суда, но ее начальник, кажется, считал, что она его нянька.

— Кристина дома? — спросил мистер Браттл, как всегда, будто бежал куда-то.

Кармен посмотрела на настенные часы над холодильником. Четырнадцать минут одиннадцатого. С какой стати ему звонить на ночь глядя? Небось в очередной раз потерял какой-нибудь документ, что-то не то нажал на компьютере или разучился шнуровать ботинки.

— Мама навещает бабушку в больнице, бабушка совсем плоха, — жалостно протянула Кармен, хотя мама была наверху, смотрела телевизор, а бабушка, скорее всего, еще переживет всех своих внуков. Кармен любила делать так, чтобы мистеру Браттлу становилось или неловко, или совестно за свои звонки. — Она вернется ближе к полуночи, я скажу ей, чтобы перезвонила.

— Нет-нет! — завопил мистер Браттл. — Я поговорю с ней завтра.

— Хорошо.

Кармен вернулась к размышлениям о еде. У мистера Браттла была только одна хорошая черта: он платил маме кучу денег и никогда не осмеливался отказать, если она просила прибавки. Это была не щедрость, а трусость, подозревала Кармен, но кто она, чтобы задавать лишние вопросы?

Она разложила и расставила на кухонном столе четыре потенциальных блюда. Мандарин, пакетик крекеров-рыбок, кусок чеддера и пакетик кураги. Вечер в оранжевых тонах.

Прошло почти две недели с тех пор, как она вернулась из Южной Каролины, но до сих пор все, что она пыталась положить в рот, было невкусное. За ужином она съела совсем чуть-чуть и теперь проголодалась. Гм-м. Она решила начать с кураги и вытащила одну штучку из пакета. Кожица была мягкая, но, когда она положила курагу в рот, оказалось, что мякоть у нее слишком упругая. У Кармен вдруг возникло острое ощущение, что она жует чье-то ухо. Она выплюнула все в мусор и убрала со стола.

Пошла наверх, заглянула в мамину комнату. Показывали какую-то старую серию «Друзей».

— Привет, солнышко. Хочешь, вместе посмотрим? Тут Росс изменил Рейчел.

Кармен поплелась дальше по коридору. Мамам не положено интересоваться отношениями Росса и Рейчел. Кармен полюбила «Друзей» задолго до того, как мама начала смотреть повторный показ. Она плюхнулась на кровать. Пришлось сунуть голову под подушку — мамин громкий хохот пробил дыру в стенке.

Кармен дала себе зарок не раздражаться на маму. Не ныть и не злиться. Не вздыхать и не закатывать глаза. Надо, чтобы хоть кто-то из родителей любил Кармен. Это обещание было легко дать, пока Кармен была одна. Но когда она сталкивалась с мамой во всех ее проявлениях, его оказывалось невозможно сдержать. Мама постоянно делала что-то непростительное — например, слишком громко смеялась над «Друзьями» или называла Windows «Окнами».

Кармен села на кровати и посмотрела на настенный календарь. Она не отметила там день отцовской свадьбы, но он прямо бросался в глаза. Оставалось всего три недели. Интересно, папе все-таки грустно, что ее там не будет?

Папа позвонил маме в день, когда Кармен уехала из Южной Каролины, — ненадолго, просто чтобы убедиться, что она благополучно добралась домой. Потом позвонил еще раз, неделю назад, обсудить с Кристиной какой-то денежный вопрос, связанный со стоматологической страховкой Кармен. Кармен просто ушам своим не верила — как долго, оказывается, ее родители могут обсуждать какие-то «вычеты». Дать трубку Кармен он не попросил.

Естественно, Кармен могла и сама ему позвонить. Извиниться или по крайней мере как-то объяснить свое поведение. Она не стала.

Совесть, словно кошка, которой у Кармен никогда не было, обвилась вокруг ее ног и вскочила на постель, чтобы заявить о себе вблизи.

— Уйди, — велела Кармен совести. Она представила себе, как та трется возле нее, щекочет хвостом щеку.

Совесть требовала от Кармен внимания как раз тогда, когда Кармен была совсем не в настроении уделять ей внимание. Кошки всегда предпочитают тех, у кого на них аллергия.

Нет, она не возьмет ее на руки. Ни за что. Прогонит за дверь — и пусть она там мяукает, сколько хочет.

Тут перед мысленным взором Кармен предстала непрошеная картина — лицо отца за разбитым окном. Он не просто удивился. Ему было просто не переварить увиденное. Он был о Кармен лучшего мнения.

— Ладно, запрыгивай.

Совесть свернулась калачиком у Кармен на животе и устроилась там надолго.

Мечтай о том, чего хочешь.

Работай над тем, что тебе нужно.

Бабушка Кармен

— Нет, ты только представь себе!

Щеки у Эффи раскраснелись, ноги выплясывали на плиточном полу миниатюрный «Риверданс».

— Что? — Лина подняла голову от книги.

— Я его поцеловала!

— Кого?

— Официанта! — едва не завизжала Эффи.

— Официанта?

— Официанта! Боже мой! Целоваться с греками гораздо круче, чем с американцами! — объявила Эффи.

Лина не могла поверить сестре. И не могла поверить, что они с Эффи родились у одних и тех же мамы с папой. Очевидно, нет. Одна точно приемная. А поскольку Эффи похожа на обоих родителей как две капли воды, значит, приемная — Лина. Может, у Бапи был роман на стороне, и она его незаконная дочь. Может, на самом деле она родилась на Санторине.

— Эффи! Ты с ним целовалась? А как же Гевин? Ну он же твой парень вроде бы?

Эффи легкомысленно пожала плечами. Она была так счастлива, что это защищало ее от любых укоров со- вести.

— Ты же сама говорила, что от Гевина пахнет шкурками от бекона.

Это была правда.

— Но, Эффи, ты даже не знаешь, как его зовут! Ты что, так и называешь его в лицо — официант? Как-то это мерзко, нет?!

— Я знаю, как его зовут, — безмятежно ответила Эффи. — Андреас. Ему семнадцать.

— Семнадцать?! Эффи, тебе четырнадцать! — напомнила Лина. Даже ей самой было понятно, что она говорит как директриса какой-нибудь школы с очень строгими правилами.

— Ну и что? Костасу восемнадцать.

Тут щеки у Лины запылали с той же силой.

— Вообще-то я с Костасом не целовалась, — запинаясь, выговорила она.

— Ну и зря. — Эффи вышла за дверь.

Лина швырнула книгу на пол. Она все равно не могла толком читать. Слишком она была несчастна, слишком занята своими мыслями.

Эффи четырнадцать, а она перецеловала больше парней, чем Лина. Лина считалась в семье красавицей — но это у Эффи всегда был парень. Когда-нибудь Эффи станет веселой старушкой с большой счастливой семьей, ее будут окружать любящие родственники, а Лина — тощей чудаковатой старой девой, которую будут приглашать в гости только из жалости.

Она достала альбом и карандаши и решила набросать вид из окна. Но стоило ей поднести к бумаге толстый кусок угля, как оказалось, что пальцы не желают рисовать линию горизонта. А вместо него очертили контур щеки. Шею. Бровь. Челюсть. Намек на тень под челюстью.

Рука так и порхала. Лина рисовала гораздо свободнее обычного. Линия волос… вот. Ноздря… вот. Мочка уха… Она закрыла глаза, чтобы припомнить точную форму мочки его уха. Даже дышать перестала. И сердце остановилось. У нижнего края листа появились грубые очертания плеч. Теперь губы. Губы всегда самая трудная часть. Она закрыла глаза. Его губы…

Открыв глаза, она вообразила, что видит настоящего Костаса, что он стоит у нее прямо под окном. Потом сообразила, что это и правда настоящий Костас у нее под окном. Он смотрел вверх. Она смотрела вниз. Он видит ее? Видит, что она рисует?! Ой, только не это!

Сердце куда-то ухнуло и снова заколотилось. Прямо рвануло с места в карьер. В голове мелькнула мысль, как там сердце у лягушек, которые впадают в спячку, — не бьется ли оно летом в два раза чаще.

Девочки, которые вчера вечером были ее подругами, утром набросились на нее, словно стая стервятников.

— Ну что было-то? — желала знать Олли, которая с размаху уселась на кровать Бриджет, не успела та и глаза толком разлепить.

Диана одевалась. Она подошла, как только увидела, что Бриджет хотя бы отчасти проснулась.

К ее кровати подтянулись даже Эмили и Рози. Девочки, которые не желают рисковать, одновременно и любят, и ненавидят девочек, которые это делают.

Бриджет села. События прошлой ночи постепенно возвращались к ней. Во сне она на время снова стала вчерашней Бриджет.

Она посмотрела на толпу девочек — в глазах у них читалось любопытство, если не алчность.

Бриджет видела уйму фильмов. Она не представляла себе, что ее ночь с Эриком — это будет настолько… личное. Думала, будет веселая прогулка. Приключение, чтобы потом хвастаться подругам. Она считала, что почувствует себя сильной. А оказалось, нет. Она чувствовала себя так, будто отскребла свое сердце металлической мочалкой.

— Ну, рассказывай! — напирала Олли.

— Бриджет? — Это была Диана.

Сегодня утром все слова у Бриджет прятались где-то глубоко-глубоко, а не вертелись на кончике языка.

— Н-ничего, — выдавила она. — Ничего не было.

Бриджет видела, что Олли поспешно меняет мнение о том, почему у Бриджет такой затуманенный взгляд. Значит, никакого секса не случилось, а случилось разочарование.

В глазах Дианы читалось сомнение. Интуиция подсказывала ей другой ответ. Но она не думала, что Бриджет врет. Дождалась, когда остальные разойдутся. Прикоснулась к плечу Бриджет.

— Би, ты как?

От ее доброты Бриджет захотелось плакать. Она не могла об этом говорить. И смотреть на Диану — если хотела сохранить свою тайну.

— Что-то я устала, — сказала она своему спальному мешку.

— Хочешь, принесу тебе что-нибудь с завтрака?

— Не надо, я приду через пять минут, — ответила Бриджет.

Она была рада, когда все ушли. Забралась обратно в спальник и заснула.

Потом ее зашла проведать Шерри, сотрудница лагеря.

— Ты не заболела? — спросила она Бриджет.

Бриджет помотала головой, но из спальника не вылезла.

— «Кокосы» с «Твердолобыми» играют в полуфинале, начало через две минуты. Хочешь посмотреть?

— Я лучше посплю, — сказала Бриджет. — Что-то я устала.

— Ладно. — Шерри собралась уходить. — А я все думала, когда эта батарейка наконец сядет.

Часа через два вернулась Диана и рассказала Бриджет, что «Кокосы» разгромили «Твердолобых». Получается, в финале будут играть «Такос» и «Кокосы».

— Обедать идешь? — спросила Диана. Она говорила ровным голосом, но глаза выдавали тревогу.

— Может, чуть попозже, — ответила Бриджет.

Диана наклонила голову к плечу.

— Слушай, Би, вылезай-ка из кровати. Что с тобой?

Бриджет даже не знала, с чего начать объяснять, что с ней. Она бы хотела, чтобы кто-нибудь объяснил ей, что с ней.

— Я устала, — сказала она. — Мне иногда бывает нужно просто отоспаться. Иногда я сплю весь день.

Диана кивнула, словно бы убедилась, что все это укладывается в общие неповторимые рамки жизни Бриджет.

— Давай я принесу тебе что-нибудь. Ты, наверное, умираешь с голоду.

Бриджет завоевала репутацию вечно голодной как волк. Но сейчас ей не хотелось есть. Она помотала головой.

Диана обдумала все это.

— Все-таки это странно. Я знаю тебя почти два месяца и ни разу не видела, чтобы ты пробыла в четырех стенах больше трех минут. Не видела, чтобы ты не шевелилась, разве что когда спишь. И уж точно ни разу не видела, чтобы ты пропустила еду.

Бриджет пожала плечами.

— Я вмещаю в себе множество разных людей, — сказала она.

Кажется, это из какого-то стихотворения, но она была не уверена. Ее отец любил стихи. Читал ей, когда она была маленькая. Тогда она лучше умела сидеть на месте.

*

Папа!

Пожалуйста, прими эти деньги на ремонт окна. Я уверена, что оно уже починено, учитывая, как Лидия гордится уютом в доме и как боится воздуха, который не пропустили через кондиционер, но

Дорогой Ал!

Я не знаю, с чего начать объяснять, почему я так себя вела у Лидии — то есть в вашем с Лидией доме. Когда я приехала в Чарльстон, я даже представить себе не могла, что у тебя

Дорогие папа и Лидия!

Хочу извиниться перед вами за свое поведение, которое наверняка вас раздражало. Я понимаю, что виновата во всем сама, но, если бы вы выслушали хотя бы ОДНУ МОЮ ФРАЗУ, мне бы, возможно, не пришлось

Дорогие новые папины родственники!

Надеюсь, все вы будете долго и счастливо блондиниться вместе. Пусть отныне и впредь при вас говорят только внутренние голоса.

P. S. Лидия, ваше свадебное платье подчеркивает, какие у вас толстые руки.

*

Кармен открыла конверт с мягкой подложкой для бандеролей и затолкала туда всю свою наличность. Сто восемьдесят семь долларов. Она хотела высыпать туда и девяносто центов мелочью, но такой поступок, пожалуй, был достоин семилетней девчонки, оставленной после уроков. Кроме того, от мелочи бандероль станет тяжелой, и пересылка монет обойдется дороже самих монет. Эта мысль стимулировала ее математический мозг.

Она запечатала конверт степлером, не вложив никакой записки, тщательно надписала адрес получателя и отправителя и бросилась за дверь, чтобы успеть на почту до закрытия. А мама еще ворчит, что она весь день торчит дома и ничего не делает! Да что она знает?

День был душный, и Лина лежала на спине на плиточном полу, смотрела в потолок и думала о Бриджет. Последнее письмо Бриджет напугало ее. Иногда Би следовала зову сердца с такой маниакальной самозабвенностью, что Лина пугалась. Обычно Би победоносно мчалась на всех парусах, осиянная лучами славы, но ей случалось и разбиваться о рифы.

Почему-то Лине вспомнился недавний сон. В нем она была домиком с белеными стенами — словно побелевшие костяшки пальцев, которыми она цеплялась к отвесной скале. Она знала, что нужно держаться крепко-крепко, потому что падать в Котловина внизу очень высоко. Одна ее часть хотела разжать сведенные пальцы и упасть, но другая предупреждала, что нельзя падать просто так, ради острого ощущения полета.

Бабушка сидела на диване и что-то шила. Эффи где-то пропадала. Лина готова была поспорить на краски и кисточки, что сестра убежала целоваться со своим официантом.

Почему-то — то ли от беспокойства за Бриджет, то ли от этого сна, то ли от жары — мысли у Лины пустились течь вольно, на манер свободных ассоциаций.

— Бабушка, а почему Костас живет с бабушкой и дедушкой?

Бабушка вздохнула. Но, к удивлению Лины, не отказалась отвечать.

— Это грустная история, ягненочек. Ты точно хочешь знать?

Лина подумала, что нет, не точно. Но бабушка все равно продолжила:

— Родители Костаса поехали в Америку, как часто делает молодежь. Там он и родился.

— Так Костас — американский гражданин? — спросила Лина. От жары ей было лень поворачивать голову к бабушке, но она ее все равно повернула. Бабушка кивнула. — Где они жили?

— В Нью-Йорке.

— Ух ты, — сказала Лина.

— У них родился сначала Костас, потом через два года еще один мальчик.

Лина начала подозревать, чем кончится эта грустная история.

— Когда Костасу было три года, они как-то всей семьей поехали в горы. Была зима, случилась ужасная авария. Костас потерял и родителей, и братика.

Бабушка умолкла, и Лина, несмотря на сорокаградусную жару, ощутила, как по коже с ног до головы бежит холодок.

Бабушка заговорила снова, и Лина услышала в ее голосе надрыв:

— Маленького Костаса переправили сюда, к бабушке с дедушкой. Тогда ничего лучше и придумать было нельзя.

Лина заметила, что у бабушки не такое настроение, как всегда. Задумчивое, созерцательное, полное давней печали.

— Его вырастили здесь как греческого мальчика. И мы все любили его. Его растили всем городом, всей Ией.

— Послушай, бабушка…

— Что, ягненочек?

Момент настал. Лина не разрешила себе долго раздумывать, чтобы не струсить.

— Ты же знаешь, что Костас не сделал мне ничего плохого. Он не прикоснулся ко мне, ничем меня не обидел. Он именно такой, как ты думаешь.

Бабушка протяжно вздохнула. Отложила шитье и откинулась на спинку дивана.

— Да, так я и знала. Теперь, когда прошло много времени, — да, так я и знала.

— Прости, что я раньше ничего не говорила, — серьезно сказала Лина, которую переполняли смешанные чувства — смешанные из равных долей облегчения, что она наконец-то это сказала, и грусти, что так долго тянула.

— В каком-то смысле ты давно пыталась мне это сказать, — философски заметила бабушка.

— А ты передашь Бапи то, что я тебе сказала? — спросила Лина.

— Думаю, он все и так понимает.

У Лины больно сжалось в горле. Она перевернулась со спины на бок, лицом от бабушки, и закрыла глаза, чтобы наконец-то потекли слезы.

Ей было грустно из-за того, что случилось с Костасом. Но где-то в глубине души ей было грустно еще и из-за того, что люди вроде Би и Костаса, потерявшие все, тем не менее открыты любви — а она, ничего не терявшая, нет.

Догмы — ничто, карма — все.

Наклейка на бампер

Бриджет заставила себя выйти на крылечко корпуса. Оттуда хотя бы было видно залив. Она взяла с собой ручку и блокнот. Нужно было послать Штаны Кармен, но сегодня был не тот день, чтобы писать письма.

Она сидела на крыльце и грызла колпачок ручки, когда подошел Эрик. Присел на перила.

— Как дела? — спросил он.

— Нормально, — ответила она.

— Ты не видела игру, — сказал он. Он не прикасался к ней. Не смотрел на нее. — Хороший был матч. Диана всех порвала.

Они устроили перезагрузку. Он снова стал доброжелательным тренером, а она — неугомонной воспитанницей. Теперь он просил у нее разрешения притвориться, будто всего, что между ними произошло, не происходило.

Бриджет сомневалась, что готова дать такое разрешение.

— Я устала. Вчера много чего произошло.

Его лицо залилось краской. Он вытянул руки перед собой и посмотрел на свои ладони.

— Послушай, Бриджет. — Он явно выбирал из очень скудного ассортимента фраз. — Сегодня ночью я должен был прогнать тебя. Я не должен был идти за тобой, когда увидел, как ты проходишь мимо моей двери… Я поступил неправильно. Ответственность лежит на мне.

— Я сама решила прийти.

Да как он смеет отнимать у нее власть?

— Но я старше. Я тот, кто… Тот, кому мало не покажется, если это всплывет.

Он по-прежнему не смотрел на нее. Не знал, что еще сказать. И хотел уйти. Она ясно это видела.

— Я сожалею о своем поступке, — сказал он.

Бриджет швырнула в него ручку. Она возненавидела его за эти слова.

*

Кармен!

Вот Штаны. Я совершенно запуталась. Если бы я прислушалась к твоему совету насчет здравого смысла, я бы в такое не влипла.

А теперь желаю и тебе того же. Здравый смысл — это круто. Вот бы и мне немного.

С любовью,

Би

*

— Тибби, выключи камеру.

— Карма, ну пожалуйста! Пожалуйста!

— Ты можешь надеть Штаны на интервью? — спросила Бейли.

Кармен обожгла ее взглядом, полным презрения.

— Я не собираюсь давать вам интервью. Вы вообще кем себя возомнили? Братьями Коэн? — рявкнула она.

— Кармен, для разнообразия успокойся и пойди мне навстречу, — сказала Тибби раздраженно, но при этом не зло, если такое возможно.

«Ты умеешь вызывать антагонизм, — напомнила себе Карма. — Ты вырастешь и станешь старой и вздорной. Будешь ходить с размазанной помадой и орать на детей в ресторанах».

— Хорошо.

Она переоделась в Штаны, села и стала смотреть, как Бейли налаживает камеру и все прочее оборудование. Эта девчонка была одета почти в точности как Тибби. Такая мини-Тибби с микрофоном и штативом. Даже лиловые синяки под глазами и то у них были одинаковые. У Кармен мелькнула мысль, зачем Тибби вообще возится с двенадцатилетней малявкой — ладно, дело ее. Тибби не виновата, что все ее подруги разъехались.

В комнате стало тихо. Тибби возилась с освещением. Обе кинематографистки были неимоверно серьезны.

Потом Бейли вдруг принялась распинаться перед микрофоном, словно Дэн Разер, только без яиц:

— Кармен Лоуэлл — любимая подруга Тибби с тех пор, как им было…

От этого Кармен смутилась.

— Ну, это… понимаешь, мы с Тибби сейчас в ссоре.

Тибби выключила камеру. Бейли раздраженно вскинула голову. И отмахнулась от их ссоры небрежным движением запястья.

— Вы друг друга любите. Тибби любит тебя. Это все неважно.

Кармен оторопело посмотрела на нее.

— Эй! Тебе же всего двенадцать!

— Ну и что? Я все равно права! — парировала Бейли.

— Давайте вернемся к работе, — предложила Тибби.

С каких это пор Тибби стала ставить работу превыше всего, прямо как первые поселенцы?!

— Я просто хочу сказать, что странно продолжать, не упоминая, что мы с тобой, Тибби, на днях страшно поругались, — сказала Кармен.

— Отлично, вот ты и упомянула, — сказала Тибби.

Обычно все стараются избегать конфликтов. Кармен начала опасаться, что у нее к ним, наоборот, нездоровое пристрастие. «Ты умеешь вызывать антагонизм», — напомнила она себе. Сунула руки в карманы, нащупала песчинки, забившиеся в подкладку.

— Я буду задавать вопросы, — сказала Бейли. — А ты будь собой.

Как современному миру удалось породить такую уверенную в себе двенадцатилетнюю девицу? Кто-то должен просветить ее насчет синдрома Офелии, и поскорее.

— Хорошо, — сказала Кармен. — Мне надо смотреть в камеру?

— Хочешь — смотри, — ответила Бейли.

Кармен, сидевшая на краю аккуратно застеленной кровати, положила ногу на ногу.

— Тибби говорит, твой отец этим летом снова женится, — начала Бейли.

Кармен вытаращила глаза. И бросила обвиняющий взгляд на Тибби, которая просто пожала плечами.

— Да, — придушенно ответила Кармен.

— Когда?

— Девятнадцатого августа. Спасибо, что спросила.

Бейли кивнула.

— Ты пойдешь на свадьбу?

Кармен сжала губы.

— Нет.

— А почему?

— Да что-то не хочется, — ответила Кармен.

— Ты злишься на папу? — спросила Бейли.

— Нет, не злюсь.

— Тогда почему не пойдешь на свадьбу?

— Потому что мне не нравится его новая семья. Они меня раздражают.

Кармен понимала, что говорит как избалованная капризуля.

— Почему они тебе не нравятся?

Кармен поерзала. Села ровно. Снова закинула ногу на ногу, но поменяв их местами.

— Я туда не вписываюсь.

— Почему?

— Потому что я пуэрториканка. У меня большая попа. — Кармен невольно улыбнулась.

— Так ты что имеешь в виду — что они тебе не нравятся или что ты им не нравишься?

Кармен наклонила голову к плечу. Подумала.

— Наверное, и то и другое.

— А что ты скажешь про папу?

— В каком смысле? — спросила Кармен.

— В смысле — разве не про него тут надо думать? — спросила Бейли.

Кармен встала и замахала руками на Тибби.

— Останови, останови! Что это за кино такое? — возмутилась она.

— Документальный фильм, — сказала Тибби.

— Ну да, но про что? — спросила Кармен.

— Про людей. Про всякое разное, что для них важно, — пояснила Бейли.

— И что, вы серьезно считаете, что кому-то есть дело до меня и моего отца?

Бейли пожала плечами.

— Тебе-то есть дело, — сказала она.

Кармен посмотрела на свои ногти. Они были коротко обгрызены, по бокам красовались заусеницы.

— Так почему ты бросалась камнями? — продолжала Бейли. — Наверное, жутко разозлилась.

Кармен разинула рот. И воззрилась на Тибби.

— Спасибо! Ты ей все рассказываешь?

— Только самое важное, — ответила Тибби.

У Кармен по непонятной причине слезы навернулись на глаза. Она не моргала, чтобы они не потекли и камера их не засняла.

— Я не злюсь на папу, — с нажимом повторила она.

— А почему?

Слезы набрякли в уголках глаз. Иногда, как только появляются слезы, сразу становится так себя жалко, что слез вырабатывается еще больше.

— Нет — и все, — сказала Кармен. — Я на него не злюсь.

Без толку. Слезы хлынули. Они текли вдогонку друг за другом вниз по щекам, по подбородку, по шее.

Краем уха Кармен услышала грохот и увидела, что штатив с микрофоном лежат на полу. Бейли сидела рядом с ней и держала ее за локоть — Кармен не понимала, откуда в этом жесте столько сострадания.

— Ничего, ничего, — мягко сказала Бейли.

Кармен совсем пала духом. Опустила голову и прижалась к голове Бейли. Вообще-то она могла прогнать эту незнакомую девчонку с глаз долой — но не прогнала. Забыла и про камеру, и про фильм, и про Тибби, и даже про то, что у нее есть руки и ноги и что земля вер- тится.

Миг — и Тибби уже сидит по другую сторону от нее, обхватив за талию.

— Злись, тебе можно, — сказала Бейли.

Было уже семь минут пятого, а Бейли так и не появилась. Тибби посмотрела на большие часы на стене за кассами, чтобы проверить.

Где она? Смена у Тибби всегда кончалась ровно в четыре, и Бейли никогда не опаздывала ни на минуту.

Тибби прошла к автоматическим дверям, откуда на нее повеяло жарой, и прищурилась на «Севен-Элевен» напротив. Иногда Бейли, поджидая Тибби, играла там с Брайаном в «Повелителя драконов». Сегодня Брайан играл один. Он поднял голову, и Тибби помахала ему. Он помахал в ответ.

В восемнадцать минут пятого Тибби начала волноваться всерьез. Она привыкла, что Бейли болтается рядом практически весь день напролет. Принимала это как должное. Конечно, поначалу она была против, но теперь все изменилось.

Может быть, Бейли застряла у нее под дверью — ждет, когда Лоретта впустит ее, чтобы забрать оборудование? Или фильм ей вдруг надоел?

Тибби знала Бейли, поэтому все это казалось ей неубедительным, но помогло скоротать время. Она нервно побегала по вестибюлю еще восемь минут, а потом вскочила на велосипед. Сначала заехала к себе. Ни следа Бейли. Покатила обратно, проехала на всякий случай мимо «Уоллмена». Потом помчалась к дому Бейли.

Когда Тибби постучала в дверь, никто не открыл. Несколько раз нажала на звонок. Она стояла посреди дорожки, которая вела к крыльцу, и всматривалась в окно Бейли в поисках признаков жизни, когда мимо по тротуару медленно прошла соседка.

— Ты Граффманов ищешь? — спросила она, остановившись у калитки.

— Да, Бейли, — ответила Тибби.

— Они, по-моему, часа два назад поехали в больницу. — Вид у соседки был огорченный.

Тибби подавила беспокойство, которое начало скапливаться в груди, словно тромб.

— Что-то случилось? — спросила она.

— Я точно не знаю, — ответила соседка. — Они в «Сибли».

— Спасибо! — крикнула Тибби и снова вскочила на велосипед. Нацелилась в сторону больницы и принялась изо всех сил жать на педали.

«Наверное, у Бейли просто плановый осмотр», — думала Тибби. Наверное, выкачают у нее пол-литра крови, чтобы убедиться, что лейкемия не делает с ней ничего такого, не положенного. Видно же, что Бейли нормально себя чувствует. Больные дети лежат в кровати. А Бейли постоянно крутится рядом.

Вообще-то, если это просто плановый осмотр, будет довольно диким поступком взять и примчаться, подумала Тибби, когда входила, обливаясь потом, в вестибюль гостиницы с ледяным от кондиционеров воздухом. Она побегала туда-сюда по вестибюлю, подумала, какие у нее варианты, и тут заметила миссис Граффман, которая входила в широкие больничные двери. На ней был костюм, а в руках — пакет из «Макдональдса».

— Миссис Граффман, здравствуйте. — Тибби возникла прямо у миссис Граффман перед носом. — Я подруга Бейли.

Ей смутно вспомнилось, как она недели три упорно сопротивлялась и не позволяла Бейли говорить, что они подруги.

Миссис Граффман кивнула и коротко улыбнулась:

— Естественно, я знаю, кто ты.

— Все ли… ну… все ли нормально у Бейли? — спросила Тибби. И вдруг поняла, что у нее трясутся ноги. Господи, ну и кондиционеры тут! От них и здоровый заболеет. — Вы просто на осмотр или еще что-то?

Тибби шла рядом с матерью Бейли и думала, что на самом деле ее сюда не приглашали. Ну и кто кого преследует?

Мама Бейли вдруг остановилась, и Тибби по инерции забежала чуть вперед.

— Давай присядем на минутку, — предложила миссис Граффман.

— Да. Конечно. — Тибби всмотрелась в лицо миссис Граффман. Глаза у нее были красные и усталые. Губы были как у Бейли.

Миссис Граффман отвела Тибби в тихий уголок, где стояло несколько стульев. Села. Напротив миссис Граффман стульев не было, поэтому Тибби села рядом и сильно подалась вперед.

— Тибби, я не знаю, сколько тебе известно о том, что пришлось испытать Бейли. Я знаю, что она об этом не говорит.

Тибби окостенело кивнула:

— Она об этом не говорит.

— Ты знаешь, что у нее лейкемия. Рак крови.

Тибби снова кивнула. Формулировка получилась жесткая.

— Но это же хорошо лечится, да? Дети же часто выздоравливают, и все?

Голова миссис Граффман чуть-чуть склонилась к плечу, будто стала слишком тяжелой — не удержать.

— Бейли поставили диагноз, когда ей было семь. Она прошла восемь курсов химиотерапии, облучение, а в прошлом году — пересадку костного мозга. Почти всю жизнь она провела в клинике в Хьюстоне. — Она коротко прерывисто вздохнула и снова взяла себя в руки. — Что бы мы ни делали, болезнь возвращается.

Тибби так замерзла, что у нее стучали зубы. И все волоски на руках встали дыбом.

— Неужели больше нет никакого лечения? Совсем нет? — Голос Тибби прозвучал громче и резче, чем она рассчитывала.

Мама Бейли пожала острыми плечами.

— Мы хотели дать ей хотя бы пару месяцев пожить жизнью обычного ребенка в большом мире.

— Вы имеете в виду, что просто дадите ей умереть? — возмутилась Тибби.

Миссис Граффман поморгала.

— Мы не знаем… что еще попробовать, — тоненько выговорила она. — Сейчас у Бейли тяжелая инфекция. Мы уповаем на то, что у организма хватит сил совладать с ней. — Она подняла на Тибби опухшие мокрые глаза. — Нам очень страшно. Ты должна это знать.

У Тибби вдруг заболело в груди. Дыхание стало какое-то не такое. Сердце словно заметалось внутри безо всякого ритма.

— Бейли тебя обожает, — продолжила миссис Граффман. Морщинки в углах ее рта задрожали. — Ты сделала эти два месяца лучшим временем в ее жизни. Мы с ее отцом глубоко благодарны тебе за все, что ты сделала.

— Мне надо идти, — прошептала Тибби.

Она чувствовала, что сердце у нее вот-вот взорвется и она сама тоже умрет, а она не хотела делать это в больнице.

Ты можешь избрать дорогу, которая к звездам ведет;

А я изберу такую, чтоб сама меня берегла.

Ник Дрейк

Рано утром в начале августа Лина, как всегда, позавтракала с Бапи в молчании, потом собралась и двинулась вверх по утесу на луга. Она решила вернуться в свою оливковую рощу. Нет. В его оливковую рощу.

Когда она очутилась на месте, оказалось, что цвета уже не такие, как в июне. В траве стало больше желтизны, зацвели другие цветы. Оливки на деревьях налились соком — уже не младенцы, а подростки. Ветер усилился. Мельтими, как звала его бабушка.

Возможно, Лина пришла сюда, чтобы застать его, но она сама сомневалась. Однако живопись приковывала к себе все ее мысли, заставляла забыть обо всем прочем. На несколько часов Лина, глубоко погрузившись в себя, смешивала краски и писала, прищуривалась и писала. Может быть, солнце и припекало, но она об этом уже не знала. Может быть, руки у нее и устали, но она их уже не чувствовала.

Когда тени стали слишком длинные, Лина вернулась в реальность, с небес на землю. И осмотрела на свою картину критическим, земным взглядом. И не будь она Линой, то улыбнулась бы от увиденного, а так — только ощутила улыбку внутри.

Теперь она понимала, ради чего старалась. Эту работу, свою лучшую картину, она подарит Костасу.

Она уже отчаялась когда-нибудь набраться храбрости и рассказать ему о своих чувствах. И надеялась, что эта картина скажет ему на Линином языке, что теперь она понимает: это его заповедный уголок — и просит у него прощения.

Тибби позвонила в «Уоллмен» и сказалась больной. У нее свело ногу. Дергался глаз. Воспалился пирсинг в носу. Надо отоспаться.

Она не хотела торчать на работе, пока Бейли в больнице. Она не хотела ни на миг забывать, что Бейли не придет в четыре, — ведь потом придется об этом вспоминать. Хуже всего именно тогда, когда вдруг забудешь, а потом приходится вспоминать.

Тибби с тоской заглянула в вольер Мими. В последнее время Мими была особенно сонной. Даже к еде не притронулась. Жизнь у Мими текла неторопливо, но все же жизненный цикл завершался гораздо быстрее, чем у Тибби. Почему?! Тибби хотела, чтобы они с Мими двигались вровень друг с другом.

Она подошла, постучала по стеклянной стенке. На нее неожиданно накатила волна злости и обиды, что Мими может просто взять и проспать всю эту ужасную полосу. Тибби сунула руку в вольер и потыкала указательным пальцем мягкое пузико Мими.

С Мими что-то случилось. Она была какая-то не такая. Не теплая. Комнатной температуры. Тибби в ужасе схватила ее — слишком грубо. Мими обвисла в ее ладонях. И не пошевелилась.

— Мими! Да хватит уже! — в слезах взмолилась Тибби, будто Мими устроила ей какой-то тупой свинячий розыгрыш. — Просыпайся!..

Тибби подняла Мими повыше на одной руке. Такого Мими не выносила. И обычно царапала запястье Тибби маленькими острыми коготками.

До Тибби одновременно и медленно, и панически стремительно дошло, что это больше не Мими. Только оболочка от Мими.

Где-то в ее мозге выросла стена — стена, которая не позволяла больше думать, что происходит. Мысли Тибби оказались заперты в крошечном оставшемся участке мозга. Они были больше похожи на команды из центра управления, чем на нормальные мысли.

«Положи Мими обратно в вольер. Нет, не клади. Она будет пахнуть. Отнеси ее на задний двор».

«Еще чего!» — заорала Тибби на центр управления. Этого она точно делать не будет.

Позвонить маме на работу? Позвонить ветеринару? Нет, она знает, что они скажут.

У нее появилась другая мысль. Она решительно спустилась вниз. Для разнообразия в доме царила тишина. У Тибби не осталось ни единой мысли, кроме мыслей о самом необходимом. Она положила Мими в пакет из оберточной бумаги, закрутила верх, чтобы Мими было уютно, и сунула ее в морозилку.

Тут перед Тибби мелькнула жуткая картина — как Лоретта разморозит Мими и вывалит на сковородку. Тибби рывком распахнула дверцу морозилки и спрятала Мими в глубине, за замороженными остатками торта с крестин Кэтрин: их уж точно никто не станет ни есть, ни выбрасывать.

Вот. Отлично. Значит, Мими не… Неважно. Она просто заморожена. Для такого есть какие-то технологии. Целая наука — это Тибби точно знала. Возможно, этой науке понадобится еще лет десять, чтобы развиться как следует, но Тибби не будет торопить события. Времени у нее вдоволь.

Поднявшись наверх, она рухнула на постель. Взяла ручку и блокнот с тумбочки, чтобы написать письмо Кармен, Би или Лине, но тут вдруг поняла, что ей нечего сказать.

*

Кармен!

С тех пор как я приехала сюда, в Грецию, я каждое утро завтракаю с дедушкой, и мы с ним ни разу не разговаривали. Правда, странно? Может, он думает, я чокнутая? Даю тебе слово, что сегодня выучу хотя бы три фразы по-гречески и завтра их скажу. Если лето закончится, а мы с ним так и не поговорим, я буду чувствовать, что не оправдала надежд.

Можно, когда мы все вернемся домой, попросить у тебя совета, как быть нормальным человеком? По-моему, у меня не получается.

С любовью,

Лина

*

Кармен рухнула на мамину постель, чувствуя себя так, словно у нее совсем нет кожи, и подставила маме спину почесать.

— Деточка моя, — проворковала Кристина.

— Я злюсь на папу, — объявила Кармен отчасти в одеяло.

— Еще бы!

Кармен перекатилась на спину.

— Почему мне так трудно это сказать? Вот на тебя мне очень просто злиться.

— Я заметила.

Мама немного помолчала, но Кармен чувствовала, что той есть что сказать.

— Как по-твоему, может быть, легче злиться на тех, кому доверяешь? — спросила мама тихо-тихо.

«Я доверяю папе», — едва не сказала Кармен, не успев подумать. Потом попробовала все-таки подумать.

— А почему так?

— Потому что ты уверена, что они все равно будут тебя любить.

— Папа меня любит, — тут же выпалила Кармен.

— Да, любит, — согласилась мама. Помолчала еще немного, но взгляд у нее был целеустремленный. Она улеглась рядом с Кармен на кровать. Глубоко вздохнула — и только потом заговорила снова: — Когда он уехал, тебе было очень тяжело.

— Ну да, было.

Кармен вспомнила, как в семь лет, когда ее расспрашивали, механически повторяла слова, которым научил ее папа: «Ему пришлось уехать по делам. Но мы будем видеться по-прежнему часто. Так лучше для всех нас». Верила ли она этим словам? Зачем их повторяла?

— Однажды ты разбудила меня среди ночи и спросила, знает ли папа, что тебе грустно.

Кармен перекатилась на бок и оперлась щекой на руку.

— А как ты думаешь, он знал?

Кристина помолчала.

— Я думаю, он говорил себе, что у тебя все хорошо. — Она снова умолкла. — Иногда сам говоришь себе то, что хочешь услышать.

— Тибби, ужин!

Голос папы. Папа дома.

Холодно-то как… Тибби в пижамных штанах и фланелевой рубашке вся дрожала. Наверное, папа опять включил кондиционер. С тех пор как родители сделали дома центральную систему кондиционирования, они держали дом герметически закупоренным пять месяцев в году.

— Тибби!

Тибби наконец сообразила, что надо бы что-то ему ответить.

— Тибби!

Она приоткрыла дверь и крикнула в щелку:

— Я уже поела!

— Ну хотя бы посиди с нами! — отозвался папа.

Это прозвучало как просьба, и Тибби решила, что ее можно проигнорировать. Закрыла дверь. Все равно через несколько минут Никки начнет швыряться фасолью, а у Кэтрин приключится фирменная фонтанирующая рвота — у нее был младенческий рефлюкс, — и родители забудут про Тибби, нелюдимого подростка.

Она потрогала волосы. Они были грязные — не только у корней, а все целиком, до самых кончиков. Наверное, после нее на наволочке останется сальный след.

— Тибби, солнышко! — Опять папа. Он так просто не сдается.

— Спущусь к сладкому! — заорала Тибби. Велика вероятность, что к тому времени он все забудет.

Семь часов. Можно посмотреть телевикторины, а там начнутся сериалы «Уорнер Бразерс». Все это поможет дожить до десяти вечера и дальше. Она знала, что сериалы «Уорнер Бразерс», в отличие от сериалов про скорую помощь, не имеют никакого отношения к реальной жизни. А еще есть многочасовые пафосные документалки на «Ви-Эйч-Уан» про рокеров, которые померли от передоза задолго до рождения Тибби. Под это хорошо спится.

Зазвонил телефон. Когда мама Тибби забеременела в первый раз, Тибби получила личную телефонную линию. Во второй — личный телевизор. Если телефон звонил у нее в комнате, она знала, что это звонят ей. Тибби забилась поглубже под одеяло.

Когда торчишь в кухне и ждешь, что тебе позвонит Кармен, автоответчик включается через три секунды. Когда лежишь меньше чем в шаге от телефона и прячешься от звонков, телефон может трезвонить часами, и автоответчик не сработает.

Наконец машинка щелкнула.

— Алло, Тибби. Это Бейли.

Тибби застыла. Потом отпрянула от телефона.

— Мне можно позвонить сюда по номеру пять-пять-пять-четыре-шесть-четыре-восемь. Перезвони, ладно?

Тибби дрожала под одеялом. Сосредоточенно смотрела рекламу средства от эректильной дисфункции. И очень хотела заснуть.

Она думала о том, как Мими внизу замерзает в своем маленьком пакете, а сама она замерзает здесь в большом.

Перед финальной игрой Бриджет переодевалась долго-долго. Другие девочки прицепили на футболки картинки с красивыми тако. Не будь Бриджет на нуле, она бы с радостью поддержала затею.

Каждая команда украсила свои ворота серпантином. С одной стороны поля стоял стол с пирамидой из арбузов.

Бутсы стали ей великоваты. Бриджет чувствовала, что похудела. Ее метаболизм требовал непрерывного питания. Но разве можно похудеть в ступнях?

— Бриджет, где ты была? — спросила Молли.

Бриджет знала, что утром была неофициальная тренировка.

— Набиралась сил перед большой игрой, — сказала Бриджет.

Молли не хватило чуткости заподозрить что-то еще, а Бриджет и не хотела ни во что ее посвящать.

— В общем, слушайте, «Такос», — сказала Молли. — У нас серьезная игра. «Лос Кокос» поймали волну. Как вы вчера видели, они на подъеме. Нам придется вложиться по максимуму, чтобы победить.

Бриджет сделала себе мысленную заметку никогда не говорить «вложиться по максимуму».

Молли повернулась к ней, вся прямо сияя от сознания собственного великодушия.

— Готова, Би? Покажи себя. Сегодня можешь делать все, что хочешь.

Остальные девочки разразились приветственными криками. Бриджет просто стояла. Ее запихивали в защиту. Запихивали в ворота. На нее орали, когда она вела мяч больше двух метров.

— Кажется, я забыла, как это делается, — выговорила она.

С первых секунд игры Бриджет едва шевелилась. Держалась робко. Не гналась за мячом. Когда он попадал к ней, она передавала его кому-нибудь. От этого ее команда растерялась и утратила искру. Они привыкли заражаться ее пылом. В первые пять минут «Лос Кокос» забили два мяча.

Молли подала рефери сигнал прервать игру. Посмотрела на Би, словно не узнавала ее.

— Бриджет, ну давай! Играй! Какая муха тебя укусила?

В этот момент Бриджет по-настоящему возненавидела Молли. Ей всегда бывало трудно с властными фигурами.

— Вы не нашли мне применения, когда я играла хорошо. Теперь я играю плохо. Извините.

Молли рассвирепела.

— Ты что, наказываешь меня?

— А вы что — наказывали меня?

— Я тренер, черт подери! Я пытаюсь сделать из тебя не выскочку, а настоящего футболиста!

— Я и есть настоящий футболист, — сказала Бриджет и ушла с поля.

Твои поступки говорят так громко, что я не слышу твоих слов.

Ральф Уолдо Эмерсон

Сначала Тибби принесла наверх коробку пончиков «Энтенманнс» с обсыпкой, но потом обсыпка напомнила ей помет морских свинок, и она ринулась обратно в кухню и сунула коробку подальше в шкафчик.

Можно было бы взять мороженое, но не хотелось лезть туда, где оно лежало. В результате она схватила упаковку мармеладок в виде динозавров, любимое лакомство Никки, и утащила наверх. Не сводя глаз с Рики Лейк, она методично сжевала восемь пакетиков кричаще-ярких желейных динозавров и бросила на пол восемь серебристых оберток.

Под шоу Джерри Спрингера она выпила два литра имбирного лимонада. Потом ее вырвало радужной шипучкой, как в мультиках. Потом она немного посмотрела телемагазин.

Ближе к концу передачи Опры Уинфри зазвонил телефон. Тибби прибавила звук. Ей не хотелось пропустить ни слова. Опра была такая понимающая.[7]

Как она ни старалась не обращать внимания на автоответчик, она все равно слышала, что он говорит.

— Тибби? Это Робин Граффман, мама Бейли. — Долгая пауза. — Если можно, позвони ей или зайди. Телефон пять-пять-пять-четыре-шесть-четыре-восемь. Четыреста сорок восьмая палата. Четвертый этаж, от лифта сразу налево. Бейли была бы очень рада увидеть тебя.

Тибби почувствовала, как в груди снова нарастает боль. Сердце билось неправильно. Боль ударила в висок. У нее, Тибби, одновременно инфаркт и инсульт.

Тибби посмотрела на вольер Мими. Вот было бы здорово свернуться в этих мягких опилках, вдыхая солоноватый звериный запах Мими, и проспать до самой смерти. Наверное, это нетрудно.

Кармен набрала номер. Она подумала было, что повесит трубку, если услышит женский голос, но не повесила.

— Лидия, это Кармен. Можно поговорить с папой?

— Конечно! — торопливо выпалила Лидия.

Неужели Кармен всерьез думала, что Лидия решит обсудить что-то неприятное?

Папа взял трубку почти сразу.

— Алло? — Кармен различила в этом голосе и облегчение, и страх.

— Папа, это Кармен.

— Я знаю. Рад, что ты позвонила. — По голосу было понятно, что в общем и целом он и правда рад. — Я получил твою посылку. Спасибо, что подумала.

— А… Хорошо, — сказала Кармен.

У нее возникло ощущение, что ее затаскивают обратно в зону комфорта. Теперь можно извиниться, и папа отнесется к ней с глубочайшим пониманием. Две минуты — и все снова будет в шоколаде. Жизнь потечет своим чередом.

Надо бороться.

— Папа, мне надо кое-что тебе сказать.

Она ощутила в его молчании требование воздержаться. Или это она сама от себя требовала?

— Я слушаю.

«Давай, давай, давай! — скомандовала она себе. — Не оглядывайся!»

— Я на тебя очень злюсь, — сказала она, запинаясь. И была рада, что он ничего не ответил. Набрала побольше воздуху и впилась ногтем в кожу на большом пальце. — Я… понимаешь, мне обидно. Я думала, мы проведем лето вдвоем, только мы с тобой. И я думаю, честное слово, что было бы гораздо лучше, если бы ты рассказал мне заранее, что теперь живешь в семье Лидии. — Голос у нее дрожал и срывался.

— Кармен… Прости меня, пожалуйста. Я сам жалею, что не предупредил тебя. Это было ошибкой с моей стороны. Да, я виноват перед тобой.

Он замолк, словно этим было все сказано. Снова пытался завершить разговор. Прижечь рану, пока кровь не хлынула снова.

Кармен не пошла ему навстречу.

— Я еще не закончила, — объявила она.

Он молчал.

Кармен дала себе несколько секунд отдыха, чтобы голос стал ровным.

— Ты нашел себе новую семью, и я в нее не вписываюсь. — Все равно голос звучал тоненько и беззащитно. — У тебя новая семья, новые дети… Н-но как же я?

Ну все — она сошла с рельсов и кувырком летела под гору. Наружу рвались чувства, о которых она у себя и не подозревала.

— А чем были плохи мы с мамой? — воскликнула она со страдальческим надломом. Слезы текли ручьем. Даже если он не слышит ее, ей все равно — она говорила и говорила и не могла перестать. — Чем тебя не устраивала старая семья? Почему ты бросил нас? Зачем пообещал мне… что мы будем ближе прежнего? — Она осеклась, перевела дыхание. — Зачем твердил, что это так, когда на самом деле нет? — Она уже всхлипывала и не сдерживалась.

Слова вздымались и опадали на волнах рыданий. Кармен не знала, понимает ли отец, что она говорит.

— Почему Пол ездит к своему отцу-пьянице раз в месяц, а ты навещаешь меня два-три раза в год? Я ведь ничего плохого не сделала, правда?

Тут она вообще забросила слова и стала просто плакать — и плакала, возможно, долго, она сама не знала. Потом понемногу успокоилась. Отец еще здесь?

Когда она прижала трубку к уху и прислушалась, до нее донеслись какие-то приглушенные звуки. Вздохи. Не сухие — влажные.

— Прости меня, Кармен, — проговорил папа. — Пожалуйста, прости меня.

Кармен подумала, что ему, возможно, стоит поверить, поскольку впервые в жизни услышала, что он тоже плачет.

Назавтра днем Тибби как раз задремывала под одеялом, когда в дверь постучали.

— Нельзя! — рявкнула она.

Кто это может быть? Родители на работе, а Лоретту Тибби запугала так, что та никогда к ней не совалась.

— Тибби?

— Нельзя! — повторила она.

Дверь приоткрылась. В нее сунулась голова Кармен.

Едва Кармен увидела, как кошмарно выглядит Тибби и сколько мусора валяется кучами на полу и на кровати, как лицо у нее вытянулось от испуга.

— Тибби, что происходит? — мягко спросила она. — Что с тобой?

— Мне норм! — заорала Тибби и забилась поглубже в постель. — Уйди, пожалуйста! — Она прибавила звук. Сейчас кончится реклама и снова начнется шоу Опры.

— Что ты такое смотришь? — спросила Кармен.

Шторы были задернуты, в полумраке виднелся только телевизор и чудовищные нагромождения хлама.

— Опру. Она, знаешь ли, очень понимающая, — огрызнулась Тибби.

Кармен прошла между грудами хлама и села на край постели Тибби. Это было подтверждение, что она не на шутку встревожена, — вообще-то Кармен терпеть не могла беспорядок, устроенный кем-то другим.

— Тибби, прошу тебя, расскажи, что происходит. Ты меня пугаешь.

— Я не хочу говорить, — каменным голосом ответила Тибби. — Я хочу, чтобы ты ушла.

Телефон снова зазвонил. Тибби покосилась на него исподлобья, словно на гремучую змею.

— Не трогай, — приказала она.

— Би-и-и-ип, — сказал автоответчик.

Тибби вдруг потянулась к нему, стала лихорадочно искать ручку громкости. Уронила все на пол.

Но голос из автоответчика прозвучал громко и четко.

— Тибби! Это снова мама Бейли. Хочу, чтобы ты знала, что здесь происходит. У Бейли все не очень хорошо. У нее инфекция и… — Тибби услышала, как мама Бейли резко вздохнула. Прозвучало это так, будто у нее легкие заполнены водой. — Мы… мы бы очень хотели, чтобы ты навестила ее. Это очень важно для Бейли. — Она всхлипнула и положила трубку.

Тибби не могла смотреть на Кармен. Не хотела ничего видеть. Чувствовала, как глаза Кармен бурят узенькие туннели прямо в ее мозг. Чувствовала, как рука Кармен обнимает ее за плечи. Тибби отвернулась. Под веками у нее набухало бессчетное множество слез.

— Прошу тебя, уйди. — Голос у Тибби дрожал.

Кармен, будучи Кармен, поцеловала Тибби в висок и встала, чтобы уйти.

— Спасибо, — шепнула Тибби ей вслед.

Увы, Кармен, будучи все-таки Кармен, снова появилась в комнате Тибби примерно через час безо всякого приглашения. На этот раз она даже не постучала. Просто возникла.

— Тибби, ты должна ее навестить, — тихо проговорила Кармен, вторгшись в полудрему Тибби с края постели.

— Уйди, — заплетающимся языком приказала Тибби. — Я не могу пошевелиться.

Кармен глубоко вздохнула:

— Нет, можешь. Я принесла тебе Штаны.

Она положила их у ног Тибби. Это было единственное место в комнате, где их не поглотил бы голодный хлам.

— Надевай и иди.

— Нет, — просипела Тибби.

Кармен скрылась за дверью.

Тибби тряслась и стучала зубами. Как Кармен не понимает, что сердце у нее останавливается, в мозгу аневризма, а пирсинг в носу воспалился?

Она провалилась в коматозный сон на несколько часов, а проснувшись, увидела, что Штаны светятся прямо ей в лицо в голубоватом сиянии «Сегодня вечером с Джеем Лено». Штаны говорили ей, что она просто гадина, и были правы. Тибби забралась поглубже в постель, почувствовала их тяжесть на своих ступнях и лодыжках. Они словно бы весили десять кило. Разве можно ходить в таких тяжеленных штанах?!

— Удивите себя, — посоветовал ей Джей Лено.

Тибби вытаращилась на него. Нет, он ничего такого не говорил.

Она в ужасе вскочила с постели, сбившееся с ритма сердце колотилось. А вдруг времени уже не осталось? Вдруг оно уже упущено?

Тибби стянула низ от пижамы и натянула Штаны. Сунула ноги в пару сабо с шерстяной подкладкой. Волосы успели засалиться до того, что словно бы вынырнули по ту сторону сальности и снова стали чистыми на вид.

Уже на улице Тибби сообразила, что скоро полночь, а на ней пижамная кофта. Пустят ли ее в больнице к Бейли в полночь? Вроде бы посещение разрешено до восьми.

Она побежала обратно и выволокла велосипед из открытого гаража. Времени мало. Бейли боится времени.

Тибби помчалась по улицам. Светофоры на Висконсин-авеню мигали желтым.

Главный вход в больницу был по большей части темный, но вход в приемный покой ярко светился. Тибби вошла туда и прошагала мимо разнообразных страдальцев на пластиковых стульях. Когда просидишь несколько часов в очереди, заскучаешь даже в отделении скорой помощи.

К счастью, женщина на стойке регистрации как раз за чем-то нагнулась. Тибби прошагала мимо и стала искать лифт.

— Тебе помочь? — спросила проходившая мимо медсестра.

— Я, ну, это, маму ищу, — неловко соврала Тибби и зашагала дальше.

Медсестра не погналась за ней. Тибби поднялась по пожарной лестнице в основной вестибюль, потопталась на площадке, пока горизонт полностью не расчистился, и помчалась к лифту.

В лифте ехал усталый врач. Тибби принялась лихорадочно сочинять себе легенду, но потом поняла — ему не до нее. Ему есть о чем подумать, помимо оплошностей больничной охраны.

Тибби вышла на четвертом этаже и тут же юркнула в дверь отделения. На этаже было тихо-тихо. Уголок для посетителей был слева, но знак показывал, что в палату номер четыреста сорок восемь — это направо. В конце коридора, который вел туда, был сестринский пост. Тибби, едва дыша, поползла туда по стеночке, будто паук. Слава богу, до палаты номер четыреста сорок восемь оказалось недалеко.

Дверь была приоткрыта. Она скользнула внутрь.

И забуксовала в маленьком тамбуре. Отсюда было видно, как на огромном телеэкране под потолком Джей Лено шутит свои шутки в полной тишине. Никаких родителей в креслах у окна она не увидела. Придется заставить себя войти.

Она боялась, что увидит другую Бейли — оболочку от Бейли. Но спавшая на койке девочка была та самая, которую она знала. Только у нее торчали какие-то трубочки из запястья и еще одна из носа. Тибби услышала, как из ее собственного горла вырывается тоненький вздох. Здесь, в палате, витали такие чувства, что она не могла от них отгородиться.

Бейли была совсем малюсенькая под одеялом. Тибби видела, как пульсирует жилка на шее. И нежно взяла Бейли за руку. Кисть была словно сделана из птичьих косточек.

— Привет, Бейли, это я, — прошептала Тибби. — Девушка из «Уоллмена».

Бейли была до того крошечная, что для Тибби оставалось полно места, чтобы сесть на постель рядом с ней. Глаза у Бейли были закрыты. Тибби поднесла руку Бейли к своей груди и прижала. Когда у нее начали слипаться глаза, она осторожно прилегла и положила голову на подушку рядом с Бейли. Ощутила, как волосы Бейли мягко щекочут ей щеку. Слезы бежали из глаз, стекали по ее вискам в уши, попадали на волосы Бейли. Тибби надеялась, что это ничего.

Она останется здесь и будет держать Бейли за руку до конца времен, чтобы Бейли больше не боялась, что времени у нее мало.

Вечером праздновали Коймисис тис Теотоку — Успение Богородицы. В Греческой православной церкви это главный праздник после Пасхи. Лина и Эффи пошли с бабушкой и дедушкой на литургию в маленькую простую прелестную церковь. После этого был небольшой крестный ход, а затем весь городок принялся есть и пить.

Бабушка состояла в комиссии по десертам, поэтому они с Эффи напекли десятки противней баклавы — печенья из нежнейшего слоеного теста с начинкой из всех мыслимых видов орехов. Лето близилось к концу, и бабушка взялась за обучение Эффи с удвоенной силой.

Лина выпила бокал крепкого, резкого на вкус красного вина, и от него ее охватили грусть и усталость. Она поднялась к себе в комнату и села в темноте у окна, чтобы оттуда наблюдать за празднованиями со стороны. Это был ее любимый способ веселиться.

Ей было видно столы, расставленные вдоль их улицы и на маленькой площади в нескольких шагах за домом Костаса. После полуночи веселье стало особенно бурным. Мужчины напились узо и, когда зазвучала музыка, разошлись вовсю. Даже на лице у Бапи играла широкая глупая улыбка.

Эффи тоже выпила несколько бокалов вина. В Греции не было запрета на алкоголь до определенного возраста. Более того, по торжественным случаям бабушка с дедушкой настойчиво наливали Эффи и Лине вина, в результате чего Эффи интересовалась выпивкой значительно меньше, чем если бы ей запрещали.

Но сегодня Эффи раскраснелась и расшалилась. Лина видела, как ее сестра станцевала под несколько песен с официантом Андреасом, а потом ускользнула с ним куда-то в проулок. Лина не беспокоилась за нее. Эффи была на первый взгляд девица пылкая, но только на первый взгляд, а на самом деле Лина, пожалуй, не знала другого настолько здравомыслящего человека. Эффи обожала мальчишек, но даже в четырнадцать лет не стала бы забывать о себе ради них.

Сегодня в Ии пылали сразу две одинаково яркие полные луны — одна в небесах, другая в море. Если бы Лина не знала, которая из них настоящая, ни за что бы не отличила.

Она видела в лунном свете лицо Костаса. Он не заметил отсутствия Лины, ему все равно. Она не сомневалась в этом.

«А я бы хотела, чтобы ты заметил», — телепатически сказала ему Лина и сразу захотела забрать свои слова обратно.

Она видела, как Костас подошел к ее бабушке. Валия поднялась на цыпочки, обняла его и поцеловала с таким жаром, что Лина испугалась, как бы она не задушила его. Вид у Костаса был радостный. Он шепнул что-то на ухо Валии, и она улыбнулась. И они пустились танцевать.

Над площадью засверкали по-провинциальному простенькие фейерверки. Но почему-то именно такие производят особенно сильное впечатление, подумала Лина, ощутив легкий холодок по коже. В отличие от роскошных диснеевских, такие самодельные фейерверки обладают незатейливым очарованием, которое находит отклик в сердце. В них чувствуется опасность, чувствуется, сколько сил в них вложено, а когда зрелище слишком лакированное, обо всем этом не задумываешься.

Костас закружил бабушку. Она, хохоча, сумела устоять на ногах. На последнем такте песни Костас с шиком заставил бабушку отклониться назад, поддерживая ее за поясницу, да так, что она едва не встала на мостик. Лина еще не видела, чтобы бабушка была так счастлива.

Она всмотрелась в лица девушек на тротуарах. Было ясно, что Костас служит предметом страстного обожания всех немногочисленных девушек в Ии, но он предпочитал танцевать со всеми их бабушками, со всеми женщинами, растившими его, изливавшими на него любовь, которую не растратили на своих детей и внуков в дальних краях. Горький факт островной жизни состоял в том, что целым поколениям приходилось строить настоящую жизнь где-то в других местах.

Лина не вытирала слез, и они стекали по подбородку на шею. Она сама не знала, что оплакивает.

Праздник затянулся допоздна, но даже после этого Лина не могла заснуть. Сидела у окна и смотрела на луну. Ждала, когда бриз распушит края морской луны. И представляла себе, как все счастливые обитатели Ии погружаются в сон — в хмельной сон.

Но когда она слегка высунулась из окна, оказалось, что из дальнего окна третьего этажа торчит еще пара локтей. Это были морщинистые локти Бапи. Он сидел у своего окна и глядел на две луны — совсем как она.

Лина улыбнулась — и внутри, и снаружи. На Санторине она узнала кое-что важное. Она не похожа на родителей и сестру, зато очень похожа на своего Бапи — гордого, молчаливого, опасливого. К счастью для Бапи, раз в жизни он нашел в себе силы попытать счастья в любви с той, кто умеет ее дарить.

Лина вознесла молитву двум лунам, чтобы и она нашла в себе эти силы.

Сплошной скулельник. Заворотник. Слезеда. Чертверг. Хряпница. Страдота.

Джеймс Джойс

Назавтра Лина заспалась. Ну то есть не заспалась, а просто провалялась в постели несколько часов, хотя уже проснулась, не понимая, куда себя деть. Ее бросало из крайности в крайность — то обуревала кипучая энергия, то одолевала апатия.

Конец затянувшемуся утру положила Эффи — она замолотила в дверь, потому что ей нужно было совершить набег на платяной шкаф Лины в поисках чего-нибудь интересненького.

— Что с тобой? — спросила Эффи через плечо, беззастенчиво роясь в вещах сестры.

— Что-то устала, — заявила Лина.

Эффи взглянула на нее с подозрением.

— Как все прошло вчера вечером? — спросила Лина, чтобы сменить тему.

Глаза у Эффи вспыхнули, и она так и затараторила:

— Фантастически здорово! Андреас целуется лучше всех на свете. Гораздо лучше любого парня в Америке.

— Ты говорила, — кисло заметила Лина. — Кроме того, тебе четырнадцать.

Эффи вдруг перестала греметь вешалками. Застыла на месте.

— Что случилось? — испугалась Лина. Ей всегда становилось не по себе, когда Эффи затихала.

— Боже мой! — выдохнула Эффи.

— Что?! — закричала Лина.

И съежилась, когда услышала шелест бумаги и увидела, что у Эффи в руках. Портрет Костаса, который она нарисовала.

— Боже мой, — повторила Эффи, на этот раз медленнее. Повернулась к Лине так, будто увидела на нее с неожиданной стороны. — Поверить не могу.

— Что? — Словарный запас Лины сократился, похоже, до одного этого слова.

— Поверить не могу.

— Что?! — снова закричала Лина и села в постели.

— Ты влюбилась в Костаса! — обвинительным тоном припечатала Эффи.

— Ничего я не влюбилась!

Если Лина и не понимала раньше, что любит Костаса, теперь до нее дошло. Потому что почувствовала — она только что сказала неправду.

— Еще как влюбилась. А самое печальное — ты такая трусиха, что ничего не собираешься делать, только кукситься.

Лина забралась обратно под одеяло. Эффи, как всегда, описала ее сложное и мучительное душевное состояние одной фразой.

— Просто признай, — напирала Эффи.

Лина не желала ничего признавать. Упрямо скрестила руки на пижамной кофте.

— Ну и ладно, — сказала Эффи. — И так все ясно.

— А вот и нет, все не так! — по-детски огрызнулась Лина.

Эффи села на постель. Лицо ее посерьезнело.

— Лина, послушай меня, а? У нас тут осталось мало времени. Ты влюблена. Я никогда ничего подобного не видела. Тебе надо набраться храбрости, ясно? Ты должна пойти и рассказать Костасу о своих чувствах. Богом клянусь, если ты этого не сделаешь, то будешь жалеть весь остаток своей жалкой трусливой жизни!

Лина понимала, что все это правда. Эффи так прямолинейно разложила все по полочкам, что Лина даже не стала пытаться что-то опровергать.

— Эф, — еле выговорила она голосом, выдававшим кровавую внутреннюю пытку, — а вдруг я ему больше не нравлюсь?

Эффи задумалась. Лина ждала и надеялась — надеялась, что ее подбодрят. Она хотела, чтобы Эффи сказала, что Костас, безусловно, тоже любит Лину. А как же иначе? Но Эффи ничего такого не сказала. Вместо этого она взяла Лину за руку.

— Поэтому я и говорю, что надо набраться храбрости.

Когда Тибби проснулась на больничной койке, Бейли смотрела на нее. Как и медсестра, которая принесла Бейли поднос с завтраком. Бейли была явно довольна. Медсестра — несколько раздосадована.

— Надеюсь, ты хорошо поспала, — сказала медсестра, глядя на Тибби исподлобья, и холодно улыбнулась уголком рта.

Тибби сползла с койки.

— Извините, — сонно сказала она.

На подушке Тибби осталось пятнышко ее слюны.

Медсестра покачала головой. Она не то чтобы сердилась.

— Миссис Граффман очень удивилась, когда обнаружила тебя здесь ночью, — сказала она Тибби. — Советую в следующий раз прийти в часы посещений. — Она перевела взгляд с Тибби на Бейли. — Я слышала, ты знаешь эту юную леди.

Бейли кивнула. Она по-прежнему лежала, но глаза были ясные.

— Спасибо, — сказала Тибби.

Медсестра посмотрела на график в ногах койки Бейли.

— Я вернусь через несколько минут на случай, если тебе нужно помочь с завтраком. — Она глазами показала на поднос.

— Не нужно, — сказала Бейли.

Перед уходом медсестра сурово посмотрела на Тибби.

— Не вздумай есть ее завтрак.

— Не буду, — пообещала Тибби.

— Ложись обратно. — Бейли слегка похлопала ладонью по койке.

Тибби забралась к ней.

— Привет, — сказала она. И едва не спросила: «Как ты себя чувствуешь?» — но сумела сдержаться.

— Ты в Штанах, — заметила Бейли.

— Мне нужна была помощь, — объяснила Тибби.

Бейли кивнула.

— Мими умерла.

Тибби сама не верила, что произнесла эти слова. И безо всякого предупреждения заплакала крупными мокрыми слезами.

По щеке у Бейли поползла одна нежная капелька.

— Я так и знала, что случилось что-то плохое.

— Прости меня, — сказала Тибби.

Бейли помотала головой, пресекая поток извинений.

— Я чувствовала ночью, что ты здесь. Мне от этого снились хорошие сны.

— Я рада.

Бейли посмотрела на часы.

— Тебе пора. Твоя смена начнется через тринадцать минут.

— Что? — искренне не поняла Тибби.

— В «Уоллмене».

Тибби отмахнулась от всего этого разом:

— Да плевать.

Бейли была серьезна.

— Нельзя так. Это твоя работа. Дункан рассчитывает на тебя, знаешь ли. Иди.

Тибби не поверила своим ушам.

— Ты правда хочешь, чтобы я ушла?!

— Да. — Бейли немного смягчилась. — Но я хочу, чтобы ты потом вернулась.

— Вернусь, — сказала Тибби.

Когда она вышла в вестибюль, там сидела Кармен. При виде Тибби она встала и обняла ее. А Тибби обняла ее в ответ.

— Мне надо на работу, — окоченело сказала Тибби.

Кармен кивнула.

— Я тебя провожу.

— У меня тут велосипед.

— Я провожу тебя вместе с велосипедом, — сказала Кармен. — Ой, погоди! — Кармен остановилась у самых раздвижных дверей больницы. — Мне нужны Штаны.

— Прямо сейчас?

— Ну да, — сказала Кармен.

— Я тут типа в них, — напомнила Тибби.

Кармен взяла ее за руку и потащила в туалет. Там она сняла свои небесно-голубые клеши и вручила Тибби.

Все-таки Штаны были волшебные — и это лишний раз доказывало то, как фантастически выглядела в них Кармен и какой нелепый и дурацкий вид был у Тибби в ее небесно-голубых клешах.

Хотя последние две недели Кармен спала до десяти, утром девятнадцатого августа она вскочила с постели с рассветом. Она точно знала, что делать. Натянула Штаны, порадовавшись уютной идеальной посадке на бедрах. Чувство было такое, будто они любят ее. Кармен сунула ноги в леопардовые босоножки и быстро застегнула жемчужные пуговицы черной блузки с отложным воротником. Распустила пышные волосы, еще чистые — она вымыла голову накануне. Вдела в уши серебряные серьги-кольца.

Оставила на кухонном столе записку для мамы и, двинувшись к двери, услышала телефонный звонок. Судя по номеру на определителе, это был мистер Браттл. Пусть себе звонит в свое удовольствие. Сегодня она не станет мучить его.

Она села на автобус, приехала в аэропорт, а там забрала в кассе дорогой билет туда и обратно, который забронировала вчера вечером, оплатив отцовской кредитной карточкой, которую он дал ей «на крайний случай и на книги».

Все два часа полета до Чарльстона она мирно проспала на трех сиденьях и проснулась только поесть. На этот раз она съела и яблоко тоже.

Она немного посидела в международном аэропорту Чарльстона и почитала журналы, а потом взяла такси и поехала в Епископальную церковь на Митинг-стрит. Виргинские дубы и бородатые пекановые деревья были ей уже знакомы, и это радовало.

Она приехала за несколько минут до начала церемонии. Распорядители уже обо всем распорядились, а гости расселись среди гигантских букетов из белых и фиолетовых цветов. Не привлекая к себе внимания, Кармен устроилась в заднем ряду, где было полутемно. Во втором ряду она увидела двух из своих теток. Рядом с тетками сидела ее приемная бабушка — мачеха отца, которую никто не любил. Больше Кармен не знала никого из гостей на отцовской стороне от прохода. Как это грустно, когда у супругов вроде бы есть друзья семьи, но стоит им расстаться, как они их мгновенно теряют.

Тут в боковую дверь вошел отец — высокий и солидный в смокинге, а рядом с ним шел Пол в таком же смокинге. Кармен поняла, что он пригласил Пола в шаферы. Она подождала прилива желчи — но ничего не произошло. Пол относился к своей роли шафера очень серьезно. Альберт и Пол прекрасно смотрелись рядом — оба светловолосые и одного роста. Кармен поняла, что отцу очень повезло.

Заиграла музыка, возвестившая выход невесты. Первой показалась Криста — сущая конфетка в своем платье. Кармен решила, что она выглядит очень мило. Кожа у нее была такая бледная, словно сквозь нее просвечивала синева. Потом музыка стала немного громче, и после драматической паузы появилась Лидия.

Все-таки в свадьбах есть что-то особенное. Было неважно, что Лидии уже за сорок и на ней безвкусное платье. Она шла по проходу, преображенная счастьем, и Кармен почувствовала, что тронута — как и положено. Улыбка Лидии была идеальной улыбкой невесты — застенчивой, но уверенной. А в глазах отца читалось ликование при виде невесты во всем ее великолепии.

Она подошла к нему, и все четверо — вся семья — выстроились перед алтарем тесным полукругом.

Когда Кармен увидела, как они стоят, ей на миг стало больно. «Они хотели, чтобы ты тоже там была. Тебе положено тоже там стоять».

А затем Кармен отдалась гипнозу мерных движений руки виолончелиста, аромата свечей, монотонной речи священника. Она забыла, что она дочь жениха и одета не по случаю. И словно бы покинула тело и взмыла ввысь, под своды, откуда было видно все-все — картину в целом.

Лишь когда они прошли по проходу обратно и отец поймал ее взгляд, это вернуло ее из-под купола в тело. Лицо у папы было такое, что Кармен захотелось остаться на земле.

Диана умудрилась напечь для нее шоколадного печенья в лагерной кухне. Олли пыталась массировать ей спину. Эмили предложила Бриджет на время свой плеер.

Они все волновались за нее. Она слышала, как они шептались, когда думали, что она спит.

Назавтра вечером она пошла с ними на ужин — просто потому, что ей надоело, что они кудахчут вокруг и заботливо суют ей вкусненькое. Под ее кроватью накопилась гора тухлой еды.

После ужина пришел Эрик и пригласил ее прогуляться с ним. Ее удивило такое предложение от человека, который боялся попасться. Она согласилась.

Они прошли за мыс на главную часть бухты Койота. Молча оставили позади кемперы и оказались в уединенном уголке в самом конце, где песок захватили пальмы и кактусы. За спинами у них полыхал закат.

— Я беспокоился за тебя. После вчерашней игры и вообще…

По глазам было видно, что он не врет.

Она кивнула.

— Я не всегда играю хорошо.

— Но у тебя потрясающий талант, Бриджет. Ты наверняка сама знаешь. Знаешь, что все здесь считают тебя звездой.

Бриджет любила комплименты, как и все, но в этой похвале не нуждалась. Она и так знала себе цену.

Эрик вырыл ямку в песке. Разгладил рукой ее края.

— Я боялся, что то, что произошло между нами… Боялся, что сделал тебе больно. Наверное, тогда я сам этого не понимал.

Она снова кивнула.

— Ох. Жаль, что я сразу не сообразил.

— Я тебя не предупредила. Откуда тебе было знать?

Он расширил ямку в песке. Потом стал зарывать ее обратно.

— Знаешь, Бриджет, когда мы с тобой познакомились, ты держалась со мной так уверенно и так… сексуально. Я думал, ты старше, чем есть. Теперь я понимаю, как ошибся. У тебя мало опыта. Тебе всего шестнадцать.

— Пятнадцать.

Он застонал.

— Да ты что?!..

— Извини. Я просто говорю по-честному, — отозвалась она.

— А раньше ты не могла сказать по-честному?

Губы у Бриджет задрожали. Эрик явно пожалел о своих словах. Придвинулся поближе и обнял ее за плечи. И размеренно заговорил:

— Вот что я хочу тебе сказать. Возможно, это наш последний разговор, поэтому я хочу, чтобы ты его запомнила. Ладно?

— Ладно, — пробурчала она.

Он глубоко вздохнул.

— Человеку, который вообще-то работает тут тренером, трудно в таком признаваться, поэтому слушай. — Он посмотрел в небо в поисках подсказки. — Этим летом ты штурмом взяла мою жизнь. Ты была в моей постели, была со мной каждую ночь с первого дня, когда я тебя увидел. — Он положил руку ей на волосы. — С того дня, когда мы вместе купались. Вместе бегали. Вместе танцевали. С того дня, когда я впервые увидел твою игру… Би, можешь считать, что я зациклен на футболе, не ошибешься, но когда я увидел, как ты играешь, то завелся не на шутку.

Она бледно улыбнулась.

— Вот почему я боюсь тебя до икоты. Потому что ты для меня слишком красивая, слишком сексуальная, слишком юная. Ты же и сама это понимаешь, правда?

Бриджет сильно сомневалась, что слишком юная для него, но понимала, что была слишком юной для того, чем занималась с ним. И кивнула.

— И теперь, после того когда я был так близок к тебе, я не могу смотреть на тебя и не думать, как это было.

Ей захотелось плакать. В глазах набухли крупные дрожащие слезы.

Он взял ее лицо в ладони.

— Послушай, Би. Когда-нибудь — когда тебе будет, скажем, двадцать, — я снова увижу тебя. Ты станешь футбольной звездой и первой красавицей в каком-нибудь классном университете, и за тобой будут гоняться миллионы парней гораздо интереснее меня. И знаешь что? Я тебя найду и буду молиться, чтобы ты по-прежнему хотела меня.

Он держал в руках две пряди ее волос, словно какую-то драгоценность.

— Если бы я встретил тебя снова в другое время и при других обстоятельствах, я позволил бы себе боготворить тебя, как ты того заслуживаешь. Но сейчас не могу.

Она снова кивнула и дала слезам волю.

Она хотела, чтобы его признание в любви помогло ей. Очень хотела. И знала, что и Эрик этого хочет. Правду он сказал или нет, он думал, что ей от этого станет легче, — и очень-очень хотел, чтобы стало.

Но ей не это было нужно. Ей нужно было что-то большое, как звезды, а он сидел здесь, на песке, так тихо, что она его почти и не слышала.

Хватит ли мне целого мира?

Джейн Френсис

Папа Кармен долго обнимал ее под тентом во дворе. Когда он наконец выпустил ее, на глазах у него были слезы. Она только радовалась, что он ничего не сказал. И так было ясно, что он имеет в виду.

Лидия тоже ее обняла. Исключительно из чувства долга, но Кармен было все равно. Если Лидия настолько любит папу, тем лучше. Криста клюнула ее в щеку, а Пол пожал руку.

— С возвращением, — сказал он.

Если кто-то и заметил, что она в джинсах, никто ее ни в чем не упрекнул.

— Родственники жениха и невесты! Официальная фотосессия! — объявила пожилая ассистентка фотографа, не обратив внимания, что вторгается в самый неподходящий момент. — Родственники жениха и невесты! Соберитесь под магнолией! — крикнула она Кристе прямо в ухо. Как будто их была целая толпа, а не всего четыре человека.

Кармен двинулась было к столу с напитками, но отец поймал ее за руку.

— Идем, — сказал он. — Твое место с нами.

— Но я же… — Кармен показала на Штаны.

Отец только отмахнулся.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он, и она ему поверила.

Она позировала вместе со всеми. Отдельно с Кристой и Полом. Отдельно с Лидией и папой. Отдельно с папой. Старушка ассистентка сделала какое-то кислое замечание относительно джинсов Кармен, но больше никто не сказал ни слова. Кармен невольно восхитилась тем, как спокойно Лидия разрешает смуглой девочке в обычных синих джинсах марать свои сказочные свадебные фотографии.

Часть свадьбы, посвященная угощению, промелькнула незаметно. Кармен вела светскую беседу со своими слегка чокнутыми тетками, пока жених с невестой не вышли на помост для танцев под громкие аплодисменты. Вскоре после этого за спинкой ее стула появился Пол.

— Можно пригласить тебя на танец? — чинно спросил он и слегка поклонился.

Кармен встала, дав себе слово не волноваться из-за того, что не умеет танцевать вальс. Взяла предложенную руку.

Пол закружил ее под музыку по паркетному помосту.

Тут Кармен вдруг вспомнила о его девушке. Начала изучать столы вокруг помоста, чтобы понять, откуда будут исходить ядовитые взгляды. Пол, похоже, почувствовал, что она отвлеклась.

— А где… э-э… — Кармен вдруг поняла, что не помнит, как ее звали.

— Скелетина? — подсказал Пол.

Кармен почувствовала, как запылали щеки. Пол засмеялся. Смех у него был неожиданно обаятельный, захлебывающийся. Неужели Кармен и правда раньше никогда его не слышала?

Кармен пристыженно прикусила губу.

— Прости, пожалуйста, — промямлила она.

— Мы расстались. — Похоже, Пола это ни капельки не огорчало.

Когда песня кончилась, он отошел, и Кармен увидела, как к ней идет папа. Перед тем как сойти с помоста, Пол наклонился к ее уху.

— Ты делаешь своего папу счастливым, — сказал он, чем сильно удивил ее — как, впрочем, удивлял каждый раз, когда открывал рот.

Папа крепко обнял ее и закружил в вальсе по периметру помоста.

— Знаешь, что я решил? — спросил он.

— Что?

— Отныне я буду с тобой так же честен, как ты была со мной, — сказал он.

— Договорились, — согласилась она и позволила мерцающим белым огонькам слиться в метельную круговерть.

Вечером, уже отправляясь спать, она обратила внимание на окно столовой. По гладкому стеклу к дыре сбегалась паутина трещин. Стекло не заменили, а просто закрыли прозрачной пленкой и как попало заклеили серебристым скотчем. Почему-то от этого Кармен стало одновременно и совестно, и приятно.

*

Лина!

Наконец-то я сделала в Штанах хоть что-то правильное. По-моему, Тибби тоже. Поэтому мы отправляем их тебе с хорошей кармой (ха-ха). Жду не дождусь, когда мы снова соберемся вместе и я все тебе расскажу.

Надеюсь, Штаны принесут тебе столько же счастья, сколько подарили мне сегодня.

С любовью,

Кармен

*

Тибби пришла на работу в пижамной кофте. Пришлось взять чей-то чужой халат. Дункан притворился, будто сердится, но Тибби понимала, что он рад ее видеть после того, как она несколько дней подряд отпрашивалась по болезни. Он сделал комплимент клешам Кармен.

В четыре коварный разум опять позволил себе предположить, что Бейли сейчас придет. И Тибби пришлось снова все вспомнить.

— А где твоя подруга? — спросил Дункан. К этому времени Бейли в «Уоллмене» уже знали все.

Тибби пошла к заднему входу поплакать. Села на твердую бетонную ступеньку и закрыла лицо руками. Время от времени она вытирала сопливый нос рукавом чужого халата. Кожа под фланелевой пижамной кофтой стала липкой.

Кто-то был рядом. Она подняла голову. Глаза не сразу сфокусировались и показали ей, что это Таккер Роу.

— Что-то случилось? — спросил он ее. У нее мелькнула мысль, не жарко ли ему во всем черном.

— Типа да, — ответила она. И высморкалась в халат.

Таккер сел рядом с ней. Она плакала так отчаянно, что не могла остановиться, поэтому просто сидела и плакала еще некоторое время.

Один раз он смущенно погладил ее по голове. Если бы это была прежняя Тибби, она, наверное, пришла бы в восторг оттого, что он к ней прикасается, и одновременно в ужас — оттого, что он прикасается к ее немытым волосам. А теперь она только едва подумала об этом и забыла.

Когда слезы наконец отступили, она подняла глаза.

— Пойдем, выпьем кофейку, и ты мне все расскажешь, — предложил он.

Она пристально посмотрела на него — не своими глазами, а глазами Бейли. Прическа у него была липкая от геля, а брови посередине выщипаны. Все в нем было какое-то фальшивое — и одежда, и репутация. Тибби сейчас и под дулом пистолета не вспомнила бы, за что он ей когда-то нравился.

— Нет, спасибо, — сказала она.

— Да ладно тебе, Тибби. Я серьезно. — Похоже, он решил, что она отказывает ему, потому что не уверена. Как будто она считает, что парень настолько круче ее самой не может проявить к ней интерес.

— Я просто не хочу, — пояснила она.

По его лицу было видно, что он обиделся.

«Когда-то я была от тебя без ума, — подумала Тибби, глядя ему вслед. — А теперь не помню почему».

Вскоре после его ухода появилась Анджела, та женщина с длинными ногтями. Она несла на помойку два прозрачных пакета с мусором. При виде Тибби она остановилась.

— Твоя маленькая подружка очень больна, да? — спросила Анджела.

Тибби вскинулась от удивления.

— А вы откуда знаете? — спросила она.

— У меня маленькая племяшка умерла от рака, — ответила Анджела. — Я помню, как это выглядит.

Глаза у Анджелы тоже были мокрые. Она села рядом с Тибби.

— Бедняжечка. — Она погладила Тибби по спине. Тибби почувствовала, как царапают по синтетике кончики ее ногтей. — Такая славная, славная девочка твоя подружка, — продолжила Анджела. — Один раз она тебя ждала. А я освободилась пораньше, и она увидела, что я расстроена. Пригласила меня выпить чаю со льдом и полчаса слушала, как я реву из-за этого придурка — моего бывшего. А потом это стало нашим маленьким ритуалом каждую среду — у нас с Бейли.

Тибби кивнула, ощущая в себе поровну восхищения перед Бейли и досады на себя. Она-то не замечала в Анджеле ничего, кроме ногтей.

Все-таки Штаны были действительно волшебные — и это подтверждалось тем, что они чудом доехали до Греции в последний Линин день. Пакет был до того изжеван, будто объехал полмира и обратно, но Штаны лежали в нем целые и невредимые, хотя они помялись кое-где, стали мягче и немного потеряли вид с тех пор, когда она видела их в последний раз. Они словно бы устали — как и сама Лина, — но все равно было видно, что они продержатся еще миллион лет. Штаны стали для Лины последним предупреждением: иди и скажи все Костасу, недотепа.

Когда она их надела, у нее не только заныла совесть, но и прибавилось храбрости. Штаны загадочным образом заключали в себе качества трех ее лучших подруг — и, к счастью, отвага была в их числе. Лина и сама подарит Штанам то немногое, на что способна, но отвага ей сейчас очень пригодится. Кроме того, в Штанах она чувствовала себя сексуальной, а это тоже было кстати.

Однажды Лина участвовала в благотворительном пешем марафоне и прошла тогда тридцать километров через весь Вашингтон и пригороды. Как ни удивительно, дорога до кузницы была длиннее. Лина сначала хотела отправиться после обеда, но поняла, что не сможет проглотить ни кусочка, так чего ждать?

Это оказалось верным решением. Едва она увидела низкое строение за поворотом, как к горлу подкатила тошнота, но в желудке было пусто, и ей удалось сдержаться.

Руки у Лины так потели, что она боялась, что от них на картине останутся пятна. Она пыталась менять руки и вытирать их о Штаны, но мокрые отпечатки ладоней на джинсах — так себе признак искренности намерений.

У калитки она остановилась. «Идите дальше», — мысленно скомандовала она Штанам. Им она доверяла больше, чем собственным ногам.

А вдруг Костас занят работой? Нельзя же его отвлекать, верно? «Кому только в голову пришла эта идиотская мысль — приставать к нему во время работы?» — поинтересовалась трусливая (и владеющая большинством голосов) часть мозга.

Лина двинулась дальше. Храбрая часть мозга, пусть и очень маленькая, знала, что это ее единственный шанс. Если она сейчас повернется и уйдет, то упустит его.

В кузнице было темно, не считая пламени, бушевавшего в массивной кирпичной топке у задней стены. У топки виднелась одинокая фигура, ворочавшая в огне кусок металла, и она была слишком высокая для бапи Дунаса.

Костас то ли услышал, то ли почувствовал шаги Лины. Обернулся через плечо, увидел ее, медленно отложил работу, снял огромные рукавицы и маску и подошел к ней. В его глазах словно бы сохранился отсвет пламени. На лице не было ни тревоги, ни смущения. Видимо, у Лины того и другого хватило бы на двоих.

Обычно Лина полагалась на то, что парни в ее присутствии нервничают, а значит, естественное преимущество на ее стороне, но Костас был не из таких.

— Привет, — робко сказала она.

— Привет, — твердо ответил он.

Она помялась — было никак не вспомнить заготовленную первую реплику.

— Может быть, сядешь? — предложил он.

Сесть означало пристроиться на низкой кирпичной стенке, разделявшей кузницу на две части. Лина пристроилась. Она по-прежнему не помнила, с чего собиралась начинать. Вспомнила про свою руку, про картину в этой руке. Сунула картину Костасу. Она планировала обставить это изящнее, но уже неважно.

Костас перевернул картину и пристально рассмотрел ее. В отличие от большинства людей, он не стал ничего говорить сразу, а просто смотрел. Через некоторое время Лине стало от этого не по себе. Но ей и без того было настолько не по себе, что было уже непонятно, когда и от чего это не по себе так усилилось.

— Это твой уголок, — выпалила она.

Костас не сводил глаз с картины.

— Я хожу туда купаться много лет, — медленно проговорил он. — Однако готов поделиться.

Лина пыталась различить в его словах намек — и то ли боялась, то ли хотела услышать его. Нет, никакого намека не было, решила она.

Костас вернул ей картину.

— Нет, это тебе, — выдавила она. И вдруг помертвела от ужаса. — Ну то есть, если хочешь. Ты не обязан ее брать. Я просто…

Он забрал картину.

— Хочу, — ответил он. — Спасибо.

Лина убрала волосы с шеи сзади. Господи, как же здесь жарко. «Отлично, — сказала она себе тоном тренера, — а теперь пора говорить».

— Костас, я пришла сказать тебе кое-что, — начала она.

Стоило ей открыть рот, как она вскочила и принялась, шаркая, мерить кузницу шагами.

— Хорошо. — Костас остался сидеть.

— Я хотела поговорить с тобой с тех… с того… с того дня, когда…

«Как же это сказать?» — Она лихорадочно копалась в мыслях.

— Когда мы, ну, это, случайно встретились у пруда.

Костас кивнул. Ей померещилось или в уголках его губ притаился намек на улыбку?

— Ну да. В общем, в тот день. Это.

Она снова принялась расхаживать по кузнице. Среди прочих отцовских черт, которые не передались ей, было адвокатское умение мгновенно находить нужные слова.

— Произошло недоразумение, и, возможно, возникли какие-то ошибочные представления о том, что произошло. И в этом, вероятно, виновата я. Но я не понимала, что происходит, пока все не произошло, а тогда…

Она умолкла. Поглядела в огонь. Зрелище адского пламени не слишком утешало.

Костас терпеливо сидел.

Когда Лина начинала вот так вот путано излагать свои мысли, она уповала на то, что кто-нибудь перебьет ее и избавит от страданий, но Костас не стал этого делать. Просто ждал.

Она попыталась вернуться к сути, но забыла, в чем эта суть.

— А после того как все произошло, было уже поздно, и все запуталось еще больше, и я хотела поговорить об этом, но не могла придумать как, потому что я такая трусиха, что не могла никого заставить сказать, что, по его мнению, случилось, и сама не говорила, хотя собиралась и знала, что надо.

Ей вдруг захотелось попасть в телесериал и чтобы кто-нибудь влепил ей затрещину, как иногда делают в дневных сериалах с теми, кто истерит или городит чушь.

Теперь она была уже совершенно уверена, что видит на лице Костаса тень улыбки. Это ведь плохой признак? Или нет?

Она вытерла тыльной стороной ладони пот с верхней губы. Посмотрела вниз, на Штаны, вспомнила, что это Штаны, попыталась представить себе, что она Бриджет.

— На самом деле я хочу сказать, что я… Что я совершила большую ошибку, и что вся эта безумная ссора между нашими дедушками — это я во всем виновата, и что я не должна была обвинять тебя в том, что ты шпионишь за мной, потому что теперь я знаю, что это не так.

Ага, вот так уже лучше. Уф. Но она кое-что забыла.

— Прости меня, пожалуйста! — воскликнула она. — Я очень, очень виновата перед тобой!

Он дал ей еще несколько секунд, чтобы убедиться, что она наконец высказалась.

— Извинения приняты, — сказал он с легким поклоном. Его манеры делали честь бабушкам Ии.

Лина глубоко вздохнула с облегчением. Какое счастье, что с извинениями покончено. Теперь можно все быстренько свернуть и поехать домой, оставив при себе хоть капельку нетронутого чувства собственного достоинства. Искушение поступить так было велико. Видит Бог, очень велико.

— Есть еще кое-что, — сказала она ему. От того, что слова все-таки сорвались с языка, она одновременно пришла в ужас и зауважала себя.

— Что? — спросил он.

Неужели его голос теперь звучит нежнее? Или ей так только хочется?

Она попыталась придумать красивые слова. Посмотрела под потолок в поисках подсказки.

— Может быть, сядешь? — снова предложил Костас.

— Я, наверное, не смогу, — честно ответила она, ломая руки.

Его глаза сказали ей, что он это понимает.

— В общем, я знаю, что сначала, когда я только приехала, я держалась с тобой неприветливо, — начала Лина раунд второй. — Ты был со мной вежлив, а я вела себя невежливо. И именно поэтому ты, вероятно, решил, что я не… что я…

Лина описала маленький круг и снова остановилась лицом к Костасу. Из подмышек у нее почти до талии расползлись потные круги. Пот заливал верхнюю губу и сочился из-под волос. От сочетания сильнейшей жары и сильнейшего волнения она вся пошла красными пятнами, с ног до головы.

Она никогда не верила, что какой-нибудь парень может полюбить в ней что-то, кроме внешности, но, если Костас сегодня окажет ей невообразимую честь, дав понять, что она ему небезразлична, она будет точно знать — это не из-за красоты.

— Ты, наверное, решил, что ты мне не нравишься, но на самом деле…

Боже мой. Она сейчас утонет в собственном поту. Интересно, такое бывает?

— Но на самом деле это означало совсем другое. И даже, возможно, что-то… что-то полностью противоположное.

На каком языке она говорит? Все эти фразы хоть как-то связаны или совсем нет?

— Так вот, я хочу сказать, что жалею, что так вела себя с тобой. Я жалею, что вела себя так, будто ты мне не нравишься или мне все равно, потому что на самом деле… на самом деле, честное слово… я чувствую к тебе совсем не то, что, наверное, кажется, что чувствую…

Она посмотрела на него с мольбой. Она старалась, правда старалась. И боялась, что лучше не скажет, хоть убей.

Глаза у него были такие же влажные, как у нее.

— Ох, Лина, — произнес он. Взял ее за обе потные руки. Похоже, он понимал, что лучше она не скажет, хоть убей.

Он притянул ее к себе. Он сидел на перегородке, а она стояла, и они были почти одного роста. Его ноги касались ее ног. Она чувствовала его мальчишеский запах, слегка отдававший гарью. И боялась, что сейчас упадет в обморок.

Его лицо было прямо перед ней — прекрасное, с резкими тенями от пляшущего пламени. И губы тоже. Лина набралась отваги, которую почерпнула уж точно не в себе, а где-то снаружи, подалась вперед — было недалеко — и поцеловала его в губы. Это был и поцелуй, и вопрос.

Костас ответил на этот вопрос — притянул ее к себе еще теснее, прижал к себе ее всю обеими руками, и поцелуй его был долгим и глубоким.

Перед тем как Лина бросила думать и отдалась чувствам, у нее мелькнула одна последняя мысль.

«Не знала, что в раю так жарко».

В твоих глазах я совершенство.

Питер Гэбриел

Как и вчера, и позавчера, медсестры выставили Тибби из палаты Бейли ровно в восемь, когда заканчивались часы посещений. Тибби была не готова идти домой. Позвонила маме и сказала, что пойдет в кино. Мама явно обрадовалась. Даже она заметила, что Тибби что-то приуныла.

Тибби увидела вдали огни «Севен-Элевен», и они поманили ее. Внутри она с радостью нашла Брайана Макбрайана, сгорбившегося над «Повелителем драконов». Когда он обернулся и увидел, что она на него смотрит, на его лице расплылась широченная улыбка.

— Привет, Тибби, — смущенно сказал он. И, похоже, даже не заметил ни пижамную кофту, ни жуткий вид.

— Какой уровень? — спросила она.

— Двадцать пятый, — без ложной скромности ответил он.

— Да ладно! — восхитилась она.

Переминаясь с ноги на ногу от волнения, она пронаблюдала его длинную героическую битву с вулканом на двадцать шестом уровне, в конце которой его поглотила кипящая лава.

— Уй-й. — Она поежилась.

Он весело пожал плечами.

— Хорошая была игра. Кому охота все время побеждать.

Она кивнула. Ненадолго задумалась.

— Слушай, Брайан…

— Чего?

— А научи меня играть в «Повелителя драконов»!

— Давай, — сказал он.

Брайан с терпением и пылом прирожденного учителя провел ее до самого седьмого уровня — до первого дракона. Даже когда ее героиня соблазнительного сложения погибла от удара мечом в живот, Брайан лучился гордостью.

— Ты прирожденная охотница на драконов, — похвалил он ее.

— Спасибо, — ответила она, искренне благодарная за такой комплимент.

— Как там Бейли? — Лицо Брайана посуровело.

— Она в больнице, — сказала Тибби.

Он кивнул.

— Я знаю. Несколько раз навещал ее в обед. — Вдруг его осенило. — Погоди, я тебе кое-что покажу. — Он взял свой рюкзак, разваливающийся на глазах. — Я тут ей приготовил.

Тибби посмотрела. Это была приставка «Сега-Дримкаст» и картридж с «Истребителем драконов» — домашней версией «Повелителя драконов».

— Хуже настоящей, но поможет не терять форму, — пояснил он.

Тибби почувствовала, как у нее защипало в глазах.

— Ей очень понравится, — сказала она.

Потом Тибби шагала по Олд-Джорджтаун-роуд и несла с собой послевкусие игры в «Повелителя драконов». Она уже мечтала о восьмом уровне. Впервые за много дней у нее появилось это особое чувство, когда что-то предвкушаешь.

Может быть, Брайан Макбрайан сделал важное открытие, думала она на ходу. Может быть, счастье — это не какие-то масштабные обстоятельства, переворачивающие твою жизнь, не момент, когда у тебя в жизни все на своих местах. Может быть, счастье — это несколько приятных мелочей разом. Надеть мягкие тапочки и смотреть конкурс «Мисс Вселенная». Есть шоколадный кекс с ванильным мороженым. Дойти до седьмого уровня «Повелителя драконов» и знать, что впереди еще двадцать.

А может быть, счастье — это вопрос небольшого везения, ну, например, зеленый свет загорается, как раз когда подходишь к переходу, и небольшого невезения вроде колючего ярлыка сзади на воротнике, всего того, что происходит с каждым из нас каждый день. Может, каждому из нас на день отмерено определенное количество счастья.

Может быть, оно не зависит от того, кто ты — всемирно известный сердцеед или угрюмый затворник. Может быть, оно не зависит от того, что твоя подруга вот-вот может умереть.

Может быть, оно только что было и прошло. Может быть, это все, о чем ты вправе просить.

Это был ее последний завтрак с Бапи, последнее утро в Греции. В приступе неукротимого блаженства, которое не давало ей уснуть до рассвета, она написала целый диалог по-гречески для них с Бапи — бравурный финал целого лета. Теперь она смотрела, как Бапи с довольным видом жует свои рисовые колечки, и ждала подходящего момента, чтобы вступить. Бапи поднял голову, коротко улыбнулся ей, и она поняла кое-что важное. Так и должно было быть. Так нравилось им обоим. Большинству людей нужен разговор, чтобы почувствовать связь и спокойствие, а Лина и Бапи принадлежат к той породе, которой это не требуется. Их связывают обычные занятия — например, вместе поесть рисовых колечек.

Она тут же забыла свой сценарий и вернулась к еде. В какой-то момент, когда у нее осталось только молоко, Бапи протянул руку и накрыл ее ладонь своей.

— Ты моя девочка, — сказал он.

И Лина понимала, что так и есть.

Тибби сидела на своем обычном месте на койке Бейли. Прошло два дня, и она видела, что Бейли становится хуже. По Бейли не было заметно, что она боится или посерьезнела, но по медсестрам и сиделкам было. Они опускали глаза каждый раз, когда Тибби смотрела на кого-нибудь из них прямо.

Бейли играла в «Истребителя драконов», а ее папа дремал в кресле у окна. Она откинулась на подушку — явно устала.

— Хочешь поиграть за меня? — спросила она Тибби.

Тибби кивнула и забрала у нее пульт.

— Когда твои подруги вернутся? — сонным голосом спросила Бейли.

— Кармен снова дома. Лина и Бриджет прилетят на той неделе.

— Славно, — сказала Бейли. Глаза у нее слипались и каждый раз оставались закрытыми все дольше и дольше.

Тибби заметила, что в палате сегодня появилось еще два пищащих монитора.

— Как там Брайан? — спросила Бейли.

— Супер. Довел меня до десятого уровня, — сказала Тибби.

Бейли улыбнулась. Глаза так и оставались закрытыми.

— Вот тебе достойный парень, — прошептала она.

Тибби вспомнила, как они об этом говорили, и засмеялась.

— Так и есть. Ты была права, а я нет. Как всегда.

— Не преувеличивай. — Лицо у Бейли было белое, словно у ангела.

— Я не преувеличиваю. Я сужу о людях, хотя не знаю их, — сказала Тибби.

— Но потом передумываешь. — Голос у Бейли был медленный и дремотный.

Тибби поставила «Истребителя драконов» на паузу, решив, что Бейли спит.

— Играй-играй, — шепотом приказала Бейли.

И Тибби играла до восьми, а потом медсестры выставили ее вон.

*

Лина!

Со мной кое-что случилось. Не так, как я себе представляла. Мне надо с тобой поговорить, но в письме я не могу. Со мной что-то… непонятное. Я сама себя не понимаю.

Би

Лина!

Я не могу спать. Мне страшно. Жалко, что нельзя поговорить с тобой.

*

Лина прочитала письма Бриджет в самолете из Афин. И те, которые получала все лето, и те, которые забрала на почте по дороге в аэропорт. Самолет плыл сквозь временные пояса, а сердце Лины совершало мучительный путь из кузницы в Ии, где ей хотелось остаться, в футбольный лагерь для девочек на Баия-Консепсьон, где, похоже, она была очень нужна.

Лина знала Бриджет достаточно давно и достаточно хорошо, чтобы тревожиться за нее. Однажды Бриджет пришлось выстраивать всю свою жизнь заново. И от того момента в будущее тянулись трещины. Би мчалась вперед, обуреваемая кипучей деятельностью, но время от времени случалось что-то непредвиденное — и это становилось для нее ударом. От этого Би резко тормозила и теряла почву под ногами. И начинала метаться. Она плохо умела брать себя в руки. Иногда Бриджет становилась как двухлетка. Жаждала власти. Требовала ее. Но стоило ей добиться своего, как она оставалась наедине с самой собой, и это приводило ее в ужас. Мамы больше не было, а папа был человек робкий и замкнутый. Бриджет нужно было найти кого-то, кто будет за ней присматривать. Кого-то, кто заверит ее, что мир не так уж и пуст.

Рядом с Линой посапывала Эффи. Лина повернулась и потрясла ее за плечо.

— Эй, Эф! Эф!

Эффи улыбалась во сне. Лина подозревала, что ей снится ее официант. Потрясла ее посильнее.

— Эффи! Проснись на секунду.

Эффи неохотно открыла глаза.

— Я сплю, — пожаловалась она, будто это было святое.

— Эффи, ты отлично умеешь спать. Уверена, ты сумеешь заснуть обратно.

— Ха-ха.

— Слушай, по-моему, мне надо изменить план поездки. Я, наверное, оставлю тебя в Нью-Йорке и попробую купить билет в Лос-Анджелес.

Эффи побаивалась летать. Лина понимала, что будет честно предупредить ее заранее.

— Эф, от Нью-Йорка до Вашингтона лететь всего ничего. Все будет хорошо.

Эффи оторопела.

— А в чем дело?

— Я беспокоюсь за Би.

Эффи знала Бриджет достаточно хорошо и понимала, что иногда у нее случаются темные полосы, когда за нее и правда надо беспокоиться, и это не блажь.

— А что она натворила? — Эффи и сама заволновалась.

— Еще не знаю.

— У тебя деньги есть? — спросила Эффи.

— Осталось из того, что дали нам мама с папой, — сказала Лина.

Родители выдали каждой из них по пятьсот долларов на расходы, и Лина почти ничего не потратила.

— У меня осталось двести долларов. Бери, — сказала Эффи.

Лина обняла ее.

— Завтра я привезу ее домой. Я позвоню маме с папой из аэропорта, но ты, пожалуйста, тоже объясни им, что случилось.

Эффи кивнула:

— Лети, побудь ей мамой.

— Если ей нужна мама, — ответила Лина.

Она порадовалась, что сообразила положить Штаны в ручную кладь.

Когда назавтра в десять утра зазвонил телефон, Тибби знала, что это. Взяла трубку и услышала плач.

— Миссис Граффман, я знаю, что случилось. Вам не нужно ничего говорить. — Тибби закрыла глаза ладонью.

Похороны были через два дня, в понедельник. Священник прочитал проповедь над могилой. Тибби стояла рядом с Анджелой, Брайаном, Дунканом и Маргарет. Кармен вернулась из Южной Каролины и стояла поодаль. Все тихонько плакали.

Ночью Тибби не могла заснуть. С часу до трех смотрела «Стальные магнолии» по «Муви-Ченнел». И даже обрадовалась, когда услышала в четверть четвертого вопли Кэтрин. Бесшумно пробралась в детскую, пока измотанные родители не проснулись, взяла сестру из кроватки и пошла с ней вниз, в кухню. Помассировала Кэтрин животик, пристроила на плечо. Свободной рукой подогрела бутылочку с молоком. Кэтрин певуче гулила, и от этого было щекотно уху.

Тибби взяла Кэтрин к себе в постель и смотрела, как та засыпает, не допив молоко. Потом обвилась калачиком вокруг сестры и заплакала. Слезы впитывались в пушистые мягкие волосы Кэтрин.

Наконец Кэтрин впала в фазу глубокого младенческого сна, когда ее и взрывом не разбудишь, и Тибби уложила ее обратно в кроватку.

Было уже четыре. Тибби вернулась в кухню. Открыла морозилку, нашла пакет из оберточной бумаги с Мими внутри. Двинулась в гараж прямо в пижаме и тапках с таким чувством, будто она принадлежит к другому миру. Намотала верх пакета на ручку велосипеда, крепко взялась поверх и проехала несколько километров до кладбища, чувствуя, как болтается под рукой замороженная Мими.

Земля на могиле Бейли была еще мягкая. Тибби отодвинула зеленый дерн и двумя руками вырыла ямку. Поцеловала пакет и положила Мими в эту ямку. Засыпала землей, вернула на место дерн. Села на траву над ними обеими. Посмотрела на луну — какая она красивая, когда висит низко над горизонтом. От всей души захотела остаться здесь, с ними. Хотела съежиться, стать самой маленькой, самой простой сущностью на свете, и пусть мир мчится себе дальше без нее.

Легла. Съежилась. И передумала.

Она живая, а они мертвые. Ей нужно постараться сделать так, чтобы ее жизнь была большой. Как можно больше. Она пообещала Бейли, что будет играть дальше.

К тому времени, когда Лина добралась до Мулехе, она окончательно запуталась в пространстве и времени. Пришлось взять такси (второе, как положено)[8], чтобы доехать до лагеря. Солнце село, но было еще жарко и душно. Лина была за тысячи километров от Ии, но дышала тем же воздухом.

Лина знала, что Бриджет уезжает завтра, и должна была попасть сюда вовремя, чтобы помочь ей вернуться домой, а там будь что будет. Она нашла главное здание, а там ей сказали, где корпус Бриджет.

Едва она вошла в полутемный корпус, как глаза тут же нашли Бриджет. Белокурая голова и черный спальный мешок.

Бриджет села. Лина взглянула в ее трагическое лицо. На ее волосы, как у сказочной принцессы.

— Привет, Би, — сказала она и бросилась ее обнимать.

Бриджет никак не могла понять, что происходит. Она моргала, глядя на Лину. Щурилась. Обнимала ее в ответ так, будто не знала наверняка, кого обнимает.

— Как ты сюда попала? — изумленно спросила Бриджет.

— На самолете.

— Я думала, ты в Греции.

— Была. Вчера. Я получила твои письма, — пояснила Лина.

Бриджет кивнула:

— Вижу.

Лина вдруг сообразила, что на них со всех сторон устремлены десятки любопытных глаз.

— Хочешь, пойдем прогуляемся?

Бриджет вылезла из спальника и повела Лину к выходу — как была, в мешковатой футболке и босиком. Ей всегда было безразлично, как она выглядит.

— Какая красота, — сказала Лина. — Я любовалась этой же луной все лето.

— Просто не верится, что ты взяла и прилетела в такую даль, — сказала Бриджет. — Почему ты решила приехать?

Лина закопалась пальцами ног в песок.

— Хотела, чтобы ты знала, что ты не одна.

Глаза у Бриджет были огромные и сияющие.

— Эй, погляди, что я тебе привезла. — Лина вытащила из сумки Штаны.

Бриджет на миг прижала их к груди обеими руками и только потом надела.

— Расскажи мне, пожалуйста, что случилось. — Лина села на песок и потянула Бриджет за собой. — Расскажи мне все как есть, и мы с тобой придумаем, как все исправить.

Бриджет посмотрела на Штаны, радуясь, что они снова у нее. Штаны сулили любовь и помощь, как все они поклялись в начале лета. Но теперь, когда Лина была здесь, совсем рядом, Бриджет могла бы обойтись и без них.

Бриджет посмотрела сначала в небо. Потом на Лину.

— По-моему, ты уже все исправила.

Эпилог

Мы идем

Не зная куда,

А если молчим, то не беда.

Бек

Традиция велела каждый год устраивать ночной праздник «У Джильды» в день ровно посередине между нашими днями рождения: через девять дней после Лины и за девять дней до моего, через два дня после дня рождения Бриджет и за два дня до Тибби. Люблю числа, они так успокаивают. И всегда считаю, что совпадения — это намек на волю судьбы. Поэтому сегодня было такое ощущение, будто сам Господь вписал это в мой ежедневник. В этом году праздник выпал на ночь накануне начала учебного года, что тоже было важно, хотя и не очень радостно.

Будто лососи, которые возвращаются в крошечную речушку, где вылупились из икринок, мы вернулись в зал «У Джильды» как в символическое место рождения «сентябрьских», а теперь еще и Союза «Волшебные Штаны».

Тибби и Би, как обычно, совместными усилиями испекли именинный пирог, а мы с Линой создали настроение — украсили зал и обеспечили музыку. Би, как всегда, взяла на себя проникновение со взломом.

Обычно к концу лета мы притирались друг к другу, словно камешки на дне реки. Три месяца мы проводили в полном единении и почти без внешних стимулов. И бесконечно обсуждали те немногие истории, что с нами случались, обдумывали их, радовались и огорчались им, а потом все вместе смеялись над ними так, что от них камня на камне не оставалось.

Сегодня все было иначе. Было такое ощущение, будто каждая из нас сама по себе и все мы полны до краев собственными историями, по большей части нерассказанными. В каком-то смысле это меня пугало — ведь у меня за плечами было целое лето чувств и переживаний, которые принадлежали мне одной. То, что произошло с моими подругами, ощущалось как настоящая жизнь, а то, что произошло со мной, — как то ли сон, то ли игра воображения, наверняка искаженная и перекошенная моими собственными желаниями и опасениями.

Но кто знает, может быть, в том, что ты чувствуешь, больше правды, чем в том, что было на самом деле.

Одни только Штаны видели все, что происходило с каждой из нас. Они стали и свидетельством, и документом. За последние несколько дней мы написали на них все, что собирались, и отчасти рассказали свои истории в словах и картинках, которые ярко выделялись на фоне скромной джинсовой ткани.

Сегодня я смотрела на подруг, сидевших на красном одеяле в окружении свечей посреди убогого зала для аэробики. Обычно центром композиции был торт, но сегодня его заставили потесниться ради Штанов. На меня смотрели два загорелых лица и бледное лицо Тибби. При таком освещении все глаза были одного цвета. Тибби отважно нарядилась в сомбреро из Мексики и футболку, на которой Лина нарисовала вид гавани в Аммуди. На Лине были туфли, которые она взяла поносить у Бриджет, а Бриджет выставила напоказ босые ноги с моим любимым ярко-бирюзовым лаком на ногтях. Тибби и Лина сидели так, что у них соприкасались коленки. Мы все снова сгрудились в кучку и делились друг с другом всем, что произошло у нас в жизни.

Но сегодня мы были молчаливее обычного. Больше нежности друг к другу, меньше привычных дразнилок. Вдруг я поняла, что в каком-то смысле мы отвыкли друг от друга, но Штаны нас успокаивали. Они впитали в себя все лето. Наверное, даже хорошо, что они не умеют разговаривать. Благодаря им мы лучше запомним, что чувствовали, и хуже — что было на самом деле. Благодаря им мы все это сохраним и всем этим поделимся.

Не то чтобы мы не успели рассказать друг другу свои истории в общих чертах. Конечно, успели. Я расписала в красках свадьбу Ала. Мы все знали, как изводилась Бриджет из-за Эрика. Мы видели, что Лина говорит про Костаса так, как не говорила еще ни об одном парне. Мы знали о Бейли и чувствовали, что расспрашивать Тибби нужно очень осторожно. Но оставались еще миллионы крошечных штрихов и полутонов, которые нам было не так-то просто передать. Это были тонкости, но, когда ты их понимаешь и даже просто знаешь, что упускаешь их, это и отличает просто подруг от настоящих подруг — таких, как мы.

При всем при том Штаны обещали нам, что время еще есть. Мы сумеем все сохранить. На это у нас будет целый год, если понадобится. До самого следующего лета, когда мы достанем Волшебные Штаны и начнем все сначала — вместе или в разлуке.

Примечания

1

«Менса» — некоммерческая организация, объединяющая людей с высоким уровнем интеллекта. Чтобы стать ее членом, надо сдать тест на IQ лучше, чем 98 % населения, причем в присутствии наблюдателей. (Здесь и далее прим. ред.)

2

Кункен — карточная игра, по совпадению возникшая как раз в Мексике.

3

«Севен-элевен» означает «семь-одиннадцать» — именно таковы были часы работы у магазинов этой сети изначально. Позже большинство из них стали круглосуточными.

4

«Бестолковые» — фильм-комедия, вышедший на экраны в 2001 году с рекламным слоганом: «Секс. Мода. Популярность. Короче», довольно точно передающим его содержание.

5

«Стальные магнолии» — фильм 1989 года, мелодрама о женской дружбе.

6

Спинакопита — греческий пирог со шпинатом и фетой.

7

Рики Лейк, Джерри Спрингер, Опра Уинфри — ведущие телевизионных ток-шоу.

8

Подростков в Америке учат, что первое подъехавшее такси брать небезопасно.

Content

Энн Брашерс
Союз «Волшебные Штаны»

Благодарности

Пролог

Эпилог

Примечания